Сергей Зверев

Расстрельный список

© Зверев С.И., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Часть первая. Мятежники и вредители

Глава 1

Он партиец. И я партиец. Но теперь мы по разные стороны баррикад. Притом фатально для одного из нас. Потому как сейчас он – сотрудник республиканского контрольно-исполнительного органа власти, а я закоренелый террорист. И мои боевые товарищи – террористы. А все вместе мы – терроргруппа.

Вот в результате такого странного загиба бытия я и жду в кустах около дороги его, Михайло Нечитайло, ответственного работника Рабоче-крестьянской инспекции Украинской ССР. В его обязанности входит коренизация и украинизация республики, и этому нелегкому делу он предан до фанатичности.

Обычно вылазки на подведомственную территорию этот советский чиновник совершает в гордом одиночестве. Волевым решением оставляет за бортом своего персонального автомобиля положенного ему по штату личного шофера. Последний жалобно скулит о своей ответственности за технику и транспортируемую персону, но разжалобить твердокаменного начальника ему пока не удалось ни разу. Нечитайло нравится самому небрежно крутить рулевое колесо и нестись на максимальной скорости по украинским дорогам, от которых часто осталось одно название. Сейчас время для автомобильных путешествий вполне подходящее: припекло майское солнышко, подсушив непроходимую черноземную грязь и связав населенные пункты вполне преодолимыми колесным транспортом путями.

Как там в поговорке: «Машиной овладеешь – легче путь одолеешь!»? Вот и одолевает Нечитайло дальние пути, возникая как черт из табакерки то здесь то там, сея то панику, то отчаянье среди тех представителей соваппарата, кто не сумел «коренизироваться» и освоить тонкости украинского языка и культуры. Сейчас он бодро направляется в Новоникольский район, где его ждали с содроганием.

Впрочем, причины этих индивидуальных автопробегов лежали не столько в любви коренизатора-украинизатора к простору и скорости, сколько в желании удалиться от чужих любопытных глаз в укромные места на каких-нибудь отдаленных хуторах. Зачем? Встреча! Как много в этом слове слилось для тех, кто профессионально играет в хитрые агентурно-оперативные игры.

Я извлек из кармашка просторной рабочей куртки часы-луковицу. Стрелка двигалась непозволительно медленно, но оно и неудивительно. В засадах, в тягостном ожидании, время всегда замедляет свой ход, чтобы потом компенсировать это отставание тем, что понесется в галоп, когда настанет пора действовать.

Эх, главное, чтобы наводка сработала. Но те, кто ее давал, пока что в промахах не замечены.

– Припозднился, сучий потрох, – скривился Петлюровец, присевший на корточки рядом со мной, приподнимая стволом револьвера козырек вечно сползающей на нос широкой кавказской кепки. Он был раздражен, как и обычно, когда долго не имел возможности затянуться папиросой или, на самый крайний случай, самокруткой с доброй махорочкой. А в засаде не курят. В засаде ждут.

Неторопливо протащилась по дороге крестьянская подвода с горшками, на которой сидел старик в чистой холщовой рубахе, широких портах и лаптях. За ней весело бежали два босоногих пацаненка. Двигайте побыстрее отсюда! Нам только посторонних здесь не хватало!

Ну же! Где ты, чертов автомобилист-коренизатор?!

Прошло еще пять минут. И чарующей музыкой прозвучал для моих ушей долгожданный нарастающий рокот автомобильного мотора.

Из-за деревьев появился зеленый двухместный французский «Сенешаль» с откидным верхом. Трофей польской войны двадцатого года. Но еще ездит, притом достаточно шустро. Крепкая машинка и ремонтопригодная. До поры до времени. Ведь чем хороши для специалистов нашего профиля автомашины – их легко обездвижить, всадив в двигатель меткую пулю.

Время пришло! Встаю во весь рост. Вскидываю «мосинку». И безукоризненно точно разношу одним выстрелом двигатель. Тот чихает. Захлебывается. Машина виляет в сторону, зарывается носом в жесткий придорожный кустарник. Из нее выпрыгивает перепуганный незнакомый знакомец с явным намерением задать стрекача.

– Стоять! – кричу я, для острастки еще раз пуляя в воздух.

Водитель «Сенешаля» резко вскидывает руки, кричит что есть силы:

– Не стреляй! Сдаюсь!

Так он и застыл около машины, подняв руки вверх и затравленно рассматривая подходящую к нему троицу. Никого из нашей группы он не видел раньше – ни меня, ни Петлюровца, ни Одессита. Ну вот и повод познакомиться – «нечаянная» встреча на сельской проселочной дороге.

– Не доехал, комиссар? Бывает, – хохотнул Петлюровец, снова поправив кепку стволом нагана и им же тыкая в грудь пленнику.

Нечитайло был полноват, курчав, черноволос, с пронзительными карими глазами. Одет форсисто, в стиле «шофер авто»: кожаная куртка, кожаный шлем, кожаные очки-консервы.

– Товарищи… Господа… – сбился он, все еще надеясь взять ситуацию под контроль. – Вы что-то напутали! Я не комиссар. Я учитель украинского языка!

– Как на собраниях – то комиссар, а как в степи – то учитель, – кивнул Петлюровец. – Чему учишь? Как москалю сподручнее вильну Украину в рабстве держать?

– Да я за нее, за нэньку Украину, всю жизнь положил! – искренне возмутился Нечитайло.

Тут разверзлись хляби небесные, и потопом хлынули слова. Видя, что дело пахнет керосином, он многословно и с готовностью принялся унижаться, умолять. Долдонил, что в душе всегда был против советской власти. Готов сотрудничать ради ее поражения. Да что там готов – уже сотрудничает с поляками, от которых, если что с ним случится, нам не поздоровится, из-под земли достанут. Зато если согласимся его отпустить и расцеловать при этом в обе щеки – так Польша за этот благой жест завалит нас оружием и деньгами на подрыв советской власти. В общем, вербовал нас как только мог.

Про Польшу – это интересно. Тут стоит расспросить его поподробнее. Пусть даже теряя время и рискуя, что на дороге появятся ненужные нам свидетели.

Страх за свою жизнь что-то сдвинул в мозгах «коренизатора». Он легко выдавал явки и пароли. Может, они и пригодятся нам когда-нибудь. Во всяком случае, Петлюровец, засунув за пояс наган, добросовестно, со сноровкой стенографиста фиксировал откровения карандашом в свой блокнот.

– Готов все сделать! Мы с вами на одном корабле! – в итоге совсем приободрился советский чиновник. Он знал, что в этих лесах пошаливают украинские националистические шайки, и теперь всей душой был готов примазаться к одной из них.

– Не интересует, – огласил я вердикт и отошел в сторону, сделав условленный знак рукой.

Нечитайло еще не знал, что мы пришли не за его готовностью к сотрудничеству, а за его жизнью. За жизнью моего некогда соратника по партии большевиков. Его беда в том, что он в расстрельном списке. Который нами исполняется неукоснительно и неотвратимо.

Петлюровец с пониманием кивнул… Хлыстом щелкнул револьверный выстрел. Я вздрогнул, как будто попали в меня.

Сделали. Сработали. Как же ненавидел я сейчас сам себя… Хотя все меняется, и от ненависти до любви один шаг. Так что я еще буду иметь возможность возлюбить себя. Когда смою грязь от вынужденных злодейств. А пока прочь посторонние чувства!

Пора уходить. Записочку не забыть на месте преступления оставить, чтобы не забывали и не расслаблялись. «Нет – Украине пролетарской! Да – Украине украинской! Народный защитник Указчик».

Завтра нас ждут новые подвиги. Поджигать Малороссию, раздувать искры народного гнева, взросшего на зернозаготовках и коллективизации с выселениями. Пепел Свободной Украины стучит в мое сердце, как пепел Клааса стучал в сердце средневекового революционера Тиля Уленшпигеля. В общем, Украина будет свободной!..

Глава 2

Жаркое солнце июня 1931 года высушивало землю. Дождей не было, зной изнурял. Но дела у шайки Указчика шли неплохо.

Вчера подломили кассу Потребкооперации в сонном райцентре Завойск. Заявились туда со всей дури всей толпой. Пальнули пару раз для острастки. Такого там давно не бывало, сопротивления ошеломленный народ не оказал. Пока прочухались да забегали – мы уже по коням и на простор. А денежки лишними не бывают. Нужно щедро подогревать добрых людей, которые к тебе тянутся всей душой. И ничто не греет их души лучше, чем деньги, особенно вожделенные царские и советские золотые червонцы.

Вот они, те самые добрые люди. С трудом уместились почти три десятка человек в просторной глиняной мазанке в степи. Мы сами себя обозначили как вольный съезд с незатейливым скромным названием «Великая Украина».

Расселись за длинными столами, составленными буквой «Г», люди: бородатые и гладко выбритые, цивильно или по-крестьянски одетые, чавкающие и заглатывающие стакан самогоночки-горилочки или чинно тыкающие вилкой в капусту и поднимающие рюмочку непременно с тостом «За свободу и волю». Это мои соратники. Бандподполье.

Горилка уже начинала кружить буйные головушки. Один из делегатов, глянув на внимательно взирающего на него черно-белого героя Гражданской войны Семена Буденного, затаившегося в застелившей стол газете, нервно икнул и вонзил в него нож:

– Курва!

Сегодня на Украине, особенно на западе, редко где найдешь место, возле которого не завелась бы своя банда. Обычно хлопцы больше прятались, чем воевали, серьезной силой не являлись, поскольку раздроблены и разобщены. Этот недостаток я и исправлял по мере сил, наводя между ними связи и сплачивая в единое целое.

Кого только не притягивала «Великая Украина». Кулаки, разбойники, бывшие петлюровцы, сечевые стрельцы, анархисты, белогвардейцы. Забытые и вновь воспрявшие персонажи времен вольницы Гражданской войны и Польской кампании. Разбуженные коллективизацией и стоном раскулачиваемого и сгоняемого в колхозы народа, они выкопали из захоронок винтовки и обрезы.

Конечно, масштабы далеко не те, что после революции. Тогда в бандах воевали тысячи. Сейчас десяток сабель уже величина, да и тем приходится все время хорониться, бежать. Потому как за ними охотятся. Против них воюет уже состоявшееся государство, а не просто Советы рабочих и крестьян, только взявшие власть.

Я у всей этой братии теперь Указчик. Это, конечно, не атаман, который «что хотит, то и воротит». Это скорее такая указующая длань. Почему такая честь досталась именно мне, прибывшему из далекой Сибири, неприлично молодому, да и не бывавшему в этих краях уже лет пять, хотя многие из предков вросли корнями в малоросские земли? А кому же еще? Пока эти борцы за покой и волю щупали деревенских баб да шумно грозились перебить активистов и зернозаготовителей, я занимался грязной и шумной работой. То есть террором.

Один за другим я неотвратимо выщелкивал врагов Украины и прочих большевиков. То из-за засады пристрелим супостата. То домой к наиболее опостылевшему комиссару завалимся. И разговор короткий: пуля – и конец, делу венец. Так за мной утвердилась репутация готового на все и не боящегося никого народного героя.

Несколько месяцев, что мы ведем активный террор, нам удавалось успешно уходить от поднятых на наш розыск и ликвидацию бойцов ОГПУ, милиции и армии. Товарищи большевики в поисках нас носом землю рыли, но находили там только «желуди», то есть цепляли всякую мелочь. Мой же отряд просачивался как вода через решето.

Хотя Украинская Республика и наводнена людьми в форме, которыми эффективно проводились массовые мероприятия по околхозиванию и раскулачиванию крестьян, уходить на этих просторах, скрываться и отлеживаться удавалось на удивление легко. Огромная часть населения готова была дать убежище «захисникам (защитникам) Украины», тем более тем, которые против колхозов и комиссаров бьют. А еще когда этот «захисник» деньги дает. И плюс к этому обещает жестокую месть предателям… Так что прятались, хоронились, выходили на цели мы без особых проблем.

Также без особых проблем удалось создать агентурную сеть в более-менее приличных населенных пунктах, систему связи и оповещения. Деньги и ненависть части населения как к советской власти, так и к Москве творили чудеса. Правда, и помогли мне некие благодетели тут очень хорошо, но это уже совсем другой разговор.

Еще нужно пояснить, что тянулось бандподполье не столько ко мне, сколько к моему оружию. Прошел слушок, который я не опровергал: у Указчика есть доступ к заныканным еще Петлюрой секретным оружейным складам. Там и винтовки, и пулеметы, и даже артиллерия. Хватит, чтобы кацапов скинуть хотя бы в нескольких районах, «освободительную власть» там установить, а потом начать эту земельку по разуму делить.

Время от времени приходилось устраивать вот такие сходы «Великой Украины», рискуя каждый раз, что информация о них утечет в ОГПУ. На этих пьяных сборищах думы думали об Украине, о ее светлом, свободном от москаля, грядущем и – самое сладко-мечтательное – о распределении будущих должностей. И еще меня постоянно вопрошали, когда делить будем петлюровское оружие, а потом и саму Украину. Обычно от наполеоновских планов я отбрехивался чем-то многозначительным:

– Промедление, как и ранний старт, одинаково губительны для восстания. Пока еще рано. Но когда придет момент, все должны встать в ружье. Не медля и не сомневаясь.

– За нас не беспокойся! Мы завсегда, – звучали пылкие заверения. – Только оружие нужно! Оружие! Оружие!

Вот и сейчас заседание проходило в обычном русле, в томном блаженстве от обилия дармовой выпивки и жратвы. А тут я еще для полноты ощущений вывалил сумку с награбленными деньгами и объявил торжественно:

– На поддержку отважных борцов!

Секунда онемения. А потом ликующие вопли и сладость дележки. Пусть досталось каждому не так уж и много, но ведь досталось. Это такой прозрачный намек: с Указчиком не пропадешь.

Во время всей этой суеты в уголке сидел насупленный худощавый субъект, уже седой, в возрасте, неприлично интеллигентского вида, в круглых «очках-велосипедах», и взирал на всех осуждающе. Он был из вечно недовольных революционеров. Воевал и с царизмом, и с УНР, и с гетманом, теперь воюет с большевиками. Чудом остался жив. Готов воевать и со мной, со временем, если я взлечу высоко. Но пока мы союзники. И по нашей договоренности в самый сладкий момент дележа денег он ввернул свое веское слово:

– Господа, вам не совестно?!

Собравшиеся посмотрели на него с недоумением. Похоже, этот гнусный тип решил выдернуть их из такого приятного состояния благосостояния и спустить с небес на землю. Мол, праздник помни, да будни знай.

– Пьем! Делим награбленные деньги! – вдруг неожиданно громогласным, уверенным голосом зарокотал «интеллигент».

– Экспроприированные, – поправил я.

– Один черт ворованные! И забыли, кто мы, зачем мы? А сейчас гибнут от чекистских пуль наши братья!

– Это ты про Коновода? – хрумкнув огурцом, скептически посмотрел на «интеллигента» здоровяк, похожий на обросшего шерстью низколобого древнего человека, какими их рисовали в школьных учебниках. – Сам себе виноват. Ибо неча без общества в печку лезть. Когда некому холодной водички подлить, так и спечешься.

Суть проста. Два дня назад прискакал гонец со Златопольского района, что на юго-западе Украины, где вспыхнуло народное восстание. Началось с попыток селян вернуть из колхоза коров. Сельские власти им это сделать не позволили. Тогда бабы подняли крик и визг. К ним присоединились мужики с вилами. Понесся ласкающий ухо селянина клич: «Бей Советы!» Вот и забили всей ватагой насмерть председателя сельсовета и уполномоченного по зернозаготовкам. Народ в селе был ушлый и боевитый, поэтому поднятое по тревоге ОГПУ наткнулось на вырытые траншеи и стройный ружейный залп. Потом подошли войска, с которыми биться – гиблое дело, и в окрестные леса, с вилами и ружьями, убежало несколько сот мужиков. Так бы они и маялись неприкаянно между березками и елями, пытаясь понять, что на них нашло и чем все это грозит, но тут появился Коновод.

Личность эта примечательная и известная в узких и широких кругах. Тоже «захисник Украины». Прям как я, скрывающийся по норам и подтачивающий фундамент новой власти, только пожиже. Не числилось за ним стольких громких дел. Но сейчас, пользуясь оказией, он решил засиять на небосклоне яркой звездой. Привел своих людей и возглавил восстание.

Это была одна из причин экстренного «заседания общества», о которой за горилкой и салом все как-то забыли. А гонец спокойно сидел в углу и не спешил лезть поперек батьки в пекло. Зато вопрос поднял «интеллигент».

В помещении возник ропот, перерастающий в гвалт. Большинство собравшихся вполне устраивали и выпивка, и деньги, и разговоры о Свободной Украине. Однако воевать особо не хотелось никому. Но тут нарисовалась наиболее активная группа во главе с «интеллигентом», которая заразительно звала к топору.

– Как будем друг другу в глаза смотреть?! – пророкотал «интеллигент».

– А на хрена мне твои глаза? – хмыкнул «древний человек» и хрустнул очередным огурцом.

Но постепенно одержимость активистов сделала свое дело, и стал побеждать решительный настрой. Горилка била в буйные головы.

– Помочь надо! – завели хором беглые кулаки.

– Не сдюжим, – возражали городские. – Коновод себе все одно шею свернет.

– Ну и пускай. Мы вовремя уйдем. Зато обид народных побольше будет. А обиды что хворост: оглянуться не успеешь, как костерок запалится. Так и сгорит эта бесова власть! – крикнул кулак.

– Любо, – громогласно проревел тучный казак.

– Любо, любо, – скривившись, крякнул «дикий человек».

Потом крики. Нестройное «ура».

И неожиданно повисло молчание. Все уставились вопросительно на меня. Мол, руководи, зря, что ли, мы твою горилку пьем и деньги с тебя берем? Тем более в военных делах вроде как специалист.

Я нехотя кивнул:

– Дело опасное. Кровавое… Но делать надо!

– Надо!

– Все как один!

– Только не я вас подбил на лихое дело, – осторожно произнес я. – Так что в случае чего и спросом не грозите.

– Любо! – шарахнул стаканом о стол казак, так что самогон расплескался мутной жижей.

Ну, любо так любо. План действий я продумал заранее и начал излагать его. Многие тут же трезвели. У других физиономии становились кислые. Но назад сдать уже никто не смел. Бунт так бунт – бессмысленный и беспощадный…

Глава 3

В центре площади возвышалась наспех сколоченная корявая виселица, на которой с мерностью метронома покачивались два тела. Здесь же наличествовал двухтумбовый тяжелый богатый стол с искусной резьбой. Скорее всего, его привезли в эти глухие края в революционные голодные времена, когда деревня азартно грабила город и за мешок картошки можно было выменять все фамильные драгоценности и норковое манто в придачу. Сейчас на стол вскарабкивались пламенные и голосистые ораторы. А вокруг бурлила и пенилась кипящим молоком перегретая толпа.

– Не будем под большевиками! – слышались отчаянные и полные решимости крики.

– Нам такой советской власти не нужно!

– Это не власть, а бандиты. Она нас ограбила и забрала все!

– В Польшу все уйдем!

– Вместе с землей!!!

Вокруг «постамента» стоял с десяток очень серьезных мужиков, в перепоясанных ремнями рубахах навыпуск, справных сапогах, мятых картузах. Они исподлобья осматривались кругом. Кто-то из них сжимал винтовку, а кто-то обрез.

А за ними застыл в гордой позе невысокий, гладко выбритый мужичонка лет сорока пяти. Одет он был в вышиванку, поверх которой накинута длинная, почти до колен, кожаная куртка. Хотя было жарко, но он, судя по всему, жары не ощущал, наоборот, время от времени зябко и болезненно ежился. На злом, изборожденном оспинами лице читалось наслаждение происходящим. Вот он, Коновод. Вдохновитель всей бузы и на этот момент любимец местного народа. Эдакий племенной вождь.

Вопли становились все громче. А выкрики все радикальнее. Толпа привычно заводила сама себя:

– Геть комиссаров!

– Повесить учителя!

– Так он сбег!

– Тогда домохозяйку его повесить! Приютила змею!

– А давай!

– Она же тоже сбегла!

Нормальный такой бунт. Виденный мной не раз. Здесь царит иррациональная ненависть. Полное равнодушие к чужой жизни. И неутолимая жажда поиска врагов, с которыми надлежит разделываться максимально жестоко, хоть на куски резать. Не один же бунтуешь, в толпе. А толпа – она такая, как добрый поп: все грехи спишет.

Я, ледоколом раздвигая спаянные льды толпы, устремился к предводителю народного гуляния. За мной в кильватере двигались Одессит и Петлюровец. Первый был весел, наслаждался кипением страстей. Второй, наоборот, угрюм, насторожен, рука его лежала на кобуре. А справа от меня вышагивал, как павлин, добрый хлопец Тараска, гонец, которого Коновод посылал ко мне за помощью. Благодаря ему наш небольшой отряд и запустили в село, даже не попытавшись для порядка пристрелить.

Охрана предводителя, завидев нас, потянулась к оружию и сомкнула ряды. Но тут я гаркнул:

– Осади! Своих не признали?! Я Указчик!

Теперь на меня соизволил обратить внимание сам Коновод. Ожег недобрым взором. Шагнул навстречу, грубо раздвинув своих архаровцев… И кинулся обниматься.

– Знал, что на помощь придешь! – приговаривал он, охаживая меня ладонями по плечам. – И народ приведешь!

– Ну так куда ж денемся, – скромно отвечал я. – Против Советов дружить надо!

– Надо, – как-то гулко произнес Коновод. Понятно, что дружить ему со мной вовсе не хочется, потому что сразу ставится вопрос о старшинстве, но обстоятельства обязывают. – Пошли в мой штаб. Думу думать будем, как именно подсобишь в общем деле.

– И решим заодно, зачем мне это надо, – добавил я.

Штаб размещался в сельской библиотеке, именуемой избой-читальней. У входа расположилась толпа в гимнастерках, некоторые с ружьями, на фуражках некогда сияли красные звездочки, но их выдрали с мясом. Это были новообращенные и раскаявшиеся, искупающие вину перед украинским народом, то есть перешедшие на сторону восставших, бойцы красноармейской территориальной роты. Своего командира они успешно расхлопали. Еще двоих комсомольцев казнили с таким сладострастным удовольствием, что, глядя на это, при первой возможности треть роты сбежала. Оставшиеся постановили идти под начальство батьки Коновода и биться за него до конца.

В избе даже не успели убрать все идеологические атрибуты, так что с портрета на стене укоризненно взирал Карл Маркс, а на полу были разбросаны советские газеты.

Натюрморт тут был привычный для таких сборищ. Несколько столов составлены вместе. На них разложена жратва и выставлен самогон. Трое оголодавших «детей Украины» с ряхами, которые за день на бричке не объедешь, сосредоточенно угощались.

– А ну вон отсюда, дармоеды! – рявкнул Коновод неожиданно зычным голосом.

И жрунов как ветром сдуло. Мы остались в избе вдвоем.

– Смочи горло, – кивнул Коновод на литровую бутыль самогона. – Под амброзию и разговор веселее.

– Нет, благодарствую. Когда в деле, я не пью, – отрицательно покачал я головой, примостившись на лавку.

– Ну и правильно. – Коновод вдруг резким движением смахнул бутылку со стола, так что она упала и покатилась по полу, расплескивая мутную жидкость. Вытащил из кармана кожанки серебряную флягу и приложился. Я ощутил запах коньяка.

Он сунул флягу обратно в карман и на миг замер, оловянными глазами смотря куда-то впереди себя, в одному ему видимую даль. А я смотрел на него, осмысливая первые впечатления, которые бывают часто самыми верными.

Павло Христюк, поначалу прозван был Христосиком, но постепенно его стали величать уважительно – Коноводом, что означает нечто вроде предводителя. Насколько о нем был наслышан, это такой рафинированный продукт Гражданской войны, вся его суть огранена ею, там он был сотворен как лидер и без нее он себя не мыслит. Побывал на службе у всех участников азартной игры по дележке и реформированию Украины. Прислуживал гетманам и немецким оккупантам после Брестского мира. Командовал отрядом у «зеленых» – бандитов атамана Зеленцова. Повоевал у Петлюры, Махно. Одно время даже прибился к красным, но не прижился: те слишком сдерживали неудержимые порывы его души. Так и штормило его от угла к углу, пока не вбилась накрепко и бесповоротно в его башку идея о самостийности Украины, которой мешают жить, – и далее по списку: «комиссары, поляки, москали, жиды и прочие, прочие, прочие».

Когда война затихала, не брезговал он контрабандой и бандитизмом. Сновал между Польшей, Румынией и Украиной. А в прошлом году возник в виде заступника обижаемых Советами раскулачиваемых крестьян.

Страшно ушлый и неестественно живучий. Только в этом году пару раз попадался в засаду ОГПУ и успешно уходил, оставляя за спиной убитых соратников. Притом в последний раз, в феврале, пристрелил своего двоюродного брата, которого посчитал предателем, устроившим ему ловушку. Был страшно подозрителен и скор на расправу. И с таким кровососом мне предстояло искать общий язык. Потому как нужно. А нужда и цепи рвет.

– Сдвинулся народ с места! За правду поднялся! – неожиданно нарушил молчание Коновод, и в его голосе звучало крайнее воодушевление.

– Ну а вешать-то зачем сразу? – сказал я, припомнив ему два тела, болтающихся в петлях на площади.

– А что ты против имеешь? – подозрительно посмотрел на меня Коновод. – Краснопузых жалеешь? Так про тебя другое говорят.

– Я сначала думаю, а потом в расход. А не наоборот.

Тут неожиданно и с готовностью Коновод взъярился:

– Ты никак разлагать прибыл?! Ты за кого вообще?!

– Помочь прибыл. Не нужен, так и говори прямо. Мы себе другое занятие найдем. По душе и по совести.

Коновод глубоко вздохнул, возвращая себе самообладание. Он с трудом улыбнулся, при этом улыбка больше виделась гримасой, примирительно произнес:

– Ну не ершись, все мы тут ершистые. Где твои люди? Или вы втроем прибыли, помощнички?

– Еще четыре десятка сабель в Даниловке. Ждут итога переговоров.

– Не густо, – разочарованно протянул Коновод.

Тут я был с ним согласен. Вспомнился последний «съезд» «Великой Украины», когда судили-рядили, какие полчища послать на помощь восставшим крестьянам. Так азартно шумели, судили и рядили, что я грешным делом думал – минимум дивизию соберут, с которой и Москву осадить недолго. А как до дела дошло, то у одного теща болеет, у другого корова не доится, у третьего вообще страшный недуг – обширное воспаление хитрости. В результате с горем пополам собрали три десятка человек, да и то в основном из тех, кто по лесам от переселения хоронился да за бандитизм разыскивался. Уверенности в них у меня не было ни на грош, хотя и попытался сколотить из них за время, пока добирались, что-то похожее на подразделение. По-настоящему рассчитывал только на свою добрую шайку. А нас десятеро. Зато каких!

– Зови их сюда, – сказал Коновод. – Разместим. Накормим. А завтра поутру все и уходим.

– Куда? – поинтересовался я. – И зачем?

– Не сидеть же здесь сиднем на одном месте. Пойдем активистов казнить да Украину на смертный бой поднимать…

Глава 4

Вторую неделю я петляю в составе бузотерского войска по лесостепям. Нигде долго не задерживаемся. Всего нас сотни две. Часть движется длинным табором по жаре, другие в конных разъездах и разведке. Разведка – это главное. Не дай бог наткнуться на силы большевиков, которые рыщут везде по нашу душу.

Украина – это бескрайние просторы. Густые леса. Обширные степи, плотно перепаханные полями и стиснутые хуторами, местечками, зимовниками, приселками, селами и городками. Вишневые сады и абрикосовые деревья. Утопающие в зелени белоснежные глиняные мазанки, деревянные домишки и редкие каменные дома, а еще стоящие в стороне от поселений мельницы, большая часть которых с началом коллективизации работала нелегально.

Крестьян здесь куда больше, чем земли, поэтому уже несколько лет Всесоюзный колонизационный фонд в массовом порядке переселяет добровольцев в различные регионы РСФСР, где щедро отмеривает наделы. Но местами здесь все еще безлюдно и безжизненно.

Щедрая, обильная и вместе с тем бестолковая земля с вечно бурлящим и булькающим, как котелок на костре, народом, выкованным турецкими, польскими и австрийскими притеснениями, отточившим характер в вечных грабежах и набегах на соседей. Здесь безудержная лихая вольница испокон веков жила рядом с бессловесным рабством.

Эти места прекрасно подходят для хорошей бузы и хитрого маневра. Расстояния огромные, в которые не раз уложится иная крупная европейская страна. Стоит углубиться в сторону от железных дорог, как слабая транспортная связанность, отсутствие нормальных путей дают возможность месяцами шататься по окрестностям, уходя от преследования многократно превосходящего тебя противника. Чем мы и занимались. Ощущали себя как степняки тысячу лет назад, во времена хазарских набегов: конь под седлом да степной простор впереди. И идешь вперед огнем и мечом.

Схема действий у нас отработана. Заходим в населенный пункт. Сразу же пытаемся захватить органы власти и актив, если они еще не сбежали. Будоражим народ и зовем на митинг. Куда же без доброго митинга в стране, пережившей Гражданскую войну и несколько революций?

Обставлялись эти митинги с помпой. Коновод умудрился даже войсковой оркестр организовать. Правда, хиленький – всего лишь полковой барабан да две трубы. Музыканты обычно наяривали какие-то странные марши, фальшивили душераздирающе, но явно прибавляли нам солидности и уважения у простого народа. А в конце азартно и бестолково выдавали гимн недолго царствовавшей после революции в этих местах и удачно скончавшейся в корчах Украинской Народной Республики. Слова там жалостливые и грустные. «Ще не вмерла Украина, и слава, и воля» и прочая чепухень. Иногда народ подпевал, но не особо стройно.

Коновод читал указы «Народной влады», выкрикивал громкие призывы. Звал под ружье. Правда, ружей было мало. Все же края земледельческие, а не охотничьи. Перешедшая на сторону восставших красноармейская рота, конечно, помогла с винтовками, но ее пулеметы еще до бунта были вывезены на пристрелку в дивизию, что лишило нас серьезной огневой поддержки.

Восстание текло ни шатко ни валко. В народе было больше крику, чем желания воевать. Те бунты, которые я видел до этого по всей стране, проходили как-то задорнее, с огоньком, без оглядки назад. А здесь бунтари будто что-то выгадывали, продумывали – а чего будет? Нет, так настоящие бунты не делаются. Если уж несет вперед лихая судьба, так на всех парах, как разогнавшийся паровоз, не остановишь. Да и под ружье крестьяне становиться не спешили. Кроме, конечно, очередников на раскулачивание, потенциальных жертв ОГПУ и никчемных деревенских бездельников, которым всегда лучше воевать и мародерить, чем сеять и пахать.

Были места, где нас принимали мрачно, недоброжелательно, подчиняясь лишь грубой военной силе, а иногда даже оказывая сопротивление. В других мы были как родные, которых ждали давно и безнадежно. Там на митинге царил восторженный гвалт, который переходил в безоговорочную поддержку народного защитника Коновода и в обструкцию колхозов. На этой чувственной волне приходило время сведения счетов с «пособниками большевиков», в которые селяне обычно записывали своих давних недругов-соседей вне зависимости от их политических воззрений.

И обязательный пункт программы – грабеж колхозных запасов. Наиболее ценные вещи и денежные средства Коновод реквизировал на «боротьбу за ридну нэньку Украину». Так что всяким барахлом пополнялся наш и так уже непозволительно длинный и жирный обоз.

Этот самый обоз сковывал темп продвижения и подставлял нас под угрозу. Коновод понимал это, но поделать ни с собой, ни со своими архаровцами ничего не мог. Подводы с награбленным добром – куда же без этого? Банда не поймет. Была вполне реальная возможность, что все его войско, начни его ограничивать в праве пограбить, просто разбежится. Грабеж – это святое.

Конечно, самой зажигательной частью этого концерта, по идее, должна была становиться расправа над проклятыми большевиками, то есть над активом, учителями, колхозниками. Но те, не будь дураками, при подходе нашей ватаги предпочитали скрываться, хорониться в лесах и не отсвечивать. Так что пока, кроме той виселицы, которую я увидел по прибытии в войско, никаких казней не было. Правда, пристрелили несколько человек, пытавшихся встретить нас огнем. Но это военные перипетии. Зато пороли нещадно по указанию Коновода всех тех, кто помогал «нехристям», отправляя детей в советские школы и послушно идя в колхозы.

Вечером в штабной хате в очередном сельце, пребывая в тягостных раздумьях, Коновод был мрачен. Он молчал, глядя куда-то перед собой. Потом отхлебнул из фляжки коньяка – эта волшебная жидкость там никогда не переводилась. Ударил ладонью по столу:

– Уплывают окуни красноперые от народного гнева! Хоронятся тли колхозные! Даже повесить некого!

– Да зачем тебе кого вешать, Коновод? – поинтересовался я.

– Ты не понимаешь, молод еще. Хорошая буза должна быть обильно смазана кровью врага.

– Знакомое дело, – кивнул я. – У уголовников принято друг друга кровью вязать.

– Так у всех принято!

А потом впереди замаячило село Вахановка. Тут Коновод изменил своей обычной неторопливой тактике подхода и захвата безоружных населенных пунктов. Конники осторожно пробрались под утро, перекрыли все выходы из села. В нашей ватаге были люди оттуда – скрывшиеся от переселения семьи кулаков. Так что где и кого вязать – расписали в подробностях и с видимым удовольствием. Потому всех сельских «большевичков» взяли тепленькими.

Улов был знатный. Человек пятнадцать набили в просторный деревянный дом, бывший раньше лабазом, а теперь заготконторой. И приставили охрану в пару бойцов, чтобы кто не убежал.

Коновод просто сиял, как начищенная медная пряжка. Наконец-то появилась возможность вожделенного щедрого жертвоприношения на алтарь Свободной Украины…

Глава 5

Хозяева богатого кулацкого имения были недавно решением районной особой комиссии по раскулачиванию выселены в Центральное Нечерноземье. Потом здесь недолго была сельская школа, о чем напоминал глобус на полке. Теперь здесь располагался штаб. Несколько столов были составлены вместе. И в центре возвышался в тяжелом кресле Коновод, лучась величием.

Штаб состоял из нескольких «ближников» Коновода. Предводитель всегда напирал на то, что это не просто сборище бунтовщиков, а будущее правительство. Так что себя в кулуарных разговорах он требовал именовать директором, а своих подручных называл не иначе как «министры». Притом не в шутку, а на полном серьезе.

Ну что тут скажешь. Имелась у него мания величия. Впрочем, это нормально. Такое профессиональное заболевание часто встречается у пламенных предводителей смут и мятежей, они постепенно начинают себя считать центром мироздания и страшно обижаются, когда это самое мироздание оборачивается к ним холодной кирпичной стеночкой и подает голос приказом командира расстрельной команды: «Пли!»

Сейчас в штабе обсуждали, что делать с задержанными активистами.

– Вешать будем, – растянул губы в мечтательной улыбке Коновод.

– А как? Всех зараз или поодиночке? – лениво осведомился «ближник» по кличке Сердюк – добродушный с виду, нагулявший жирку, с хитрыми свинячьими глазенками. Был он когда-то офицером контрразведки в Войске Донском у атамана Краснова и прославился еще тогда свирепой жестокостью, которую не собирался усмирять и сейчас. Его определили в «министры внутренних дел». Он отвечал в шайке за разведку, контрразведку и поддержание войскового порядка, а также за расправы. Работал с энтузиазмом, любил свое дело.

– Всех. Разом. Чтобы по мозгам селянину ударить. Чтобы знали, чего их свобода стоит! – раззадоривал себя Коновод.

– Это чего, как водицу кровь лить? Без разбирательства? Не по-божески так, – заворчал Батько, правая рука Коновода, которого он именовал не иначе как «первый министр». Это был классический малоросс, напоминавший гоголевского пана Голову. Огромный, пузатый, усатый, при любой возможности становившийся жутко ленивым старый вояка. Рассудительный, в меру набожный, спокойный, упрямый, без свирепости, а порой и добродушный. Однако если его вывести из себя – прячьтесь по щелям, достанется и правым, и виноватым. Его уважали и побаивались все. И в глазах у Коновода при взгляде на него часто вспыхивало ревностное чувство и угроза. Может статься, что и не уживутся два медведя в одной берлоге. Только мне до того дела нет.

В помещении повисла тишина, и Коновод угрюмо вперился взором в Батько. Ну что, поддержим гуманиста?

– Вешать? – спросил я недоуменно. – Вот так сразу петлю на шею?

– А что, предлагаешь их курочкой жареной сперва попотчевать? – зло осведомился Коновод, переключаясь на меня. – Большевистские отродья! Заслужили с лихвой!

– Да я не против справедливости и возмездия, – поспешил реабилитироваться я в глазах «общественности». – Только…

– Что «только»? – в голосе предводителя прорезались истеричные нотки.

– Народ привыкнет к произволу, Коновод. Как потом в порядок его загонишь?

– Ты о чем это?

– Да чтобы нас властью посчитали, все должно быть по закону. Суд надо чинить, хотя бы видимость его. А для этого орган нужен. Судьи. Обвинение. Процедура. И только тогда вешать…

– Чего? – непонимающе воззрился на меня Коновод. – Какой к лешему суд?!

– Что тебя так удивляет? Разбирательство по всем правилам. Заодно и соучастников эти смертнички сдадут. Так что по-любому отольются медведю коровьи слезы. И народ нас зауважает. Кстати, можно не всех в ноль вывести. Кого-то сподручнее в качестве заложника использовать, если с большевиками вдруг торг затеется.

– А Указчик дело говорит, – поддакнул Батько. – Народ, если распустится от вседозволенности, потом в стойло не поставишь. Так и нас на вилы поднимут, если правил не станет. Люди должны видеть, что рука у нас крепкая, но праведная.

Коновод поморщился. Откинулся на спинке кресла. И государственно задумался. Все это время сохранялось благоговейное молчание. Главный – «в мыслях», не приведи господи ему в такой торжественный миг помешать.

Потом он нехотя произнес, обращаясь ко мне:

– Прав ты, Указчик. Где только такого набрался? Молод же еще.

– Рано учить начали, – усмехнулся я.

– Будет национальный трибунал! Только им не понравится. Когда просто на виселицу, у народа прощение можно вымолить, глядишь, сердобольные найдутся. А уж если бумага будет – против нее не пойдешь! – Коновод взбодрился, прикидывая, какие выгоды можно извлечь из новой постановки вопроса.

После этого заключенным сообщили, что власть украинская добра. Крови не жаждет. И будет судить их по закону. А чтобы кота за хвост не тянуть и брожение лишнее не вызывать, то утром и приступят.

Поскольку трибунал должен был быть народным, то следовало в него включить и судей из народа. В «народ» вошел беглый кулак, вернувшийся домой с нашей ватагой, и еще парочка наиболее ярых да обиженных властью.

Темнело быстро. Я проверил своих бойцов, прежде всего их наличие и несение службы. Дезертирств не случилось, все были на месте, даже не сильно пьяные. Оставшись довольным, я отправился спать.

Моей личной шайке выделили просторную хату. Но для десятерых там все равно было тесно и душно. Да и сон никак не желал посетить меня и подарить хоть немножко сладкого забытья. Грудь тоскливо сжимало.

Я осторожно, чтобы не разбудить соратников, выбрался на улицу и оперся о плетень. Смотрел на круглую луну, волшебно серебрящую все вокруг. Колдовство этого света приходило в вопиющее противоречие с грубым и жестоким окружающим миром.

Вскоре рядом со мной пристроился Петлюровец. Он щегольски задымил папиросой «Крестьянка», которые у него никогда не переводились. И тоже молча всматривался в тихую украинскую ночь, завороженно глазел на луну. У спутника Земли вообще есть такое свойство – завораживать, притягивать и пугать. Недаром волки воют именно на луну.

– Слушай, Борис Александрович, – задумчиво произнес я. – А может, там, на Луне, обитают такие же люди, как мы. Только живут без войн и потрясений.

– Без войн и потрясений, – протянул Петлюровец. – Ну, значит, это не люди.

– И правда, – кивнул я. – Да и как там выжить? Там нет воздуха. А без воздуха никуда.

Да, без воздуха никуда. Его мне сейчас и не хватает. Как будто сперло все, стиснуло грудь.

Вот я любуюсь на пейзаж. А совсем рядом полтора десятка человек ждут неминуемой жестокой смерти, пусть и обставленной под суд. На меня явственно повеяло гнилым запахом Гражданской войны, голодом, болезнью и смертью. Опять жизнь человеческая не стоит ничего и одним словом посылаются на смерть люди, одним жестом руки дают отмашку на возведение виселиц и расстрелов. Как же мне тесно и душно! И как же тоскливо от невозможности ничего изменить! Ведь все должно идти своим чередом. И прийти к закономерному финалу…

Глава 6

Утро началось со стрельбы и истошных криков во всю ивановскую – так обычно вопят раненые или ужаленные. Что там? Неужели нас настигли части ОГПУ? Ну тогда сейчас начнется знатная мясорубка. И стоит пошевеливаться, если хочу выжить и вывести своих людей без потерь.

Я вскочил. Оделся наспех. Схватил оружие. И мы с Петлюровцем ринулись в центр событий.

Фокус страстей располагался на сельской околице, где под замком ждали своей участи активисты. Палили там не в кого-то целенаправленно, а в воздух. Орали от избытка чувств. Больше всех метался взбешенный Коновод, грозил окружающим страшными карами, обещал без разбора поставить к стенке по принципу «На кого бог пошлет».

– Что стряслось? – спросил я у Батько.

– Так активисты ночью утекли, – негромко произнес «первый министр», опасливо оглядываясь на Коновода. По-моему, его больше волновали вовсе не беглецы, а не совсем вменяемое состояние главаря.

– Все? – удивился я.

– До единого. Как в аптеке – утекли до капли – Батько хохотнул.

– Как это? – не понял я. – А охрана?

– Так порезали балбесов. Аккуратно так нанизали на ножик, как черкес мясо на шампур.

– Как порезали? Большевичков что, даже не обыскали? – возмутился я.

– Да обыскали. То не они. То им с воли подмогли. Сами бы никогда не освободились.

– Погоню послали? – деловито осведомился я.

– Послали. А толку? Они места лучше знают. Вон если в шахты нырнут, то там никто не найдет.

– Да уж, – согласился я.

Про шахты я знал не понаслышке. Пришлось одно время поплутать по ним всласть, по заброшенным и аварийным. Врагу не пожелаешь такого счастья.

Шум и стрельба еще немножко продержались. Равно как и бессистемная дурная суета, когда все бегают не для результата, а исключительно движения ради, потому как надо демонстрировать воодушевление, иначе сам становишься подозрительным.

Через час все окончательно угомонилось. А меня попросили явиться в штаб. Там собрались «ближники» с Коноводом. Обсуждали, понятное дело, дерзкий побег приготовленных на заклание агнцев.

– Кто ж им пособил? – Коновод угрюмо и подозрительно обводил взором собравшихся. – Эх, предательская душонка затаилась где-то рядом… Ну, «министры», кто актив в степь выпустил?

И он почему-то уперся глазами в меня.

– Не я, – мне оставалось лишь усмехнуться.

Заработал в ответ яростный взор. Потом Коновод начал толкать речь, торжественно, пафосно и зло:

– Иуда за каждым углом. Может, и ты. А может, он на место мое прицелился и думает, как мне пулю в спину вогнать!

Батько, в которого он ткнул пальцем, изумился искренне, но без опаски:

– Ты чего это, директор?

Но Коновод лишь махнул рукой и проскрипел:

– Доверять могу только самому себе. Больше некому.

– Ну, тогда и тебе не будут доверять, – вставил я свое слово, не намереваясь и дальше подыгрывать главарю. – А в наших делах доверие – главное.

– Слишком уж ты образованный, как я погляжу, – протянул Коновод.

– Скорее начитанный, – улыбнулся я. – Из учительской семьи.

– Ну если образованный, вот и объясни, как же нас так опозорили принародно?

– Виной всему анархия. Как у батьки Махно, – заявил я.

Действительно, войско жило по своему разумению, командиров не шибко слушало, творило что хотело. Караульная служба в убитом состоянии. Квалифицированные диверсанты могли бы легко вырезать всех.

– Ты Махно не трожь! – взвился Коновод. – У него порядок был! Да еще какой…

Лицо его передернулось. Видимо, досталось ему на орехи в период службы у легендарного крестьянского вождя.

Коновод тяжелый разговор прекращать не намеревался. Сыпать соль на раны себе и другим доставляло ему противоестественное удовольствие. Но это истязание прервал измотанный гонец. Рука его была перевязана наспех, на ней проступали пятна крови.

– В Дмитровке войска ОГПУ! – крикнул он, держась за израненное предплечье. Он еле стоял на ногах, доскакал только на воле и упрямстве. – Наших всех перебили! Завтра здесь будут!

Коновод вскочил, больше не обращая внимания на гонца, крикнул:

– Поднимаем людей! Уходим!

Где-то через пару часов вся ватага, кто пьяный, кто голодный и злой, а кто из-под теплого бабского бока, собралась в подобие колонны. Пешие и конные, вместе с обозом, наши бойцы потянулись по главной улице села.

Тут начала собираться и вскипать людская толпа. До селян дошло, что их бросают. А на подходе Красная армия.

– На кого ж нас, сирых, оставляете?! – послышались возбужденные крики.

– Мужики пущай с нами идут! – кричал в ответ своим громовым голосом Батько. – А бабы – бегите!

– Ты ж защищать обещал! – заголосила пышнотелая босая баба. Видимо, сорвалась она с работы по двору, потому что сжимала вилы, притом выглядело это угрожающе.

Тут встрял Коновод, крикнув звонко и азартно, как в свои лучшие моменты вдохновения, когда он приковывал к себе внимание толпы своей энергией и убежденностью:

– Так защищать всю Украину надо! А ты хочешь, чтобы тебя одну защищали? Ну так приходи на зорьке – защищу!

По толпе прокатился смешок. Напряжение разрядилось, но ненадолго. Опять понеслись возмущенные крики. Толпа стала напирать и все норовила перекрыть дорогу ватаге, уходящей на степной простор. Ну все у нас прямо по пословице: наступали с боем, отступали с воем.

– Не выпустим! Будете нас защищать, коль обещали!

– А то как колхоз грабить – так сами! А как ответ держать – так мы!

– Не выпустим!

– А ну назад, супостаты! – заорал визгливо и вместе с тем страшно Коновод.

– Да ты на голос не бери!

– Назад! – Коновод обернулся и сделал знак своей личной охране.

Почти одновременно жахнули три винтовки. Стреляли в воздух, но ни у кого не было сомнений, что следующий залп будет по крестьянам.

Толпа тут же сильно поредела. Но не рассосалась полностью. Вслед неслось:

– Ироды! Иуды!

Под такое звуковое сопровождение мы ушли. Нам плевали вслед те, кто еще недавно боготворил…

Глава 7

На своем резвом, красивом смолянисто-черном скакуне Коновод сидел лихо. В отличие, кстати, от меня, не шибко дружившего с нашими четвероногими помощниками. Мою увесистую тушу лошади таскали всегда с физическим напряжением и с видимым презрением. А мне перед животинами было неудобно, что я такой большой и тяжелый и они вполне могли бы найти седока покомпактнее.

Ну никогда не умел я ладить с ними, даже во время пребывания в Красной армии, хотя там без конной тяги никуда. Невольно рассматривал какого-нибудь коня как равноправную личность с правом голоса, то есть ржания. И те, гады такие, чувствовали это и громоздились тут же на мою шею, свесив копыта. Одно слово – животные. В общении с ними нужно быть хозяином, а не приятелем, а с этим у меня всегда плохо. Нет во мне рабовладельческой жилки.

Коновод с некоторым пренебрежением посматривал на мои мучения. Умелый всадник почему-то всегда считает неумелого каким-то недочеловеком и ошибкой природы. А главарь этого отношения даже не скрывал, только радостно лыбился, когда я выглядел особенно неуклюже и потешно.

Но под мерный цокот копыт постепенно потек между нами если не задушевный, то относительно мирный разговор за превратности жизни и за человеческую поганую природу. В пути без доброго разговора скучно. Чем длиннее язык, тем короче дорога.

На Коновода произвело достаточно сильное впечатление столкновение с селянами в Вахановке. И он все никак не мог успокоиться.

– Крестьяне! Презренное племя. Скоры на расправу, а потом боятся, что им достанется за это на орехи. Чуют, что ГПУ их не пожалеет.

– Ну если посмотреть непредвзято, то они где-то правы. Бросили же мы их!

Коновод покосился на меня:

– Опять сообразительным умом форсишь? Так я поумнее буду. Запомни. Мы большое дело делаем. Мы важны. А они мелочь. Растопчут таких и не заметят. Как муравья в муравейнике. И ничего не изменится.

Я лишь кивнул, не вдаваясь в спор. Личное общение давало мне возможность оценить Коновода по достоинству так, чтобы лишний раз не встревать с ним в опасные диспуты. Передо мной был опасный, не терпящий иного мнения, резкий, заводной, необузданный, заражающий своей энергией прирожденный лидер, способный привести стадо баранов на скотобойню. И он не успокоится никогда.

Между тем наш крестовый поход против советской власти выглядел все более странно. Мы все так же заходили в села и станицы. Под бесстыдно фальшивящий оркестр собирали народ. Коновод с каждым разом все более вяло, без былого огонька, призывал брать власть в свои руки и гнать большевиков. Мы даже не пытались собрать оружие, провести мобилизацию добровольцев. Зато активно призывали к растаскиванию колхозного имущества, притом сами забирали самое ценное, если оно было, «на нужды Вильны Украины» и тут же сваливали в туман.

Пыль столбом, оседающая на одежде и скрипящая на зубах. Гнущийся под ветром ковыль. Поля и сады. Все будто застыло во времени, как живописная картина на стене, и только мы движемся упорно через нее, из точки «А» в точку «Б», а потом и в «В».

Шли каким-то цыганским табором. Все это больше походило не на благородное народное восстание, а на пиратский рейд. Можно было подумать, что наша цель – пограбить всласть, а потом уйти за кордон, в Польшу или, на худой конец, в Румынию. Но, по большому счету, награбленное нами в нищих селах – это курам на смех. Это вам не взятый на абордаж испанский галеон с грузом золота. Вместо золота немножко советских дензнаков и какое-то бытовое барахло, с которыми практичные и жадные «воины-захисники» никак не желали расставаться.

Так и плели походные кружева. В них была какая-то система, которую я пока не мог понять. А если понять, то станут ясны и замыслы Коновода.

Постепенно наша извилистая дорожка становилась все уже. Со всех сторон нас обкладывали флажками, как волков. И только бескрайние просторы, отдаленность железных дорог и крупных трактов да отсутствие нормальной связи и разведки у противника позволяли нам двигаться вперед без серьезных столкновений. Ведь по-настоящему серьезный бой наше не слишком многочисленное войско вряд ли выдержит. Две сотни человек, один пулемет и недостаток патронов. Эх, об этом даже думать не хотелось.

Дни щелкали. Неожиданно неестественно похолодало, и ночью стало так зябко, что приходилось жечь костры. Потом богато пролился давно уже забытый дождь.

– Значит, жарить будет скоро, – со знанием метеорологического дела оценил я.

– Как бы нас самих не зажарили, – Батько, уныло смотрящий на залитые дождем уголья костра, нахмурился.

– Иван Иванович, вот скажи, как на духу. Куда мы ломимся? Зачем? Раскрой стратегический замысел, будь добр.

– А, – только махнул рукой Батько. – У Коновода спроси.

– Он расскажет?

– Как же! Жди!

– Почему так?

– Потому что есть кто и повыше, кто за рассказы рассказывалку вырывает.

А вот это интересно. Но не время пока продолжать эту беседу. И я перевел тему…

Между тем наше воинство постепенно, но неуклонно разлагалось. В первое время, на гордости от роли защитников свободы родного края, еще удавалось как-то держать всех в руках. Но любое такое мятежное формирование, лишенное ясной цели, сурового командования, без казней дезертиров и мародеров, неизменно превращается в дикую орду с сопутствующими бесчинствами, грабежами и насилием. Это лишь вопрос времени.

Коновод даже не пытался поддерживать должный порядок. Его все устраивало. А всплески его непредсказуемой и неконтролируемой ярости позволяли в случае необходимости обуздать войско. Его боялись и старались лишний раз не злить.

Моя шайка на этом фоне выгодно отличалась дисциплинированностью, целесообразностью и ощущением границ дозволенного. Примкнувшие ко мне «захисники», которых я привел с собой, конечно, не являлись образцом благочестия и организованности. Но поскольку формально я за них отвечал, то принялся наводить и там хотя бы оттенок порядка. Пришлось начистить пару особенно наглых морд, что мне труда не составило. А одному беглому кулаку даже прострелил плечо, когда он потянулся к обрезу. Мои усилия окупились относительным порядком и даже зачатками дисциплины. Зачем мне так нужен был этот самый порядок? Да потому, что, когда все посыплется, именно он даст возможность уйти с минимальными потерями.

Наш «табор» встал на постой в очередном сельце. Мы теперь уже даже не старались заискивать с мирным населением. Вели себя как завоеватели. Самые охочие до баб тут же ломанулась в хаты к молодкам. Самые жадные азартно занялись грабежом. Поднялся шум-гам.

Тут наконец очнулся Коновод и вспомнил, что он командир, а не тварь дрожащая. Устроил нервный и жестокий разгон всем – без особого учета вины и обстоятельств. Назначенные в виноватые тут же были принародно пороты, а заодно и те, кто стоял неподалеку. Потом, оглядевшись внимательно, от избытка чувств он перепорол чуть ли не половину сельца, которая не слишком рада была пришествию «освободителей». Наведя таким образом справедливость, предводитель удалился в свое расположение – единственный каменный двухэтажный дом, оставив все течь своим чередом.

Ну и потекло все по проложенному руслу. Вечером слышались со всего села крики. Прозвучало несколько выстрелов. Женские визги, мужская ругань. Опять чудо-богатыри напились, передрались и щупали девок. Вольная воля.

– Вон она, Вильна Украина во всей красе, – презрительно процедил Петлюровец…

Глава 8

Наконец произошло то, чего я так боялся и что было неизбежно, как восход солнца. Моя героическая шайка схлестнулась с трусливыми архаровцами.

Конечно, конфликт был совершенно нам не нужен, рискован, создавал множество проблем. Но только Петлюровец, бывший царский офицер, с его представлениями о чести и границах дозволенного, однажды не выдержал. И я его не виню. Потому как где честь, там и правда.

Началось с того, что пьяная и разудалая толпа архаровцев, твердо решивших и дальше изживать из себя все человеческое в пользу похотливого животного, под предводительством одного из «ближников» Коновода с примечательной фамилией Сухозад пошла показательно разорять «большевистское гнездо», на деле просто справное хозяйство. И вскоре избитый хозяин лежал на дощатом полу своей хаты, пытаясь встать и снова распластываясь от пинков. «Захисники Украины» между тем шарили по сундукам и скребли по сусекам. А трое, среди которых был тот самый «ближник-министр», тащили дочку хозяев в сторону сеновала – от доброты душевной щедро одарять мужской лаской.

Жена хозяина, трепыхаясь в мозолистых руках налетчика, в музыкальном сопровождении кудахтанья домашней птицы, похрюкивания свиньи и причитаний окружающих солировала в этом разноголосом хоре:

– Разбойники бисовы! Ей всего тринадцать!

Вот этот крик женщины и разбудил в душе Петлюровца беспокойно дремлющую честь. Он махнул рукой своим подчиненным. И вскоре снял с девочки разгоряченного Сухозада. Двинул ему с чувством и расстановкой в зубы, выбив один, – силы у моего ближайшего помощника хватало на троих, даром что худой и заморенный по виду.

Потом пронесся над селом крик:

– Наших бьют!

Понабежали еще архаровцы. Ну и я в стороне не остался, кинул клич и теперь отдавал приказы – короткие и очень серьезные, готовясь к нешуточному бою.

Мои ребята сгруппировались, заняв выгодные позиции на случай, если поднимется стрельба. Жалко, что нас собралось маловато, а антагонистов как рыбы в пруду – так и водят хвостами и загребают плавниками. Только, в отличие от немых рыб, орут так, что уши вянут.

Дело шло к добрым пострелушкам. А тут и станичный народ подтянулся. Собралась толпа. И вот уже крики звучат:

– Такие вот защитники!

– Девок наших насильничают!

– Воры они!

Народ волновался все больше. И толпа все росла. У некоторых селян уже колья и вилы в руках, а в глазах к «освободителям» никакого сочувствия и понимания.

Дело начинало пахнуть керосином. И тут на сцене возник Коновод. Чего от него не отнимешь – это умения сразу просекать ситуацию и принимать эффективные решения.

– Свиньи пьяные, а не воины! – с этими словами со всей дури ударил ногой в живот своего покачивающегося, с разбитой мордой «ближника». Тот крякнул, осел на землю и обиженно заскулил.

А Коновод заорал что есть силы:

– Скоты! Против народа? Грабить, насильничать?! В острог их! Народный трибунал завтра решит, как со злодеями поступить! Накажем по всей строгости!

Все же Сухозад был туп. Завтра «освободителей» уже не будет в этом селе. И его с другими нарушителями тихо освободят из острога, надавав по шее для науки. И все будет как раньше. Но у этого барана при слове трибунал что-то переклинило в голове. Он поднялся на ноги и отчаянно завопил:

– Трибунал? Судить? Нас? Кто за свободу и волю?! А кто судить будет? Ты, что ли, Коновод?!

Ему бы остановиться вовремя, но его несло вперед могучим ураганом страха и злобы. Мутным взором он обвел толпу и заорал:

– Казаки! Кого слушаете? Не того слушаете! Вы ж ничего не знаете. Он же. Он… Все скажу народу… Как на духу!

Но сказать он ничего не успел. Коновод вскинул руку, в которой был зажат его любимый наган. Хлестко рубанул по ушам выстрел. Потом еще один.

Сухозад тяжело рухнул на землю. А Коновод повернулся к толпе. В воздухе повисло напряженное молчание. Очень уж страшен был вид предводителя, только что прикончившего на глазах у всех одного из своих близких соратников.

– Так будет со всеми, кто против народа! – заорал он. – Суд наш не только строг и неотвратим. Но и скор! Убрать!

Тело оттащили в сторону. Других провинившихся погнали в острог. А мне было сильно любопытно, что же за обжигающую правду о своем атамане хотел довести до широких народных масс «ближник». Наверное, нечто весьма неординарное, если пулей рот заткнули.

Коновод, угрюмо посмотрев на меня, кинул:

– Пошли со мной, Указчик.

Ну, пошли так пошли.

В штабе Коновод разогнал всех бездельников. Мы остались вдвоем. Он потянулся к фляге, сделал глоток – как мне показалось, больше, чем обычно. Потом глянул на меня испытующе и спросил:

– Бузишь?

– Порядок навожу, потому что больше некому. Ты вообще в руках будешь свою банду держать? – поинтересовался я.

– Не каждого в руках удержишь. Ну побаловались бы с девкой. От нее бы не убыло. А тут защитнички нашлись. И народ, видя такое, подтянулся. Народу только дай погорлопанить… Знаешь, как это называется? Смута и разлад в войске.

– Смута, когда станичниц малолетних насилуют. Не дать укорот скотам, так потом уже не удержишь их в руках.

– Хитрый ты чересчур, как я посмотрю, Указчик.

– Э, нет, я весь как на ладони, Коновод.

– Что-то в сомнениях я. Одному черту болотному известно, что у тебя на уме. А народец твой уже на моих людей начал стволы поднимать.

– Не нагнетай. Нет такого.

Коновод помолчал. Потом внимательно посмотрел на меня. И почти спокойным голосом, который был как крышка, прикрывающая кипящий котел чувств, отчеканил:

– Вот тебе мое слово. Ты на меня волну с пенным гребнем не гони, Указчик. И поперек мне не становись. Ты человек пришлый. Никто не заплачет, если тебя за предательство в расход принародно пустят.

– И кого же я предаю?!

– Меня! – стукнул ладонью по столу Коновод. – А значит, украинский народ!

– Коновод, ты сильно-то не дури, – усмехнулся я. – Мои за меня как один встанут. Стройно и умело. А в своих ты уверен?

Коновод в ответ обдал таким взором, смешанным с яростью и отчаяньем, что я понял: угодил в болевую точку. Он не только не уверен в своем войске, но убежден, что даже «ближники» сдадут его при первом шухере, разбегутся, в спину стрельнут. И хладный труп неожиданно взбрыкнувшего «министра» иллюстрировал это. Они неорганизованный сброд. А моя проверенная в горячих делах шайка способна уконтрапупить их вне зависимости от численного превосходства.

– Коновод, ну что ты как маленький, право? – примирительно произнес я. – Нам делить нечего. Это твоя гастроль. Вот и свисти тут в самую главную дудку. А я пока за тобой иду.

– Лады, – хрипло произнес Коновод…

Глава 9

Коновод с его выдающимся, на грани сумасшествия, самомнением строго делил окружающих на несколько категорий. Это начальство, те, кто выше его по статусу и имеет право приказывать. Как он с ним себя вел, я не видел, поскольку начальства на горизонте не наблюдалось, но, полагаю, раболепно. Были еще подчиненные, те, кто ниже, то есть не ровня. С ними он держал себя как барин с холопами. Ведь это так, прислуга, наорать, пинка отвесить для поднятия духа – самое оно. Есть еще «освобождаемый» народ. Он как муха: жужжит, вечно чего-то требует, но с этим роем порой приходится считаться, ибо он кормовая и мобилизационная база. Есть плюс к этому враги – ну, с этими все ясно, им и жить незачем.

Встречались еще редкие звери – те, кого он считал равными по положению. Вот с такими сложно. Меня он нехотя, с зубовным скрежетом, относил именно к ним. Его мучительно задевало мое независимое положение. Думаю, ему не раз хотелось всадить мне пулю в спину или объявить, что наши пути расходятся, но позволить себе этого не мог. Потому что мои бойцы были самой организованной военной опорой, в отличие от остального сброда, которому веры нет.

Было еще одно обстоятельство. Иметь рядом почти равного тебе – это возможность отдохнуть нервами, поговорить по душам, иногда даже о сокровенном, пожаловаться на жизнь или покрасоваться. Не с холопами же откровенничать!

Со временем он вытягивал меня на такие беседы все чаще, порой даже настырно навязываясь на общение. Это было познавательно. Постепенно передо мной разворачивалась причудливая картина его мироощущения.

Вот и сейчас был такой момент. Я пригрелся на бережку идеально круглого, будто втулка в металле, озера рядом с «освобожденным» от большевистского ига селом Нижние Озера. И наблюдал с интересом, как Коновод купает и чистит своего вороного коня, зайдя по пояс в воду. Получалось у него это на редкость ловко и с душой, даже азартно. Он обнимал свою животину, что-то нашептывал ласково, а та, казалось, отвечает тем же. Да, нередко увидишь у этого человека теплоту в глазах и радость от жизни.

Заодно я присматривался к его обнаженной фигуре. Хотя Коновод ростом и не задался, был худощав, но весь свит из жил и рельефных мышц. Я такую породу знаю. Обычно эти люди обладают незаурядной физической силой. Схлестнись мы с ним врукопашную, пришлось бы повозиться. Конечно, я задавил бы его, потому что он, как говорится, сильный, но легкий. Однако его физическая форма все же внушала уважение и опасение.

Закончив с конем и стреножив его, Коновод пристроился рядом со мной на песочке, около линии прибрежного кустарника. Настрой у него сегодня был на редкость благодушный.

– Эх, кем бы мне хотелось родиться, так это конем, – мечтательно протянул он.

– Ну хоть не лошадью, – хмыкнул я.

– Смеешься? – беззлобно произнес Коновод. – А зря смеешься. Конь – это благородство! А человек… А что человек. Так, слякоть.

– То есть мы воюем ради слякоти?

– Мы воюем, чтобы иметь свою лужу со своей слякотью…

В Нижних Озерах мы задержались на несколько дней, что шло вразрез с нашей отлаженной тактикой постоянного бега с препятствиями. Казалось, Коновод что-то там ждал. И мы сильно рисковали.

Пребывание на одном месте было чревато не только тем, что нас нащупают гоняющиеся за нами по всей степи враги. В ходе пребывания на одном месте войско начинало усиленно разлагаться. Если учитывать, насколько богато мы за этот рейд разжились горилкой, самогонкой и прочими спиртосодержащими напитками, сдержать повальную пьянку было выше человеческих сил. Народ расслаблялся, пил, искал женского общества. И, что куда хуже, оглядывался окрест себя, изумлялся, как его занесло сюда, к черту на рога, и зачем ему это нужно. И начинал разбегаться. А некоторые, пригревшиеся под теплым женским бочком, уже подумывали, чтобы остаться здесь на веки вечные.

Между тем худшие опасения начинали оправдываться. Наш конный разъезд столкнулся с разведкой красных и вовремя сделал ноги. Понятно, что тут вскоре будут основные части, и по логике нужно было срочно сниматься. Дело считаных дней, когда нас вычислят и ловчие выдвинутся по нашу душу. А в способности нашей шараги дать полноценный отпор я сильно сомневался.

Эти опасения обсуждались взбудораженными «ближниками» на штабном совете, как обычно щедро сдабриваемом жратвой и выпивкой. Так сытно и обильно я в жизни не питался. Если бы не вечная нервотрепка, разжирел бы, как хряк для сельхозвыставки в Нижнем Новгороде.

Мнение «ближников» было едино: надо срочно сниматься и идти на юг, поближе к Румынии.

– Будем сидеть здесь! Пока не скажу выдвигаться! – резко оборвал Коновод.

Я уже голову сломал, пытаясь понять его наполеоновские планы. Но ясности не прибавлялось.

– Так красные рядом. Сдохнем же! – заволновался народ.

– Это еще когда будет. А кто против – сдохнет здесь и сейчас. – Рука потянулась к объемному карману кожанки, где лежали фляга и наган.

«Кабинет министров», по опыту знающий, что от командира можно ожидать что угодно, испуганно замер, прикидывая, что он вытащит: флягу или оружие. Коновод вытащил флягу и гаркнул:

– Все! Решено! Разойдись!

На следующий день в село прискакали четверо всадников на взмыленных лошадях. Я их раньше не видел. Держались они деловито и справно, выправка военная, движения четкие и рациональные. Они выгодно отличались от остального сброда. Похоже, это и была хваленая «личная гвардия» Коновода, о которой шептались и которая использовалась им в самых горячих и темных делишках.

Они долго переговаривались с главарем в штабной хате, из которой вытеснили всех, да еще и соглядатая у входа поставили, чтобы никто не подслушал. Эх, иметь бы уши метра полтора да услышать, о чем там ведут беседу. Думаю, тогда многое стало бы понятным. Но таких ушей природа не предусмотрела, наверное, чтобы в мире оставались тайны, недоговоренности и секретики и он был бы запутаннее.

После этого совещания лагерь забурлил – завтра выступаем! Человеческая масса задвигалась, начала собираться и протрезвляться. Десятники пытались вернуть свое воинство в боеспособное или хотя бы транспортабельное состояние. А я, пребывая в отдельной хате, выделенной мне от доброты душевной, все страдал вопросами без ответов: что происходит и какие вести привезли «гвардейцы»?

Как стемнело, Одессит, вечно расположенный как к кипишу и войне, так и к отдыху, заснул крепким невинным сном. А Петлюровца где-то черти носили. Куда подевался – непонятно. Я уже начал беспокоиться: а вдруг подстерегли враги, которых он нажил здесь?

Уже собрался идти искать его, а потом по ходу поднимать своих, но он заявился сам.

Я был раздражен и весь в негодовании – мол, где тебя черти носят? Где мой заслуженный отдых перед завтрашним тяжелым днем? А мой ближайший помощник, наоборот, был умиротворен и пьян. Хорошо так пьян. Но на ногах держался.

– По бабам шатаешься? – осведомился я недобро.

– Как вы можете, сударь? По б-б-бабам. Я же офицер.

– Офицер, – хмыкнул я. – Ну тогда по дамам.

Раздражение схлынуло. Вспомнилась старая красноармейская прибаутка. Царский офицер слегка пьян и выбрит до синевы, а красный командир слегка выбрит и пьян до синевы. За этот анекдот комиссары и наподдать могли, но он был живуч. Да и доля истины в нем была.

– Другое дело, – икнул Петлюровец.

– Борис Александрович, тебе не кажется, что сейчас не время для увеселений?

– Боевого товарища встретил. В моем эскадроне был. Знатный рубака.

– Из коноводовых «гвардейцев»? – тут же встрепенулся я, и в душе затеплилась надежда на прояснение ситуации.

– Из них. Пришлось часы подарить. От сердца оторвал, – горестно вздохнул Петлюровец.

– Эка тебя угораздило. – Я знал, что серебряные часы «Павел Буре» Петлюровец хвастливо любил. – И как, оно стоило того?

– Стоило, – вдруг строго и ясно проговорил Петлюровец.

– Что узнал? Не томи!

Петлюровец неторопливо потянулся к медному ковшику, зачерпнул из бадьи воду и сделал большой глоток. Потом умыл с фырканьем лицо. И только после этого произнес уже почти трезвым голосом:

– Да бутафория все это восстание. Чтобы цель прикрыть. Малюсенькую такую. Пустяковую.

– Что за цель? – встрепенулся я.

– Э-э-э, брат…

Глава 10

Коновод схватил со стола наган, направил в мою сторону и выстрелил. Грохот ударил по барабанным перепонкам… Еще один выстрел.

В помещении терпко и дымно запахло порохом. В ушах зазвенело. Сзади что-то упало, потом звонко закапало.

Коновод со стуком бросил оружие обратно на стол и зло прикрикнул:

– Вот тварь хвостатая!

– Не переживай так, Павло Григорьевич, – заворковал встревоженный Батько. – То ж скотина неразумная!

– Да вокруг только и есть, что скоты неразумные! – Коновод обхватил руками голову, отодвинув в сторону нашу трофейную военную карту местности с грифом «Секретно». Ее подарили бунтари из красноармейской роты, и она нам сильно помогала.

Я осторожно обернулся. На столе, накрытом для нашего традиционного пиршества по завершении обсуждения громадья планов, царил кавардак. Глиняная крынка разбита пулей, молоко капало со стола на пол. Плошка со сметаной опрокинута. Шмат домашней колбасы бесследно исчез. По полу катилась бутыль с горилкой. В общем, погром. Не страшно. Мигнем – новое притащат, награбят, если надо. Но Коновод все не успокаивался.

Объяснялось все просто. Пока мы судили-рядили военные вопросы, за нашей спиной на стол заскочил огромный полосатый кот и вцепился зубами в круг колбасы. Откуда только сил хватило – поволок его целиком. И так нервный, Коновод, завидев это святотатство, не нашел ничего лучше, чем схватиться за оружие. В кота не попал, зато хвостатый, метаясь от пуль, опрокинул все что только мог.

– Не, ну стащил колбасу! Мерзкое отродье!

Коновод ненавидел кошек. И собак тоже. Впрочем, как и людей. Только лошадей любил и прощал им все.

– Так, Петро, пиши приказ, – обернулся он к главному писарю. – В селе кошек извести ядами и огнестрельным оружием. Записал?

– Да ты чего! – изумился Батько. – Ну не зли народ. И не смеши.

Коновод диковато посмотрел на него. Но дальше скандалить раздумал. Рассудительный «первый министр» оказывал на него успокаивающее воздействие, как листья валерианы.

Впрочем, ему не столько жаль было самой колбасы, сколько он имел подспудное желание сбросить страшное нервное напряжение. Что он и сделал. Так что наглый кот подвернулся очень даже кстати.

Виной его кручины было то, что обстановка на «поле боя» не внушала никакой жизнерадостности. Днище нашего освободительного движения начинало подгорать, как забытый на костре котел. А Коновод, вместо того, чтобы идти осмысленной дорогой если не к светлому будущему, то хотя бы к польской границе, упорно продолжал водить войско какими-то петлями, захватывая и оставляя никому не нужные селенья. Слава богу, пока обходилось без эпических сражений. Не считать же таковыми эпизодические перестрелки с милицией и вооруженными партийными активистами, из которых организовали конные отряды по борьбе с бандитами, то есть с нами.

Суета с кошкой закончилась, и мы снова вернулись к вопросам нашего дальнейшего существования.

– Нам к границе надо продвигаться, – спокойно, но напористо, со знанием дела произнес Батько, бывший царский фельдфебель, понюхавший пороха и на германской войне, и на всех за ней последовавших. – В крайнем случае в Польшу уйдем. Потом вернемся. И за все с процентами с коммунистов спросим.

Все понимали, что восстание захлебывается. Нас начинают прижимать. И воли нам осталось недолго, тем более что Украина никак не желала подниматься в едином порыве в священный бой за свою независимость.

– Со шляхтой вернемся? – поинтересовался я.

– Шляхта пока нам друг! – резко выдал Коновод. – Резать их придется, ибо Украина наша! Но то сильно позднее будет.

– Ну если так, – только и развел руками я на столь далекий и коварный стратегический замысел.

– Но мы туда не пойдем, – прищурился атаман. – У нас другой план.

– Какой?

– Важный!

«Ближники» смотрели с недоумением. А я все знал и хорошо представлял, куда дело пойдет. Поэтому давно играл в свою игру. Не все же мне на Коновода спину гнуть. Есть кое-какой и у меня свой интерес. И имеются некоторые задумки, под одну из которых я отослал Одессита в известном нам направлении и теперь сильно за него переживал. Вместе с тем если кто и пройдет этот путь, то только он, со своей уркаганской лихостью, наглостью и верткостью. Ушли в разведку и затерялись еще двое моих надежных помощников. Готовил отослать с особо важным заданием еще одного, но это зависело не от меня, а от того, как наша карта ляжет.

И снова путь-дорожка. Вращалась планета, периодично и бесстрастно заходило солнце. Наш обоз, раздобревший и потяжелевший, тянулся все дальше по пыльным трактам. А Коновод все ждал известий. Они же все не приходили – ни через день, ни через два. А время сжималось. Если раньше оно лениво тянулось в такт нашему обозу, то теперь, перенасыщенные опасными событиями, щелкали часы и сутки винтовочными пулями.

Два наших конных разъезда были уничтожены в сшибках в степи. Отряд, который послали на село Збруево, развеян, вернулось только три человека. Притом основная часть вовсе не пала героически в смертельном бою, а просто дезертировала.

По данным разведки, на станцию Никитинская прибыл бронепоезд. Вещь дюже эффективная, к нему прилагаются значительные пехотные силы. Так что в том направлении лучше не соваться. В Доргомиловск вошел полк ОГПУ, будет перекрывать дороги. Ребята ушлые, с артиллерией, кавалерией и пролетарской ненавистью. Размажут нас, если настигнут, как кашу по котелку.

Ситуация складывалась неважная. И коридор возможностей сужался все теснее. Коновод все чаще бесился и лютовал, притом без особого смысла и толка. В Снегиревке устроил расстрел мародеров. В Пущино расстрелял крестьян, которые обвиняли нас в мародерстве…

Вечерело. Солнце катилось за степной горизонт. Цокали копыта, поднимая пыль. Гнусным голосом кричала вдалеке степная птица. А на Коновода снизошел лирический настрой. После ухода из Нижних Озер он все чаще предавался досужим рассуждениям в беседах со мной. Будто пытался оправдаться.

– Ты не смотри на меня так… – он замялся и добавил: – Как на зверя лютого. Душа у меня нежная. Болит и плачет от несправедливости и горя людского. За всех болит – за наших сподвижников, за народ. Боль каждого в ней отзывается. Рвет ее на части неправильность бытия.

Он погрустнел. И даже всхлипнул как-то по-детски трогательно.

А утром приказал расстрелять захваченного в плен в атакованном нами селе милиционера. И судя по торжествующему злому выражению, с каким он смотрел на вялого от безысходности, босого, избитого человека, идущего к стенке, в этот жаркий июньский день та самая хваленая болящая душа взяла выходной, уступив свое место бесам из преисподней. Да уж, всяк добр, но не для всякого.

Хотя наговариваю я на моего боевого сподвижника. Проснулось все же в тот момент в нем доброе и вечное. Расстрелял же исключительно из гуманизма. А мог бы позорно повесить или четвертовать… Коновод – гуманист. Надо это запомнить, чтобы потом в спокойной обстановке посмеяться…

Глава 11

Нас умело и системно оттирали от густонаселенных районов. В итоге наше войско двигалось к станице Горяновская, среди лесов и холмов. Вдали уже маячили высокие горы.

Хотя в последние дни дезертирство стало приобретать массовый характер, потери в личном составе пока удавалось компенсировать прибивавшимися к нам беглыми кулаками и сорвиголовами без руля и ветрил, которые есть в каждом селе. Так что все те же две сотни штыков у нас оставались. Не для войны, но для бучи пока хватало.

На привалах, когда на небо высыпали яркие звезды и планету окутывал мягкий полог Млечного Пути, бойцы сидели вокруг костров, кто с горилочкой, а кто с печенной на углях картошкой. Неслись тогда над степью пронзительные, душевные, хотя и заунывные, украинские песни. Особенно почему-то пользовалась популярностью садистско-лирическая песня про Галю, которую подманили казаки.

«Везли, везли Галю темными лесами, привязали Галю к сосне косами.

Ой ты, Галю, Галю молодая, привязали Галю к сосне косами.

Разбрелись по лесу, собрали хвороста, подожгли сосну сверху донизу.

Ой ты, Галю, Галю молодая, подожгли сосну сверху донизу.

Горит сосна, горит, горит и пылает,

Кричит Галя криком, кричит, разговаривает».

Велись неторопливые беседы, в основном какое ждет благолепное будущее всех собравшихся тут.

– Вернусь с победой, – мечтательно говорил один. – Корову у председателя сельсовета заберу. А его самого повешу. И тестя моего повешу – он за краснопузых сильно надрывался.

– А я у нашего партийца жинку его заберу. Давно она мне по сердцу.

– А с партийцем что?

– Ну так тоже повешу. Хату его справную заберу. Моя-то совсем покосилась.

– Что так?

– Не до хозяйства мне было – все о народной доле незавидной такая печаль стискивала, что рука не поднималась что-то делать. Рука та обрез искала… Да уж, заживем, Тараска, как в раю – ни кацапа тебе, ни колхоза. Все к нам, в хату! Все наше!..

Горяновская – это не просто очередная станица, которую мы взяли с ходу и где тут же «освободители» повесили учителя и земельного чиновника из райсовета. Это еще и развилка. Здесь нам предстояло решить, куда двигаться дальше. А возможностей для маневра нам оставили не слишком много.

В сельском клубе, в просторном помещении главного зала, вдоль стен которого стояли медные трубы и пузатые барабаны самодеятельного местного оркестра, состоялся очередной военный совет, на котором предстояло принять судьбоносное решение. На широком столе была разложена карта. Нужно отметить, что Коновод разбирался в ней и рисовал направления маневров вполне толково.

– Будем разделяться, – объявил Коновод. – Ты, Батько, собираешь отряд в полсотни сабель. И выдвигаешься на Разуваево.

– Чем оно тебе глянулось? – удивился тот.

– Настроения там добрые. Свободные. Ну и шум поднять не мешает, чтобы оттянуть туда красных… Лучших посылаю. Ты своих присоединишь? – выжидательно посмотрел на меня Коновод. – Да не жмись!

– Хорошо, – задумчиво произнес я. – Треть моих людей пойдет туда. Только не погубите. У меня каждый на вес золота.

Мне это предложение было на руку. Пойдет на Разуваево Петлюровец вместе с основной частью моей личной шайки. А «прикомандированных обществом» бузотеров я возьму с собой. Пускай увидят, как оно – воевать по-настоящему. Конечно, нехорошо ослаблять свои позиции. От Коновода можно ждать что угодно, и хорошая опора была залогом моей устойчивости. Но ситуация требовала.

– Куда основные силы бросим? – спросил Батько. Мне показалось, он был доволен возможностью отколоться от табора и стать свободной птицей.

– У нас два пути. На Кленово и на Сестробабово, – показал Коновод на карте карандашом направления возможного движения.

– Так ясно же куда, – встрял я и положил ладонь на карту. – На Кленово!

– Это почему? – с подозрением посмотрел на меня Коновод.

– Тактически более выгодно. И народ там сильно зол на большевиков.

– А в Сестробабово не зол?

– Ну то я не знаю. Не был.

– Не был, а языком мелешь! На Сестробабово!

В этот момент в Коноводе всколыхнулась свирепым огнем неудержимая ярость. Та самая, которая сжигала его изнутри и толкала вперед, как уголь в паровозной топке. И та, которой он так умело зажигал массы, ведя их за собой в пропасть.

– А потом? – спросил я.

– А потом поглядим! Может, и в Польшу уйдем. Или на Беларусь! Земля большая.

– И круглая, – едва слышно добавил я…

Глава 12

Настояв на своем, то есть на походе на Сестробабово, Коновод вернул себе доброе расположение духа и терпимое отношение ко мне. Ведь, видя, что он уперся, я не стал особо возражать против его планов и признал в нем стратега и командующего. Эх, тщеславие, кого-то оно возносит наверх, но чаще губит.

Отряд выступил в путь. Мы с Коноводом спешились и шли как на прогулке, ведя коней на поводьях. И весь наш «табор» двигался лениво, потому как сегодня жара. И торопиться особо некуда – двигаемся, как говорят путейцы, по графику, к полудню подойдем к Сестробабово и лихим наскоком захватим его. По предварительным сведениям, обороняться там некому. Коммунистов там никогда не любили, а кулаков так и не вычистили. Так что был хороший шанс, что нас встретят хлебом-солью.

Послышался топот копыт. Прискакала наша разведка.

– Чисто там. Ничого пидозрилого не виявлено! – молодецки доложил разведчик.

– Дивись, – для порядка произнес Коновод. – Головою отвечаешь.

– Та хоч чубом. – Сняв фуражку, разведчик пригладил свой роскошный чуб.

Когда он поскакал дальше, Коновод пришел в еще более умиротворенное состояние, что меня не обрадовало. Это означало, что сейчас он начнет беседу за жизнь, из тех, что давно мне поперек горла и ушей. Так и произошло.

– Эх, вышибем красных. Заживем, – мечтательно протянул он. – Плюну я на эту суету. Стану коннозаводчиком. Я это умею. Какие у меня лошади будут! Со всего мира. Но сперва порядок тут наведу, на свободной матушке Украине. Такой, чтобы ни одна паскуда не пикнула. Чтобы все строем и гимн наш новый пели.

– Какой гимн? – полюбопытствовал я.

– А это мы придумаем. Много всякой интеллигентской шушеры будет у нас за похлебку горбатиться. И гимн сочинят. И спляшут, и споют, и портрет мой маслом нарисуют. Когда руку тяжелую почуют, они сговорчивые становятся.

– Павло Григорьевич, ну а если серьезно? Неужели рассчитываешь сдюжить и с кацапами, и, главное, со своими? Знаешь сколько поместных князьков в каждом уезде нарисуется. Своих душить придется.

– Передушим.

– А сил хватит?

– А где не хватит, помогут, – улыбнулся мечтательно Коновод.

– Кто тебе поможет? Такие у нас края: своя рубаха завсегда ближе к телу.

– Оттуда, – Коновод махнул куда-то в сторону запада. – Ты никак думаешь, вот Коновод такой наивный дурачок. Воду замутил и пытается там рыбку поймать, не зная, что ловит ее в стакане? Плохо ты меня знаешь… Без значительной фигуры за спиной и без гарантий за такие дела не берутся.

– И велика та фигура?

– Нормальная. По-шахматному, так целый ферзь.

– О как! Даже заинтриговал!

– Дед Мороз с подарками, – засмеялся Коновод. – Этот всем князьям князь. Он порешает. И с хозяевами. И с наградами.

– Дмитрий Мороз? Эка, – с уважением протянул я.

Он был командующим боевыми структурами КСУ – «Комитета Свободной Украины», фактически его военным вождем. Его прозвали и Дедом Морозом, и Генералом Морозом, а недоброжелатели со злости прилепили кличку Снежная Баба, которая широко разошлась по советским газетам. А сам он благосклонно, но неформально, разрешал звать себя Власником Украины. Он почудил на территории республики еще в начале двадцатых годов. Тогда его воинство огнем и мечом прошлось по Херсонской и другим губерниям, пока не было выдавлено РККА на территорию Румынии. Но никуда он не делся. Копил силы, умело вовлекая в свою орбиту националистов, сечевых стрельцов, белогвардейцев и петлюровцев – всех, кого объединяет ненависть к советской власти. Именно на него делали ставку поляки в разжигании конфликта с Россией.

– Думаешь, сболтнул по дури секретное? – насмешливо произнес Коновод. – Э, нет, Александр Сергеевич. Я тебе осознанно предлагаю меня держаться. Ты парень смышленый и авторитет у народа имеешь. В военном деле смыслишь. Вместе много дел наворотим. Украина рано или поздно будет свободной. И мы в ней будем фигурами.

– За спиной большой фигуры. Ферзя.

– Пока да. А дальше как получится…

Помолчав и задумавшись о чем-то своем, Коновод бодро продолжил:

– Только сначала кое-что сделать надо. Зарекомендовать себя. Чтобы интерес к нам пробудить, как к надежной опоре.

– Для этого наш странный поход? – усмехнулся я. – Чтобы зарекомендовать?

– Не совсем. Но близко… Сговоримся, Указчик, а прежде поторгуемся для порядку. Тогда все тебе в подробностях доведу. А пока – на Сестробабово, – картинно махнул он указующей дланью.

Добрались до цели, как и рассчитывали, к полудню. Мы с Коноводом поднялись на холм, откуда открывался вид на обширное, чистенькое и богатое смешанное польско-украинское село Сестробабово. Местность вокруг пересеченная. Ухоженные поля, массив леса. Холмы и овраги. Не слишком удобно для наступления. Но наступать не на кого. Предстоит просто зайти в населенный пункт и взять свое. Если и есть там милиционеры и активисты, то их сами селяне, ненавидящие советскую власть всей душой, нам на блюдечке принесут. Эти соображения я и выложил Коноводу.

– Точно. – Тот разглядывал в бинокль окрестности, и что-то его настораживало. Но он все же решился и отдал зычным голосом приказ: – Вперед, захисники!

И пришпорил коня так, что я за ним едва поспевал.

– Э, осади! – крикнул я, и Коновод сбавил ход. – Ты куда разогнался?

– А что тебе не по нраву? – Коновод вопросительно уставился на меня, благодушие его растворялось, уступая место привычной озлобленности.

– Ты впереди войска-то не скачи, – изрек я. – Не дело это командующего. Наполеон вообще в кресле сидел на пригорочке и лениво наблюдал за сражением.

– И где теперь твой Наполеон? – пробурчал Коновод, но голосу разума внял. Несмотря на отчаянность и кураж, за шкуру свою он боялся сильно. Считал ее слишком ценной для истории, чтобы лишний раз подставляться под злые пули.

Наши передовые силы втянулись в сузившийся тракт, с одной стороны которого был овраг, а с другой – плотный лесной массив. Тут и началось веселье.

Азартно заработал чужой пулемет. Потом еще один. Потом ухнул взрыв. В общем, понеслась душа в рай!

Надо отдать должное, замаскировался противник отлично. Благо много сил ему и не надо было. Обустроили на двух точках пулеметные позиции «максимов», спрятали легкую полевую пушку калибра 76 миллиметров, да в лесополосе и овраге конники таились, а проверить то место никто не сподобился. Даже селяне о засаде не пронюхали, или им рты так умело заткнули, иначе бы знак нашим подали. В общем, проморгала наша разведка, которая, впрочем, не отличалась большой сноровкой, скорее наоборот: кичливости много, а толку никакого. Вот и результат. Неразбериха! Ужас! Все смешалось – кони, люди! Ржание, крики, а поверх этого – грохот выстрелов.

Мы с Коноводом еще были на пригорке, откуда отлично видели, как метались расстреливаемые люди. Наши люди.

Рядом ухнул взрыв. Наши кони шарахнулись в стороны. Где-то совсем близко просвистела пуля. Это хорошо, что просвистела. Значит, не моя. Отведенная человеку пуля подбирается бесшумно.

Эх, вот опять оно, неповторимое и такое знакомое, испытанное не раз и не сравнимое ни с чем в мире ощущение битвы. Что-то скрипит на зубах – то ли осколки этих самых зубов, то ли пыль и каменная крошка. В уши от близкого взрыва словно вату забили, звуки доносятся издалека, но, если хочешь выжить, ты должен их различать. Проносится мимо, принимая вид то осколков, то пуль, смерть.

К бою невозможно привыкнуть. С ним можно только свыкнуться. Точнее, свыкнуться с мыслью, что от него никуда не деться и нужно выживать всеми силами. А дальше уже играют твои личные качества и опыт. Или ты становишься частью боя. Или деталью траурного пейзажа – как на картине художника Верещагина «Апофеоз войны», где от воинов остались только черепушки. Я научился становиться именно частью боя. Сколько мной пережито этих самых боев, и я до сих пор жив. Значит, наука не прошла даром. И сознание научилось встраиваться в этот страшный режим.

– Вперед! На сшибку! – отчаянно заорал Коновод, желая бросить в бой гарцующих рядом с нами бойцов, заставить биться обоз, который тащился сзади.

Он уже было собрался пришпорить коня и рвануть в гущу битвы, но тут я заорал что есть мочи:

– Стой! Назад!

– Трусишь, щенок?! – закричал Коновод.

Трушу? Ну что ж, страх в бою вещь естественная. Но вот только или ты овладеваешь им и отключаешь его, или он овладевает тобой, и тогда ты из человека превращаешься в дрожащую тварь. Страх есть у всех. Но кто с ним дружит, того он оставляет в первые же секунды боя, потому что все твое существо занято другим – выживанием и убийством. Ну а нет – сидишь на дне окопа и воешь в пространство, пока тебя не накроет снаряд. Снаряды почему-то любят трусов.

У меня же сейчас страх боя уже ушел, а кураж так и не пришел. Зато пришли холодный расчет и трезвая оценка. Они подсказывали, что биться бесполезно. Пулемет работал как коса, срезая одного за другим и пеших, и конных. Сбоку нарисовалась еще одна группа всадников. И нам оставался лишь путь назад. Еще можно проскочить, если не жевать губу, как верблюд.

– Держись за мной! – кинул я Коноводу, который уже начал осознавать, что дело кислое.

Свистели пули. Крики. Ржание. Грохот. Ад. И через все это мы ломанулись сначала в сторону леса. Но я вовремя притормозил. Там наверняка тоже подготовлен какой-нибудь сюрприз в виде засады. А вот если в тот овражек…

До оврага мы добрались целыми. Он был достаточно крут, моя лошадь тут же подвернула ногу и упала, покатившись вниз. Я успел спрыгнуть. Поднялся. Отряхнулся и прикрикнул:

– Спешивайся!

Коновод послушно выполнил мое указание. И мы заскользили вниз по склону. И вот уже под ногами захлюпал ручей.

Коновод держался за мной, как привязанный – молча и послушно. Его ярость и кураж схлынули, и теперь гнал вперед вечный инстинкт самосохранения.

Звуки боя отдалялись, пока совсем не затихли. А мы шли, хлюпая ногами, перепрыгивая, перелезая через поваленные деревья. Главное – уйти подальше. Чтобы не настигли нас враги, не прочертили с гиканьем острой шашкой спину, не продырявили пулей. Вперед! Не останавливаться! Мы теперь не воины! Мы теперь беглецы!

Ручей кончился. Началось болото, где мы едва не утонули. Но добрались до твердой почвы – островка, оцепленного, как часовыми, рядом кривых деревьев. Кажется, оторвались.

Коновод тяжело рухнул на землю, жадно ловя ртом воздух.

– Ушли, – сказал я, падая рядом с ним. Хоть и измотался я страшно, и дыхания не хватало, и в висках стучало, но держался ничего – все же я молод, силен и полон энергии.

– Больно, – прошипел Коновод. Бледный как смерть, трясущийся мелкой дрожью, он никак не мог надышаться, втягивал воздух сипло и как-то даже страшно. – Умираю!

– Да ладно стонать! – просипел я. – Сейчас продышишься. И дальше идем!

– Спина, – проскрипел он. – Больно!

Это меня обеспокоило. Я помог ему привстать. Содрал с него кожанку. И увидел, что на белой вышиванке расплывается красное пятно.

Осмотрел его внимательнее. Картина не радовала, но давала надежду. Все же нашла предводителя восстания шальная пуля и на излете застряла в спине. Огнестрельных ран я насмотрелся немало. Хотя и не доктор, но кое-что в них понимал. Если мой спутник сумел пробежать столько и не окочурился, значит, ничего фатального.

Рана едва кровоточила. Видимо, пуля перекрыла какие-то кровяные потоки и встала достаточно удачно. Сейчас она сильно не мешает, но как дальше поведет себя в теле? От неосторожного движения сдвинется, чего-то там пережмет – и вот тебе каюк во всей красе. Да и всякие побочные эффекты, заражение крови. В общем, без врача нам никак. А для визита к нему нужно всего ничего – выбраться из этих мест. Окончательно убедиться, что возможная погоня сбита с хвоста. И найти того умельца, кто извлечет пулю и поставит Коновода на ноги во имя грядущих его свершений.

Конечно, напрашивался самый легкий выход из положения – плюнуть на раненого спутника и мирно идти своей дорогой. Или пристрелить его для надежности, хотя тут моя душа протестовала: стрелять в беспомощного человека совсем не комильфо. Но это все отвлеченные рассуждения. На деле мне нужен Коновод. И так получалось, что я тоже нужен ему. То есть мы нужны друг другу. А поэтому я сейчас перевяжу его. Окажу, насколько могу, первую помощь. И мы пойдем вперед. Искать доктора, укрытие и спасение. Чтобы дальше, с новыми силами…

– Кончаюсь? – хрипло спросил спутник.

– Да хорош ныть, Коновод. Раньше смерти не помрешь.

Я вытащил из кармана его кожанки флягу, на две трети она была полна. И заставил его сделать пару глотков. Потом плеснул ему на спину и аккуратно перевязал – благо бинт у меня всегда с собой, по старой привычке таскаю его на такие вот случаи.

Мы пролежали где-то с час молча. Я косился на спутника с уважением. Это сколько же здоровья нужно иметь, чтобы с пулей в спине отмахать такую дистанцию, на которой и я, молодой здоровый лось, едва не загнулся. И ведь почти пришел в себя. Ну а тогда и нечего ждать у болота погоды.

Поднявшись на ноги, я воскликнул с напускным энтузиазмом:

– Вставай, Коновод! Нас ждут доктор и великие дела!..

Глава 13

Из болот мы выбирались с большим трудом, опаской, но неутомимо и целеустремленно. Они были обширные, гнилые, с какой-то своей жизнью, в которой нам места не было. Как говорят в народе: в болоте тихо, да жить там лихо. Манила нас степь да степь, которая кругом. Манили огни человеческих жилищ. Там можно рассчитывать на помощь. Но для начала надо окончательно оторваться от врага. И, по-моему, нам это удавалось.

Сперва Коновод держался молодцом, и не скажешь, что ранен в спину. Но постепенно стал двигаться все медленнее. А потом и вообще начался не поход, а ерзанье – он падал, хрипел. Отдышавшись, с трудом поднимался и упрямо шел дальше. Я его поддерживал, а иногда просто тащил на себе.

Теперь двигалась наша экспедиция медленно, но все так же упорно. Вперед, только вперед.

На очередном привале, которые становились все чаще и длительнее, грозя полностью застопорить наш ход, он впал в бредовое состояние. Что-то бессвязно бормотал под нос, кому-то грозил.

Я принялся за него. Приподнял куртку и рубаху. Снова внимательно и осторожно осмотрел рану. Кровоточить она больше не стала, но сильно покраснела и вспухла. Я плеснул на нее коньяку, отчего больной аж подпрыгнул и очумело посмотрел на меня, будто с трудом узнавая.

– Указчик, – прошипел он.

– Не шуми. Сейчас перевяжем.

Я сделал перевязку. Все, бинт закончился. Нам надо поторопиться…

Лунная дорожка прочертила поверхность озерца. Вокруг раскинулись поля и перелески. Не так далеко спало небольшое сельцо, в тишине и кромешной темноте. Только в одном окошке горел тусклый свет – это коптит масляная лампа, не спится кому-то.

Мы все же вышли на твердую почву! И обустроились на ночь в полуразрушенной саманной хозяйственной постройке. Такие хлипкие сооружения возводят вдоль полей для разных хозяйственных нужд или чтобы переночевать во время уборки урожая. Пол был устлан истлевшим прошлогодним сеном. Недавних следов чьего-либо присутствия здесь не наблюдалось, видимо, строением не пользовались давно.

Коновод, к моему удивлению, вновь ожил, приободрился, но его колотило. Обычно и в жару он зябко ежился, теперь же, после ранения, вообще трясся мелкой дрожью и жаловался:

– Холодно мне, Указчик! Жилы о жилы стучат!

Хотя, справедливости ради, и ночь выдалась необычно прохладная. Вот странно. Еще вчера жарило так, что дышать невозможно. И явственно ощущалось, как растет давление в атмосфере событий. А с первым выстрелом находящегося в засаде пулемета будто лопнул накачиваемый горячим воздухом воздушный шар. Все напряжение событий рвануло самым фатальным образом. Весь перегрев страстей и ожиданий разом испарился. А вместе с этим ушла и жаркая погода.

– Сейчас согреем, – нехотя произнес я.

Пришлось рискнуть и развести в помещении огонь. Дым выдувался в оконный и дверной проемы, никогда не знавшие стекол и дверей.

Я по-честному поделил оставшиеся сухари и вяленое мясо, которые всегда в походах таскал с собой в сумке на боку на самый крайний случай. Мало ли куда судьба-злодейка забросит. А такой нехитрый запас может спасти от гибели.

Костерок мирно горел, даря тепло и покой. Позади у нас ужас и кровь, крах и бегство. Впереди – неизвестность. А между ними – умиротворяющее мерцание огня и красные отблески на усталых лицах. Судьба пустила меня от щедрот своих в крохотный зазор между своими жерновами, где можно расслабиться мимолетно, пока тебя не начнут перемалывать снова.

Даже обычно злобное лицо Коновода размягчилось, в его взгляде на горящие поленья появилось нечто задумчивое, устремленное в вечность.

– Знаешь, – проговорил он, растягивая слова. – Каждому ведь свое суждено в жизни. Вот мне – бить и быть битым. Сколько себя помню, всегда дрался. Сначала на кулачках. Потом на ружьях и наганах. А было время, так и артиллерия в ход шла. И знаешь, зачем я это делал?

– Зачем? – лениво спросил я.

– Искал свою правду. Ту, за которую стоит драться, лить кровь – свою и чужую. И нашел. Вот она! Эта степь. Этот ковыль. Этот народ. И свобода моей земли. Моего народа! – умиротворение его куда-то делось, глаза выкатились, безуминка вспыхнула в них.

– Да я тоже за то, – согласился я. – Только как ты ее мыслишь, свободу нашу?

– А на этой земле будем мы, украинцы, соль ее. И будут они – кацапы, поляки, жиды разные. И станут они подскакивать по взмаху нашей руки, как псина дрессированная. А кто не будет – тот сдохнет. В мученьях! Ибо все это – наше!!! – Его глаза стали еще безумнее. – Потому как Господом это положено и будет во веки веков! И ради этого мне и жизнь моя не дорога. И родня, и богатства. Лишь бы по-нашему стало, а не по-ихнему! Разделяешь?

М-да, псих, определенно. Притом искренний. Вообще, у идей национального превосходства огромное количество фанатиков, не дружащих ни с волей, ни с чувствами, способных на любые жестокости. Насмотрелся я на таких, неважно, якуты они, узбеки, таджики. Главное – быть уверенным: ты выше всех по праву нации.

– Разделяю, чего уж там, – кивнул я, зная, что с психами рекомендуется соглашаться.

Помолчав, потом застонав от боли, Коновод забормотал лихорадочно:

– Жалко только, если не выживу. Ты меня спасти должен, Указчик. Я для нашего дела человек ох какой важный.

– Спасу. Только чем ты так важен? Неужто Батько тебя не заменит? – усмехнулся я.

– Батько? Да кто ж его допустит? У меня и планы. И связи. И за мной люди оттуда, – он махнул рукой куда-то в сторону.

– А расскажи-ка тогда, друг мой, чего мы по степи круги нарезали? Имею же я право наконец узнать.

– А, понял все-таки, что не все так просто. Не дурак, значит. Тогда слухай. Мне человечка надо было вызволить. Шляхтичем кличут. Он в ОГПУ по плевому делу завис. Да вот только о нем в Харькове прознали. Вот и нужно было затеять концерт на всю губернию, оттянуть войска, силы, помыслы всей этой красной сволочи на нас. А между тем мои «гвардейцы» его бы аккуратненько изъяли. Да не вышло. Спалились мои соколы, сложили крылья. Мне об этом весточку прислали.

– И восстание потеряло смысл… Значит, положил столько народу ты зря.

– Не зря. Подбросили уголька в котел гнева народного – уже хорошо. А что войско растеряли – так новое будет. Лишь бы… Лишь бы мне выжить. И Шляхтича вытащить… Указчик, ты должен это сделать. Ты лих без меры. И люди твои такие же. Я доверился слабосилкам, а ты – другое дело. Я крепкую породу сразу вижу.

– Сделаем. Вызволим… Только ты контакты передай. С какими людьми сойтись? Где сведенья нужные добыть?

– Все скажу… Дай только дух перевести. Может, еще оклемаюсь.

– Оклемаешься. До Никольска путь не близкий, – брякнул я.

И запоздало прикусил язык. Ну вот как можно такое сболтнуть? Язык мой – враг мой. Вот спросит сейчас Коновод: «А откуда ты, дорогой друг, знаешь, что Шляхтич сидит в домзаке в Никольске, коль я тебе этого не говорил?!» Да, так и засыпаются. Интересно, я один такой идиот или у моих коллег тоже подобные проколы случаются? Теперь только надежда, что не заметил спутник моей оговорки. Все ж он раненый, кровопотеря, голова уже не так варит… Только бы не заметил.

Между тем Коновод замолчал и весь ушел в себя. Погрузился в тягостные думы. И только иногда постанывал, пытаясь дотянуться до повязки на спине.

Ну вот и момент истины. Коновод спросил:

– А с чего ты решил, что Шляхтич в Никольске?

– Слухами земля полнится, – спокойно ответил я. – Вообще много чего знаю.

– Слишком много, Сашенька. Ведь ты знал и то, что мы в засаду идем, – неожиданно объявил Коновод, просветлев ликом.

– Что у тебя за дурь в голове?! – возмутился я.

– Ты ж меня чуть ли не насильно гнал на Сестробабово! – торжествующе объявил Коновод – так гордо, наверное, выглядят ученые, решившие важную загадку мироздания.

– Ты в своем уме, Коновод?! Я тебя отговаривал туда идти. Но ты же, баран упрямый, ничего не слушаешь!

– Именно! Знал ведь, гад, что я в пику тебе сделаю!

– Вообще, если не заметил – я тебя из-под большевицких пуль вытащил. Шкурой рисковал.

– Ох ты ж ешкин кот! – он смотрел теперь на меня с ненавистью. – Как только не раскорячишься, чтобы в доверие втереться!

– Мне кажется, у тебя не в спине, а в голове пуля застряла. Чего только не нафантазировал!

– Ну-ка встать! – в его руке зачернел вороненый наган. – Руки поднял!

Вежливый я, если старшие по возрасту просят – уважить надо. Поэтому и встал, и руки поднял. Невольно голову пригнул, потому как потолок низкий, так что мой затылок почти касался его, – и не подпрыгнешь, чтобы улететь.

– Ну что, раскусил я тебя! – торжествующе воскликнул Коновод. – Такой умный весь! С образованием! А я раскусил!

– Ну, раскусил. Молодец, – развел я руками. – Доказал, что на плечах у тебя голова, а не жбан с помоями, как поначалу видится.

– Ну, порезвись, червь мучной. Побалабонь. Недолго тебе осталось. – Он сжал крепче рукоять револьвера.

– Коновод, если я не найду доктора, тебе конец.

– Из ГПУ все твои доктора!

М-да, вместо того чтобы стрелять и действовать, он болтал. Есть такой штамп в бульварной литературе: при развязке злодей или герой начинает своему супротивнику долго и нудно объяснять, как он его вычислил, что сам понатворил и какие у него взгляды на жизнь. Удивительно, но я не раз мог убедиться, что этот литературный штамп на самом деле достаточно жизненный. В моменты развязки так хочется насладиться своим триумфом или посокрушаться неотвратимостью падения. И чем больше нервов человек вложил в дело, чем больше страстей испытывал, тем непреодолимее необходимость покрасоваться перед врагом. Это такая награда за те неимоверные усилия, которые потрачены для результата. Закон психологии, никуда не денешься. Вот и Коновод расходовал тающие время и силы на то, чтобы объяснить, как он меня вывел на чистую воду.

Он еще покуражился всласть над моим тупоумием и побахвалился своим зорким взором. Наконец решил заканчивать:

– Скажи перед смертью, чем чекисты тебя купили, Иуда?

Я лишь махнул на него рукой, нагнулся над своим походным мешком и вскинул его на плечо:

– Надоел. Я пошел, а ты выкарабкивайся сам.

– А ну замри! Стоять, я сказал! Выстрелю!

– Да стреляй. Окрестный народ на выстрелы сбежится.

Но он все же нажал на спусковой крючок.

Щелкнул боек. Еще раз.

Я только усмехнулся. Этому чекистскому трюку научили старшие товарищи, нужно было просто вовремя просечь момент, когда его стоит использовать. Наган – самое распространенное оружие. И я всегда таскаю с собой хитрые патроны, которые не воспламеняются. У меня давно возникло ощущение, что с Коноводом мы просто так не разойдемся и он что-то выкинет. Вот и подменил по случаю патроны, когда он пребывал в полузабытьи. Так что теперь он может жать на спусковой крючок до морковкиного заговенья.

– Паскуда! – истошно заорал Коновод и, разнося ботинками костер, бросился на меня, примерившись разнести мою драгоценную и умную голову рукояткой нагана.

Несмотря на ранение, двигался он очень шустро. Может, даже и имел бы шансы на успех, но только не со мной. Потому как я тоже не лыком шит и в такие спортивные игры с детства играю.

Я отскочил назад, ударившись спиной о стену. Выронил при этом мешок. Потом скользнул вправо, уклоняясь от очередного удара. И врезал супостату ладонью в грудь.

И запоздало понял, что перегнул палку.

Коновод вскрикнул. Ударом его снесло с ног. Револьвер он выронил. С трудом поднялся на колени. Посмотрел на меня изумленно. Упал всем телом в рассыпавшиеся и тлеющие во влажном сене угли. Взвыл отчаянно… Да и издох!

Я присел на колено рядом с отдергавшимся телом. Попытался нащупать биение жилки на шее. Пусто. Жизнь ушла из него. Пуля в его спине все же добралась до своей цели. Вот же черт!

Странные мысли и чувства одолели меня. Коновод был концентрированным олицетворением потустороннего остервенелого зла. Он как вурдалак из Трансильвании, который веками бродит по этой щедрой земле, умирая в одних лицах и возрождаясь в других. И пока не нашлось осинового кола, чтобы его угомонить. Ушел этот Коновод – появится другой. Так что если и было торжество от того, что раздавил очередную гадину, то слабенькое. А вот разочарование было куда сильнее. Были на него серьезные виды у ОГПУ.

На миг такая тоска накатила. Я ощутил себя бесконечно усталым и одиноким в эту тихую украинскую ночь рядом с поверженным врагом. Как я вообще подписался на это совершенно сумасшедшее задание и на дикую кровавую эпопею? Однако неисповедимы пути не только Господни, но и чертей, которые водят нас кругами и запутывают нити наших судеб. Вот и запутали так, что не распутаешь.

А началось все в областном центре в самой середине России. Был зимний темный вечер. Был старомодно обставленный кабинет в монументальном здании областного постпредства ОГПУ. И был тягостный разговор с моим искренне уважаемым и даже любимым руководителем Максимилианом Данииловичем Раскатовым…

Часть вторая. Оркестр террора

Глава 1

– Сашок, я тебя к черту в пасть посылаю, – произнес Раскатов.

Сегодня он не ревел трубным гласом, не ругался и не молотил по своему многострадальному письменному столу кулаком. Он был непривычно тих и даже, можно сказать, опечален. Таким я его видеть не привык, поэтому насторожился сразу. А когда он выложил мне расклад, тут мне и поплохело по-настоящему.

– Имеешь полное право отказаться, – вздохнул он. – Подумай до завтра. Прикинь.

– Максимильян Данилович, ну что вы, право. Когда я отказывался от чертовых пастей?

– Ну как знаешь.

Голос его дрогнул. И в нем отразилась вся гамма чувств. Относился он ко мне как к сыну. И в глубине души надеялся, что я откажусь от самоубийственного мероприятия и останусь жив. И вместе с тем опасался отказа, боялся того, что за меня придется стыдиться.

Не придется, Максимильян Данилович. Однажды встав на наш тернистый путь, ты перестаешь принадлежать своему страху, а принадлежишь только общему долгу. Иначе слякоть ты, а не человек. А я всегда стремился быть именно человеком.

Вот только Варю жалко будет, если что. Она, узнав о моей длительной командировке, сразу как-то осунулась. Сердцем чуяла, что билет может быть в один конец, как я ее ни успокаивал. Но она ведь знала, с кем связывает свою судьбу. Давно поняла принципы моей жизни и насколько близко с этой жизнью ходит смерть. Поэтому не было обычных в таких случаях женских причитаний: «Или я, или твое ЧК!» Только всплакнула тайком. Но ничего не попишешь – так надо, родная, так надо…

А дальше было все как положено по законам бюрократии. Командировочные деньги, предписание о временном откомандировании уполномоченного областного постпредства Большакова А. С. в распоряжение центрального аппарата ОГПУ. И был поезд, несущийся по бесконечным заснеженным российским просторам. Потом шумная, в сугробах Каланчевская площадь с тремя столичными вокзалами. И бюро пропусков в главном здании ОГПУ.

Там меня приняли строгие официальные товарищи. Выписали наряд на койку в ведомственной гостинице и карточки на получение продовольствия. Назначили время приема не абы у кого, а у заместителя начальника ОГПУ Иосифа Студицкого…

Окна просторного кабинета с тяжеловесной старинной мебелью в здании бывшего страхового общества «Россия» выходили в глухой двор. Хозяин кабинета был седой, в возрасте. Одет в тщательно отглаженную форму, в петлицах – четыре ромба. Был он демонстративно доброжелателен и улыбчив – эдакий добрый дедушка. Только взгляд холодный, хитроватый и оценивающий – такой профессиональный, чекистский. Привык я давно к людям с таким взглядом, у самого скоро такой будет. Расслабляться с ними нельзя.

А вот второй присутствующий был вовсе не улыбчив. Худощавый невысокий мужчина лет сорока с совершенно непримечательной внешностью – таких любят брать в службу скрытого наблюдения, с ними можно каждый день общаться, и все равно на улице пройдешь мимо и не заметишь. Лицо немного вытянутое, волосы зачесаны на пробор. В безукоризненном костюме-тройке, с прямой выправкой – его можно было бы принять за бывшего дворянина. А можно и не принять. На него вообще можно было наложить любую личину и биографию. И от него исходила спокойная непобедимая уверенность.

Заместитель начальника ОГПУ Студицкий, играя свою добродушную роль, заботливо поинтересовался, как я доехал, как обустроился, как семья, как настроение. Такой китайский ритуал. Только после этого перешел к делу, и в воздухе будто сразу упала температура, поскольку тональность беседы резко изменилась.

– Александр Сергеевич, не скрою, нас немного смущает ваша молодость и не слишком солидный стаж агентурной работы. Но ваше руководство отрекомендовало вас как человека, имеющего большой опыт именно силовых акций. Это соответствует действительности?

– С детства воюю, – я выдал мою коронную фразу.

Мне было двенадцать лет, когда белогвардейская сволочь казнила моих родителей, а меня подобрал полк Красной армии. Там я не в обозе, а в разведке шустрил. Осваивал азы войны, научился стрелять и поражать врага. Так и воевал. Потом школа красных командиров, откуда отозван на службу в ОГПУ, где просто магнитом притягивал боевые ситуации. Сшибки, перестрелки – для большинства моих коллег это экзотика, а на меня они сыпались как из рога изобилия. Приманиваю я войну, которая для меня никогда не заканчивается. И пока что выживаю… Пока что.

– Думаю, ваши боевые навыки пригодятся в легендированной работе за пределами РСФСР.

– В Англии, что ли? – усмехнулся я.

А внутри все подвело. Неужели меня прикомандируют к ИНО – иностранный отдел, отвечающий за разведку за рубежом. Это и манило, всегда мечтал о дальних странах, и пугало – я же в таких делах ни черта не понимаю и языками не владею, кроме русского и малоросского!

– Поближе, – успокоил Студицкий. – Украина. Места вам знакомые.

– Еще как!

Большая часть детства прошла в Малороссии. Знал и языки, и нрав народа. Так что для меня это будет не полет в неизвестность, а возвращение к истокам.

– Ситуация там складывается опасная. Наш большевистский интернационализм и местечковый национализм – это несколько разные вещи. А некоторые товарищи на окраинах начинают их путать, – нахмурившись, произнес заместитель начальника ОГПУ. – Согласны?

– Так точно.

– Болезнь националистической обособленности и сепаратизма там, к сожалению, прогрессирует. Настолько, что пришла пора хирургического вмешательства, – зловеще протянул Студицкий, уже не казавшийся добрым дедушкой. – И еще белогвардейские и петлюровские недобитки. Польские агенты – эти вообще плодятся как псы дворовые. Никакого сладу с ними нет.

Я придал себе вид вдохновенный и озабоченный важностью задач.

– Вы назначаетесь руководителем агентурной группы для проведения силовых акций по борьбе с контрреволюцией. Задание сложное. Доверие к вам велико. Но и спрос будет серьезный.

– Высокое доверие оправдаю! – отчеканил я.

– Ну вот и хорошо. – Студицкий расслабился, снова превратился в обаятельного доброго старичка и кивнул в сторону третьего присутствующего, который пока не проронил ни слова. – Петр Петрович введет вас в курс дела. Он инициатор и куратор операции.

В этом кабинете меня больше не задерживали. Прощание с большим руководителем. Его благосклонное похлопывание по моему литому плечу. Пожелание всяческих успехов в работе и личной жизни. И вперед, в бездну.

Петр Петрович повел меня длинными коридорами и закоулками казавшегося бесконечным здания. И в итоге мы оказались в небольшом кабинете на последнем этаже, под самой крышей, с видом из окна на занесенную валящим без перерыва пушистым снегом, стучащую трамвайными колесами, многолюдную и шумную площадь Дзержинского, фонтан Витали и Лубянский пассаж.

Опыт мне подсказывал, что проведу я в этом кабинете или в каком-нибудь другом похожем месте не один день. К внедрению надо готовиться крайне тщательно. Чтобы легенда от зубов отскакивала. Чтобы не попасться на каком-нибудь каверзном вопросе типа помню ли я пожарную каланчу в родном городе, тогда как каланчи там сроду не было. В память должны намертво въесться явки, пароли, способы связи, в том числе экстренной, порядок эвакуации, если спалишься ненароком.

Ну а для начала я попытался оценить моего руководителя, с которым мне работать неизвестно сколько и от которого теперь зависит не только моя карьера, но и жизнь.

Инициатор операции производил странное впечатление. Кто бы что ни говорил, а в ОГПУ в массе своей все люди как люди. Любят выпить и закусить, жалуют женский пол, часто сверх меры. Подвержены страстям и эмоциям, бывают и благодушны-благородны, и жестоки сверх меры. А Петр Петрович – это какая-то другая человеческая порода. Или нечеловеческая? Как пишут философы – чистый разум, мечта контрразведчика. Минимум эмоций, максимум расчета. Инструмент максимальной эффективности. Такие люди вызывали у меня, что греха таить, зависть, поскольку холодная голова для чекиста, пожалуй, даже главнее будет, чем горячая рука, как искажают слова товарища Дзержинского разные хохмачи. Но они и пугали.

Такая оценка личности Петра Петровича будто снизошла на меня свыше в первые минуты знакомства. И со временем только находила подтверждение.

Я думал, он сразу возьмет быка за рога, но Инициатор нацепил на себя маску участия и гостеприимства. Сам заварил чай, даже бублики нашлись. Подстаканники с эмблемой ОГПУ. Располагающая атмосфера для доброй беседы. И начал он не с явок и паролей, а с философии.

– Отвлечемся от службы, Александр Сергеевич. Вот что вы думаете о силе идей?

– Она сильная, – только и нашелся брякнуть я.

– Мудро и исчерпывающе, – оценил тавтологию Инициатор. – Идеи обладают колоссальной силой и часто меняют мир. Но бывают идеи ложные или конъюнктурные, на злобу дня. Только злоба сегодня одна, а завтра другая. И так случается, что тогда они не развивают, а корежат мир. В том числе и так называемые идеи прогрессивные и передовые.

– Какие именно? – невольно заинтересовался я. Собеседник умел втягивать в разговор.

– Например, идея о великорусском шовинизме. Слышали ведь не раз: «Россия – тюрьма народов. Свободу для угнетаемых наций». В свое время она сильно помогла в раскачке царизма. А сегодня?

– А сегодня создает некоторые проблемы.

– Некоторые? Мягко сказано. Доминирование национальных кадров, основная ценность которых в их национальности. Заигрывание перед ними. А что дальше? Как скоро идея «Россия – тюрьма народов» трансформируется в «СССР – тюрьма народов»?

– А такое возможно?

– Возможно. Как только ослабнет Москва.

Я даже не знал, что сказать. За такие речи обычно людей таскали к нам на профилактические беседы, а то и на отсидку, если имела место агитация.

– Что заерзали, Александр Сергеевич? – пристально посмотрел на меня Инициатор. – Крамолу изрекаю? Так вам благостную картину единения народов распишет политработник. А чекист должен видеть проблему во всей полноте. И видеть самое худшее, чтобы знать, как это худшее нейтрализовать. Украина сейчас больше, чем любая другая республика, пропитана озлобленностью по отношению к большой России. Это единственная республика, где значительная часть населения искренне ненавидит даже не московскую власть, а весь русский народ. Такого нет ни в Средней Азии, ни на Кавказе. Этот настрой умело подогревается и недобитыми врагами, и перевертышами из партноменклатуры. А еще вечные мечты о независимой Украине. И соседство с западными странами, главное – с Польшей, которая была и остается непримиримым врагом СССР, подпитывает угрозу бунта и мечтает об отторжении наших территорий.

– Это факт медицинский, – кивнул я. У меня к полякам был свой счет, еще со времен советско-польской войны.

– Еще год назад в решении Политбюро ЦК прямо указывалось: по разведданным есть основание предположить, что в случае серьезных кулацко-крестьянских выступлений в Правобережной Украине и Белоруссии, особенно в связи с предстоящим выселением из приграничных районов польско-кулацких и контрреволюционных элементов, польское правительство может пойти на прямое военное вмешательство. И признаки его подготовки мы сегодня видим.

– Поляки давно над нами висят как дамоклов меч.

– Вот именно. Возможность войны с поляками наверху воспринимают очень серьезно, особенно в связи с плачевным состоянием Красной армии. Доходит до смешного. Для пополнения военного бюджета в связи с польской угрозой решено резко увеличить производство и продажу водки.

Я хмыкнул.

Петр Петрович прошелся по кабинету, задумчиво посмотрел в окно. И продолжил:

– На сегодняшний день против нас на Украине действуют два главных игрока. Это КСУ.

– Комитет Спасения Украины, – блеснул я знанием.

– Именно. И его покровители – второй отдел Генштаба Польши. Польская разведка. Ваша главная задача – проникновение в эту среду под легендой активного контрреволюционера и террориста. Вскрытие агентурной сети. Работа с лидерами КСУ. И тут прослеживаются интересные возможности. В зависимости от вашего профессионализма и настойчивости.

– Приложу все усилия.

– Вопрос вопросов – стать своим для всей этой контры. Зарекомендовать себя. И вот тут возникает вариант сочетания полезного с… полезным.

Петр Петрович подошел к сейфу. Вытащил бумажную папочку. Положил перед собой на стол. Раскрыл. Внутри лежал один-единственный лист некачественной желтой бумаги с машинописным текстом.

– Что это? – поинтересовался я.

– Расстрельный список, – усмехнулся Инициатор.

А потом пояснил, что заявить о себе моя группа должна будет серией терактов против указанных лиц. Я осторожно пододвинул к себе листок. Там были фамилии, занимаемые должности, партийный стаж. Ну и другие необходимые сведения.

Внутри я будто оледенел, а лицо окаменело. Зато сердце заколотилось пулеметом.

Петр Петрович понимающе глянул на меня и с насмешкой осведомился:

– Что, впечатлительную гимназистку играть будем? Так не по чину вам, Александр Сергеевич. Сколько врагов советской власти лично уложили?

– Не считал, – буркнул я. – Но там были враги. И был бой. А тут – свои.

– Были свои. Теперь чужие.

Инициатор кратко обрисовал, кто именно и почему попал в этот смертельный список. В нем были те советские и партийные функционеры, кто активно взаимодействовал с антисоветским подпольем. Кто занимался вредительством и саботажем, боролся за власть любыми способами. Кто стремился сыграть на национальном вопросе, подталкивая республику к кровавой бане. В выси мы не забирались, наркомов здесь не было, но Петр Петрович заверил, что именно эти персонажи представляют особую опасность для советской власти. Чтобы не разрушить хрупкое равновесие в республике да еще по ряду политических и внутрипартийных соображений, хватать и начинать следствие в отношении их было никак нельзя. Зато вполне можно ликвидировать руками агентурной терроргруппы «Оплот» под моим руководством.

– Как-то иначе мне представлялась чекистская служба, – вздохнул я, отодвигая от себя список.

– Не вам одному, – наконец Петр Петрович изволил улыбнуться – в первый раз за наше знакомство…

Глава 2

Над поселком Рыбное неслась бравурная музыка. Ее сменили политические новости и агитация: «Колхозы. Индустриализация. Встанем плечом к плечу, рабочий и колхозник». А потом зазвучал голос товарища Сталина на Первой Всесоюзной конференции работников социалистической индустрии:

«Мы отстали от передовых стран на пятьдесят-сто лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут.

Нет таких крепостей, которых большевики не могли бы взять. Мы решили ряд труднейших задач. Мы свергли капитализм. Мы взяли власть. Мы построили крупнейшую социалистическую индустрию. Мы повернули середняка на путь социализма. Самое важное с точки зрения строительства мы уже сделали. Нам осталось немного: изучить технику, овладеть наукой. И когда мы сделаем это, у нас пойдут такие темпы, о которых сейчас мы не смеем и мечтать».

Громкоговорители с радиовещанием в поселке установили буквально на днях. И теперь весь день в воздухе витали правильные слова и добрая музыка. Народу это сильно нравилось. Под звук громкоговорителя ощущаешь себя частью большого мира, а не просто работягой, привязанным тяжелым трудом к рыболовецкой артели.

Я шел по единственной улице поселка и ощущал на себе настороженные взгляды. Чужие здесь не ходят. Чужие здесь, бывает, и пропадают.

Возле коптильного цеха витал приятный запах. Рыбу здесь коптили знатную. А чуть дальше возводилось здание для большого холодильника. Ну а остальное пространство было пропитано запахом сырой рыбы, далеко не таким приятным.

В коптильню мне не надобно. Мне нужно в конторку – небольшое дощатое здание. Там, в маленьком кабинете, заваленном амбарными книгами, обосновался невысокий, пожилой, курчавенький председатель артели Иосиф Шиша.

Мое появление не вызвало у него никакого удивления. Понятно, что доложили ему обо мне наблюдатели, как только я пересек границу владений.

– Здрав будь, хозяин, – протянул я руку.

– И тебе не хворать, Указчик, – криво улыбнулся Шиша.

Я переложил груду папок на подоконник и пристроился на стуле, небрежно закинув ногу на ногу. Спросил:

– Кто-то из моих вернулся?

– Почти все, – сообщил Шиша. – А тебя уже похоронили. Решили, что ты под Сестробабово сгинул.

– Не отлита пока моя пуля, – я прижмурился и ощутил, что страшное напряжение начинает отпускать.

Рыбное. Да, чужие здесь не ходят. И не выживают. Но вот только я не чужой. Я свой. И здесь наша главная лежка. Наша опорная база.

Расположение речной рыболовецкой артели, раскинувшейся по всей территории Украины, включало в себя цеха копченостей, большие складские помещения. И здесь вечно ошивался всякий наемный сброд, который теперь именовали не батраками, а артельщиками. Польза народному хозяйству от предприятия выходила большая, отношения с властями сложились тесные и взаимовыгодные, так что никто из контролеров сюда без особой нужды не совался. И тут можно было спокойно схорониться. Тем более на случай проверок у нас имелись прочные документы прикрытия. Так что место было для нас относительно надежное.

И сейчас именно тут произошло воссоединение моей шайки. Мои помощники очутились здесь не только раньше меня, но и уже успели прилично провонять рыбой.

Да, хорошая лежка. И жалко, что пришлось ее засветить, но иного выхода просто не было. Пришлось по оперативным соображениям притащить сюда Батько, правую руку Коновода. А остатки его войска раскидали по другим местам.

С победным походом на Разуваево, куда Коновод послал своего «первого министра», как-то сразу не заладилось. Пока дошли до места, половина народа разбежалась. А еще по дороге к селу чуть ли не лоб в лоб столкнулись с конным полком РККА, который устроил форменный погром. Мои гарные хлопцы, которых я послал на эту авантюру, сориентировались быстро и в полной мере проявили свое военно-тактическое искусство – вовремя, красиво и без потерь смылись. При этом удачно прихватили с собой и Батько.

Им повезло. Я-то своего подопечного фигуранта упустил, правда, на тот свет, но все же. А ребята справились. Умницы!

Что теперь делать с продолжателем дела Коновода? Пока непонятно.

После визита в конторку, обустройства на застолбленном для меня местечке в отдельной хате и короткого разговора с соратниками я сразу же отправился на встречу с «первым министром». Тот обосновался в каморке в бараке рядом с коптильным цехом. И сладко дрых на лежаке, покрытом рогожей и сеном.

– Тревога, Батько! Красные окружают! – крикнул я.

Он подскочил как ошпаренный. Изумленно уставился на меня, не веря своим глазам. И тут же бросился обниматься.

И я в ответ обнял его прям как потерянного блудного брата или загулявшего папашу. А потом, кручинясь, сообщил, что Коновод пал смертью храбрых. Скончался, можно сказать, на моих руках.

Батько сильно опечалился. Хотя, как психолог-самоучка, я готов был поклясться, что эта печаль маскировала некую радость и определенное удовлетворение. Этот живодер Коновод его, похоже, прилично измотал, и избавиться от такого атамана – это как с хребта мешок на десять пудов сбросить. Сразу идти по жизни становится легко и солнышко светит светлее.

– На тебя теперь вся надежда страдающего под большевистской пятой украинского народа, – произнес я, снова похлопав Батько по плечу.

Батько задумался. Погрустнел. Но потом расправил плечи гордо. Однако ничего не сказал.

Я так и не понял, понравилась ли ему эта идея. Но его чувства сейчас не важны. А важно то, понравится ли она руководству ОГПУ…

Глава 3

Хорошо все же возвращаться в обжитые места. Измотанным, оглушенным канонадой, исцарапанным и потрепанным, но живым. А какое блаженство после болот и степей поваляться в баньке на полке, да еще когда Одессит задорно хлещет тебя веником со словами:

– Коптись, рыбка, большая и маленькая.

– Скорее варись, – слабо возразил я, распаренный в диком жару и пару, на которые не поскупились.

– Варись, начальник. Будешь розовый и красивый. Хотя куда уж красивше? – похабно заржал Одессит.

– Тьфу на тебя, холера, – лениво отозвался я.

Одессит вечно балагурил, оправдывая свою кличку. Он был типичный уроженец тех мест. Острый на язык, подвижный, как ртуть, азартный, шустрый, полезный и плотно напичканный одесскими словечками. Только язык его порой становился его же врагом. В раже и шутках он мог легко зайти за границу дозволенного, грубо попрать дисциплину и служебную иерархию, что чревато. В первые дни знакомства я уже было решил, что он своими хохмочками подрывает мой командирский авторитет, и ласково поинтересовался:

– Яков Осипович, скажите, а как вы относитесь к идее физического насилия со стороны начальства к бесцеремонным подчиненным?

– Сугубо отрицательно, – отозвался Одессит, не прекращая лыбиться.

– Рад слышать. И надеюсь на понимание.

– Ой, не надо меня уговаривать, я и так соглашусь. Меня с детства приучили отступать перед грубой силой.

– Ну если вы измените этой своей привычке, то обращайтесь. Доктора я оплачу.

После этого язвить он меньше не стал, но делал это гораздо аккуратнее. Сейчас мы жили душа в душу. И легкая пикировка доставляла нам взаимное удовольствие. Я ведь тоже большой любитель праздно почесать языком и сверкнуть бриллиантом изящной словесности.

После баньки в избушке, выделенной нам и расположенной так, чтобы кто ненароком уши свои не распустил и не услышал, какие тут умные беседы ведутся, состоялся торжественный ужин по поводу моего возвращения. Рыба, сало, овощи и самогон – богато в уже становившуюся голодной годину. Харчевались мы прям по первому разряду, как и положено настоящим бандитам.

На торжественном ужине присутствовали трое, составлявшие ядро агентурной группы «Оплот». Я – руководитель. Секретные сотрудники – распаренный после баньки благодушный Одессит и, как всегда умственно сосредоточенный, Петлюровец. Остальных членов моей шайки использовали втемную, и они искренне считали себя бандитствующими борцами за украинское народное счастье.

Я меланхолично и сонно жевал удивительно вкусную копченую рыбу, ощущал, как отступают ужас и тягостность последних недель, притупляются страх и отчаянье. Эх, хорошо бы жизнь состояла из одних удовольствий. Правда, тогда бы это была не жизнь. Потому как жизнь – это борьба за жизнь. Умно ведь сказано, горжусь собой!

Помню первые дни моей перевернутой внедренческой жизни «на дне». Страшно было страшно, снова извиняюсь за тавтологию. Просто слова «сильно страшно» не отражают всего напряжения моих растрепанных и истерзанных чувств. Наверное, так себя ощущает выброшенный в океан с бригантины матрос. До берега безнадежно далеко, дикое ощущение одиночества. Он совсем один, если не считать компании нарезающих круги акул, уже прикидывающих, что вкуснее: печень или ляжка пловца.

Сперва сильную опаску вызывали мои помощники. Секретный сотрудник вполне может оказаться слугой двух господ и завести тебя в ловушку. Но время все расставило по своим местам. Этим двоим я теперь доверял как себе. Они готовы были положить за меня жизнь, а я за них. Так что крепкое боевое братство состоялось.

Хотя странно, конечно, судьба распорядилась. В одной братской компании сидели соратники: большевик-красноармеец, петлюровский офицер – кавалер двух «Георгиев» еще за германскую, и профессиональный вор из шайки известного одесского налетчика и культурного мецената Мишки Япончика.

В 1919 году Одессит и Петлюровец палили друг в друга из винтовок, сойдясь в битве за Южную Украину. Тогда организованный из воров и босяков красноармейский полк под предводительством Япончика выдвинулся на борьбу с петлюровцами, был последними бит, остатки его дезертировали, а самого Мишку шлепнули на месте комиссары за трусость. Ну а я был из победителей, кто в итоге отколошматил и тех и других. Сейчас же мы делали общее дело.

Почему? Какие мотивы у моих помощников? У Одессита, давно не мальчика, все еще гулял ветер в голове. И он как член стаи готов порвать глотку любому, а то и сложить голову именно за своих, а не за высокую идею. С Петлюровцем все по-другому. Он в первый же наш разговор объявил со всей ответственностью:

– Я не завербованный враг, которого ОГПУ держит на коротком поводке и заставляет работать. Я идейный. И за идею готов жизнь положить.

– Что за идея? – поинтересовался я. На стойкого большевика он никак не тянул.

– Власть. Я за крепкую власть. А тут большевикам соперников нет. И еще – я всей душой ненавижу украинский национализм. И сделаю все, чтобы он не разгулялся на этой земле.

Он бы одержим данной идеей. Это его так травмировала служба на Украинскую Народную Республику и на Петлюру.

Я выпил небольшой наперсток самогона. Спиртным не увлекаюсь. Петлюровец тоже к нему равнодушен. А Одессит счастлив иногда напиться до свинячьего визга. Сейчас и намеревался сделать это, накатив себе полный стакан, но я его остановил:

– Сперва на трезвую голову обсудим дела наши земные.

Нужно было составить общую картину происшедшего. Каждый видел только свою часть батального полотна, и теперь их надо было объединить.

То, что предводителем восстания было затеяно освобождение польского резидента по кличке Шляхтич, – об этом узнал Петлюровец от своего бывшего сослуживца из «гвардейцев» Коновода, что стоило ему любимых часов и жбана самогона. А потом Одессит был отправлен мной с заданием выйти на связь с кураторами и сообщить о готовящейся акции. Он успел это сделать вовремя, так что «гвардейцев кардинала», то есть Коновода, в Никольске ждали с распростертыми объятиями. Их аккуратно ликвидировали еще на подходе к городу. А вот что все восстание было посвящено исключительно одной этой цели – это стало для моих друзей откровением.

– И такая буза лишь для того, чтобы польского агента вытянуть из камеры? Нет, я конечно, знал, что Коновод дурак. Но что он дурак такого величественного масштаба, даже не надеялся, – всплеснул руками Одессит.

– И кончил как дурак, – кивнул я. – Угодил в западню.

Во время наших мытарств по степи мне чудом удалось установить контакт с руководством. И мне приказали попытаться вытянуть повстанцев на Сестробабово. Восстание уже прилично утомило и Москву, и руководство республики. С ним пора было кончать, лучше одним ударом.

– И как тебе удалось Коновода убедить идти в западню? – заинтересовался Петлюровец.

– Так пути всего два было – на Сестробабово и Кленово. И стоял над картой Коновод как буриданов осел, не зная, что сожрать. Тут я и использовал старый трюк в отношении украинцев.

– Это какой? – с интересом посмотрел на меня Одессит. – На сало подманил?

– Если бы! Есть такой анекдотец. Хохол здоровье потерял, нищий, больной, жена ушла, дети не любят. Он встречает попа и говорит: «А это ты виноват!» – «Почему? Я же тебе всегда говорил: не пей, не блуди, работай усердно». – «Вот именно. Знал же, гад такой, что я назло тебе все наоборот сделаю!»

– Ой, не могу. Назло! – Одессит, хохоча, забил ладонью по столу, так что стакан подпрыгнул.

– Когда я предложил Кленово, он и выбрал из упрямства Сестробабово… Вот сколько живу, этот трюк всегда с хохлами срабатывал.

Посмеялись. Потом Петлюровец посерьезнел:

– У нас на руках Батько. Он в святом неведении, что стоит сейчас на довольствии ОГПУ. И что нам с ним делать?

– А это как наш бриллиантовый начальник скажет. – Одессит снова потянулся к стакану. – Прикажут рыбам на корм – пожалуйста. В местное ОГПУ сдать – да запросто. Или в Польшу отправить. Что изволите?

– Пока ничего, – отозвался я задумчиво.

Были у меня идеи. Но пока еще Батько не настолько мне доверяет, чтобы кидаться со мной к черту в пекло. Все же вопросы у него остались по гибели Коновода, о деталях которой он знает лишь с моих слов.

Да и вообще, не мне решать. Пусть Инициатор думает. У Петра Петровича Петрова голова большая…

Глава 4

Меня растолкали ночью – аккуратно, но настойчиво. Застонав горестно и продрав глаза, в свете керосиновой лампы я увидел Михайлова, из ближайших подручных уехавшего по делам в город председателя артели. Теперь он отвечал здесь за все.

– Вставай, Александр Сергеевич, – теребил он меня за плечо. – Кажись, ЧК по нашу душеньку пожаловало.

У меня сон, как карточный домик от чиха носорога, сдуло. Я аж подпрыгнул:

– С чего решил?

– Секретики в лесочке выставляем обычненько. Вот и увидели посторонних. Высматривают они. Разведывают, сучьи дети. Неймется иродам.

Я встряхнул головой, окончательно прогоняя сон. ЧК пожаловало. Вот только моих коллег нам сейчас и не хватало.

Мы вышли из дома. И двинулись в сторону лесопосадок и оврага, где были организованы дозоры и заслоны.

Председатель артели Шиша, в бытность свою командир пехотной роты на германской войне, дело свое знал добре. Не только выдрессировал и привел в боевую готовность свое воинство, но и заставлял тянуть службу, чтобы незаметно никто не подобрался к логову. Думаю, большинство этих людей с трудом осознавали, за что такие военные строгости терпят. Предполагали, что за свободную Украину. Или за Польшу. Это неважно. Фанатиков каких-то идей здесь не держали. Все строилось очень просто, по феодальному принципу. У местных был свой сюзерен – артельщик Шиша. У того же, в свою очередь, свой – Инициатор. И так до самого верха. Но сюзерен моего сюзерена не мой сюзерен, так что куда тянется вертикаль подчинения – всем было плевать. Главное, что председатель приказал. А приказывал он тщательно нести службу, засекать чужих на подходе, ну а дальше – как получится. Можно и прикопать кого. Можно договориться. А можно и в бега податься всем скопом, если совсем припрет.

Михайлов знал местность как свои пять пальцев и указывал, куда нужно идти. Пока что продвигались мы успешно, не создавая лишнего шума. Двигаться бесшумно по лесу – большое искусство. Я это умею. У проводника получалось похуже, но вполне терпимо.

Пролезли мы по склону оврага. Попрыгали по кочкам. Темнота, бурелом, если бы не Михайлов, я бы все ноги переломал.

В жестком и цепляющем одежду кустарнике нас ждал пацан лет четырнадцати.

– Там один, – шепотом принялся объяснять он, показывая рукой. – Еще двое – там.

– Присмотрятся, – едва слышно проговорил Михайлов. – Потом основные силы подтянут, и вперед. Линять вам надо, Александр Сергеич. Мы-то отбрешемся. С нас взятки гладки. А на вас охота по всей республике идет.

– Охота, когда охота, – прошептал я задумчиво, прикидывая расстановку фигур на доске, траектории движения и просчитывая ходы. Если пройти по тому отрогу, ручей плещет, ветер сильный траву колышет, там можно подобраться незаметно. Эх, где моя разведческая юность, когда я был мелким и незаметным, как воробышек, а не увесистой тушей, как мамонт! Но все равно – может получиться.

– Сидеть здесь. Стрельба начнется – дуйте отсюда. А пока ждите. Я присмотрюсь. Может, языка возьму, – велел я и двинулся вперед, осторожно забирая по склону оврага вверх.

Местами шел, местами пробирался на четвереньках, а иногда и полз на пузе. И все же успешно достиг заветной точки. Замер там, впитывая и оценивая ночь. Ловя каждое движение.

Темно, хоть и луна светит. А в темноте я вижу хорошо. Не как кошка, конечно, но вполне себе, что не раз меня спасало и делало порой в разведке незаменимым.

Я занял идеальное место. Расчет на то, что находящийся рядом вражеский наблюдатель не будет вечно сидеть сиднем, а двинет дальше. А тропинка здесь одна. И я над ней навис, распластавшись и став незаметным, как лист в лесу. Подождем…

Ждать пришлось недолго – минут десять. У меня даже руки-ноги занеметь не успели. Как я и рассчитывал, лазутчик направился в мою сторону. Прямо в мои медвежьи лапы. Вот возник силуэт… Ну, подойди ближе. Давай познакомимся накоротке.

Какая-то мысль мелькнула в голове. Наверное, важная. Как оценишь, если она лишь слегка зацепила череп и ушла рикошетом в пространство. Ладно, поймаем потом. Сосредоточимся на главном – на противнике.

Когда он проходил в шаге от меня, я прыгнул. Опустил кулак. Рассчитал так, чтобы не прибить, но на минуту отключить. Это такое искусство – бить ровно так, как требует оперативная ситуация.

Детина оказался здоровенный. Эдакий крепко склоченный кабан, невысокий, коренастый, широкий, толстокожий и живучий. Но все же я его вырубил качественно.

Перевернул на спину. Присмотрелся. И вздохнул горестно. Улетевшая мысль вернулась. Притом с доказательствами в виде распростертой передо мной массы жил, мышц и густых бровей.

Похоже, ударил я чуть сильнее, чем рассчитывал. Поэтому пришлось хлестать пленника по щекам, пока не послышалось непонятное мычание – что-то загадочно-матерное.

– Просыпайся. Все проспишь, Мирон, – негромко произнес я.

Кабан застонал. И очумело уставился на меня, видя лишь кусок тьмы. Но голос он узнал.

– Только тише, – прошипел я. – Или еще получишь.

Кабан затараторил обрадованно, но, как и просили, тихо:

– Указчик, ты? Ты с нашими?

– Да я, я. Кого привел?

– Тоже наших. Кто с Сестробабово вырвался.

– Крикни, чтобы выходили.

Мирон набрал воздуха в легкие и заорал что есть силы:

– Братцы! Дуй сюда! Указчик здесь!

Послышались голоса. Треск сучьев. И вскоре около меня собралась вся честная компания. Трое из моей шайки, которых я считал погибшими, заранее оплакал их и не раз корил себя, что не удалось их вытащить, поскольку все силы ушли на этого чертового Коновода. Еще в компанию затесался один из «ближников» предводителя восстания. Сейчас вид он имел уже не такой важный, скорее походил на побитую собаку, и голос какой-то сиротливо-жалостливый, таким милостыню хорошо просить в поездах.

– Какого рожна вы тут крутитесь? – спросил я.

– Так как красные нас распушили в перья, мы оттуда рванули, что только пятки сверкали, – заголосил Мирон. – А куда потом податься? Затаились. Переждали немного. Да и пошли в логово. Но только боялись, что здесь уже ОГПУ орудует. Вот и присмотреться для начала решили, как ты учил. Разведка – она всякому движению причина.

– А чего ночью?

– Ну так а когда же?

– Повезло, что я вас отстреливать не начал. Ладно, дело прошлое. Все у нас тут нормально. Примем. Обогреем. Пошли.

Не скажу, что испытывал к ним отеческие чувства – все же использовали мы их вслепую, а значит, они были идейными врагами советской власти. Но люди они полезные, верящие в меня и в дальнейшей комбинации просто необходимые. А выживший «ближник» Коновода, с которым я перекинулся по дороге несколькими словами, оказался просто долгожданным подарком судьбы.

Вскоре мы все устроились в моей хате. И Мирон, жадно глотая из чарки квас, долдонил:

– Хуторских и кулаков, что с нами по решению схода к Коноводу примкнули, почти всех положили. Все же к военному делу они люди не расположенные. А нас твоя наука спасла.

Ну что, шайка почти в сборе. Потеряли в итоге только одного человека. Был убит шальной пулей.

Спасенных я лично проводил в барак для приблудного рабочего люда. Определил на лежанки. Перекусив и добравшись до ложа, они были счастливы и умиротворены. Чего не скажешь обо мне. Этой ночью я так и не заснул. Все просчитывал, продумывал, в общем, занимался чепухой. Потому что все равно утро вечера мудренее.

Утром взял я за шкирку спасенного «ближника» и отправился к затаившемуся бирюком в своей каморке Батько.

Тот был вял, бесцелен и угрюм. Но, увидев спасенного, расцвел и всплеснул руками:

– Осип, черт ты болотный! Выжил!

– Выжил, Иван Иванович, – пробурчал тот, тупя взор.

– Ох, как хорошо. Спасибо, уважил. Теперь сделаю то, о чем всегда мечтал!

Батько размахнулся и влепил «ближнику» такую оплеуху, что тот отлетел к стене и сполз по ней на пол.

– Наушничал Коноводу. Рассорить нас хотел. Все выгадывал, хитрил, жужжал не по делу, жук майский. И что теперь?

– Да уж что теперь, Батько, – заныл бывший «министр». – Нет теперь ни Коновода. Ни хитрушек. Теперь я весь твой. Ты главный.

– Хорошо, что понимаешь. – Жестом Батько пригласил всех присаживаться. – Ну, рассказывай, как выбрался.

– Так как началось, Указчик нам сигнал подал, чтобы рассыпались. Хоть и молодой, а все мигом просек. Если бы не он, то всех бы красные там и похоронили. И атамана вытащил. В охапку схватил. Героическая личность наш Указчик, – заискивающе произнес Осип.

– Так Коновод все одно погиб, – буркнул Батько.

– Слышал про это горе… Когда скакали, я видел, как ему пуля вошла в спину. Он аж дернулся, бедолага, но в седле удержался. Его Александр Сергеевич за собой тащил. Да, видать, не дотянул. Пуля в спину – это не шутка.

Батько бросил на меня быстрый взгляд. Он мне так до конца и не верил. Теперь же нашлось независимое подтверждение. Так что его подозрительность постепенно начала угасать. И это хорошо. Успех надо было закреплять. Слишком много знал «первый министр». И я тоже хотел знать то же, что и он. Надо перетягивать на свою сторону. Чтобы он признал меня.

В тот же вечер под горилочку, до которой Батько был охоч, мы обустроились в здании правления артели. И повод нашелся – помянуть Коновода.

Батько расслабился, раскраснелся, подобрел. И дошел до требуемого градуса откровенности. Несколько удачно вброшенных мной фраз были призваны убедить его, что Коновод перед смертью со мной разоткровенничался и назначил продолжателем своей миссии. Кажется, «первый министр» начинал в это верить.

– Ну, за помин Коновода! – Он поднял рюмку и разом опрокинул ее. Крякнул, приглаживая усы. И добавил: – Чтоб его в аду черти жарили, скотину рогатую!

С таким чувством сказано! Я понял: его прорвало.

– Он же нас всех под монастырь подвел! Когда Шляхтича заарестовали, вся связь с той поганой заграницей, на которую мы молимся, сгинула. Но на той стороне люди тертые, изыскали все ж хитрость, как весточку нам бросить. И такое непримиримое требование задвинули – освободить их разведчика любой ценой. Или пристрелить, коли не получится. А Коновод рад стараться, дурак. И во все тяжкие пустился.

– Бунт начал раздувать, – поддакнул я.

– Начал. А ведь мог порешать все тихо. Но ничего лучше не нашел, как народ на бузу подбить. Когда подобное не ко времени и не к месту – это как голову в петлю сунуть.

– Он что, совсем не понимал этого?

– Еще как понимал. И запалил костер не ради Шляхтича, а чтобы всем Европам напомнить о себе и подвинуть хозяев, дабы те ему кость послаще кинули. Потому что до того они ни мычали ни телились… Эх, сколько народу проверенного легло. Кровью нашей за свою амбицию заплатил, падлюка ядовитая!

– Как «гвардия» собиралась освобождать Шляхтича? – полюбопытствовал я. – Штурмом крепость в Никольске брать?

– Ну это совсем на крайний случай. А так задумка была здравая. Если поджечь все вокруг, то по писанным и не писанным большевиками правилам политические заключенные эвакуируются с мест народной бузы. Ну по дороге «гвардейцы» и тормознули бы весь состав. Тем более в тюрьме у нас уши были, доложили бы, когда Шляхтича повезут.

– В лучших традициях Дикого Запада.

– Какого Запада?

– Дикого…

– Это в Польше, что ли? Они могут, дураки знатные…

– Ладно. С оценкой твоего атамана согласен, – произнес я. – Но главный вопрос остается открытым.

– Какой такой вопрос?

– Бузу подняли. Надо ее куда-то вести. Тем более обязательства перед Европой положено выполнять.

– Это с чего? Пускай Коноводу про обязательства выговаривают, если на том свете сыщут его.

– Да не елозь ты, Батько. Мне перед тем, как сдохнуть, Коновод много чего поведал. И вроде бы теперь я за него. Как была наша цель – свободная Украина без жидов и большевиков, так и осталась. Как был ты «первым министром», так и остаешься. Согласен на такое?

– Подумать надо, – рассудительно протянул он.

– Э, нет. Думать я буду. А тебе действовать надо.

Батько нехотя кивнул.

– Только без Польши нам не потянуть, – сказал я задумчиво. – Есть мысли, как связь с ней восстановить?

– Да кто ж его знает. Только ждать, пока они сами на наших людей секретных выйдут. Они некоторых знают. Но это бабушка надвое сказала.

– Или Шляхтича вызволять.

– На замок идти? Опять?! – Батько нервно рассмеялся и покосился на меня как на сумасшедшего. Наверняка сейчас прикидывает, как от меня сделать ноги.

– Да это я так, – поспешил успокоить я. – Мысли вслух.

– С таких дурных мыслей все и заваривается так, что потом лаптем эти щи кислые не расхлебаешь, – буркнул Батько, хватая стакан.

– Сначала было слово, – процитировал я одну мракобесную книгу, выдержки из которой почему-то всегда приходились к месту…

Глава 5

– «Правду» можно? – спросил я киоскершу, скучающую в своей будочке с вывеской «Газети».

– Да нет тут давно никакой «Правды», – раздраженно отозвалась киоскерша. – Вин, тильки «Радянська Украина» за три копейки.

– «Украина» за три копейки. А не дорого?

– Шо? – озадаченно посмотрела на меня киоскерша, до нее дошел смысл сказанного, и она буркнула: – А вот как сейчас милицию позову.

– Ну так вместе сядем. Кто говорил, что правды у нас нет? – улыбнулся я.

Киоскерша фыркнула. Протянула мне газету, сгребла мелочь и кинула:

– Гуляй отсюда!

«Правду» на Украине действительно днем с огнем не сыщешь. Не в широком смысле, а в узком – газету «Правда». Тут недавно на республиканской партконференции старый большевик жаловался с трибуны, что до революции в его городе подпольную «Правду» легче достать было, чем сейчас. Такая скрытая фрондерская политика республиканских исполнительных структур. Фига в кармане – Москва нам не указ.

Я неторопливо направился вдоль текущей по Свечинску главной транспортной артерии – улице Ленинцев. Ее берегами были одноэтажные купеческие особняки и доходные двухэтажные дома, она была расчерчена проводами, опасно свисающими с грубых деревянных телеграфных и электрических столбов. Как рыбы в воде, метались прохожие, лодками плыли экипажи и подводы. Линкором гордо прошел пассажирский автобус.

На ходу развернул газету «Радяньска Украина». Там были две главные темы: коллективизация и «коренизация». Еще новая волна пошла – сохранение изначальной степи в природных заповедниках, пока все полностью не перепахали. Ну что ж, дело важное.

На перекрестке улиц Ленинцев и Карла Либкнехта перед распределителем для служащих городских советов и исполкомов толпилась очередь. Здесь отоваривали продовольственные и товарные карточки. По принципу выше должность – больше товару. Хотя рацион в последнее время резали с каждым месяцем и всем без исключения.

Фасад одноэтажного краснокирпичного распределителя, бывшего нэпманского магазина, украшала стеклянная витрина. Еще месяца три назад тут привлекали глаз покупателя и призваны были вызывать обильное слюноотделение мастерски выполненные картонные свиные туши, разнообразные фрукты и овощи. Уже на моих глазах их сменили плакаты революционного содержания, которые менялись каждый день.

Так, что у нас сегодня в витрине? Любимый мой плакат. На нем изображена решительная толпа с ружьями, а также шла трубой зовущая в бой надпись «Единым фронтом на штурм капитализма». Любимый он не из-за несомненных художественных достоинств. Для меня это не просто плакат, а сигнал семафора. Он означает: путь открыт. И меня ждут.

Вот и хорошо! Свернув газету, я кладу ее в карман своей куртки путейского рабочего. Поправляю мятую фуражку. И ныряю в арку дома.

В тесном замусоренном дворике грузчики сгружали с подводы мешки с картошкой, облизываясь на содержимое, но не решаясь их потрошить. С продуктами нынче строго. Обхожу их, прохожу в распределитель с черного хода.

Маленький коридорчик. Хлипкая дощатая дверь. За ней бухгалтерская каморка, заполненная ящиками с уже отоваренными карточками и толстыми амбарными книгами. Учет и контроль – это при социализме условие главное и никогда не достижимое, как горизонт.

В этом царстве учета и ждал меня, рассевшись за дешевым покосившимся письменным столом, Инициатор. Сейчас он мало напоминал того подтянутого, спокойного воспитанного человека, который поил меня чаем на Лубянке и втолковывал порядок оповещения и связи, заставлял наизусть учить все необходимое. Сейчас это был мастеровой в синей рабочей робе. Даже руки теперь были мозолистые и изъеденные маслами – не упрекнешь, что интеллигент прикрывается высоким именем пролетария. И, как всегда, он был незаметен. Растворится в толпе, никто его никогда и не вспомнит.

– Устраивайтесь поудобнее, в ногах правды нет, – кивнул на табуретку Петр Петрович. – Докладывайте.

Лично виделись мы еще до эпопеи с мятежом Коновода. Потом я ограничивался лишь связью через «почтовый ящик» и посыльных. А сказать мне было много что, в результате доклад затянулся надолго.

Инициатор слушал очень внимательно. Изредка задавал наводящие вопросы. И что-то черкал в блокнот быстро и споро, как стенографистка.

– Ну, картина прояснилась, – подытожил он. – И заиграла новыми красками… У меня тоже кое-какие достижения. Помните Нечитайло?

– Коренизатора из рабочей инспекции? Которого мы на проселочной дороге исполнили?

– Он еще пел соловушкой и явку польской разведки наколол.

– Да уж не забуду. Каждый фигурант у меня по ночам перед глазами встает. Спать не могу.

– Довольно нежностей, Александр Сергеевич. Чай не барышня… Так вот, он не соврал. Явка в Харькове настоящая.

– Прихлопнули мерзавцев? – оживился я.

– Александр Сергеевич, учитесь искать изящные, а не прямолинейные решения. Выявленная явка противника – это мечта любого контрразведчика. Их не трогают. Их лелеют. И ждут, когда использовать с наибольшим разрушительным для врага эффектом.

– Да все понимаю. И изживаю из себя рвущегося в атаку солдата.

– Взяли мы ее под контроль. Осторожненько так, ненавязчиво, чтобы не спугнуть. Ну, как умеем. И тут настало время чудесных открытий.

– Большая рыба заплывала?

– Есть такое. И мы подумаем, как эту рыбу включить в нашу агентурную разработку. Но, что самое интересное, засветился там в свое время по случаю человек, весьма похожий по приметам на вашего Шляхтича.

– Шляхтич. Случайно засветился случайный человек, потом случайно арестованный, – усмехнулся я.

– В общем, работа Коновода и этого Шляхтича на польскую разведку считается доказанной. А по ситуации в целом… Везучий вы, Александр Сергеевич. Возникший расклад – это большая удача и широкие перспективы. Мы вплотную подошли к тому, ради чего все затевалось. Наш пропуск к руководству «Комитета Свободной Украины» и в польскую разведку – это Шляхтич. Недаром же его освобождением так озаботились на той стороне. Видать, карась крупный.

– И так по-глупому попасться.

Влетел резидент действительно по-дурацки. Проживал он по документам некоего Комарницкого Ивана Павловича, из мещан. Но однажды добрые люди опознали его как Збышека Вуйтовича, бывшего ответственного работника промышленного ведомства канувшей в Лету Украинской Народной Республики, кем он и был на самом деле. Доложили куда надо. Там, где надо, сориентировались быстро и от греха подальше резидента спрятали в кутузку до разбирательства и приговора.

В принципе такие истории случались сплошь и рядом. Значительная часть населения страны жила под чужими именами, с выдуманными биографиями и криво выправленными документами. Боялись люди ответственности за какие-то прошлые грешки. Или просто меняли свое социальное положение с «дворянин» на «выходец из рабочих, крестьян, мещан» – все лучше, чем голубая кровь с ее проблемами из-за происхождения. Одно время за такое даже под суд не отдавали, обычно после недолгого разбирательства отпускали, если не было выявлено вражеских намерений. Но сейчас, в связи с обострением классовой борьбы, гайки закручивали. И светили бывшему дворянину годик-другой принудительных работ.

Сперва эту проблему можно было решить довольно просто. Дать понимающему чиновнику мзду – на Украине такое сплошь и рядом, что при царе-батюшке, что при Советах. Так бы подручные Коновода и сделали. Однако появилось одно но. Заинтересовались польским дворянином в Харькове. И было дано указание: «держать под замком, не пущать до прибытия из Харькова уполномоченного ОГПУ». А это уже серьезно, тут взяткой не решишь. Вот и постановил Коновод отбивать Шляхтича силой.

– Надо этого Вуйтовича вербовать, – предложил я. – Он же в наших руках. Никуда не денется.

– Не сработает, – возразил Петр Петрович. – Как только появится возможность, соскочит моментально… Надо его освобождать. Как Коновод и завещал перед смертью.

– Ну да, уважим последнюю просьбу душегуба, – хмыкнул я. – А что мешает просто отпустить его? Мол, иди родимый.

– Вы серьезно? После того, как им заинтересовались в Харькове? Он сразу поймет, что с ним играют. Да и освободить должен лично Указчик. Силовым путем. С помпой и шумом. Чтобы ни у кого и тени сомнения не возникло в его преданности.

– И что, перебьем своих? – поинтересовался я. – Чтобы дать свободу вражьей душонке?

– Не вражьей душонке, а важнейшему источнику информации. А перебьем не перебьем… Вы же у нас дока в этих делах. Вот и думайте, как малой кровью обойтись.

Все интереснее и интереснее у меня жизнь. Партийцев к стенке ставлю, а иностранных шпионов с боем освобождаю. Расскажи мне такое кто-нибудь год назад, не пожалел бы времени, вызвал бы карету скорой психиатрической помощи. Но тут и самому недолго в скорбный дом загреметь. Хотя хуже, чем есть, мне там не будет… Ладно, это все лирика и поэзия. А в грубом реализме не отвертишься. Задача операции должна быть выполнена любой ценой.

– А если вместе с местными чекистами комбинацию какую хитрую закрутить? – спросил я.

– И расшифроваться? Александр Сергеевич, это Украина. Тут информация течет что вода в саду из дырявого шланга – во все стороны.

И правда. Будь мы в России, вообще бы проблем не возникло. Состряпали бы комбинацию, привлекли к ней кого надо. Но здесь у меня было ощущение, что мы на чужой территории. Будто заброшен не на советскую Украину, а в тыл врага. Потому как тебя тут мог продать любой – партработник, сотрудник ОГПУ. Значит, автоматически освобождение становилось не театральной постановкой, а настоящей боевой операцией.

– Хотя бы как-то подыграть мне можно? Задача-то сложная, – произнес я.

– Предлагайте…

Глава 6

Вернувшись в артель со встречи, я расписал ситуацию моим ближайшим помощникам и довел боевую задачу. Петлюровец воспринял известие достаточно кисло:

– Лучше бы его пристрелить, песью кровь. И дело с концом.

Одессит же довольно залыбился:

– Да что там! Сделаем в лучшем виде! Нам что за советскую власть кипишевать, что против – все в удовольствие!

На миг он замялся, увидев, как я недобро прищурился.

– Но против так, чтобы в итоге все равно за вышло, – тут же поправился он. – Вот так моя сознательность говорит…

До Никольска решили добираться поодиночке, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Мои помощники убыли на пару дней раньше, чтобы присмотреться к обстановке. А потом намылился в дорогу и я. И вот теперь у нас встреча, на которую я двигаюсь целеустремленно и неумолимо.

На Никольском городском рынке было многолюдно, но как-то нище. Цены задраны в небеса. Ассортимент усох, даже бублики и сахарные петушки исчезли. Зато полно мяса. Крестьянин по жлобской своей натуре нещадно забивал свою скотину, лишь бы не вести ее в колхоз. И, чую, нам это еще аукнется.

Как только пересек границу рынка, мне сразу же в толкучке попытались залезть в карман. Пинком отогнал шустрого шкета, зло зыркнул на его группу прикрытия и погрозил увесистым кулаком. Шпана сразу растворилась. Обычно у нее почему-то не возникает желания выяснять со мной отношения. Несмотря на то, что лицо у меня круглое, а глаза добрые.

Прошелся я рыночными задворками, перепрыгивая через ошметки овощей и пустые ящики. Пахло гнилым и кислым. Фыркала и ржала где-то рядом лошадь.

Между дощатыми складскими помещениями двинулся я в узкий проход. Утопая в грязи, пробрался через него. И вышел к реке.

Передо мной открылся живописный, но страшно замусоренный вид на разрушенный акведук восемнадцатого века, от которого остались три арочных пролета, на водонапорную башню и давно запущенный бесхозный сад, с судьбой которого городские власти никак не могли определиться. На склоне, ведущем к реке, устроили свалку и помойку. Народ сюда заглядывал лишь для того, чтобы вывалить очередную телегу мусора. Не лучшее место для встречи, но хоть в стороне от посторонних глаз. А через реку виднелся во всей своей суровой красе бывший Никольский замок, а ныне домзак, то есть дом заключения. Сюда узников с трех бывших губерний свозили – очень уже место для такого дела подходящее.

Не знаю, как графья или князья жили в этом польском замке, но выглядел он на удивление бестолково. Несколько каменных коробок вне всякой системы приставлены друг к другу. Местами на стенах остались старые зубцы. Изувечили историческую достопримечательность сильно – в ранее глухих стенах бессистемно были выбиты забранные решетками окна. Может быть, сейчас в одно из них глядит в мою сторону мечтающий о свободе Шляхтич. Да только локоток близок, но не укусишь.

Я в задумчивости пнул ногой валявшуюся передо мной бочку с проломленным боком и чуть не подскочил от возмущенного мявканья. Оттуда вылетела полосатая кошка, возмущенно фыркнула на меня и унеслась прочь. Господи, так и заикой можно остаться!

А вон еще одно живое существо на помойке. Более габаритное. И я даже знаю, как оно именуется. Ко мне шатающейся, развязной приблатненной походкой приближался Одессит, выглядевший весьма колоритно в тельнике под пиджак, сапогах гармошкой, шпанской кепке. Он напевал песню из репертуара знаменитого джазового музыканта Леонида Утесова – кстати, близкого друга налетчика Мишки Япончика, который, в свою очередь, был атаманом у Одессита:

– С одесского кичмана бежали два уркана-а-а.

Пел на редкость бездарно, хотя и воодушевленно, поэтому я был рад, когда он замолчал, остановился, внимательно смотря на меня, будто видел впервые. А потом заголосил, картинно распахивая объятия:

– Ба, что за радость пред моими очами! Начальник собственной персоной! Не мираж ли это с обманом фокуса зрения?

– Обниматься потом будешь. И не со мной. Доклад! – рявкнул я командирским голосом.

Его я отправил на вылазку, чтобы он оценил проницаемость или же неприступность тюремных стен. Мне его профессиональный взгляд был очень важен.

Промотавшийся полжизни по тюрьмам да по воровским малинам, попробовав себя и в налетчиках, и в ворах, Одессит приобрел массу полезных навыков. Да и вообще он прирожденный разведчик: умел быть незаметным, сразу просекал главное, мог видеть детали, обладал отменной наблюдательностью. Эх, попади он в свое время к моему учителю и приемному отцу бывшему пластуну и красному командиру дяде Севе, уж тот бы из него натаскал волка. Но и сейчас Одессит очень неплох.

– В общем, такая ситуация предстала перед моим печальным взором. Сейчас нарисую. – Он вытащил заткнутую за пояс тетрадку, присел на бочку, в которой до этого жила кошка, извлек карандаш и принялся чертить схему домзака. – Вот!

– Твое заключение?

– Глухо. Если пулеметы, а лучше артиллерию подогнать – сдюжим, конечно. А без них соваться туда мне страшновато и сильно совестно.

– А почему совестно? – поинтересовался я.

– Ну так не хочу заставлять близких оплакивать мою безвременную кончину. Они любят меня живого и здорового.

В общем-то, это с самого начала было понятно. Штурмовать «замок» – это полное сумасшествие. Был еще вариант – извлечь фигуранта во время транспортировки. Как раз ожидается спецпоезд на Харьков. Но там охрана тоже неплохо поставлена. Нет, конечно, можно на них с шашкой наперевес, и тогда с определенными потерями нам это удастся. Но есть же какие-то пределы. Все же бандит я ненастоящий. И рубить своих – нет, это не для меня. Или для меня? Великая цель, когда любые средства хороши? Тьфу, недоставало еще начать подвывать на морально-этические аспекты, как волк на луну. Достаточно того, что у нас тупик нарисовался.

Тут в нашей компании произошло прибавление. На помойке появился дорого одетый старорежимный господин, с тростью, в костюме и в шляпе-котелке. В нем с трудом можно было опознать Петлюровца. Но я потрудился и опознал. И теперь смотрел на него с надеждой, поскольку тот пребывал в приподнятом настроении.

Он пробивал ситуацию с другой стороны. У него много старых связей в этом городе. И они могли навести нас на интересные варианты, на что я сильно рассчитывал, поскольку рассчитывать больше не на что.

Посмотрев на рисунок, который намалевал Одессит, Петлюровец поинтересовался:

– Что, планируете битву при замке Камелот? Поняли уже, что дело дохлое?

– Поняли, – кивнул я. – А помимо критики с мест есть конструктивные предложения?

– Имеются, – солидно изрек Петлюровец. – Такие цитадели не берутся снаружи. Такие цитадели берутся изнутри.

– Не тормози, братишка, я весь в томлении, – ударил себя кулаком в грудь Одессит. – Взираю на тебя с потаенной надеждой. И только не говори, что она тщетна.

– Тьфу на тебя, трепло. – Петлюровец, сняв «котелок», вытер пот со лба белоснежным носовым платком. – Ладно, к делу. Есть такой интересный человек Свинарь.

– Погремуха воровская? – заинтересовался Одессит.

– Обижаешь. Старая добрая украинская фамилия. И принадлежит начальнику домзака. Оказывается, я его давно знаю. И его помощника. Притом настолько хорошо, что вряд ли они откажут мне в просьбе… В любой просьбе.

– Уже интрига, – жадно потер ладошки Одессит. – Настоящая беллетристика. Можно сказать, авантюрный роман.

– Если не заткнешься, выкину тебя, как нашкодившего котенка, из интеллигентного диспута, – пригрозил я.

– Все! – замахал руками Одессит. – Были бы нитки, зашил бы себе рот! Внимаю молча!

– Рейд петлюровцев на станицу Осиповскую – тогда там евреев и коммунистов покрошили тьму-тьмущую. Свинарь с его подпевалой Другалем в том отряде был. И в погромах участвовал энергично, с огоньком.

– Ну дела, – покачал я головой. – Почему этот Свинарь не расстрелян по приговору Ревтрибунала, а на должности?

– Перекрасился. Замаскировался. Свидетелей не осталось. Попер ввысь, на хорошем счету, в ус не дует. Умудрился даже в партию вступить.

– Вот вражья морда, – с чувством произнес я. – Хамелеон.

– Недорабатывает ЧК, – усмехнулся Петлюровец.

– Не поспоришь, – согласился я.

– Напомню ему о себе. Выпьем, повспоминаем былые подвиги. Думаю, он нам поможет.

– Как поможет? – возмутился Одессит. – Распахнет врата кичи со словами: «Иди, брат Шляхтич, вот она, долгожданная свобода»?

– А что, других вариантов нет? – посмотрел на него строго Петлюровец. – Навскидку могу предложить штук восемь. А если подумать, то…

– Да хотя бы один, но всамделишный, а не в стиле фантаста Герберта Уэллса!

– Этап. Призрак, – кротко пояснил Петлюровец.

– Это что еще за готическая пьеса? – проявил Одессит удивительное знание мировой литературы.

– Это жизнь, Одессит, – покровительственно произнес Петлюровец и довел до нас свой план во всех подробностях.

Ну что, надо признать, идея авантюрна, шита белыми нитками, но изящна. И может сработать. Оставалось только уговорить двух человек. Пришпилить их, как насекомых, иголкой убойного компрометирующего материала. Но его недостаточно. Применим материальный стимул. У Коновода я прихватил мешочек с награбленным золотым запасом – кольца, броши, драгоценные камни. Он их всегда таскал с собой. Не так, чтобы шибко много, но на оперативные расходы хватит. В общем, с такими нашими аргументами та сторона просто обязана дать свое согласие на противоестественные отношения украинского тюремного ведомства с бандподпольем.

– Ну что, – резюмировал я. – Как в народе говорят: хитростью поймаешь даже льва, силой не поймаешь и сверчка. Как раз наша ситуация.

– Хитрость – она такая, города берет, – добавил Одессит. – Чего уж там какая-то тюрьма.

– Да будет так, братцы террористы и бандиты, – хлопнул я в ладоши. – Действуем напористо, но с оглядкой…

Глава 7

Тарас Свинарь откушивал чаю из пузатого самовара с медалями тульского завода. На столе теснились розетка с вареньем, блюдце с печеньем, баранки и даже, страшная редкость, шоколадные конфеты, вкус которых население в последние годы начало прочно забывать. А он сладкое страсть как любил.

В просторном деревянном доме господствовали достаток, тепло и уют. Все так благолепно и, главное, спокойно. Не любил начальник домзака, который по старой памяти именовал тюрьмой, шум и смуту. А любил сытый покой.

Все же главное в жизни – хорошо устроиться. Жену с детьми он удачно спровадил в родное село. Обслуживала его приходящая домработница. А в городе всегда находились молодухи, которые тоже любили шоколадные конфеты.

Да, жизнь у него в целом состоялась. Хотя в недавнем прошлом и несло его прямиком в ад, но извернулся. Исхитрился. Встал раскорякой. Да и перепрыгнул через геенну огненную.

Ох, чего же стоил ему этот прыжок. Как ему только удалось сделать так, чтобы забыли в некоторых местах некоторые люди и о нем, и о его прегрешениях. Но удалось. Теперь он большой начальник с большой властью над мелкими людишками. Притом начальник сытый. И еще партиец, что можно на Украине приравнять к столбовому дворянству.

И страшно не хотелось никаких перемен. Не хотелось вспоминать прошлое, а о будущем думать лениво. Ему было хорошо в настоящем, где есть шоколадные конфеты на столе. Радиотарелка на стене, откуда течет приятная музыка. И премилый пейзаж с видом на берег, где возвышается монумент его владений – Никольского домзака.

И не мог он даже помыслить, что эта идиллия подобна хрустальной вазе: один удар молотка – и разлетается вдребезги. Между тем тот самый молоток нагло возник у него на пороге. Сначала этот стальной разрушитель иллюзий бесцеремонно забарабанил в дверь. А потом ударил в самое сердце самим своим появлением. И по хрустальной вазе уверенного сытого бытия тут же пошли трещины.

– Есаул, – ошарашенно и едва слышно прошептал Свинарь.

Стоящего на пороге человека он узнал сразу. Слишком тот был неординарен. Человек действия, который никогда не жил вишенкой у хатэньки и кабанчиком в загоне, а всегда был впереди несущихся во весь опор событий. И никогда не бросал слов на ветер.

– Так и будем куковать на крыльце, Тарас Георгиевич? – спросил Петлюровец, насмешливо глядя на пошедшего красными пятнами хозяина дома.

– Вы кто будете, уважаемый? – предпринял Свинарь жалкую попытку защититься.

– Да брось, Свинарь. Кончай это шапито. Ты не клоун, а я не зритель. – Петлюровец бесцеремонно отодвинул хозяина дома и шагнул за порог.

Карман бархатного халата оттягивал «Браунинг» – без него Свинарь дверь не открывал. Все же должность такая – начальник тюрьмы. Мало ли кто на нем зло сорвать решит. И было у него острое желание выстрелить в спину человеку, который по-хозяйски усаживается за его стол, щупает согретый самовар.

– Садись, чайку выпьем, – сделал наглый приглашающий жест Петлюровец. – И не тянись ты за пистолетом. На улице мои добрые друзья ожидают. Если ты меня случаем подстрелишь, казнить будут жестоко.

Свинарь, будучи трусоватым и расчетливым по натуре, глубоко вздохнул, пытаясь унять стрекочущее в груди сердце. Вытащил руку из кармана. Плюхнулся на венский стул и обреченно спросил:

– Что пришел, есаул?

– Вижу, не рад старому боевому товарищу.

– Да какая с тебя радость. Всегда одни слезы были.

– О, по слезам – это не ко мне. Это к зеркалу. Кто семью часовщика в местечке Щепетово повесил? А кто в станице Осиповской орал: «Коммунистов режь и круши»? Что, вспомнить это уже некому? Так я напомню.

– Дело давнее, – горестно вздохнул Свинарь.

Картины прошлого разом нахлынули на него. Да, в Осиповской знатная резня была. Разгулялись петлюровцы, отвели душу на евреях и большевиках. Боялись только, что красные подоспеют и воздадут всем по заслугам. Но прискакали свои – эскадрон летучий, и командовал им этот самый Борис Александрович. Обрадовались, что свои и тоже поучаствуют в наведении настоящего украинского самостийного порядка. Да вот только есаул быстренько резню пресек, да еще нескольких мародеров пристрелил ненароком. Что-то о законах и государстве долдонил, чего народ ну никак не понимал, зато руку его стальную ощутил. И теперь вон как судьба-злодейка повернулась: есаул здесь. Притом весь такой с иголочки одетый: шляпа-котелок, дорогой белый в полоску нэпманский костюм, туфли нариман. Видимо, все у него даже получше, чем у простого начальника домзака.

– Ну насчет давности не мне объяснять будешь, – усмехнулся Петлюровец. – А товарищам из органов.

– Ты ж сам погоришь.

– Я? – удивился Петлюровец. – Фигаро здесь, Фигаро там. Меня уже завтра в Никольске не будет. А весточку в ЧК по почте пошлю. С указанием доказательств.

– Ладно, – вытер рукавом халата пот на лбу Свинарь. – Ты покупатель, я купец. Что надо?

– Вот чем ты всегда отличался, это быстротой соображения и нюхом на выгоду и опасность. Трусы – они вообще более живучие и разумные.

– Оскорбляешь?

– Наоборот. Восхищаюсь твоей природной выживаемостью. – Петлюровец со смаком отхлебнул чая из фарфоровой, тонкой работы, китайской чашки и, блаженно прикрыв глаза, произнес: – А нужно мне, старый боевой друг, совсем немного.

– Значит, шантажировать будешь, – грустно произнес Свинарь.

– А как же.

– Так на мне не разбогатеешь. Я службу честно тяну… Почти честно. Мелочи не в счет.

– Да я тебе сам помогу разбогатеть, – с этими словами Петлюровец вытащил из кармана сверток, развернул его и высыпал содержимое на стол. Разгладил горку. Это были золотые украшения. Глаза тюремщика алчно загорелись, и он просипел:

– Говори.

– В общем, человечка надо вызволить из твоего узилища.

– Побег? У меня никогда побегов не было! – обиделся тюремщик.

– А и не надо.

Петлюровец изложил схему предстоящей операции. Свинарь с каким-то скрежетом почесал свой коротко стриженный затылок и заворчал:

– Так вскроется все. И виноватого сразу найдут.

– Ну так на Другаля все свалишь. Мы ему тоже золотишка отсыпем, и останется ему в бега уходить.

– А как не захочет?

– А в ОГПУ по старым делам о погромах захочет?

– Оно верно, конечно, – задумчиво проговорил Свинарь. – Можно подумать.

– Отказы не принимаются, Свинарь, – сурово оборвал его задумчивость незваный гость, что хуже любого татарина. – Сделаем дело. И забудешь ты обо мне. Станешь и дальше чаек попивать да каземат свой народом заполнять…

Глава 8

С въевшимся давно в печенки у всех сидельцев скрежетом открылось окошко в железной двери. Голос конвоира звучал звонко и повелительно:

– Контингент! К стене!

Десяток следственно-арестованных послушно выстроились в ряд, положив ладони на грубо выкрашенную в желтый цвет стену. Порядки в «замке» царили строгие и неукоснительные. Даже странно для вольных украинских земель.

Дверь с еще более зубовным скрежетом отворилась, зашел выводной. Его напарник маячил у входа – на подстраховке. Народ в тюрьме взрывоопасный, от него можно чего угодно ждать.

Шляхтич, прислонив ладони к теплой бугристой стене, мельком глянул на своих сокамерников. Тут были по большей части беглые спецпереселенцы, кулаки, всякие мелкие вредители и жулики. Настоящие бандиты, нападавшие на колхозы и сельхоззаготовителей, отстреливавшие из обрезов активистов, сидели менее скученно, некоторые даже почетно – в одиночках, хотя их счастью никто не завидовал. Работали с ними серьезно, а серьезная работа требует меньше глаз и ушей.

Взгляд конвоира остановился на Шляхтиче. К серьезным арестантам его никак не относили. Так, какой-то беглый петлюровский чиновник. В антисоветской деятельности не замечен. Сидит больше для проверки. Но выпускать его пока никто не собирался. Потому как это сегодня ты несерьезный, а завтра новые обстоятельства откроются, и переведут тебя в одиночку, а там будут работать обстоятельно и жестко. Так бывало не раз, когда вскрывалось, что с виду безобидный беглый спецпереселенец подстрелил парочку членов ВКП(б) в родном селе. И сразу ему здесь почет, уважение, отдельная камера, а потом и заслуженное место у стенки.

Послышалось грубое:

– Вуйтович. На выход.

Долгожданное «с вещами» не прозвучало. Значит, ведут на разговор или допрос и он еще вернется в камеру.

Конвоиры вывели его в коридор, опять поставили лицом к стенке.

– Свободны! – пророкотал так хорошо знакомый каждому арестованному голос. – Дальше я его сам.

– Но…

– Выполнять! – гаркнул начальник смены Другаль – самый главный цербер во всем заведении, которого как огня боялись и персонал, и контингент. Опасался и тертый в самых тяжелых жерновах Шляхтич, как опасаются разъяренных кабанов: они хоть на эволюционной ступени стоят куда ниже тебя, но сталкиваться с ними в лесу не рекомендуется.

– Идти вперед. Не оглядываться! – отдал резкий приказ Другаль.

Сам он, позвякивая связкой ключей, шел позади. Время от времени отдавал приказы: «Направо, налево». Отпирал перегораживающие коридоры и лестницы решетки, кивая царственно на доклады постовых.

Щелчками звучали шаги в высоких коридорах, иногда отдаваясь эхом. Лестниц и запутанных ходов в старом замке было великое множество, навевали они на Шляхтича страшное уныние, как Дантовы круги ада. И еще у него возникло сосущее чувство. Он явственно ощущал, как что-то стремительно меняется в его судьбе. Но вот в какую сторону?

Возможно, его передадут сейчас в лапы контрразведчиков, которые все же что-то накопали. А там пытки, уговоры, вербовка. И останется только сдохнуть, потому что сотрудничать он, потомственный польский дворянин, с животными, скотом, быдлом, почему-то именующим себя людьми, не будет никогда.

Начальник смены открыл решетку на лестницу, крутые ступени которой вели резко вниз. Возникло ощущение погружения в преисподнюю. По мере спуска ступени становились влажными.

Освещения здесь не было. Другаль зажег массивный немецкий электрический фонарик, и его луч заскакал по склизким стенам длинного тесного коридора, в который они спустились. Скорее всего, это была старинная канализационная труба или водосток. Под ногами хлюпало. Воздух был спертый, и его катастрофически не хватало. Шляхтичу казалось, что он сейчас грохнется в обморок, как гимназистка при виде собачьей случки.

– Терпи, контрик, – подбодрил Другаль, придерживая его под локоть, чтобы не упал.

Потом перед ними возникла металлическая дверь. Начальник смены с трудом провернул в ней ключ. Ударил ногой два раза, после чего она поддалась и распахнулась.

По глазам ударил яркий солнечный свет, так что слезы потекли. Шляхтич зажмурился. А спутник грубо толкнул его медвежьей лапой в спину со словами:

– Иди с глаз долой!

Шляхтич не понимал, что происходит и как ему поступить. Но от него этого и не требовалось. Его крепко взяли под руки, и зловещий голос прошипел:

– Жить хочешь – молчи. И шевели копытцами!

Двое новых спутников чуть ли не за шкирку протащили его к склону, ведущему к реке с ее камышами и зарослями. Там же проходила узкая дорога, которой почти никто не пользовался.

На дороге ждал глухой широкий фургон на конной тяге. Он страшно пропах рыбой, деревянный пол был склизкий.

Шляхтич затравленно озирался. События сыпались на голову как град, а он все не мог понять их суть и выработать линию поведения, хотя его тренированный разум разведчика уже начал просчитывать варианты.

Зацокали копыта. Фургон тронулся в путь.

Под потолком фургона имелось круглое окошко, закрытое мутным стеклом, впрочем пропускавшим достаточно света. И Шляхтич смог рассмотреть своих сопровождавших – сухощавого господина в белом с полосками костюме и вертлявого уголовника в тельняшке под пиджаком, лыбящегося и глумливого.

– Не боись, дядя, – покровительственно изрек уголовник. – Все будет восхитительно. Оковы рухнут, и свобода тебя встретит радостно у входа.

– Кто вы? – тщетно стараясь, чтобы голос предательски не дрожал, осведомился Шляхтич.

– Добрые ангелы, дядя… Но можем быть и злыми бесами, если нас позлить рискнешь. Так что сиди тихо и не отсвечивай фотокарточкой…

В тот же день в «замке» собирали контингент для этапирования в Харьков. Пришел запрос и на Шляхтича. В итоге набили спецвагон кулацким и особо опасным контингентом, который хотели видеть в столице. По списку все сходилось тютелька в тютельку.

В Харькове этапированного, проходившего под фамилией Вуйтович, поместили в следственную тюрьму республиканского ОГПУ. А через пару дней повели на допрос к уполномоченному.

– Ну, гражданин Вуйтович… – строго начал тот.

Но этапированный перебил его самым наглым образом:

– Да спутали вы, гражданин начальник. Блондин я.

– Да вроде шатен, – хмыкнул уполномоченный.

– Так то не за цвет волос. Это моя воровская погремуха. А кто такой Вуйтович и зачем он вам сдался, мне неведомо.

– Что? – От избытка чувств уполномоченный приподнялся и залепил допрашиваемому увесистую оплеуху.

– А чего драться-то сразу? – загундосил Блондин. – Я и так все скажу.

– Так говори!

– Ну так попросили меня за другого посидеть. И в Харьков скататься по этапу. А мне чего? Мне не тяжело, я и не такую лямку тянул. Тюрьма – дом родной, а свобода – это так, временно.

– И за какие коврижки ты согласился? – с трудом беря себя в руки, осведомился уполномоченный.

– Продулся в карты, а отдать должок не мог. По нашему разумению, ты или деньги, или серьезную услугу должен. Вот меня и перекупили.

– Кто?

– Да сурьезные дяди такие. Я опасался грешным делом, что кого-то на пику надо поставить. К мокрухе у меня душа не лежит. А они: «Посиди чуток да в Харьков скатайся, и твой долг погашен». Еще деньжат подсыпали. Кто ж от такой малины в здравом уме откажется?

– Ну теперь статью за контрреволюцию получишь, – пообещал уполномоченный. – В лучшем виде.

– Э, тут не натягивайте. Я честный жулик!

Описание серьезных дядей он дал такое, что половину Украины можно арестовать тут же. Владельцев его карточного долга отыскать не удалось. Зато было установлено, что исчезли из «замка» настоящий Вуйтович и старший смены Другаль…

Кстати, когда Другалю предложили поучаствовать в операции, выложив на него компромат и поманив деньгами, он не только не ерепенился, а даже сильно обрадовался. На Украине он присутствовал по привычке да по безденежью, хотя душа давно рвалась на простор, к родне, затерявшейся на дальних берегах. Он знал, что без средств не нужен родным, да и вообще никому. Теперь у него все было. Вот и ушел в Румынию. С деньгами и золотишком…

Глава 9

Мы со Шляхтичем стояли на крутом берегу. По реке буксир, пыхтя паром, тянул длинную баржу. Колыхал ветер высокую траву. Желтели поля и зеленели леса. Красота!

Шляхтич внешне вовсе не походил на представителя польского дворянства, который обязан быть поджарым, хищным, с вечно надменным лицом. Напоминал он больше какого-нибудь трактирщика: круглолицый, румяный, брови густые, завидные усы топорщатся. И он все время заискивающе улыбался. Ну чистый простак с виду. А вот что касается содержания – тут уж я в его простоту ни на грош не верил. Готов был поспорить на любимые серебряные часы, что этот человек умен, проницателен, вполне способен жестко себя поставить, а сейчас просто валяет дурака.

Поляк полной грудью вдыхал простор. Что-то пронзительно-тоскующее на миг появилось на его лице. Как у человека, который потерял нечто важное, нашел и боялся потерять снова. А обрел он вновь свободу и волю.

Закурив папироску «Крестьянка», которую любезно предоставил я, он кинул взгляд на Одессита, ненавязчиво маячившего поодаль и присматривающего за нами, с усмешкой осведомился:

– Конвоир?

– Оставьте свои тюремные оценки. Это не конвой, а здесь не тюрьма. И вы не заключенный, а вольный человек.

– Так уж и вольный? – саркастически произнес он.

– Именно так, господин Вуйтович.

– То есть могу оставить вас?

– Вы же не ребенок. А я не ваш папаша. Оставляйте, плакать не будем.

– Интересно получается, – протянул Шляхтич.

– Да ничего интересного. Выбор не велик. Можете оставаться с нами. За правое дело Свободной Украины биться. Укроем, к работе приспособим. Только у нас жизнь ненадежная. Сегодня жив, завтра – пуля в сердце или подвал ЧК.

– Нет уж, – махнул рукой, в которой была зажата папироса, Шляхтич. – Мне раны надо зализывать.

– Душевные? Тонкая, значит, душа. Тогда можете идти на все четыре стороны.

– Вот как? Просто так и идти? Хоть сейчас?

– Просто так. Хоть сейчас. Ножками. Кабриолетов у нас для вас нет! – раздраженно бросил я и тут же добавил: – Нет, все же до Свечинска мы вас доставим. С комфортом. Чтобы не попали в дурную историю. Сейчас товарищи шибко бдительные.

Недоверчиво прищурившись, Шляхтич буравил меня взором. Потом снова широко и придурковато улыбнулся:

– Хорошо. Уговорили.

Я только усмехнулся в ответ.

– А не боитесь, что я вашу лежку узнал? Вдруг попаду в лапы ОГПУ и ею откуплюсь? – не отставал прилипчивый, как репей, Шляхтич.

– То есть предлагаете вас ликвидировать?

Тень пробежала по его лицу, и он тут же поправился:

– Теоретически.

– А практически мы тут и не живем. И хозяин хутора ничего не знает. Так что бесполезное это дело.

Шляхтич вздохнул картинно:

– Все же не понимаю, какой вам резон тратить столько усилий для моего освобождения? Да еще везти на другой конец республики.

– Коноводу спасибо скажите. Погиб он героически. И, истекая кровью на моих руках, озвучил последнюю просьбу – вытащить вас из лап большевиков.

– И что он еще наговорил? – поинтересовался Шляхтич.

– Просил Генералу Морозу привет передать и всему его Комитету Спасения Украины. И пару слов крепких добавил, в гроб сходя.

Ничего не отразилось на лице поляка, но я почувствовал, что он внутренне собрался и съежился, как от удара. И осторожно спросил:

– И что за слова?

– Пожелал атаману и дальше сладко ананасы, рябчики и шампанское откушивать за границей. И ни о чем не беспокоиться. Скоро мы сами тут кровью истечем, так что головной боли у него больше не будет. Как и Свободной Украины.

– Да слышал я о Морозе. Слухами земля полнится. Но не ручкался. Так что вряд ли передам столь чувственное послание. – Шляхтич разгладил пальцами свои усы.

– Тогда не смею больше задерживать. – Я кивнул Одесситу. – Запрягай, хлопец, кони. Господину Вуйтовичу в Свечинск пора.

Прощался поляк со мной сухо. Эх, где ж ты, человеческая благодарность? Из каземата вызволили, жизнь спасли, а он губы презрительно кривит.

Уже когда он направлялся к запряженному и готовому в путь рыбному фургону, я окликнул его. Подошел, вытащил из кармана доставшуюся по случаю купюру-керенку. Порвал ее на две части:

– Пусть как пароль будет. Помощь понадобится – сюда весточку киньте. Поможем, если сможем. На взаимовыгодных условиях, конечно. Все ж таки вы союзники, хоть и никчемные, и толку с вас как с крокодила шерсти.

– У крокодила ценны зубы, – огрызнулся Шляхтич. Он уже не улыбался, по заострившемуся его лицу было видно, что мои слова сильно ему не понравились. Ничего, не сахарный, не растает.

Наконец он избавил нас от своего утомительного общества. Сейчас нырнет в Свечинск, там у него наверняка есть свои ходы и выходы. И только его и видели.

А я испытывал смешанные чувства. Так просто только что сам отпустил матерого врага советской власти. Которого перед этим еще и освободил из тюрьмы. Но ничего не попишешь. Вот такие они, оперативные игры и комбинации: стоят далеко в стороне от морали и убеждений. И хорошо, когда комбинация срабатывает и идет на пользу делу. Но я что-то сомневался, что наш широкий жест окажется оцененным по достоинству и даст результат…

Глава 10

Свечинск – город по населению немаленький, но весь сельско-купеческий, на один-два этажа. Несколько многоэтажных зданий в центре общей картины не меняют. Поэтому и протяженность у него большая, вытянутая. А с транспортом дело обстоит неважно – трамвай так и не удосужились пустить ни при царе, ни при нашей власти. Хотя в этом году запустили чудо из чудес для этих мест – автобус. Прям как в крупных городах – Киеве, Харькове.

Сперва люди от автобусов просто шарахались, но теперь они по единственному маршруту вдоль всего города ходят битком набитыми. Вот и сейчас сограждане мяли мне бока – кто локтем, кто корзиной, а кто сумкой с чем-то тяжелым бил по ногам. Такое оно, счастье повседневного коллективизма в действии. А мне думалось, что в будущем, наверное, этих самых автобусов будет много, притом в каждом городишке. Может, даже в районы будут ходить. Эх, дожить бы еще до этого самого будущего.

Я с трудом вылез из автобуса, заработав пару тычков и матерную тираду от полноватой дамы:

– Лезут тут, растудыть их тудыть!

Около распределителя очередь была сегодня больше обычного. А в витрине снова красовался до боли знакомый мне плакат «Единым фронтом на штурм капитализма». Значит, путь открыт. Ну что ж, доложимся Инициатору о своих подвигах.

Сомнение в правильности наших шахматных ходов кусали меня болезненно, как клопы в придорожной гостинице. С таким настроением я и заявился к Петру Петровичу в его каморку.

Тот же, наоборот, выглядел весьма довольным и оптимистичным. Смотрел на меня доброжелательно:

– Что приуныли, мой юный друг?

– Так и отпустили матерого вражину, – вздохнул я. – Без толку. Без гарантий.

– А вы хотели, чтобы он вам сразу в торжественной обстановке вручил свою агентурную сеть – владей и распоряжайся? Нет, Саша, так не бывает. Но наживку они заглотили.

– Что-то сомнения меня берут.

– А вы не сомневайтесь. Вы меня слушайте. Я не охотник, как вы, стреляю неважно. Я рыбак. И в наживках поболе вашего понимаю.

– Прямо заряжаюсь от вас жизненным оптимизмом.

– Они сейчас будут вас усиленно проверять, что уже само по себе хорошо. Посмотрим, кто на вас справки будет собирать, и возьмем товарищей на карандаш. Думаю, много открытий ждет чудных, как говаривал Пушкин.

– Такое ощущение, что на Украине свободного места не осталось, где бы вражеский агент не окопался.

– Не все так плохо. Все же большинство только мечтает продаться, но их не покупают.

– А меня, значит, покупают?

– Купят. Главное, не продешевить.

Я усмехнулся, представив себя на дощатом помосте на бурлящем людьми невольничьем рынке с табличкой на груди: «Указчик – захисник Украины. Продается. Задорого».

– Тут в газете мелькало, что на днях подписан Договор о дружбе и торговом сотрудничестве с поляками, – сказал я. – Похоже, пшеки начинают откладывать в дальний ящик планы агрессии.

– Александр Сергеевич, я вас не узнаю. С чего они их откладывают? С того, что подписали бумажку? Весь их Генштаб пронизан идеей Польши от можа до можа – от Балтийского до Черного моря. И их разведка сильно надеется на внутренние деструктивные силы Украины.

– На меня, – хмыкнул я.

– И на вас. И на военных предателей, которых у нас оказалось даже слишком много. И на продажность украинского государственного аппарата. И на коренизацию. И на какое-то гипнотическое одурение нашей высшей московской партийной верхушки украинскими мриями.

– То есть на козыри, которые мы им сами дали. Непонятно только зачем.

– Я же вам уже говорил о вреде искусственных идей, догматов и излишнего энтузиазма. Сначала они работают на нас. Вот только незаметно лозунг «Россия – тюрьма народов» превращается в «Россия всем должна». Революционный порыв потихоньку проходит, его замещают местечковые интересы. Вы слышали, что украинское руководство много лет выцыганивает в свою вотчину часть русских территорий близ Воронежа, на Белгородчине, в Ростове? И их поддерживали в Политбюро очень многие, в основном уклонисты разного пошиба. Вот только жизнь меняется. И на днях товарищ Сталин однозначно объявил: «Хватит. Все останется как есть». Коренизацию потихоньку начинаем сворачивать. Руководство Наркомпроса Украины, главный ее толкатель, впадает в немилость. Принято решение о переводе РККА с территориального комплектования на кадровое. Но ведь и поляки видят эти объединительные процессы и понимают, что могут опоздать. И у них сейчас задача с помощью КСУ взорвать республику. И прирастить в грядущем хаосе немножко территорий. А мировое сообщество одобрит. Так что наша операция сегодня архиважна… Ну и халтурка для вас подоспела.

– Что за халтурка? – тут же напрягся я в дурном ожидании.

– По профилю. Ужас и террор.

Ну вот, предмет моих ночных кошмаров. Список на ликвидацию.

– Так расстрельный список исполнен! – воскликнул я.

– А такое возможно? – кисло улыбнулся Петр Петрович. – Нет. Такие списки не исполняются полностью никогда. Бывает, их перестают исполнять. И тогда начинается разброд и шатание. А в итоге – хаос.

Я пробежался по новым фамилиям. В принципе по положению эти люди ничем не отличались от старых. Среднее звено. Или совсем уж непонятные фигуры. Я только покачал головой.

– Это еще скромно, – заверил Инициатор. – И вам нелишне авторитета в бандподполье поднакопить для грядущих славных дел.

– А не увидят наши враги, что Указчик убирает врагов свободной Украины как-то слишком выборочно, в основном их агентов?

– Да это все слуги разных господ, – отмахнулся небрежно Петр Петрович. – Поляки потеряют своего агента, решат, что это случайность. Попал под горячую руку мстителей в ряду других партработников. И невдомек им, что другие жертвы, в свою очередь, на немцев, австрияков или на подполье горбатились. Так что все нам сойдет с рук. Все. Лишь бы был толк.

– И что дальше? – со вздохом спросил я. – Так и буду до выхода в отставку их выщелкивать?

Петр Петрович на миг погрузился в свои думы, потом произнес:

– Рано или поздно большой государственный террор будет, по сравнению с которым наши ликвидации что булавочные уколы против двуручной пилы. Иначе нам не выжить и не сохранить страну. И это будет страшно, поверьте мне, Саша.

Меня от его тона аж мороз пробрал. Какая-то тягостная атмосфера повисла в комнате. Но начальник быстро перевел тему:

– По поводу той польской явки в Харькове, которую вам сдал «коренизатор».

– Что-то новое? – заинтересовался я.

– Продолжаем собирать с нее богатый улов. Выявили еще одного агента. Ответработник штаба военного округа.

– Вот это изрядное свинство! – Меня больше всего коробило предательство военных, сказывалась моя красноармейская юность, когда я считал, что нет никого надежней, чем человек с ружьем и в буденовке.

– Наоборот. Подарок судьбы, – оспорил Инициатор. – Есть у меня одна идея, как его использовать в игре. Вам понравится, если получится…

Глава 11

Кондратий Продан, ответственный работник штаба Украинского военного округа, как обычно, пребывал в благостном настроении. В целом своей жизнью он был доволен. Сперва испытывал дискомфорт и тревогу от двойного дна своего существования, а теперь у него осталась лишь радость, когда удавалось добыть хорошую информацию или незаметно ставить палки в колеса военного строительства молодого советского государства.

Был он с некоторого времени принципиальным и ярым противником советской власти. И особое удовольствие ему доставляло лицемерно демонстрировать на людях незыблемую преданность ей. Это такое светлое и чистое детское чувство, когда мальцу удается обмануть взрослых.

Хотя, если разобраться, его принципы были не настолько незыблемы и, конечно же, не стоили смертельного риска. Продан спокойно и честно, без каких-либо душевных терзаний мог и дальше служить этой самой власти и вполне был способен убедить себя, что это дело всей его жизни. Он вообще был мастером убеждать себя в чем угодно и убаюкивать свою совесть. Но вот только однажды совершил ошибку и угодил в паутину. Потом был шантаж. А затем хорошие деньги. Уже позже пришли азарт и удовлетворение от своих разрушительных усилий. И спасительный самообман, что он делает это по идейным соображениям.

Ломать, кстати, не меньшее удовольствие, чем строить. И ему интересно будет посмотреть, как в определенный момент вся советская военная машина разлетится под напором более развитой западной цивилизации. И он будет рад, что в этом и его заслуга.

С утра он бодро отчитался перед начальником оперативного отдела. Предоставил ему подготовленные документы – аккуратно исполненные, грамотные, содержательные, за что его и ценили. Служба его состояла в основном из этой вот бумажной рутины, которая безостановочно крутила его день ото дня. Но случались и неожиданности. Вот как сейчас.

Перед обеденным перерывом его снова вызвал начальник оперотдела. В кабинете присутствовало двое плечистых чистеньких и отутюженных военных с двумя шпалами в петлицах. Весь их вид подчеркивал незыблемость воинского устава и строгость в правилах ношения формы одежды. У одного лицо было каменное, с выступающей челюстью, второй был гладок, приветлив, с готовностью сеял всем вокруг свои улыбки, как граната осколки.

– Товарищи из Наркомвоенмора, – представил гостей начальник оперотдела. – В Снегирево на полковые учения отбывают. Ты сопровождаешь. Возражения, самоотводы?

– Никак нет, – ответил бодро Продан. Какие могут быть самоотводы у такого добросовестного службиста, как он?

– Через час выезд, – подытожил начальник отдела.

– Мы будем у главного входа, – пояснил улыбчивый.

Гости отчалили по своим делам. А начальник велел:

– Обеспечь там теплый прием. Сам понимаешь: горилочка, стол хороший, пострелять из пулемета – они это любят. Чтоб перед Москвой не краснеть.

– То есть я как прислуга при них, – кивнул Продан.

– Скорее как мажордом, – усмехнулся начальник. – А что делать? Комиссия!

Это была не первая комиссия из Наркомата по военным и морским делам СССР, которую пережил Продан. Он славился умением находить с московским начальством общий язык. Вообще он со всеми его находил. Даже с классовыми врагами, которые давно стали друзьями в деле освобождения Украины от большевиков.

В назначенное время Продан спустился по гранитным ступеням роскошного, с колоннами и высоченными потолками, трехэтажного здания штаба округа в центре Харькова. В руках он сжимал свой тревожный чемоданчик как раз для таких случаев.

Обещанным транспортом оказался новенький автобус на полтора десятка сидячих мест производства московского автозавода и с московскими же номерами. То есть москвичи прибыли на своем средстве передвижения. Отважный поступок. Не каждый двигатель дотянет от Москвы до Харькова.

Продан и гости вновь обменялись крепкими рукопожатиями, представившись уже по существу. «Каменный» оказался инспектором службы Наркомата, а улыбчивый, как и ожидалось, происходил из комиссаров.

Продан включил в себе экскурсовода, просветителя и пропагандиста. Он обращал внимание на достопримечательности, мимо которых проезжал автобус. Тут же умело вбрасывал интересные сведенья, перемежаемые со слухами и сплетнями, о городе, окрестностях, промышленности, а также войсковых частях и полигонах. Искренне вслух восхищался тем, что такие важные люди нашли время заглянуть в их края. А потом аккуратно ввинчивал, как командование округа и руководство оперативного отдела, не жалея сил и здоровья, крепят обороноспособность. И коль настанет окаянный час, то они стальной стеной встретят во всеоружии империалистического ворога. Ну и, конечно же, непременный реверанс в сторону мудрой военной политики Москвы.

«Каменный» все больше молчал, иногда выдавая какие-то междометия, выражающие удовольствие или сомнения. Улыбчивый с готовностью поддерживал разговор и задавал вопросы, по большей части какие-то формальные.

Давно Харьков остался позади. Автобус шел лихо, так что до полигона в Снегирево доберутся часа за полтора. Вот только на развилке свернули направо.

– Налево дорога, – забеспокоился Продан, которого кольнуло какое-то неприятное чувство.

– Нам еще по делам в одно место. Кой-какой запас пополнить, – пояснил комиссар.

– Можем не успеть до вечера.

– Успеем, – твердо заверил комиссар. – Всюду успеем.

Автобус закрутился по узким грунтовым дорогам, так что ветки деревьев корябали корпус, отчего водитель вворачивал крепкое словцо.

– Там мы ж совсем в глушь, – беспокоился все сильнее Продан.

– Что вы так нервничаете? – добродушно восклицал комиссар. – Ненадолго задержимся.

Остановился автобус около длинного дощатого домика, к которому примыкал наполненный дровами сарай.

– Кой-какие вещи здесь загрузим. А заодно разомнем ноги, перекурим и снова в путь-дорогу, – комиссар, расписывая вынужденный крюк так сладко, будто привез всех на курорт, вылез из салона.

«Каменный» последовал за ним. Продану ничего не оставалось, как присоединиться к товарищам из Москвы.

– Курите, – комиссар протянул раскрытый серебряный с позолотой портсигар.

Продан взял папиросу. Щелкнул бензиновой зажигалкой. Затянулся с видимым удовольствием.

Комиссар убрал портсигар в нагрудный карман. А потом ударил Продана кулаком под дых.

Дыхание у того сразу перехватило, и воздух вокруг кончился. Удар был по-боксерски сильным и отточенным. А потом москвичи навалились и очень умело закрутили руки.

Продан был далеко не слаб физически. Но спеленали его так умело и держали так крепко, что о сопротивлении не было и речи.

Он все же для приличия дернулся и, пытаясь вернуть дыхание, просипел:

– Вы что творите?

– Не шумите, гражданин Продан, – почти ласково проворковал комиссар, или кто он там. – Мы из ОГПУ.

На запястьях защелкнулись наручники – атрибут буржуазной полиции, перекочевавший в Страну Советов и пользующийся тут успехом. И задержанный смог распрямиться. Восстановив дыхание, он кивнул на деревянный дом:

– Это ваша тюрьма такая полевая?!

– Вы догадливый, Кондратий Аркадьевич, – все так же радушно улыбался комиссар.

Для порядка Продан начал возмущаться, грозить страшными карами по служебной линии. Как и следовало ожидать, без какого-либо заметного эффекта. Его грубо затолкали в дощатое строение. Как и ожидалось, эта избушка на курьих ножках оказалась заколдованной, то есть была оборудована для допросов в приватной обстановке.

– Нам все известно, господин шпион, – начал комиссар, когда задержанного усадили на приколоченный к полу табурет, да еще пристегнули наручник к торчащей из стены железной скобе. – И о явках. И о том, на кого вы работаете. Отпираться смысла нет.

– Я и не отпираюсь, – пожал плечами Продан. – Я вообще не понимаю, о чем идет речь. Какие явки?!

– На Комсомольской улице, – процедил, как плюнул, «каменный».

При этих словах Продана как по голове ударили. У него вообще было ощущение, что все происходит не с ним. Где его еще недавно такой приятный мир? Куда же он провалился с таким треском? Но нужно смотреть правде в глаза: происходило все именно с ним, но уже в совершенно других реалиях. Старый его мир безвозвратно рухнул, и нужно было привыкать к новому, куда менее гостеприимному. И сейчас он лихорадочно пытался просчитать свое место в нем. Пока оно виделось незавидным.

– Поймите, Кондратий Аркадьевич, – продолжал журчать весенним ручейком слов комиссар, и голос его был какой-то убаюкивающий, лишающий запала борьбы. – Вы все равно нам расскажете. Но после сильных болевых ощущений, привносить которые, уверяю, наши товарищи большие умельцы. Вот только своим избыточным упорством вы лишите себя права на жизнь. Пока мы разговариваем по-хорошему. Дальше – только боль и смерть.

Продан поморщился. Ясно, что явка засвечена. Вся агентурная сеть польской разведки под угрозой. И не светит ему ничего. В дурака сыграть не получится. Его не выпустят. Это еще хорошо, если будет суд. Но, скорее всего, выпотрошат пытками да здесь и прикопают. И сами потом расследовать будут, вопрошая: «А куда это исчез военнослужащий штаба округа? Никак это происки врагов!»

Продан глубоко вздохнул, набирая в легкие воздух. И тут же будто сдулся, как проткнутый воздушный шарик. Ну что же, пришла пора опять предавать и продавать. Это уже входит в привычку.

– Я могу рассчитывать на сохранение жизни? – спросил он.

– Если договоримся, то и свободы, – заверил комиссар, он же уполномоченный секретного оперативного управления ОГПУ.

Этот человек не раз занимался подобными делами и отлично знал, что такое перевербовка вражеского агента. Всегда существует опасность, что новообращенный в своем сообщении старым хозяевам вставит какую-нибудь условленную фразу или знак, означающий, что отныне он работает под контролем. Самое худшее – столкнуться в этом деле с фанатиком, готовым пожертвовать своей жизнью. Их нужно распознавать сразу, чтобы не было последствий, и лучше с ними не работать. А вот более податливая публика – это везение для вербовщика. Таких просто нужно насадить на кукан так, чтобы они даже помыслить не могли с него сорваться. При этом лучше всего, когда их держит в повиновении нечто более весомое, чем страх за собственную шкуру – ведь с жизнью некоторые при особо болезненных уколах совести вполне готовы расстаться. Самый эффективный козырь тут семья в заложниках. Ну да, приходится идти и на такое, ведь жизнь отдельного человека не значит ничего перед судьбами миллионов. И тут комиссар подготовил хорошую почву.

Если у Продана и были планы подыграть чекистам, а потом обмануть их, то они были выбиты словами комиссара:

– Мы вывозим вашу семью с Украины. Пусть отдохнут. Не беспокойтесь. Пока с ними ничего не случится.

– Пока? – угрюмо переспросил Продан.

– Пока вы ведете себя благоразумно. И соблюдаете договоренности.

– Я буду соблюдать договоренности, – заверил профессиональный предатель. – И что дальше мне делать?

– Дальше? Продолжайте служить. Не за страх, а за совесть.

– Агент всех разведок, – хмыкнул горько Продан.

– Когда начинаешь играть в подобные игры, всегда рискуешь закончить именно этим. Иначе не выжить, Кондратий Аркадьевич. Но вы встали на правильную сторону. Мы защитим вас от превратностей судьбы…

Глава 12

Задание партии и начальства надо выполнять – это полезно для здоровья и служебного роста. Поэтому со следующей акцией мы затягивать не стали. Через неделю я, Одессит и Петлюровец отбыли в стольный град Харьков.

Благодаря Инициатору, да и собственным связям, мы обзавелись пачкой документов на все случаи жизни. И могли беспрепятственно колесить по территории СССР, несмотря на то что находились в первых строчках разыскных бюллетеней как особо опасные государственные преступники. Я всегда предъявлю бдительному постовому или в каком-нибудь райсовете убедительную справочку, а то и важный мандат. Паспортов пока в СССР нет – они признаны тяжелым наследием царизма. Вот и живет вся страна по справкам да трудовым книжкам.

На самый крайний случай было предусмотрено экстренное прикрытие. Любой уполномоченный ОГПУ, руководитель милиции или угрозыска по инструкции обязан связаться с чекистом, на которого ссылается задержанный. Это основа агентурной работы. Наш такой отсылочный контакт был в Харькове – это человек, который присматривал за республиканским постпредством от имени Москвы. Конечно, он решил бы вопрос с нашим задержанием, за что бы нас ни повязали. Но это самый крайний случай – когда стоит вопрос жизни-смерти или полнейшего срыва мероприятия. И тогда круг лиц, осведомленных о нашей агентурной группе, непозволительно расширялся, что есть короткий путь к провалу.

Взяли мы в кассе плацкарту на купе в мягком вагоне. Благо награбленные средства позволяли ни в чем себе не отказывать, да еще и хитрые справочки-мандаты помогали. И с комфортом добрались до Харькова.

Погеройствовала наша компания тут три месяца назад. Тогда я только начинал создавать репутацию Указчика и исполнял расстрельный список с особым напором. Прогремело тогда громкое убийство одного из партийных функционеров, обставленное надписью на стене «Враг Свободной Украины!». Тогда нужен был максимальный шум. Сейчас Инициатор велел сделать все тихо и кулуарно. Желательно, чтобы главной была версия бытового мотива преступления.

От вокзала ранним утром мы ехали в автобусе по запущенному три года назад маршруту. Салон отчаянно ревущего на подъеме всеми своими тридцатью лошадиными силами «АМО» был полупустой, так что мне нашлось местечко на продавленном дерматиновом сиденье. И я мог с комфортом любоваться городскими пейзажами. Они, необходимо отметить, весьма радовали мое отзывчивое романтическое сердце.

Бывал я в Харькове и раньше – в середине двадцатых. С тех пор город сказочно преобразился. В нем с каждым годом все больше воцарялась степенная атмосфера крупного промышленного и административного центра, чем он выгодно отличался от суетливых и бестолковых городов Малороссии. Ранее низкорослый, преимущественно двухэтажный, теперь он вырастал вверх и раздавался вширь. Строились высотные дома, прорубались широкие проспекты. Возводились гигантские предприятия. Не сегодня завтра начнет выпуск продукции промышленный титан – Харьковский тракторный завод, который коренным образом изменит ситуацию на селе, приведя туда современную сельхозтехнику и избавляя людей от неподъемного и тупого ручного труда.

И на фоне этих великих дел вдруг такой убогой показалась мне наша мелкая кровавая возня. Хотя я отлично понимал, что без нашей тяжелой и грязной работы не будет этих самых громадных свершений. Жуки-короеды просто подгрызут основу государства рабочих и крестьян как ножки стула, и однажды рухнет все. Так что неси свой крест, уполномоченный ОГПУ, и не стони…

Обустроились мы в Доме колхозника. Притом вполне легально, как представители заготконторы. Нам на троих выделили отдельную комнату, хотя колхозники в большинстве ютились в некоем подобии казармы, которую считали эдаким раем на земле. Ну а как же! Кровати, тумбочки, чистые простыни. Прямо как господа какие!

Теперь мы могли присмотреться к объекту. Лев Дерконос – ответственный работник Народного комиссариата просвещения.

Особых затруднений его отработка не должна вызвать. Когда у человека устойчивые привычки, он становится предсказуемой мишенью. Особенно когда эти привычки порочные и тщательно скрываются от общественности.

Каждый четверг он бывал у любовницы – начинающей набирать популярность актрисульки местного театра, успевшей сняться в двух фильмах Киевской кинофабрики. Знакомый типаж. Такая финтифлюшка – с виду яркая, но в основе своей дешевка.

Вот интересно, эпохи меняются, а запросы у власть имущих остаются неизменными. В том числе какая-то нездоровая тяга к актрисулькам и балеринкам. Что графья с князьями при царе, что советские чиновники – всем нужно шампанское, актриса и загул с цыганами. Только тогда считается, что жизнь состоялась. О чем это говорит? О том, что и у нас человек при власти без мозолистого пролетарского кулака или на худой конец карающей длани ОГПУ, лупящих его по загривку, разложится моментально и станет ничем не лучше чиновника царского, а то и похуже, поскольку у тех хоть какие-то понятия о чести были, а забывший об идеалах совчиновник теряет вместе с пролетарской сознательностью все человеческое.

Да, Дерконос был таким типичным перерожденцем. Страшно громогласный, все время с трибун кого-то обличающий и поддерживающий, клянущийся в верности делу пролетариата. И вместе с тем шампань, любовницы, барахло и купеческий особнячок в центре Харькова, отжатый всеми правдами и неправдами в личное пользование. Но даже не это главное. Гораздо хуже, что к нему сходились многие нити опутавшей Украину галицийской паутины.

В самый разгар «коренизации», когда делопроизводство в русских районах республики переводили на украинский язык, а не выучивших его совчиновников нещадно выметали со службы без выходного пособия, выяснилось, что работать некому. Ну не хватает грамотеев с малоросским диалектом. Тогда был кинут клич, и двинули на советскую Украину толпы галичан, до того проживавших на польских и австрийских территориях. Добыв справки, что они всю жизнь боролись с царизмом и буржуями, многие из них пролезли в партию, заняли там хлебные места, оккупировали наркоматы в Харькове и органы власти на местах. Таковых в итоге набралось полсотни тысяч, не считая членов их семей.

В принципе ну и ладно, работают и работают. Да вот только имели они некие культурно-национальные особенности. Галичанин с молоком матери впитывает, что во всех его бедах виноват барин-поляк, хитрый жид и коварный кацап. Естественно, этот слой «специалистов» стал благодатной почвой для антисоветской и националистической деятельности. Росли как грибы и легальные, и подпольные украинские националистические организации. И бороться с ними было тяжело из-за политических игр и идеологического раздрая в ЦК ВКП(б). До сих пор в Москве горлопаны причитали о «великорусском шовинизме» и заветах Ленина по национальному вопросу.

Ярким примером такого нацкадра являлся Дерконос. Этот галицийский фрукт с потрясающей пронырливостью сколачивает националистические структуры, притом по большей части вполне официально. Везде под его покровительством насаждаются этнографические кружки, воющие хором галицийские песнопения, а также литературные общества, агитационные бригады. И все под руководством и присмотром проверенных соратников из местной интеллигенции, которые осторожно, но наступательно ведут разрушительную идеологическую работу. Некоторые эти сборища уже приобретают очертания антисоветского подполья. Это задел даже не на сегодня, а на завтра, когда, как надеются украинские националисты, центральная советская власть ослабнет или втянется в серьезную войну. Вот тогда и настанет час независимой Украины.

И кто справится с таким вот паразитом-демагогом, имеющим хорошую поддержку во всех эшелонах власти? Да никто… Кроме агентурной группы террора «Оплот», конечно. Нам бюрократические игры не интересны. Мы все же карающий меч. Или не меч, а финка.

– Ты как, готов поработать острым ножом, каторжник? – спросил я Одессита, когда мы определялись с планами.

– Рука штыком колоть устала, – вздохнул он как-то обреченно, в его пальцах мелькнула финка, лезвие ее воткнулось в исцарапанный стол. – Сделаем.

Надо отдать должное – работает он холодным оружием виртуозно, быстр и смертоносен. Даже завидно. Это именно он тихо, без стонов и хрипов, порешил ножом охранников, стороживших тех самых полтора десятка активистов в селе Вахановка, которых поутру Коновод обещал принародно приговорить и повесить. Опасная была авантюра, можно было засыпаться. Но не могли мы оставить это просто так. Все мое существо восставало против такого. Вот и рискнули. И победили.

И сейчас первую скрипку в ликвидации сыграет именно Одессит…

Как всегда, Дерконос вышел из служебной машины за два квартала до цели. Отослал прочь водителя. И вскоре чинно вошел в подъезд дома, где проживала актриса.

Там, на широкой мраморной лестнице, между вторым и третьим этажами, Одессит нанизал его на лезвие, придержав падающее тело, нашептывая ласково:

– Тише, Лева. Не бойся. Все уже кончено.

Потом аккуратненько уложил безжизненное тело. Перевел дух, ощущая, как сердце страшно колотится и стремится выпорхнуть свободной птицей из груди. Ощутил странную волну нахлынувшей энергии смерти, несущей душевное опустошение. К такому нормальные люди привыкнуть не в состоянии.

Перекрестившись три раза, он уже собрался спускаться вниз, как дверь парадного отворилась. Черт принес незваного свидетеля. Что делать? Проскочить мимо? И услышать вслед крик: «Держи аспида»? И чтобы потом тебя описали и опознали. Или что? Не убивать же свидетелей направо и налево. Так земля обезлюдеет.

Он рванул по лестнице вверх. Слава богу, при предварительной разведке подшаманил с замком, так что ход на крышу открыт.

Когда уже затворял за собой тяжелую чердачную дверь, услышал женские причитания. Тело обнаружили. Теперь главное – не зевать.

Перепрыгнул с одной крыши на другую. Спустился по пожарной лестнице. Оказался в узком переулке и пошел быстрым, уверенным деловым шагом, сдерживаясь, чтобы не перейти на бег.

Во дворике-колодце он сдернул с себя рабочую куртку и высокий картуз, бросил их в мусорный ящик. Туда последовали и круглые очки. Все это вроде внешние неважные детали, но они сильно затрудняют опознание…

Дело сделано! Дерконоса прирезали перед дверьми любовницы. Наверняка актриса не отличалась пуританской скромностью нравов и этот человек был не единственный, кто захаживал к ней. Вот пускай и разбирается прокурорское следствие, в ком взыграла ревность и кто потянулся к ножу, дабы покарать соперника.

Теперь нам пора отчаливать прочь. Время не ждет, как писал уважаемый мной Джек Лондон в своем великом романе. Однако Одессит по сложившейся традиции выпросил чуток этого самого неждущего времени на личное дело.

Вот же мракобесная душа, отправился в церковь, где поставил за упокой раба Божьего большую свечку. Все же евреем он был лишь на четверть, а остальное – чистый православный. Вернувшись в Дом колхозника, хлопнул по устоявшейся традиции полный стакан водки. И загундосил, тоже как обычно:

– Работа хорошая. Кормят хорошо. Рублем не обижают. Но как на дело – так хоть увольняйся.

– У нас все увольнения через стенку, – напомнил я.

– Да знаю. Такая у нас привилегия. Стенка – это хорошо. Мы-то через финку работаем, а оно больнее и позорнее… Ну хоть не головы рубим. Недоработка, а, начальник.

– Одессит, кончай сопли разводить. Без тебя тошно, – окоротил я. – Пора в дорогу. А дорогу осилит идущий. Так что подъем, тревога!..

Глава 13

Спортивных снарядов у меня под рукой не было. Зато я нашел в артели бесформенную, но достаточно тяжелую чугунную железяку от рыболовецкого катера, вполне пригодную для физических упражнений.

Гимнастикой я старался заниматься при каждом удобном случае. Тут слабину давать нельзя. Быстро обленишься, заплывешь жиром, станешь заметным, как слон, и ленивым, как черепаха, так что любой контрик из ружья в такую удобную мишень не промахнется. Нет, спасибо. Гимнастика, здоровый образ жизни – это наше кредо!

Батько критически глядел с утра, как я тягаю железяку и потом обливаюсь холодной водой из кадки.

– Бачу я, шо це пустое, – объявил он. – Только силы зря тратишь. Пожрать хорошо да поспать всласть – вот це гимнастика для настоящего козака.

– А силу где взять?

– Э, сила или есть, – Батько сжал весьма внушительный кулак. – Или ее Боже не дал.

– Тут позволь возразить. Сила – она как цветок. Если поливать – вырастет и распустится. А если не поливать – то засохнет и опадет, – возразил я.

Батько задумчиво посмотрел на свой кулак, потом отмахнулся:

– А, ладно базарить. У нас забот полна коробочка.

Забот действительно было много. В возделывании и поливке нуждалась не только моя богатырская силушка, но и начавшая было чахнуть после поражения Коновода контрреволюция.

Пока что каких-либо новых крупных беспорядков на Украине не наблюдалось. Наиболее буйных перебили, наиболее вредных отправили на спецпоселения или в тюрьмы, а менее активные призадумались о своей жизни и здоровье. Закордонные буржуи даже активную агентуру законсервировали, которая до того вполне успешно подогревала народ. Оно вроде и хорошо. Да вот только так обычно бывает перед тем, как готовится какая-то грандиозная гадость. Хотя то, что она готовится, – к бабушке не ходи.

Однако стихийные очаги недовольства вспыхивали то там, то здесь, с постоянной периодичностью. Называли их «волынки» – это такие массовые беспорядки, заканчивавшиеся, как правило, разграблением колхозного имущества – семян, скота. Обосновывалось сие действие просто: «Не воруем, а свое возвращаем!»

Поводом обычно служил какой-нибудь заковыристый загиб со стороны властей, а также слишком активные хлебозаготовки и околхозивание имущества, напоминавшие больше банальный грабеж. А впереди голодная зима. И непонятно, что будет дальше. Старички и просто бывалые люди по приметам утверждали, что недород в следующем году ждет страшный. Так что люди пытались растащить зерно из амбаров, забрать кур, разворовать свеклу и кукурузу со складов с кличем: «Все кругом народное, все кругом мое».

Доходило до идиотизма. На прошлой неделе вспыхнули беспорядки в Лебединском районе. Там не был выполнен план по клубнике, и сельсовет установил заградотряды, чтобы крестьяне не вывозили клубнику в город, пока плановые показатели не закрыты. Кончилось тем, что таким отрядом был задержан середняк-единоличник. Сдать на месте клубнику он отказался, в результате чего колхозный бригадир влупил из ружья по нему и его лошади, ранив обоих. И пошла волынка – беспощадная и глупая. Собралась пара сотен селян, в основном женщин. Обычно так и начиналось все, со слабого пола, который оказывался неожиданно сильным. Местные бабы – это нитроглицерин. Встряхнешь случайно – рванет так, что камня на камне не останется. Они ворвались в школу, дабы без особых рассусоливаний убить там учителя-активиста, его не нашли, отправились убивать председателя колхоза. Но и тот дожидаться не стал, вовремя смылся. Тогда буза пошла перед сельсоветом:

– Советская власть убивает людей за ягоды!

– Собирать клубнику не будем. Все и выкосим, чтобы нас за нее не убивали!

С трудом толпу угомонили, чудом никого не убили. А вот в других местах лилась кровь.

Правда, пик этих выступлений пришелся на прошлый год, самый болезненный для коллективизации. В некоторых районах народ распускал колхозы, разгонял сельсоветы, избирая вместо них старост. Погибло свыше полутора тысяч активистов и партийцев, а также представителей советской власти. Их просто разрывали на части, вешали, расстреливали, топили в реках.

Ну а еще крестьяне массово прятали зерно, часть из которого просто сгнивала, по принципу «так не доставайся же ты никому». Кулаки и подкулачники поджигали колхозные амбары, резали скот. Но наша государственная машина худо-бедно перемалывала очаги недовольства, инициаторов отправляли в заключение, народ убеждали, агитировали. И так до следующего раза.

А вообще на подобные выступления я насмотрелся вдоволь. И в Великороссии крестьянство легко заводилось, когда сильно донимали, но с малороссами, конечно, не сравнить. Эти гораздо активнее, крикливее, непримиримее и дурнее. Истинный хохол вечно всем недоволен, и ему всегда все должны. При этом он не только живет в уютном мирке своих искаженных убеждений, но умудряется затянуть в него других людей. Ему начинают верить. И вот тебе волынка уже образовалась.

Между тем наша операция продолжалась с различной степенью успешности. Пока я добился того, что Батько признал мое старшинство, удовлетворившись привычной ролью правой руки большого начальника, которая его вполне устраивала, выше забраться он даже не мечтал. И постепенно начал передавать под мой контроль свою подпольную сеть, которая худо-бедно была сколочена силами и энергией белогвардейского контрразведчика Сердюка, застреленного под Сестробабово. Эту сеть Коновод в свое время додумался не передавать своим закордонным рабовладельцам, справедливо полагая, что тогда его собственная ценность устремится вниз, может даже к нулю, то есть к ликвидации. А ему хотелось самому стоять за штурвалом своей утлой бригантины.

По причине обостренной хитрости и вечной недоверчивости Батько сразу меня со всеми людьми не познакомил. Продолжал присматриваться. Однако периодически вытаскивал на встречи. Притом каждый раз со все более ценными кадрами. Их было столько, что порой мне казалось, будто вокруг вообще одни предатели, шпионы и скрытые националисты.

Каждый раз сердце при таких встречах екало – тревожно и болезненно. Проблема в том, что любое внедрение сильно опасно для жизни и здоровья. И особенно такое, как мое, – с легальной должности, когда спокойно ходишь в форме в постпредство, пишешь протоколы, забиваешь антисоветским элементом казематы, а на следующий день ты уже лидер антисоветского подполья. Сочетание этих видов деятельности чревато тем, что однажды можешь услышать: «Тю, а я этого парня знаю. Он в допросном кабинете мне по загривку рукояткой револьвера стучал и признания выбивал в антисоветской деятельности! Рви его, братцы, на мелкие клочки!» Вот и холодело у меня в груди при вовсе не романтическом свидании с каждым новым человеком. Хотя постепенно привыкал и к этому.

При встречах присутствовал обычно еще и Петлюровец. Он был мастером общения с подобным контингентом. Пел такие красивые песни о свободе Украины и смерти кацапам, что заслушаешься. Даже меня пробирало от его вдохновенных речей. А наши новые партнеры впадали в экстаз или осоловение, как от сытой и обильной пищи.

Эти встречи подогревали во мне спортивный интерес. Обычно чекисту нужно крутиться волчком, бегать как заведенному, побиться больно о стенку, чтобы выявить хотя бы одного настоящего врага советской власти. А тут они сами шли косяком, как рыба в сети в удачный лов. Только успевай фиксировать их и прятать информацию в архивы до лучших времен, которые скоро, убежден, настанут.

Постепенно все становится привычным. А где привычка, там и опасная расслабленность. В очередной раз я убедился в этом законе природы на своей шкуре.

Батько обещал в тот раз свести нас с «хорошей такой шишкой, полезной. Кладезь сведений о железной дороге. Не идейный, правда, а продажный. Но от этого еще полезнее».

Рандеву должно было состояться в Заславске, среди мясомолочных складов около товарной станции. Там раньше хранили всякие продукты купцы, потом нэпманы. Теперь прописалась контора с труднопроизносимым названием, что-то вроде «Комснабсбытэкспедиция». Наши чиновники поднаторели в том, чтобы давать труднопроизносимые сложные названия простым вещам. Соревнуются они, что ли, в дури своей?

В конторку при таком складе мы и должны были заявиться втроем – я, Петлюровец и Батько. На предложение сначала осмотреться на местности Батько небрежно махнул рукой:

– Да чего суетиться? Мужик проверенный.

И я чуть было не пошел у него на поводу, потому что время поджимало, дел было невпроворот. Но все же здоровой бдительности я пока окончательно не растерял. Неукоснительное соблюдение приказов и правил вдолблено мне в самую основу существа. По уставу жить – легче служить. Поэтому и поступил не как хотелось, а как положено.

Прошелся я как бы невзначай вдоль этих складов, через лабиринт, стиснутый приземистыми, без окон и бойниц строениями из красного выщербленного кирпича, шлагбаумами, заборами. И увиденное меня насторожило. А вскоре картина стала ясной и понятной до деталей.

Вокруг царило обычное путейское и складское мельтешение. Только вот здесь и в сей час грузчики и железнодорожные рабочие совершали броуновское движение, перемещаясь не пойми куда и зачем, делая морды нарочито независимыми и нелюбопытными. Ох, как мне знакомы подобные повадки. Ребятам надо поработать над образами. С профессионалами, к которым с некоторого времени с большой натяжкой стал причислять себя и я, такое не прокатывает.

Я видел, что конторка, которая должна была послужить местом встречи, просматривается этими «работягами» и при необходимости легко блокируется. Тут все подготовлено для приема долгожданных гостей, то есть нас. В общем, нам тут рады, конечно, но только не той радостью, что обрадует и меня. Поэтому пора делать ноги в срочном порядке.

Видимо, актерские навыки мне тоже надо подтягивать. Потому что не удалось мне проскользнуть мимо, изображая праздно гуляющего по пакгаузам ротозея. Я краем глаза увидел, как старший всей этой шарашки подал сигнал и за мной увязались двое в железнодорожных робах.

Я прибавил шагу, невзначай оглянувшись. И уже прикинул, как надо уходить, сбрасывать хвост. Тут преследователи перешли на бег, нагоняя меня. Послышалось требовательное:

– Гражданин, стойте! Милиция!

Один из них, низкорослый, как гном из германских сказок, вытащил из-за пазухи наган. И сосредоточенно принялся целиться в меня – тоже мне Робин Гуд из Шервудского леса!

– Что случилось, товарищи? – повернулся я, держа руки в карманах крутки.

– Руки поднять! – взмахнул наганом «гном».

Нет, коллеги, сегодня нам с вами не по пути. Я нажал на спусковой крючок. Грохнул выстрел. Пуля, пробив ткань моей крутки, угодила точно в плечо «гнома».

Интересоваться его здоровьем, не больно ли ему, не кружится ли голова, у меня не было ни времени, ни резона. Я выдернул руку из кармана, выстрелил еще раз, поверх голов, заставив второго чекиста броситься в сторону. А сам рванул что есть силы к присмотренному мной заборчику.

Ох, как тяжело весить много. Но я все же перемахнул через заборчик. Бегемот на полосе препятствий – это удивительное зрелище.

Мои соратники при звуках выстрелов наверняка разбежались, как и было оговорено. Так что мне нужно было думать только о себе.

Путь мой был на лежку в пригороде Заславска. Она вряд ли засвечена, иначе нас бы там и взяли. Похоже, вломил нас тот железнодорожник, на встречу с которым мы шли. А он о нашем укрытии не знает. Так что там относительно безопасно.

А потемну надо двигать из этих негостеприимных краев. Тут трудностей не предвидится. По инструкциям положено всегда загодя просчитывать пути эвакуации, вот мы и просчитали. Инструкции мы чтим. С сегодняшнего дня – особенно…

Глава 14

Всегда спокойный и покладистый Батько сейчас неистовствовал, как взбешенный носорог. Обещал порешить в ближайшее время железнодорожника-предателя. Порубить на куски всю его семью. Сжечь его дом, амбар и свинарник, если они имеются, а землю посыпать солью, чтобы там ничего не росло лет сто.

Я поспешил его успокоить, чтобы он зазря не расходовал здоровье на душевные метания и злость. Ничего мы жечь не будем, равно как и кого-то убивать. Время придет, посчитаемся со всеми. А пока надо завершить реанимацию подпольной сети. Только к встречам отныне надлежит относиться куда более ответственно, с опаской, в расчете на то, что предателем может оказаться каждый.

Антисоветские элементы, с которыми мы встречались, происходили из самых разных слоев общества, имели разный возраст, внешность. Но внутренне были похожи друг на друга, как будто их растили в одном идеологическом инкубаторе. Сыпали схожими лозунгами. Пылали ненавистью ко всему живому, что не желает жить с ними в унисон. В общем, производили достаточно удручающее впечатление. Надоели они мне хуже горькой редьки.

– Что тебя удивляет? – пожал плечами развалившийся на лавке в моем домике в рыбартели Петлюровец, с которым я поделился своими впечатлениями. – Да, похожи. Типичные пещерные националисты. Вне зависимости от образования и социального положения одинаково озлоблены, поразительно упрямы и тупы. Просто селюк туп узко, а какой-нибудь профессор-историк туп широко и даже всеохватно. Первый убежден, что кацап все его сало сожрал. А профессор поведает, со ссылками и с отсылками, как кацапы крали украинское сало со времен Киевской Руси.

– Вижу тут зловещую ведущую роль национального интеллигента, – ввернул я свое веское дилетантское слово. – По-моему, украинский народ вполне обычный, хотя и с большими причудами и странностями, обусловленными тяжелой историей и особенностями географии. Однако самые гнусные качества пробуждает в нем интеллигент, дятлом стучащий в череп откровениями о его национальной исключительности.

– Зришь в корень, – согласился Петлюровец. – Вообще любой национальный интеллигент – одно из самых мерзких насекомых в империи. Он насасывается деньгами и влиянием за счет империи. И он всегда за развал этой самой империи. Поскольку действительно значимым и великим он может быть только на ее каком-нибудь жалком осколке, в национальном образовании, где он и классик, и вещун, и пророк. В сравнении с гигантской имперской культурой он тля. И ведь понимает это, паскудник такой. Таковы же, к слову, национальные политики.

– Печально, но правдиво, – вздохнул я.

– Ох, Саша. Всю эту ересь про украинскую исключительность я слышал в бытность свою в Киевском университете от высоколобых пастырей еще до германской войны. В нее были погружены и студенты, и преподаватели. Это как сладкий сироп: стоит мухе лапками коснуться его, как взлететь уже не сможет, с каждым движением утопает все сильнее. Эти идеи очень липкие, и неважно, кто ты, марксист или монархист, но клич «Украина над всеми» бодрит и зовет к свершениям. И сегодня я слышу нечто подобное со всех углов. И из Академии наук от профессора Грушевского, безумного шарлатана, политического авантюриста и ненавистника России, которого зачем-то коммунисты подобрали в Австрии и дали кафедру в Киевском университете. А ведь он пророк у националистов. Его идеи о том, что украинцы – это гордые славяне-анты, а русские – жалкие финно-угры и мокша, щирому хохлу просто бальзам на раны.

– Мокша, – хмыкнул я, узнавая о себе много нового.

– Им всем нужна незалежна Украина. И мне нужна была. Честно воевал за нее у Петлюры в его гайдамацком коше, отбивая Киев у Советов. Честно служил гетману Скоропадскому и его Украинской Державе. Подавлял крестьян, чье зерно подчистую выгребали гетманцы для амбаров в Германии и Австрии. И все думал: ну скоро, скоро засияет неземным светом Свободная Украина. Господи, как же я был неописуемо глуп и беспредельно наивен. Потом я насмотрелся на ту самую незалежность во всей красе. И понял, что все эти УНР, Центральные рады, гетманщина – это неописуемый хаос, широчайшая безответственность и звериная жестокость и к своим, и к противникам. С того времени решил, что украинства в природе быть не должно. Вот и искореняю его по мере сил. В том числе и тех самых национальных интеллигентов, о которых мы твердим.

– Слушай, а ведь это благодаря тебе прихлопнули «Совет Вызволения Украины». Признавайся, сколько на твоей чекистской совести заморенных профессоров, тружеников Академии наук Украины? – засмеялся я. – До сих пор ведь вся Европа стенает горько, как коммунисты видных ученых со света сживают.

– СВУ? Ох, там такие ученые были. Ненаучные фантасты похлеще Жюля Верна. И совсем не безобидные фантазеры, а расчетливые мистификаторы. Я все же историк в прошлом и даже публицист, но места себе по своему образованию на Украине найти не мог. А как только с ними сошелся на короткой ноге, вступил в их организацию, так меня сразу в Киевский университет пригласили лекции читать, чуть ли не ковровую дорожку выложили. Стали мои статьи издавать в советской научной и общественно-политической печати. То есть у них везде все схвачено было. Этот Совет Вызволения за считаные годы фактически взял под контроль гуманитарную науку, публицистику, педагогику, работу с подрастающим поколением. И так умело и коварно действовали. То, что я посодействовал их закономерному краху, – не жалею ни секунды.

Мне на миг показалось, что он хочет убедить в этом не столько меня, сколько себя самого.

– Знаешь же, что судили членов организации в здании Харьковской оперы открытым судом, – продолжил Петлюровец. – Даже шутка была: «Опера СВУ, а слова ГПУ». Меня объявили в розыск как пособника. Где и числюсь успешно до сей поры. Благодаря этому приобрел авторитет в антисоветском подполье, которым мы сейчас успешно пользуемся.

– А чем займешься, Борис Александрович, когда всех вражин передавим? – спросил я заинтересованно. Все же Петлюровец был человеком сильно неординарным и мне интересным.

– На наш век врагов хватит. И на век наших детей, наверное, тоже… А если на покой? Мечта – написать увесистый фолиант, где изложить всю суть этой пошлой националистической камарильи, ее историю и незавидное будущее. Только ведь не напечатают. И лекции читать не дадут.

– На дадут, – согласился я.

– Пока эта болезнь коренизации и украинизации не войдет в опасную для жизни государства стадию, так и будем маяться мороком нерушимой дружбы народов. А болезнь такую еще не всякий и вылечит.

– Ладно пугать, – улыбнулся я. – Вылечим. Лекарств хватает. И докторов тоже.

– Твоими бы устами да мед пить…

Между тем едва не случившийся наш провал предоставил мне долгожданную возможность посильнее надавить на Батько. Переводил он на меня мои связи слишком уже медленно и берег многое на будущее. Мало ли как сложится. А теперь он передо мной в долгах, что в репьях. Грех не воспользоваться.

Так и припер я его однажды к стенке вечерочком, когда он, сытый и довольный, снова начал причитать о предателях и общем деле.

– Дело общее, а табачок врозь, Батько? – поглядел я на него пристально.

– Ты это о чем? – смешался он, так что квашеная капуста повисла на губе.

– О том, что с предателями ты меня знакомишь исправно. А где связи Коновода в верхах? У военных? А они ведь были, я знаю.

– Ну так… – замялся Батько, пряча глаза.

– Батько, время идет. А оно очень ценно. Так что кончай юлить.

– Покумекать надо. Не только от меня все зависит.

– А от кого еще?

– От тех… этих, – нехотя протянул он. – Будет у них охота встречаться?

– Как это не будет, Батько? У нас не только сладкий пряник в запасе. У нас и розги имеются. Шепнуть в ОГПУ – и песенка наших ненадежных союзников спета.

– Как-то не по-людски это! – встрепенулся Батько.

– А мы и не людскими делами занимаемся, а государственными. Будущего государства мечты – Украины. Которая вряд ли жалость и сантименты будет испытывать к ненадежным подданным…

Глава 15

Батько исчез на три дня. Вернулся в артель сияющий, как медная пряжка, и тут же сообщил:

– Поехали. Нас ждут.

– Кто? – полюбопытствовал я.

– Гарные хлопцы. Тебе понравятся, Указчик.

Пробирались мы в Буреварский район долго, на перекладных. Железная дорога обрывалась задолго до нашей цели, так что часть оставшегося пути мы преодолели на попутном грузовике Снабконторы, потом на подводе. Дальше пришлось идти пешком, через перелески, холмы и низины.

– Батько, а ты знаешь, что Сусанина не так давно казнили? – спросил Петлюровец после того, как, споткнувшись о корягу, поднялся и отряхнулся.

– Какого такого Сусанина? Сроду не слышал, – насторожился тот.

– Да был такой шустрый деятель. Все жизнь за царя отдать хотел.

– ГПУ хлопнуло?

– Нет. Поляки. Вот как с тобой было дело: водил он их по лесам и полям, пока они все не издохли.

– Шуточки шутим, да? – обиделся Батько. – А я ведь и заблудиться от расстройства могу.

– Сусанин тоже так говорил. Пока башку не срубили.

– Тьфу на тебя, язык как помело, – Батько поежился, растерянно оглядываясь.

Вышли мы наконец на ровное место – степь, рытвины везде, дырки в земле. Там нас и взяли.

– Стоять! – послышался звонкий приказ.

Красноармейцы были в количестве трех человек. Молодые и очень решительные, службу они по неопытности тянули бестолково, но добросовестно. А потому винтовки смотрели на нас, а пальцы опасно подрагивали на спусковых крючках – не дай бог испугать, шмальнут ведь ненароком.

– Кто такие? – спросил старший с двумя треугольниками командира отделения в петлицах.

– Путники, – охотно пояснил я. – В Потемки идем.

– Почему на полигоне РККА? Шпионы?

– Да окстись, сынок! Какой я тебе шпион? – вскинулся возмущенно Батько – простой украинский террорист. – Я тебе в отцы гожусь!

– Мой отец в хате сало ест, а не по секретным полигонам шастает, – старший поморщился. – Вперед. При попытке побега стреляем без предупреждения.

Судя по его виду, в то, что Батько никакой не шпион, он поверил на слово и был этим страшно недоволен. За шпиона же новое звание положено или премия.

Интересно, мы в запланированную засаду попали? Вряд ли. Тогда бы не этих телков прислали, а настоящих волков. Или все же играют с нами так?

Попадаться в лапы Украинского ОГПУ не хотелось страшно. Нас, конечно, вызволят. Но секретность всей операции даст трещину. И как бы не пришлось сворачиваться.

Конвоировали нас бестолково. Можно было без особого труда выбить оружие, скрутить красноармейцев, которые все норовили ткнуть стволом в спину, не соблюдая дистанцию. Но только это уж на самый крайний случай. Пока что была возможность порешать все миром.

Нас долго вели по полям, мимо воронок, траншей, рытвин. Судя по всему, здесь постоянно проходили учения.

Штаб располагался в черном от времени бревенчатом доме. Нас завели внутрь, и старший гордо доложил:

– Вот, шпионов поймали, товарищ полковой командир! Утверждают, правда, что не шпионы.

– Так какой же шпион сразу признается! – хохотнул сидящий за столом полковой командир, в петлицах которого сверкали три шпалы. – Все, свободен. Продолжать службу.

– Есть, товарищ командир!

Красноармеец вышел. А мы стояли в ряд, потупив взор.

Полковой командир вылез из-за стола, грозно прошелся перед нами, пристально разглядывая. Был он орел орлом: рост высокий, плечи широкие, взгляд пылкий. Вот только немножко портил картину нос картошкой, вовсе не орлиный. На гимнастерке у него был прикручен орден Красного Знамени – геройская награда, значит, повоевал хорошо.

– Шпионы, значит, – проговорил полковой командир.

Потом резко шагнул к Батько. И обнял его.

– Ну здорово, старый черт! – похлопал он по плечам старого террориста.

– Да вот, пришел тебе нового головного нашего представить, – кивнул на меня Батько.

Полковой командир приветливо кивнул:

– Рад вас, родные души, увидеть. Присаживайтесь. Разговор серьезный будет.

Жестом предложил нам располагаться на стульях перед широким длинным столом, заваленном бумагами и книгами. И я с видимым облегчением перевел дыхание. Все же сволочь Батько порядочная. Предупреждать надо!

– Что за серьезный разговор без наперстка горилки? – требовательно посмотрел на хозяина «первый министр».

– Вот умеешь в корень зрить! – улыбнулся полковой командир.

Появилась на столе и горилка, и закуска. Потек мерной рекой неторопливый, с расстановкой, разговор, во время которого я сумел составить некоторое представление о командире сего подразделения. Таких людей я видел немало в военной среде. Воодушевлен, предельно идеологизирован национальной идеей и прямой, как шпала в его петлице.

После зажигательной речи, которую толкнул Петлюровец о наших целях и о свободной Украине, командир расчувствовался аж до слез. И определил нас как своих, поэтому говорил обо всем откровенно, нисколько не стесняясь. В том числе и о перспективах вооруженного выступления против большевиков, от которых он получил орден, но зов нации для него с некоторого времени звучал куда громче комиссарских призывов о мировой революции. За нэньку Украину он теперь кого хочешь убьет или сам голову сложит.

– У нас часть территориальная, хлопцы только с Украины служат, казаки да малороссы. Сознательные в хорошем смысле слова. Им колхозы с большевиками давно уже поперек горла. Один только мой комиссар как гвоздь в заднице. Эх, кацап что клоп – только кровя наши сосет.

– Это ты правильно загнул! – обрадовался Батько, уже отхлебнувший горилочки.

– Так что если вы начнете, так мы подмогнем, – заверил командир.

– Что-то не шибко вы Коноводу помогли, – недовольно бросил Петлюровец. – Даже наоборот. Ваш батальон в Лыткино наших развеял.

– Так договоренности не было, вот и не подмог. И момент не тот был. А приказ мне был развеять. А это мы можем… Так что, хлопцы, не обижайтесь. Но так надо было.

– Надо значит надо, – благодушно кивнул я.

– А так мы за правое дело пойдем как один. А кто не пойдет – ну так никто не узнает, где могилка моя. Пусть их архангелы переубеждают…

Ну что же, ценное приобретение. На сей раз Батько не подвел. Порадовал мою чекистскую сущность.

Хорошо, что Леонтий Квакша, так звали полкового командира, был замкнут на Батько. Это было его личное приобретение, так и не переданное на связь польским кураторам. Если поработать с этим военным, то он идеально вписывается в оперативную комбинацию.

Так что прощались мы довольные друг другом и полные надежд. Вот только надежды были у каждого свои, и диаметрально противоположные…

Глава 16

В село Грошево мы зашли по-хозяйски, с винтовками на плече. Дошли торжественно до нужной хаты. Там временно обосновался сам товарищ Загинайло, член республиканской комиссии по раскулачиванию и героический герой-подпольщик, не щадя своей жизни боровшийся с беляками. К нему в компанию напросился фотограф из республиканского журнала «Голос украинизатора». Украинизатор – это такая новая профессия появилась по продвижению украинизации в массы. Их были толпы, они вели обязательные для всех рабочих и служащих кружки украинского языка и культуры, проводили проверки госаппарата, получали зарплату больше секретаря райкома ВКП(б).

Официальной целью командировки Загинайло была проверка выполнения дополнительных мер по коллективизации и борьбе с единоличником, а также освещение сего действа в прессе. Но куда важнее виделась ему обещанная охота в заповедной зоне, до которой от села было рукой подать.

Места считались спокойными, не кулаческими и не бандитскими, поэтому важные гости даже не позаботились о милицейском сопровождении. Ну ее, эту милицию. У нее всегда ушки на макушке, еще донос соорудят.

Да, ошибочка вышла. Загинайло милиция если бы и не спасла, то хотя бы отважно побилась за сохранность его тщедушного тела. А вот теперь!

Теперь я высадил молодецким ударом ноги хлипкую дверь просторной хаты, где еще недавно проживала выселенная кулацкая семья, а теперь ее подумывали отдать под школу. А пока отводили под проживание многочисленных районных начальников, тоже неровно дышащих к заповедной охоте.

Двое важных столичных шишек сидели за столом. Для полуголодных времен тот был накрыт весьма обильно. Шпик, бутылочка «Московской», соленья-варенья. Худосочный, бледный, какой-то вечно нерадостный субъект со стаканом в руке – это сам Загинайло. Напротив него устроился пузатенький живчик – фотокорреспондент, он нам вообще без надобности.

Увидев незваных гостей, Загинайло потянулся к восьмизарядному «Вальтеру», который зачем-то лежал на столе рядом с тарелкой с соленьями. Капусту они им, что ли, мяли?

Рассусоливать времени не было. Петлюровец выстрелил. Загинайло завалился на спину и страшно захрипел. Следующий выстрел добил его.

На этот раз акция не сильно меня опечалила. Нет, конечно, удар по нервам был, как от электричества. К таким делам не привыкают, с ними лишь свыкаются, а совсем уже идиоты и сумасшедшие ими наслаждаются. Но жалости к поверженному у меня не было. С учетом того, сколько он накуролесил и на своей должности, и до нее и как плотно его прикрывали товарищи наверху, – никакому ОГПУ не дотянуться.

Да уж, подвиги у Загинайло были эпические. Он не гнушался лично ездить по селам и руководить наиболее болезненными для населения акциями. Учил подчиненных, как ударно колхозы создавать и кулака изводить. Ох и наворотил он на этой ниве.

В станице Фадеево из ста двадцати дворов восемьдесят он признал кулацкими. В Долмачево в одну ночь арестовал полсотни семейств с детьми, отобрав все имущество, которое даже не было передано в колхоз, а разграблено его приближенными и активистами из сельсовета. Во время отсидки арестованных в исправительном доме выяснилось, что они почти все бедняки и середняки, только четверо – из кулаков, подпадающих под разряд окружного расселения.

Дальше – больше. Его любимчики организовали широкую систему мздоимства. Кулакам за десятку выписывали удостоверения, по которым те могли свободно убежать из села в другое место. А с бедняков и середняков брали взятки, чтобы их не записали в кулаки и не предали суду. Десятки несогласных селян были осуждены.

В станице Абрамово женщины постановили: «Пока не осознали по своей темноте о коллективизации, просим нам сделать отсрочку в течение одного года». Загинайло лично арестовал единственную грамотную женщину, которая от имени всех писала письмо, а до кучи и членов ее семьи. Дал приказ об аресте как кулака девяностолетнего деда, у которого даже коровы не было. И все сходило с рук. В ЦК Украины прикроют.

А потом в Москве Секретно-политическое управление получило информацию, что во время Гражданской войны Загинайло сдал врагам все подполье, членом которого он являлся, и потом объявил, что он единственный выживший. То есть не подпольщик он вовсе, а подлейший предатель. И теперь он честно работает на зарубежных хозяев, делая все возможное и невозможное, чтобы превратить мероприятия по коллективизации в фарс, стоны и кровь. Так что никакой жалости к подонку. Свой расстрел он честно заработал.

Ну а другие? Толпа таких же, только действующих не от злого умысла, а привыкших разбивать медный лоб о стену и разбивать лбы другим, лишь бы отчитаться, отличиться, сделать карьеру. Идущие по костям. Ломающие народ об колено. Чтобы отрапортовать: план выполнен на триста процентов. От них куда деться? Ведь весь Союз стонет от перегибов. Напряжение достигло предела. Как с ними быть? Имя им легион.

Да вот только суть в историческом моменте. Если мы не проведем коллективизацию в кратчайшие сроки, это будет страшная катастрофа. С непредсказуемыми последствиями. Поэтому и идет коллективизация любой ценой. Через перегибы. Через самодурство местного начальства. И сделать мы с этим ничего не можем. Хотя можем пристрелить совсем зарвавшегося врага, работающего на забугорье.

Я пнул ногой труп. Не дышит, значит, оформлен по высшему разряду. Фирма веников не вяжет, фирма делает гробы.

Потом я глянул на фотографа.

– Н-не надо! Я ни при чем, – заюлил тот, поднявшись и взметнув руки вверх. – У меня жена! Я…

– Да заткнись ты, малахольный, – отмахнулся я, сгребая лежащий на столе «Вальтер» – боевой трофей как-никак. Что с боя взято, то свято. – Живи пока. Только работку для нас сделаешь.

Потом мы всей толпой направились к правлению колхоза. Там в нас даже пальнули для порядка разок из ружья – к счастью, никого не задели, мы к такому были готовы. Рассусоливать не стали. Подожгли сельсоветовский дом. Выпрыгивающих из окон людей ударами прикладов разложили на земле. Надавали тумаков.

– Живите с миром! – громогласно объявил я, чтобы слышали крутящиеся в отдалении перепуганные крестьяне. – И благодарите Указчика за доброту! А тем, у кого ридна Украина в сердце, – готовьте обрезы и вилы! Большевиков лишать жизни будем! Вот как эту паскуду с Харькова! Скоро наша власть придет!

После этого ускакали в леса. Подоспевшие милиционеры никого не нашли. Запротоколировали факт преступления. Организовали бестолковые мероприятия по горячим следам. Но злодеев все же установили – банда Указчика.

А в республиканской газете вышел на первой полосе пространный обличительный материал с фотографиями, которые по нашему требованию сделал фотограф. «Очередные зверства бандитского подполья». Пусть народ знает своих героев. В Северно-Американских Штатах утверждают, что делу голова именно реклама. А она мне сейчас ох как не лишняя.

До рыбартели мы добрались целыми и невредимыми. Выбравшись из заповедных мест, рассыпались и ехали поодиночке, чтобы не привлекать к себе внимания. Без эксцессов, если не считать таковым, что Петлюровца на перроне остановил милиционер. Проверил документы – у того были справки от киевского «Жирового треста», где он якобы в поте лица трудился завотделом снабжения. В результате милиционер откозырял. Разошлись миром.

Артель – это умиротворенный кусок украинской земли, где мы ощущали себя более-менее в безопасности. Даже запах рыбы стал привычным и родным.

Батько, которому наши вылазки не слишком нравились, с укоризной проговорил:

– Не дело атаману за каждым красноперым с наганом бегать. Ты знамя! Ты должен организовывать и звать в бой, а не развлекаться мелким террором! Сказал бы, мы бы сами все обустроили.

– А репутация? – возразил я. – Народ словами ныне не проймешь. А вот личная карающая длань – это убедительно.

Я протянул ему прикупленную по дороге газету с фотографиями на первой полосе с места нашей вылазки. Тот только поцокал языком. И вдруг на него свалился с небес ораторский обличительный раж:

– Ну как знаешь! Только это так можно всю жизнь бегать по селам и палить, народ пугая. Это все булавочные уколы Советам. Замысел где? Где подвижки? Где народное движение? Где…

– Где поддержка оттуда? – Я кивнул в сторону запада. – Вон Шляхтича вашего с таким трудом отбили. И где он? Ушел во тьму, как сом под корягу. Ну и леший с ними! Без заграницы справимся.

Батько скептически поджал губы.

– Будет и на нашей украинской улице мексиканский карнавал, Батько, – заверил я. – Знай, что булавкой можно так исколоть, что вся эта власть кровью истечет. Нужно только дождаться своего часа.

– Дождались уже. Коновода нет. Скольких казаков нет. Будешь шастать с наганом по станицам, и тебя скоро не будет.

– Типун тебе на язык.

– С людьми надо больше говорить. Твое оружие – разговор, Указчик. Только так что-то сдвинем, – Батько демонстрировал удивительное благоразумие.

– Именно. И новое восстание делать. По уму. По расчету. А не как Коновод, который польского скота, лишенного чувств благодарности, ценой рек крови шел вызволять.

– Ну так нас на сбор кличут, – осторожно произнес Батько. – Как раз это дело обсуждать будут. На тебя хотят поглядеть.

– Надежный народ? – поинтересовался я.

– Не продадут, – заверил Батько…

Глава 17

Через неделю мы с Батько и Петлюровцем выехали на обещанное кустовое антисоветское совещание на Черниговщину.

Собравшиеся на отдаленном хуторе враги народа в количестве пары десятков лиц старались вести себя чинно, как и положено тем, кто решает судьбы страны. На удивление все не вылилось сразу в банальную пьянку, а свелось к многословным дискуссиям. При этом особенно внимательно слушали Батько.

Ну что же, пользовался «первый министр» заслуженным авторитетом. Люди к нему тянулись, чувствовали родную душу, некую приземленную и верную народную рассудительность. И в нем было какое-то пусть сильно искаженное и исковерканное, но чувство справедливости. Даже во мне он вызывал некоторую симпатию. Главный его недостаток был в том, что он враг. Притом враг непримиримый.

Как всегда, разговоры говорили о немедленной готовности к выступлениям против советской власти с оружием в руках. Старая песня. На словах все гладко: только мигни – и все окрестное население откопает в огородах дедовские карамультуки да и сметет могучим ударом и железной лавиной большевицкую власть. Но я прекрасно помнил, как сам скликал рать на помощь Коноводу. Судя по красивым словесам, там дивизия должна была хоть сейчас выступить, а набрался еле-еле взвод, да и то из тех, кому терять нечего. Так что в красивые песни я не верил.

Хотя были среди собравшихся и те, кто хоть сейчас готов в ружье. Большинство из них мечтало о возвращении былых лихих времен. Петлюра, батька Махно, воля вольная, правительства меняются как перчатки. Многотысячные массы войск, канонада, грабеж. Мечта!

Мимолетно я даже испытал досаду на никчемность подобного сборища для дела освобождения Украины. Но тут же одернул себя, вспомнив, на какой я сам стороне. Да, слишком уж глубоко погрузился в образ. Это чревато.

Я все ждал какого-то подвоха. Все же подобные сборища опасны тем, что среди делегатов окажется внедренный агент и всех прихлопнут разом, а то и вообще отдадут приказ: патронов не жалеть, в плен не брать. Но все обошлось.

На обратном пути мы загрузились в поезд, как всегда в мягкий вагон – привилегия бандита и террориста жить хорошо и жрать от пуза. Батько остался крепить подполье, собирая в него людей.

Под стук колес, мерное покачивание поскрипывающего вагона, добрую папиросу и пирожки с капустой, которые купили на перроне за дикие деньги, Петлюровец дал оценку прошедшему сбродищу:

– Какая-то ненадежная эта ячейка. Не дай бог они Батько сдадут. Тогда с артели придется сниматься. Чекисты ее в пух разнесут. И даже кураторы нас не прикроют.

– Может и такое быть, – лениво согласился я. Нагнетать сейчас мне вовсе не хотелось. Имею я право на отдых от треволнений и страхов.

– Еще как может! Украинцы – прирожденные предатели, – прихлебывая чай из стакана в подстаканнике, Петлюровец с готовностью пересел на своего любимого конька – унижение украинства. – Всю историю выгадывали – кому выгоднее продаться. Наиболее упоротые и щирые всегда ошибались в выборе, входя гордо в клуб проигравших. Мазепа тому яркий пример.

– Эх, суров ты к своему народу.

– Ну, от любви до ненависти один шаг… «Франкенштейн» – есть такой роман про ожившую куклу, которую сшили из разных кусков. Это же Украина. Она сшита белыми нитями интриг, подкупа и предательства из Галиции и Дикого поля. Скручена из разудалых гетманов, казаков и забитых земледельцев. А поверх всего набалдашником торчит ее верхушка – гибрид кочана капусты и медного таза. Она что при СССР, что при УНР, что при царе всегда была поражена лизоблюдством перед столицами, сочетаемым с глубоким агрессивным провинциализмом – мол, мы всяким Петербургам нос утрем. Зачем нам сдался ваш Эрмитаж, когда у нас самих есть музей сельской мотыги? И вместе с тем у этого начальства дикая тяга к самостийности, стремление быть медведем на воеводстве, чтобы сверху тебя не одергивали и ты творил все что заблагорассудится.

– Хохол не начальник – это горе в семье, – поддакнул я.

– Ты просто представить не в состоянии всю силу тяги к власти и карьере украинского чиновника. Ради нее он сначала сожрет свою республику. Потом обустроится в Москве и, чем черт не шутит, может, и там власть возьмет. И угробит все, потому что иначе они не умеют. Они как моль. Если их не травить, пожрут всю ткань нормальной жизни…

Вот за такими умными разговорами вполне комфортно мы добрались до станции назначения, а потом и до артели.

Там нас ждала весточка. На почтовый ящик – местечко, где в свое время держали освобожденного из каземата Шляхтича, – вышли люди. Много не говорили. Просто уведомили:

– Для Указчика. Там все сказано.

И передали связнику письмецо в заклеенном небрежно конверте.

– Могли бы и сургучом ради уважения скрепить, – заворчал Петлюровец.

– И еще расписку о получении взять – мол, заказное. – Я взвесил письмо в руке. Оно было толстым.

В голове щелкнули достаточно скудные познания из области криминалистики. Неплохо было бы, к примеру, снять отпечатки пальцев, которые пригодятся впоследствии. Но тут же одернул себя. Меньше надо фантазировать и больше делать.

Так что, отбросив сомнения, я распечатал конверт, вытащил из него два листа плотной бумаги. Один был с подробными инструкциями, где и как предстоит встретиться «для взаимовыгодного контакта и вознаграждения». Вознаграждение – это хорошо. На втором листе была подробная схема места встречи.

Отдельно оговорено условие, чтобы приходил я в гордом одиночестве. При этом изложили требование так изящно: «дабы не создавать лишних угроз нашим дружеским сторонам». Черт, что за бумагомарака все это сочинил? Ощущается стиль провинциального писаря.

Итак, чтобы не угрожать пока еще не состоявшейся взаимной дружбе, я должен протащиться до села Лукашино, а потом нырнуть в леса. От нас это километров тридцать. Не так далеко. Ехать или не ехать?

Не люблю ощущение беспомощности, когда тебя ведут как пса на поводке: в заданном направлении и на их условиях. Притом на чужой территории.

Но выбора нет. Зря, что ли, мы Шляхтича вызволяли? Именно для такой встречи. Так что придется идти. Одному. С открытым забралом и поднятыми руками. Потому что наша пьеса далеко не отыграна. И это лишь очередной акт…

Глава 18

До Лукашино я с относительным удобством добрался на артельной подводе. Сошел с нее, не доезжая до села, рядом с развалинами небольшой католической часовни. Впрочем, мне в село и не надо. Раскланявшись с идущими навстречу с вилами и граблями крестьянами, по виду чистыми поляками, я сошел на тропу и ступил на просеку, которая была вычерчена в схеме особо жирно.

Этот день конца августа выдался жаркий, по лицу струился пот. Но в тени деревьев было приемлемо. Шел я неторопливо, вдыхая лесной воздух полной грудью. Хотя, как говорят, перед смертью не надышишься… Или все же перед удачей? Ладно, поглядим, куда кривая вывезет.

Состояние было нервозное, как я ни бодрился. И сердце то колотилось встревоженной птицей, то сжималось холодным булыжником. Интересно, есть ли на земле человек, который владеет своими нервами? Мне кажется, нет.

Минут через сорок, следуя плану, я вышел на извилистую, петляющую по холмам меж деревьев дорогу, на которой глубоко отпечатались колеи тележных колес. А затем передо мной предстал вполне обустроенный хуторок. Просторный дом, дровяные сараи, колодец с бадьей. В стороне под яблонями стояли несколько ульев. В воздухе вились пчелы, жужжали, но вели себя в целом мирно.

Хозяин, кряжистый деревенский мужик далеко за пятьдесят годков, густо заросший седой бородой-лопатой и кустистыми бровями, умело и резко колол во дворе дрова.

Я приблизился и мирно осведомился:

– Как здесь охота, отец?

– Уж волков-то нет. Одни тетерева остались.

Ну вот, пароль и отзыв, которые были в письме, произнесены. Все по шпионской классике. Наверняка сейчас какой-нибудь невидимка в лесу напряженно присматривается, не привел ли я за собой хвост. Зря тревожатся. Никого я не привел. Все на доверии. И на честном слове, которое, впрочем, давно уже недорого стоит.

– Пожалуйте в дом, – кивнул мужик, втыкая в колоду топор и делая приглашающий жест.

В доме было просторно, прохладно, приятно пахло свежеструганным деревом и травами, которые сушились на стенах вместе с грибами. Обычный дом лесовика.

На длинный, грубо сколоченный стол хозяин поставил передо мной глиняную крынку с прохладным квасом:

– Угощайся, гость дорогой.

– Уважил, отец, – удовлетворенно произнес я и приложился к крынке, сделав богатырский глоток. После путешествия по жаре мне не хватало именно такого вот кваса.

– Вкушай спокойно, – кивнул хозяин. – И жди! Скоро все будет!

И при этом как-то нехорошо усмехнулся. Интересно, что за «все» он имел в виду? Настороженность всколыхнулась во мне. Или мне все почудилось? Опять нервы? А если не почудилось? Интересно, какой пакости стоит ждать?

Вскоре снаружи послышались деловые и грубые мужские голоса.

– Вот и новые гости, – сообщил с каким-то удовлетворением хозяин и пропустил в дом троих крупногабаритных мужчин, отчего сразу стало тесно и неуютно. От них пахло потом, ружейной смазкой и грубо выделанной кожей.

– Здрав будь, – сказал один из них, в кожанке. Он был самый здоровый, эдакий носорог с выступающим вперед мясистым носом, а заодно с наганом, смотрящим прямо на меня.

– Это такой новый способ представиться? – поинтересовался я с видимым спокойствием, хотя стоило оно мне дорого. Как тут здоровье сберечь? Ни дня без приключений. Какой-то североамериканский, модный на Западе жанр вестерна, а не жизнь.

Вошедший следом долговязый детина в перепоясанной ремнем серой рубахе подошел и незатейливо шарахнул мне по хребту прикладом винтовки так, что я едва не размазался лицом по столу. Потом подскочил «носорог», мощным ударом ноги сшиб меня с табуретки на пол, добавил по моему бедному бедру.

Было больно. Обидно. И страшно!

– Ну что, контра, не ждал ГПУ? – хохотнул «носорог». – Сам залетел в сети, пташка неразумная.

– Ты спутал, дурачина, – приподнимаясь и присаживаясь на полу, произнес я, стараясь не смотреть в уставившиеся на меня обещающие смерть черные зрачки стволов винтовки и нагана.

– С кем же тебя спутаешь, Указчик? Ты же у нас один такой, – широко улыбнулся он и шмыгнул своим носом-рогом. – Исключительный.

Сложное слово далось ему с трудом. Ну, его работа – не трепаться попусту, а при задержании бить. Ценный кадр.

– Ну что, будем говорить? – осведомился почти ласково «носорог».

Его спутники – долговязый детина и невысокий, но очень широкоплечий, клочковато усатый и как-то кусками стриженный мужичок в военном френче – с любопытством смотрели на меня. И чего уставились? В зоосад бы лучше сходили на пингвинов полюбоваться!

– Да не о чем говорить. Спутали вы меня с кем-то. Я Григорий Гречихин с Запорожья. Никому сроду ничего не указывал. Учительствовал, пока не выгнали взашей. Сейчас работами разными добываю хлеб насущный. В эти края только что забрел. Случайно. Да и пригрел здесь меня добрый человек, – последние слова произнес язвительно, кивнув в сторону хозяина заимки.

Тот почему-то смутился, выругался под нос и поспешно вышел из дома.

– Упираемся, понятно, – удовлетворенно произнес «носорог».

– Да и будет упираться. Я такую контру знаю. Хоть на ремни его режь – ничего не скажет, – проявил житейскую осведомленность долговязый.

«Носорог» как-то по-новому, с интересом посмотрел на меня. Потом неожиданно резко набросился и принялся молча осыпать ударами ног. Пару раз было очень больно. Но я сгруппировался, свернулся, так что отделался более-менее легко. Будет пара синяков, но это дело преходящее и недолгое. То, что последовало дальше, было куда хуже.

– А, все равно его шайка у нас как на ладони, – буркнул «носорог», отступая от меня. – Не нужен он нам. В лес его. И там повесить. Чтоб патроны не тратить и в назидание всем.

– Вставай, контра! – прикрикнул долговязый. – Пришел твой час!

Как-то фальшиво и театрально прозвучали эти слова. А потом разом в моей голове сложилась картинка. Четкая и ясная.

Я стал приподниматься. Встал на колени. Ударил в отчаянье кулаками по полу. И жалобно заголосил:

– Не губите! Виноват перед советской властью! Искуплю! Всех отдам! Только не вешайте!

Долговязый хмыкнул:

– Жил как мокрица. Так хоть сдохни без соплей!

Он не удержался, шагнул вперед и победно поставил мне ногу на спину, пригнув к полу, ну прям как охотник на тушу подстреленного вепря. При этом ствол его винтовки смотрел в сторону.

Да, глупая спесь еще никого до добра на доводила. За попирающий мою спину сапог я и дернул. Детина со страшным грохотом повалился на пол. А я хитрым пируэтом прокрутился вокруг своей оси, смахнув подсечкой «носорога». Тот оказался неповоротлив и быстрой реакцией не отличался, так что снесло его могучим ураганом. Притом он полетел в одну сторону, ухнув так, что доски пола прогнулись, а наган – в другую. Я же, не теряя времени, которое сейчас даже не на вес золота, а в цену жизни, нырнул в сторону, куда улетел револьвер. Схватил его.

На мое счастье, третий боевик в начале действа был в полной расслабленности и больше любовался событиями, чем собирался в них участвовать. Усач полез за пояс за оружием. Я нажал на тугой спуск нагана. Грохнул выстрел.

– Замерли! Кто дернется, того и пуля!

Потом по моему требованию усатый вытащил из кармана френча небольшой черный пистолет, осторожно положил на пол и толкнул ногой в мою сторону. Наверняка у них еще осталось что-то стреляющее, но обыскивать будем потом. Пока еще ситуация не разрядилась.

Голова работала ясно, высчитывая все, как арифмометр. Эти трое сейчас под моим контролем. Но кто снаружи? Есть поддержка? Что будет делать хозяин – борода лопатой? Ладно, пока это неактуально. Главное – не маячить в окнах, чтобы не сняли выстрелом с улицы. А там посмотрим. Отстреляемся в случае чего.

– Ну что, товарищи чекисты. Это вы отпорхались, птички-невелички. Силки ставили – сами в них и угодили. Теперь не взыщите, жертвы естественного отбора, – блеснул я образованием.

– Да не суетись как юнкер в борделе! – прохрипел усатый, и я понял, что этот невзрачный тип, застывший у дверей, в этой антиобщественной компашке главный. – Мы от Шляхтича.

– Ты же только что по-другому отрекомендовался, гнида ты купоросная! – воскликнул я зло. – ГПУ.

– Тебе весточка. – Усатый кивнул на нагрудный карман френча.

– Доставай, – велел я, покрепче сжав рукоять револьвера. – Только осторожно. Без риска для целостности собственной шкуры.

Усатый вытащил хорошо знакомую мне керенку. Та самая, можно даже не примерять кусочки.

Тут «носорог» шевельнулся, попытался встать. Я выстрелил. Пуля пробила доски пола около его головы.

– Да хватит жать на курок! – возмутился усач. – Мы не враги!

– С такими друзьями врагов не надо.

Я осторожно левой рукой залез в карман и бросил на пол вторую часть керенки. Усач нагнулся, соединил обе части. Кивнул:

– Видишь, сходится.

– Вижу, – пробурчал я и махнул револьвером. – Расселись на лавочке. В рядок, чтобы я видел каждого. И к оружию не тянитесь, а то я сейчас недобр и скор на расправу.

Они, даже не глядя на оружие, выполнили мое требование. Ну вот и хорошо. Послушные такие, глазки скромно тупят, только «носорог» смотрит на меня с тяжелой злобой. Дать ему в лоб или не стоит? Нет, не стоит, хотя рука сама тянется. Сейчас время драки прошло. Пришло время переговоров.

Правильно я их распознал. И вовремя. Наши ребята с ОГПУ, конечно, способны на многое, в том числе и шлепнуть ненароком врага народа без суда и следствия. Но повесить – тут явный перебор. И еще – слишком драматично держались, переигрывали. Ну и, кроме того, ни один оперативник в здравом уме не откажется от источника информации. Сначала выжать досуха фигуранта, а лишь после этого в расход. Да и вообще сработало шестое чувство, хоть наука его и отрицает.

Ладно, играем в примирение. Трофейное оружие я положил на стол перед собой. И, не выпуская из рук наган, вопросительно уставился на сидящих напротив меня, как за столом дипломатических переговоров, негодяев.

– Шляхтич свое уважение шлет, – произнес усач.

– Так ты меня из уважения в лесочке повесить хотел? – нехорошо улыбнулся я.

– Проверить хотели, – поморщился старший, вернувший себе уверенность с долей наглости. Он потянулся за портсигаром и вытащил папиросу. – Мало ли.

– Гимназисты, ей-богу, – покачал я головой. – В свое время в войнушку недоиграли? Серьезные дела делаем, а дети детьми.

– Враг вокруг, – буркнул усатый. – И он не дурак. На хитрость хитростью только можно отвечать.

– Ладно, оставим обиды в прошлом. Хотя и подпортили вы впечатление о себе. – Я пододвинул «партнерам» их стволы. – Что от меня Шляхтичу надо?

– Шляхтичу? – многообещающе улыбнулся усач. – Э, брат, бери выше. Власнику!

– Ага, Деду Морозу, – хмыкнул я. – И чем я, тля ничтожная, могу помочь его высокородию?

– Услуга нужна. Совсем пустяковая, – заверил старший.

– Добрые услуги – это наше кредо, – хмыкнул я. Ну как не помочь руководителю боевого крыла Комитета Спасения Украины Дмитрию Морозу. – Только одного уже освободили безвозмездно. Даже спасибо не сказал. Думаю, хватит меценатства. Как расплачиваться будете?

– Как всегда. Деньгами или услугами ответными… Или дельцем общим, – замявшись на миг, добавил усач.

– Излагай диспозицию.

– Кое-кого с тюрьмы надо вызволить.

Я нервно хохотнул. Похоже, у меня складывается репутация организатора побегов из пенитенциарных учреждений…

Часть третья. Трудный путь за кордон

Глава 1

По агентурным данным, Лазарь Климович Куропятник был ярым националистом. Ходил исключительно в вышиванке, притом украшенной узором, значащим так много для избранных знатоков. Сладко засыпал с томиком Тараса Шевченко под головой. И грезил о временах, когда кацапы сгинут, а над Украиной взовьется знамя свободы.

Еще в студенчестве в Киеве он был активным участником литературного общества «Пламень эпох», на деле ставшего националистическим притоном, где ковались кадры для пропаганды радикального украинства. Там и познакомился со своей нынешней супругой – молодой поэтессой Олесей Котько.

В революцию и Гражданскую войну его поносило по городам и весям. В итоге он неплохо пристроился инженером на вагоностроительном заводе в городе Каменское. Компетентные органы, хотя и отлично были осведомлены о его ортодоксальном пещерном национализме, Куропятника не трогали. Потому что националистов на Украине тьма тьмущая, а хороших инженеров мало. Так что жил он припеваючи: платили знающему инженеру как десятку рабочих, почти как директору завода.

Но все же он влетел. Что-то у него на заводе не вовремя взорвалось, были сорваны военные заказы, поднялся шум до небес. Необходимо было срочно карать и жечь. Вот и попал он под горячую руку советского правосудия. Скорее всего, его просто сделали крайним. Последовали суд, статья о халатности, два года заключения. Отсидел он из них уже три месяца в колонии массовых работ в городе Жучково.

Жена с малолетним сыном проживала все в том же Каменском. Работала машинисткой. Заодно, как бывшая буржуазная поэтесса, вела при городском клубе трудящихся женский кружок украинской литературы, где ненавязчиво предлагала выкинуть за борт истории всяких дряхлых и расово ущербных Пушкина и Шекспира. Зачем они нужны, когда есть Леся Украинка и Иван Франко? И вообще, к чему развитым людям говорить на каких-то обезьяньих языках, когда есть соловьиная украинская мова? Внимания на нее не обращали, поскольку все это было в русле украинизации. Удачно укокошенный нами недавно Лев Дерконос из расстрельного списка даже какую-то грамоту от Народного комиссариата просвещения ей в свое время выдал – лично, в торжественной обстановке.

Как я понял из объяснений подручных Генерала Мороза, хоть инженер и оказывал некую помощь бандподполью, но активным его участником не являлся. Заинтересованность в нем была из-за того, что он родственник «будущего соправителя Украины». И Власник очень хотел его видеть на свободе, поблизости от себя. Родная кровинушка все же. Как оставить ее в беде?

Больше всего беспокоило контриков то, что будут установлены родственные связи руководителя эмигрантской боевой структуры и простого инженера, находящегося в заключении, – уже наблюдались подвижки со стороны органов в этом направлении, вопросы нехорошие задавать начали. И тогда ОГПУ получит некоторые козыри в борьбе с КСУ.

Итак, заказ от самого Мороза: вызволить его родню, транспортировать в Польшу. А потом у нас будет разговор по душам. Именно эти условия мне выдвинули гонцы. Я пообещал подумать и по условленному каналу передать решение.

Вернувшись без новых приключений в артель, я запросил срочную встречу с Инициатором. На следующий день мы вели с ним разговор в так хорошо знакомой мне «конспиративной каморке» в распределителе.

– А может, нам правда использовать инженера с семьей для шантажа Снежной Бабы? – предложил я.

Петр Петрович задумался, потом отрицательно покачал головой.

– Насколько осведомлен о Морозе, он человек где-то даже совестливый. И очень будет переживать за родню, если ее поставят к стенке. Может, даже напьется с горя. Но не сдвинется ни на сантиметр со своей позиции. Прогнуть его через близких невозможно.

– И что делать? – с кислым выражением спросил я, предполагая ответ. И не ошибся.

– Будем освобождать, – объявил Инициатор.

– Мне уже диплом государственного образца положен по специальности «вызволитель контрреволюционеров».

– Добавьте еще террор. Эту специальность вы, Саша, освоили на пятерочку.

– Лет или баллов?

– Баллов, конечно. В годах такое не меряется. Только стеночка.

Шуточки такие звучали, конечно, задорно. Да только почему-то плакать от них хотелось. Но если взял груз на плечи, сожми зубы да тащи.

– И вот еще. Перед тем как кидаться с шашкой нагло на тюремное ведомство, нужно подработать нашего бравого Полковника, – заметил Петр Петрович.

Полковник. Давно таких званий у нас нет, но в оперативных материалах полковому командиру Квакше присвоен именно такой псевдоним. Кстати, в нарушение правил. Ведь оперативный псевдоним не должен содержать сведений о фигуранте, но почему-то Инициатору приглянулось именно это слово. Ладно, дело хозяйское.

– Как подработать? – спросил я.

– Замкнуть колечко, – довольно улыбнулся Петр Петрович – с таким видом кот облизывается, отведав жирной сметаны.

А потом предложил комбинацию. Целью ее было взять самого Полковника и его окружение под полный контроль. И использовать как в нашей операции, так и в смежной, которую проводит центральный аппарат ОГПУ.

Конструкция получалась интересной. Красивой. И при определенных условиях могла сработать. Хотя переусложненные конструкции могут рухнуть из-за одного лишь слабого звена. Но будем думать о лучшем.

– Годится, – кивнул я…

Глава 2

Катер сформированной месяц назад Днепровской военной флотилии, прилично мятый, с низкой осадкой, старенький, но упорный, пыхтя, причалил к пирсу у станицы Коневская. На него завороженно глазели окрестные мальчишки. Прибытие корабля, тем более военного, для местных – это всегда праздник и бесплатное представление.

Я взошел с пирса по кинутому на борт трапу. Поздоровался с капитаном и с немногочисленной командой. Муштра на судне была знатная. Царил идеальный порядок. Службу тут знали на отлично.

Все же я крыса сухопутная, а не морская. Люблю ощущать под ногами твердую землю, хотя и с удовольствием читаю авантюрные книжки про океанские путешествия и пиратов. Но плыть нам не в Тихий океан, а всего лишь по Днепру.

Отчалили незамедлительно. И почухал наш катерок неторопливо по реке, обрисовывая себя издалека клубами пара, идущего обильно из высокой трубы.

Капитан как истинный морской, точнее речной, волк курил трубку, меланхолично подправляя курс штурвалом. Время от времени он с видимым удовольствием дергал за шнур, и реку оглашал трубный глас, как будто стадо мамонтов вышло на прогулку. Такой маленький кораблик и так гудит!

Полковника мы подобрали парой часов позже. Вид он имел смиренно-уважительный:

– Так у тебя все подвязано, братец.

– Не представляешь насколько, – ухмыльнулся я, вообразив, как округлятся его глаза дальше. Да, мне было чем его еще удивить. – Патриот Украины – он сокрыт везде. Даже где его и не ожидаешь увидеть.

До цели нам предстояло плыть часа три. Виды тянувшихся однообразных берегов с камышом, лесами, деревеньками быстро надоели. И мы обустроились в кубрике, выполняющем роль кают-компании. Здесь было достаточно тесно. Стояла парочка дерматиновых диванчиков и стульев. В углу лежали подшивки украинских партийных и спортивных газет. В круглый окантованный медью иллюминатор падал солнечный свет.

Матрос в робе из серой парусины принес нам чай в оправленных подстаканниками стаканах, сухари и сахар в сахарнице. Мы отведали чайку за ничего не значащими разговорами. Беседы о нашей деятельности во славу Украины отложили на потом, когда аудитория будет шире.

Как я понял, Полковник готов молоть попусту языком по любому поводу, чем утомлял страшно. Поэтому я торжественно вручил ему брошюру «Самостийна Украина», 1900 года написания, принадлежащую перу одного из отцов-основателей украинского сепаратизма Михновского. Этого добра еще со времен Коновода у Батько остались горы, возили эту агитацию тоннами из Польши.

Сам я начал лениво пролистывать газеты. Слово «Украина» в республиканской прессе лезло из каждой строчки, тогда как «СССР» от случая к случаю. Украинский пролетариат. Украинский народ. Украинский язык. Этой настырностью данные советские издания не слишком отличались от той самой брошюры Михновского, которую сейчас, прикусив язык, с глубоким интересом изучал Полковник. Не в силах удержаться, с детской наивной радостью, он вслух зачитывал избранные места:

– Смотри, эка загнул! «Все москали, ляхи, мадьяры, румыны и жиды – це вороги нашего народу, которые давно угнетают нас. Украина – для украинцев. Субъект неукраинской национальности не может быть при должности в державе украинской». Ловок, черт!

Я посматривал на бравого вояку, пытаясь понять, как он до такой жизни доехал на вороном коне своей судьбы. Вроде воевал в Гражданскую, притом хорошо воевал, орденоносец. Закончил курсы старших командиров. Дали ему полк. И вдруг нате – «Даешь Гетманскую Украину!» Видимо, он из тех людей, которым нужно постараться, чтобы задурить голову, но если уж задурили, то этой дури они отдаются со всей страстью, и сдвинуть их с места невозможно. Вот и Полковник за идею «Свободной Гетманской Украины» готов взорвать весь земной шар, притом с этой самой Украиной вместе.

Кораблик длинно загудел. В иллюминаторе показался причал.

– Почти прибыли, – изрек я.

– Что, на берег сходим? – деловито осведомился Полковник.

– Не суетись. К нам сами придут.

– Ну, сами так сами… Ты посмотри, чего пишут… – и он выдал очередной перл Михновского.

А потом появились трое, и в кубрике стало совсем не протолкнуться. На лице Полковника разыгралась бурная гамма чувств. Изумление. Ужас. Озабоченность. И, чуть позже, когда понял, что вязать его не будут, – искренняя радость.

– Не ожидал, Михаил Михайлович, – заворковал командир его же дивизии Бабич, притянув к себе и крепко обняв. – Рад, что ты с нами. Думал, ты навечно в коммунистическом тумане заблудился. А ты правильный человек. Наш. Только вот сошлись мы поздновато и лишь случаем.

– Ну так случай счастливый! – ликующе воскликнул Полковник.

Представились и остальные. Гладкий военный назвался Проданом из штаба округа. Пожилой дядька, седой и с чудинкой в глазах, отрекомендовался преподавателем Киевской военной школы. В общем, такая военная оппозиция во всех ее оттенках.

– От имени наших боевых друзей предлагаю вступить в наш клуб, – торжественно объявил командир дивизии. – «Повстанческое войско освобождения Украины» сплотило лучших сынов Отчизны. И мы ждем своего часа!

Дальше пошли папуасские ритуалы. Стойка смирно. Выкрики: «Служу Украине». Отеческие наставления типа «Служи честно, сынок». И все такое. Аж скупую слезу выбили у меня, старого воина, хотя еще и молодого возраста.

Полковник был счастлив. Сбылась мечта идиота. Голодный до москальской крови волк наконец нашел свою бешеную стаю.

Потом было спиртное с закусками, которые заранее припасли на катере. Горилка на Украине – это серьезный фундамент национального объединения. И еще было бесконечное обсуждение военных вопросов свержения советской власти и основ учреждения незалежной Украинской Республики.

«Повстанческое войско освобождения Украины» – это была вполне реальная военная подпольная организация, которую уже второй год разрабатывал центральный аппарат ОГПУ совместно с наиболее доверенными особистами с Украины. Она пронизала все военное управление и войсковые части на территории республики. В нее входили и старые военспецы, которых взяли обучать молодую Красную армию, и уже новое поколение военных. Часть функционеров была фанатично предана национальной украинской идее, другие стремились избавить Украину от коммунистов и вернуть старые порядки.

Инициатор решил использовать «повстанцев» в нашей комбинации. Преподаватель Киевской военной школы был искренний приверженец этих идей. А вот комдив и товарищ из округа – это осведомители ОГПУ. Притом этот самый Продан – его вычислили с явки, которую передал я, и завербовали буквально на днях.

– Наша будет республика. Никого в нее не пустим. Ни москаля, ни поляка… Наша! – вещал комдив под соленый огурчик.

Ему вторил академическим голосом преподаватель:

– После того, как утопим кацапа в Днепре…

Меня потянуло в сон от их разглагольствований. Чтобы они тут ни говорили, какие грандиозные перспективы ни расписывали, все это не изменит того факта, что они просто фигуры, расставленные нами на шахматной доске. А вот насколько удачно мы их расставили и насколько это тяжелые фигуры – покажет время.

Встреча прошла нормально. А меня ждал очередной налет на очередную тюрьму…

Глава 3

Колония массовых работ в городе Жучково сильно уступала по укрепленности Никольской крепости. Чтобы захватить ее, даже не пришлось бы подгонять артиллерию. Достаточно взять в ножи охрану. По понятным причинам, резать советских служащих мы не собирались.

Ну тогда опять вставал вопрос: как освобождать? Было над чем покумекать. Тем более что Инициатор предоставил нам полный расклад по объекту, а также все необходимые для планирования акции сведения. И обещал дополнительную подсветку ситуации уже во время исполнения.

Но надо было действовать последовательно. И для начала разобраться с семьей узника. Выйти с ней на контакт. Убедить довериться нам, что могло стать большой проблемой. Тут порадовал Петлюровец.

– А ведь я знаю эту Оксану, – улыбнулся он, глянув на переданное нам фото. – Еще с университетских времен, с тринадцатого года. Была тогда совсем молоденькой. Я тоже был молод, статен, глуп и захаживал в тот пресловутый литературный клуб «Пламень эпох». И даже писал стихи.

– О как! – изумился Одессит. – Требуем декламации! Я даже букет на сцену от благодарных зрителей готов обеспечить!

– Отстань, дурошлеп, – отмахнулся Петлюровец беззлобно.

– И как тебе эта Оксана, Борис Александрович? – спросил я.

– Экзальтированная без меры. И с полностью погубленным украинской идеей мозгом.

– Она тебя узнает?

– Очень может быть.

– Такого не забудешь, – опять встрял Одессит. – Красавец! Поэт!

– И стрелок отменный, – прищурился Петлюровец. – Если не замолчишь – не промахнусь.

– Довод убедительный. Молчу, молчу…

В общем, опять командировка, как я прозвал наши вечные скитания – пешие, конные и по железке.

Город Каменское и городом стал недавно, по решению Временного правительства. Но сегодня он бурно развивался. Там по плану индустриализации быстро возводились металлургические и химические заводы.

Мы пристроились на точке наблюдения за довольно мрачным, увенчанным двумя острыми шпилями костелом Святого Миколая, в котором молятся многочисленные польские жители города.

По улице промаршировал пионерский отряд – белые рубашки, синие юбочки, короткие штаны, алые пионерские галстуки, серьезные ответственные лица. Авангард нес транспарант. Трещал барабан. В общем, счастливое коллективистское детство – у меня такого не было, мы все больше яблоки воровали, даром что я был сын учителя.

– А вон и Оксана, – указал рукой Петлюровец.

Прогулочным шагом он устремился к полноватой симпатичной женщине с румяными щеками и обернутой вокруг головы косой. Она вела за руку пятилетнего сына – из детского сада, которые в последнее время стали открывать в СССР повсеместно.

Когда Петлюровец приблизился к ней, она, присев на колено, лупила хныкающего сынулю пальцами по губам, выдавая по-украински нечто вроде: «Не смей москальские слова употреблять!»

Ребенок разревелся в голос, и Оксана тут же принялась его утешать.

Тут и возник Петлюровец. Понятно, что размовлял он с женщиной на чистой мове. Чтобы тоже по губам не получить. В моем переводе их разговор звучит так:

– Оксана. Гений чистой красоты! Спасибо судьбе, что она подарила мне счастье после стольких лет увидеть вас вновь, – в прошлом заправский сердцеед галантно склонил голову.

Вспомнила дама его сразу. Глаза увлажнились, стали ностальгически печальными:

– И для меня счастье увидеть вас снова. Такого человека. Истинного героя!

Оказывается, она была наслышана о подвигах Петлюровца на антисоветской ниве, его связи с «университетской оппозицией», а также о том, что он в розыске.

Петлюровец предложил ей пройтись по аллее в столь приятный вечер. Разговор моментом перешел на состояние дел в республике. Что-то бешеное появлялось в глазах, когда Оксана долдонила об освобождении Украины от многовекового гнета кацапов.

– Это счастье, что муж полностью разделяет мои взгляды! Как и вы, надеюсь, – она требовательно посмотрела на Петлюровца, так что тот только закивал.

В общем, не жена она врага народа и революции, а вся семья врагов народа. И дитенок тонким голоском вставлял что-то типа «Бей кацапов». Жуть.

Чтобы долго не молоть воду в ступе, Петлюровец продемонстрировал письмо от самого Мороза. Тот призывал довериться подателю сего эпистолярного послания. Она и доверилась – сразу и с готовностью.

– Итак, ваша семья уходит за кордон, – не терпящим возражений тоном произнес Петлюровец.

– А Лазарь? – как-то испуганно воскликнула Оксана. – Он же в тюрьме!

– Главное, жив. А тюрьма – это преходяще…

Когда мы усаживали ее с сынулей в поезд, она восторженно шептала:

– Европа! Цивилизованная Польша. Театры и авто. Как же давно я мечтала об этом. Это не под грязными москалями жить, – опять зло блеснули глаза.

– Под поляками лучше? – спросил я.

– Конечно!

Спровадив ее, глядя на клубящийся паром и уходящий на запад поезд, я озадаченно произнес:

– Вот никогда не понимал, чем для украинца польский сапог предпочтительнее москальской братской помощи.

– Тут такое дело, – с ухмылкой пояснил Петлюровец. – Поляк украинца испокон веков по разряду скота числил. Быдло, одно слово. Для простого украинца их отношения предельно понятны: барин – холоп. Такая восхитительная ясность бытия. А русский – это брат. А где это видано, чтобы брату подчиняться? Да лучше опять к барину на поклон, сапоги лизать и кланяться, а если тот зазевается, то и вилы ему в спину.

– Ох, эти национальные фобии, – покачал я головой. – Ладно, не до них. Нам еще одного врага народа вызволять надо…

Глава 4

Городок Жучково был гипертрофированно провинциален и этим симпатичен. Такое гоголевское захолустье со свиньями в лужах на проезжих частях, приземистыми купеческими домишками и покосившимися старыми церквями, до которых еще не добрались наши богоборцы с их пугающей активностью. Хотя нет, добрались и сюда эти чудаки. И добились передачи комплекса зданий местной лавры под колонию массовых работ. Там теперь и пребывал инженер Куропятник.

Отбывал он наказание на ослабленном режиме, как всякие мелкие уголовники. Использовали таких сидельцев на тяжелых городских работах, конвоируя к месту в сопровождении немногочисленной охраны. Бежать, когда тебе осталось сидеть год, чтобы тебя потом искали с собаками и кинули как с куста пятерку за побег, – дураков мало. Поэтому и сторожили контингент не особенно тщательно и строго.

Одессит, мастер городской разведки, присмотрелся и определился на местности. Итак, мы имеем несколько десятков заключенных со всяким копательно-равнятельным инструментом и пару охранников. Правда, военизированная охрана службу добротно тянет. Посторонних не подпускают, как что, так сразу за винтовку:

– Стой, стрелять буду! Проходи. Не положено!

Судили мы, рядили, как без крови нейтрализовать охрану. Это был самый сложный и опасный этап операции.

Одессита, прирожденного авантюриста, всегда восторженно воспринимавшего любое движение, кипение страстей и бурление крови в жилах от близкой опасности, предстоящее мероприятие приводило в восторг:

– Мне только кажется, начальник, или мы в самом деле профессионально занялись организацией побегов?

– Кажется, – буркнул я, хрустнув сушкой, которую взял с тарелки на столе.

– Вы рвете мое сердце. Это же мечта любого вора! Распахивать двери тюрем, выпускать бродяг! И чтобы за такое непотребство ничего не было!

– Хорош балаганить, – прервал я его словоизлияния, которые могут длиться бесконечно. – Как действовать будем?

– Как в гимназиях учили. Нагло и нахраписто. – И как знаток тюремных правил, Одессит изложил свой план.

– Принято, – хлопнул я по столу, как ведущий аукциона ударом молотка подводит итог лоту.

Требовалась определенная подготовка и некоторый реквизит. Пришлось по ряду позиций напрячь Инициатора. В результате мы стали обладателями формы сотрудников службы исполнения наказаний, которая представляла из себя то же военное обмундирование. Петлюровец мелочиться не стал и вшил себе в краповые петлицы две шпалы, то есть большой начальник.

И вот час настал. Вперед, в атаку, эскадрон гусар летучих. Точнее, на дело, или, как там еще говорят бандиты – на «скок».

Действовали мы нагло и нахраписто, как и призывал Одессит. Прикрываясь военной формой и красным жезлом, который с недавнего времени в особо переполненных транспортом местах используется для регулировки движения, тормознули на выезде из города подходящий нам пустой автофургон.

– Машина временно реквизируется на нужды военного ведомства, – строго объявил Петлюровец.

– Да вы чего? Да у меня накладная от ваших же военных… – загундосил было плюгавенький водитель, выпятив челюсть и намереваясь бороться за свободу до конца.

Но не получилось. Довольно разговоров, пора приступать к насилию. Одессит ткнул бедняге в пузо наганом и отправил отдыхать в кузов. Я бы только радовался на месте шофера. Не все ж самому за баранкой потеть, пусть теперь и тебя повозят с комфортом добрые люди.

Добыв транспорт, наша лихая гоп-компания с комфортом отправилась на нем к месту проведения земляных работ.

Добирались дольше, чем хотелось. Главная улица Октябрьской Революции, прочерчивающая весь город, была запружена подводами и пролетками, а также редкими автомобилями. Но Одессит рулил умело и лихачески, так что потеряли мы не больше десяти минут.

Рядом с дровяными складами заключенные без особого энтузиазма копали длинную траншею. Зачем? Ну это горисполкому ведомо, а нам не интересно. Нам интересен только инженер Куропятник. И пути отхода.

Вышли мы с Петлюровцем из машины. Мой боевой товарищ органично смотрелся в роли большого начальника, кидал презрительные взгляды с высоты своего положения. У меня так не получилось бы. Я лишь почтительно двигался за ним хвостом с видом «Чего изволите и кого наказать?».

– Выводной! Ко мне! – заорал командирским голосом Петлюровец, приблизившись к команде заключенных на то расстояние, пока конвой в тебя еще не стреляет, но уже настораживается. – Что у вас за бардак?

– А вы кто будете? – со всем уважением, но подозрительно спросил пожилой конвоир. Наш напор сработал – он приблизился к нам. А второй стоял, напряженно сжимая винтовку.

– Руководство знать надо в лицо! – заорал Петлюровец. – Заместитель начальника управления исправительно-трудовых учреждений Наркомюста республики! Штатная проверка.

– Ах, проверка, – растерянно пробурчал пожилой выводной.

– Ваш начальник товарищ Будко предложил в рамках проверки на вас взглянуть. Думал, тут порядок. А тут бардак!

– Так где ж тот бардак? – заголосил конвоир. – И документики ваши можно?

– Молодец. Бдительность – это главное. – Я вытащил бумагу с печатью и продемонстрировал ее издалека конвоиру.

Тот помялся. Но все же подошел почти вплотную, протягивая руку.

Я его сильно, но аккуратно ударил сложенными пальцами в живот. Он согнулся и угомонился на пыльной дороге.

Петлюровец между тем вскинул пистолет, притом куда раньше, чем второй конвоир, молоденький и румяный хлопец, поднял свою винтовку, которая до того смотрела вниз.

– Не шути! – прикрикнул он. – Брось оружие! И руки подними!

Расстояние было такое, что из пистолета промахнуться трудно.

Конвоир замер на секунду, потом чертыхнулся, бросил винтовку и поднял руки.

Дальше пошло веселье. Конвоиров крепко связали и запихнули в просторный кузов фургона. Туда же плотно набили человек десять заключенных, большинство из которых такому обороту было вовсе не радо. Среди них я опознал инженера, но перед отправлением для порядка все же заставил назваться всех по фамилиям.

Времени до поднятия тревоги и погони у нас было достаточно, но не чересчур. Поэтому задерживаться не стоило.

Мы отъехали на песчаные пустыри недалеко от города, откуда начинались болотистые леса. Там бросили машину, предложив заключенным разойтись по своим делам.

Естественно, большинство из них сразу отправилось сдаваться. Некоторые, в основном мелкая уголовная шушера, решили воспользоваться случаем и гульнуть на свободе.

Нам это было на руку. В такой суете местные компетентные товарищи будут ловить всю толпу. И никто в этой неразберихе не поймет, ради кого все было затеяно. Потом выяснится, что единственный, кто не попался, – это инженер. Но большинство беглецов снова под замком, тюремному начальству есть чем загладить свою вину. А один-единственный, да еще судимый за халатность, – да и бог с ним. Он или сгинул в болоте, или рано-поздно попадется.

Так и вышло. В течение пары дней уголовный розыск и милиция переловили практически всех. А последнего, беглого инженера, искали уже спустя рукава…

Глава 5

По заранее подготовленному маршруту мы переправили инженера в Проскуровск – город недалеко от новой, позорной для нас, границы с Польшей.

Сильно помогли нам сочувствующие делу освобождения Украины работники железной дороги. Почти забесплатно отыскали товарный вагон, который не будут досматривать, умело подшаманили с печатью, пристроили там нашего освобожденного среди ящиков с металлическими деталями и штабелей деревянных чурбаков.

Конечно, пускать его одного в путешествие было опасно. Поэтому опечатали заодно и Одессита. Снабдили их водой, продуктами.

Товарняк не такое большое расстояние тащился почти что трое суток, отстаиваясь в каких-то закутках, загружаясь и разгружаясь, цепляя и отцепляя вагоны.

Мы с Петлюровцем отправились в те же места. К сожалению, не в привычном мягком вагоне, а в куда менее комфортом интерьере. Путь лежал в погранзону, а там лучше не привлекать к себе лишнего внимания. Поэтому ехали в техническом вагоне, использующемся для определения исправности путей и мостов, в качестве работников путейской бригады. Благо «сочувствующие» и тут оказались на высоте… Эх, сколько же на железной дороге врагов социализма пригрелось.

Спецвагон был прицеплен к особому товарному эшелону с каким-то важным народно-хозяйственным грузом, поэтому шел быстро, почти без остановок.

Пристроившись на узких лавочках в тесном проеме среди ящиков с инструментами, между какими-то сложными аппаратами с самописцами, мы с Петлюровцем беседовали за судьбы мира и Отчества.

– А ты не думал о том, насколько по сути своей мелки и убоги наши враги? Они мыши, тащащие сыр со стола. Россия – великая держава. Украина при ней является частью великого, а значит, и сама велика. А вне России это лишь вздорный, кичливый и невежественный сброд, хуже племени папуасов, – выдал Петлюровец.

Все же мне порой казалось, что он оттачивает в уме фразы для своего будущего грандиозного фолианта о сути украинства, которым обещал заняться по выходе в отставку.

– Ты не представляешь, Борис Александрович, как я устал от этого набившего оскомину национального вопроса, – покачал я головой. – Великие украинцы. Великие казахи. Великие русские шовинисты. Вот скажи, кому эта вся рухлядь нужна? Мы строим новый мир, а эти радетели за свои народы размениваются на сказки о былом величии каких-то племен и буржуазных наций. Мы вершим будущее, а они тянут нас в прошлое. Почему?

– Потому что таковы люди.

– И что, теперь их за это расцеловать? И вместо строительства социализма тратить силы на сохранение всех этих вышиванок, лаптей и плясок вприсядку? По армейскому моему разумению при решении грандиозных задач строительства нового государства новой эпохи главное – это единоначалие и единообразие. А вся лирика и высокие романтические чувства с народными песнями – это пожалуйста, но в свободное время. А свободного времени у солдата должно быть как можно меньше. Так и надо будущее строить, а не на стихах Шевченко и Фирдоуси, которые волшебным образом дают право причислять себя и своих земляков к более возвышенным народам и птицам высокого полета.

– Не торопись, Саша, – засмеялся как-то обидно-снисходительно Петлюровец. – Прошлое – это ведь тоже будущее.

Я призадумался и заключил:

– Философски сказано. Но сложновато для меня.

– Твоя беда в прямолинейности, – назидательно произнес Петлюровец. – И в молодости.

– Ну, молодость не вечна.

– Так и твоя наивность тоже не навсегда, – усмехнулся Петлюровец.

Я прикинул, а не обидеться ли мне. Потом решил, что лень. Допил чай и пристроился на узкой скамеечке. Под перестук колес сон сморил быстро. А разбудили меня ехавшие с нами путейцы, объявив, что прибываем и нам пора выматываться.

У товарной станции подобострастный мужичок с ноготок загрузил нас на подводу и препроводил в логово – на хутор, расположенный в лесах за чистенькой польской деревней.

Следующим вечером мы встречали нужный нам товарняк на отводных путях, куда он был отогнан под разгрузку. Завербованный нами железнодорожник поколдовал с печатью. И отодвинул в сторону деревянную дверь вагона, откуда пахнуло запахом стружки.

– Выходите, хлопцы! – радостно заорал он. – Конечная!

Хлопцы вышли. Инженер спрыгнул, едва удержавшись на онемевших ногах, обалдевший от путешествия и не веривший, что оно закончилось. Следом вылез Одессит, тоже помятый, но, как обычно, крайне оптимистичный.

– Прочь качающуюся палубу. Здравствуй, берег! – он белозубо улыбнулся.

Железнодорожник проводил нас окольными путями в темный переулок, где нас ждала подвода. Напоследок приглушенно, но с видимым удовольствием произнес девиз Украинской Народной Республики, скончавшейся в муках в 1920 году:

– Слава Украине!

– Слава, – поддакнул я для убедительности и крепко обнял верного «сподвижника», сдержав порыв раздавить его в объятиях, чтобы он треснул, как грецкий орех.

Наш путь лежал все в то же логово, все с тем же мужичком с ноготок и все на той же подводе.

По дороге, подпрыгивая на колдобинах, так что зубы стучали, Одессит причитал:

– Я что, ваш хваленый Буратино из «Золотого ключика» – среди деревянных чурок двое суток! Начальник, это был подвиг. И мне положена награда в виде усиленного питания!

– Барабан тебе на шею положен, Одесса, – хмыкнул я. – Не кипишуй, а работай. И тебе воздастся сторицей.

– Вот так всегда: на тебе дулю, купи себе трактор, а на сдачу застрелись!

На хуторе произошло воссоединение семьи. Инженеру бросилась на грудь его благоверная. Пошли вопли, причитания, слезы и прочая мелодрама. Эдакая семейная идиллия в тяжелые времена – вечная история из века в век. Насмотрелись мы на такое в немом кино. Но там хоть звуков нет, а здесь – хоть уши затыкай. Ушел я от них подальше, почему-то эта сцена меня раздражала.

Семейство все не угоманивалось и продолжало неустанно ворковать, как они друг друга ждали, любили, спать не могли – и прочая сладкоречивая муть. И так почти сутки, которые мы провели на хуторе.

Хозяин хутора, тот самый плюгавенький «водитель подводы», уведомил меня, что мы по договору не только должны довести семейство до приграничья, но и перейти границу, дабы сдать товар с рук на руки.

– А здесь сдать нельзя? – поинтересовался я.

– Не положено, – отрезал мужичок с ноготок.

– Перестраховываются, как ушлые нэпманы, – заявил на это Одессит. – Товар должен быть доставлен до места, а то случись по дороге какой казус – и чья вина? Нет уж, купец, до порога доведи, тогда и оплата будет от щедрот. Кстати, какие там щедроты?

– Не знаю ничего. Не мое то дело. А мое дело – сказать, что все то не от недоверия. Просто то панове лично на вас поглядеть хотят, – ткнули в меня пальцем.

– О как, – покачал я головой.

– И на вас тоже, пан офицер, – плюгавенький ткнул пальцем в Петлюровца и обернулся к Одесситу, бросив небрежно. – А про тебя речи не было.

– Вот так героическому человеку в душу плюнуть, – наигранно обиделся Одессит. – А душа у меня трепетная. Она от такого вся вибрирует.

К Одесситу надо привыкнуть. С его слов он личность творческая: хочет – творит, а хочет – вытворяет. Плюгавенький привыкнуть к нему не успел, а потому смотрел сейчас с изумлением.

– Прекратить балаган! – прикрикнул я. – Условия приняты. Одессит, остаешься на месте до нашего возвращения…

Проводники появились ближе к закату. Какие-то две похожие друг на друга образины – бородатые, звероватые. Только один молодой, а другой почти что старый. Родня, очевидно. Критически осмотрели нашу компанию, при этом старый сплюнул, увидев ребенка, и прохрипел глухо:

– Готовы? Ну так неча прохлаждаться! Ходу!

Поэтесса что-то пискнула возмущенно о непочтительном обращении, но ее в ответ не одарили даже взглядом. Проводники, похоже, не любили людей. Зато знали приграничье как свои пять пальцев.

В приграничных районах везде нездоровая суета. К сожалению, граница у нас не всегда на замке. Прутся через нее толпами. Контрабанда, переброска агентов, вечные секретные мероприятия контрразведки. Окна на границе держат и жулики, и власти, и пограничники. Население, почуявшее сладость легких денег и качество зарубежных товаров. Особый режим, который вечно нарушается. В общем, нормальная такая массовая противоправная деятельность.

Проводники здесь – это особая порода, которая всегда выковывается в подобных местах. Обычно они из аборигенов, которые, вместо того чтобы пахать землю, готовы вечно рисковать своей шкурой, считая границу великим благом, данным им небесной канцелярией за какие-то их непонятные достоинства. И выжимающие эту границу досуха. Вот такие и вели нас. Говорят, лучшие из лучших. С другими Генерал Мороз дела не имеет.

Наш караван на двух подводах отправился покорять границу. Добирались по лесным дорогам почти сутки, неторопливо и размеренно, очень осторожно, передохнув пару раз под открытым небом. И вот – последний рубеж перед броском через границу. Охотничья заимка, где вся наша компания разместилась с трудом.

– Сегодня и пойдем через линию, – объявил старый проводник. – К ночи поближе.

Оксана закапризничала, что все устали, что у нее ребенок.

– Оставайтесь, барыня, никто не неволит, – пожал плечами проводник.

Выступили, конечно, все. Быстро темнело, но проводники дело свое знали. Вели натоптанными тропами, очень уверенно. Когда совсем стемнело, они время от времени осторожно подсвечивали дорогу электрическими фонарями.

Звучали короткие команды: «Вперед. Стоять. Назад. Не отставать. Замерли!.. Привал». Других слов они не знали или не находили нужным ими пользоваться.

Лес я люблю. Двигались проводники по лесу не шибко умело. Дядя Сева, мой учитель, красный разведчик и казацкий пластун, за такое отходил бы нагайкой. Но наши сопровождающие по опыту знали, что достаточно и так. Главное, знать хитрые тропы. И, скорее всего, иметь договоренности с теми, кто эти тропы стережет.

Мы выбрались на широкую просеку. И тут старый проводник, включив фонарь, остановился. Потом снял картуз и вытер пот. С видимым облегчением, почти человеческим голосом произнес:

– Прошли! То уже Польша. Радуйтесь, панове!

Инженер воспринял эти слова буквально. Его аж затрясло, и он принялся активно радоваться. Распрямил плечи и издал счастливый идиотский смешок. Потом рассмеялся еще громче, оглядываясь окрест. Мне показалось, он сейчас рухнет на колени и примется целовать святую польскую землю. Его супружница счастливо прижалась к нему. Ну хоть кто-то на этой земле счастлив. Правда, их ребенок озадаченно озирался вокруг, не понимая, чего родители так возбудились. Лес-то один и тот же.

– Вперед, – не дал нам расхолаживаться проводник…

Глава 6

Было часа три ночи, когда мы добрались до охотничьего домика на опушке леса.

С лица инженера не сходило идиотски-счастливое выражение. Сидя на лавке, он осторожно гладил ладонью доски стола, наслаждаясь, что это стол здесь, за рубежом. Глядел в очаг, радуясь тому, что костер горит здесь, за рубежом. Мне кажется, он немножко тронулся умом. Такая стремительная смена обстановки коварно действует на слабый разум, не подкрепленный волей. Жена в свою очередь поглаживала его руку, время от времени крестилась по-католически и бормотала:

– Господи, спасибо тебе. Не оставил. Увел из большевистского ада. Не будем больше бродить его кругами.

Повторяла что-то замороченно про Совдепию, проклятый народ, проклятую страну. Вещала, что теперь начинается настоящая жизнь. И осточертела всем, кроме мужа, который пребывал в столь же идиотском состоянии.

Наконец все угомонились. Семейству отвели комнатушку, где был широкий топчан. Остальные устроились кто где. Я свернулся на какой-то дерюге в углу, на которой было сено для удобства и чтобы бока не отлежать.

Только закрыл глаза, и уже кто-то настырный толкает меня в бок, твердит голосом проводника:

– Вставать, пан, пора. Солнце взошло.

Действительно, солнце вовсю било в маленькое окошко.

Нам раздали хлеб. На стол выставили две банки немецкой тушенки. После такого нехитрого походного завтрака мы двинули в путь.

Через час вышли на грунтовую, широкую, наезженную дорогу. Там нас ждал торжественный комитет по встрече.

Хорошо контрреволюционеры живут, богато. Пригнали кортеж из трех машин. В него входили старомодный, шикарный, черный и блестящий, как концертный рояль, «Роллс-Ройс». Серенький «Форд», из тех, что американцы пекут быстрее, чем пирожки. И потрепанный жизнью и годами фургончик «Рено», такие в германскую войну служили на фронте в качестве санитарных карет.

Ну вот и настал момент приема-передачи товара. К нам подошел Шляхтич собственной персоной. Хотя теперь его можно было и не узнать. Это уже не тот простоватый «трактирщик», предпочитающий тупить взор, чем смотреть глаза в глаза. Плечи его, закованные в военный китель, расправились, осанка стала прямая, офицерская, улыбка еще иногда кривила губы, но отныне была высокомерная и надменная. В руке он сжимал кожаный потертый портфель.

Он оглядел внимательно веселую семейку, как разглядывают лошадей при покупке. И удовлетворенно кивнул – мол, те самые, не обманули.

– Сделали свою работу. Благодарю, – отчеканил он, повернувшись к нам. – Ну а теперь с нами пойдете.

– С чего такая честь? – поинтересовался я.

– Власник так велел.

– А если откажусь? – недобро прищурился я.

– Неволить не будем. Тогда проводники отведут вас обратно. – Шляхтич открыл портфель, вытащил мешочек, подбросил его в руке. – За хорошую работу. И расходимся, как видимо навсегда.

Я взял мешочек. Развязал. Внутри были царские золотые червонцы. Взвесил в руке и оценил:

– Не шибко щедро за такой труд.

– Нормально. По стандартным сдельным расценкам, – усмехнулся резидент.

Я задумчиво посмотрел на мешочек, потом на Шляхтича. Тот произнес:

– Подумайте. Деньги не главное. Такие предложения делают не часто.

– Наши люди нас потеряют, – вставил свое слово Петлюровец.

– Ничего. Черканете Батько бумажку. Мы передадим ее через вашего соратника, который сейчас на хуторе.

Приглашение в Польшу. Ну вот оно! Для чего и была затеяна вся эта трагикомедия и драма. Но нужно было поломаться. Поэтому я затянул театральную паузу и почувствовал, что собеседник смотрит на меня с напряжением. Оно и понятно: я им был нужен не меньше, чем они мне.

Я вложил кошелек обратно в его руку:

– Ну что ж, пожалуй, схожу в гости. Да и за границей ни разу не был.

В портфеле резидента очень кстати, ну прям случайно, оказалась бумага, твердая подложка для письма и автоматическая чернильная ручка. Я написал для Батько послание и еще черканул записку Одесситу. Планы мы строили на всякие варианты развития событий, так что радовать я наших «партнеров» пространным изложением не стал, а просто указал «по весне». И все сразу понятно тем, кто знает, что такое «весна».

Мы расселись по машинам. Ту, что получше, выделили семейству Куропятников. Нас Шляхтич пригласил в деревянную, пропахшую бензином коробочку фургона, где в три ряда шли узкие лавки.

Утро. Шелестели шины, урчал, порыкивая, двигатель. Трясло в машине страшно, прямо как на телеге, не слышавшей никогда о рессорах. Я смотрел в маленькое мутное окошко на проплывающие мимо деревеньки, хозяйственные постройки, поля и перелески вдоль дороги. Все пространство было освоено плотно, очень мало свободного места.

По дорогам колдыбали подводы – тяжело груженные или с людьми. Шествовали крестьяне с лопатами и корзинами. Меня поразило, что, завидев машину, в массе своей они поворачивались, снимали картузы и низко кланялись. Меня, человека советского, это подобострастие коробило.

Заметив нашу озадаченность, Шляхтич ухмыльнулся самодовольно:

– Что, отвыкли от такого нарочитого почтения? Крестьянин – это скот. Он должен кланяться дворянину и держать это за счастье. Потому что так испокон веков заведено. Скоро и на Украине так будет. Попомните мои слова.

Попомню. И предъявлю претензию. Всему свое время. Но сейчас я только восторженно закивал:

– Вот это правильно! Каждый сверчок должен знать свой шесток.

Наш шесток вскоре нам продемонстрировали.

Впереди показалась «вилла Потоцких», как ее именовали сперва в народе, а потом и в официальных документах. Узнал я ее сразу. Показывали мне фотографии этого змеиного гнезда – главной базы «Комитета Свободной Украины» и одновременно логова разведки польского Генштаба. Высокий забор, обширная территория с разросшимися деревьями.

Перед воротами прохаживался часовой в военной форме без знаков различия, но с винтовкой. Он с усилием распахнул тяжелые металлические створки ворот. Наш фургон пересек границу владений и вскоре остановился на небольшом пятачке, выложенном брусчаткой, где уже стояли два грузовика. Мы вышли из салона.

Тут к нам и подвалили трое солдат в военном обмундировании, но все так же без знаков различия. Винтовки у них были не на ремнях, а наперевес, что демонстрировало серьезность намерений при отказе от повиновения. Верховодил этой группой невысокий, среднего телосложения брюнет. Ноги его были кривыми, как у гусара, который забыл, когда слезал с лошади, а военный френч и брюки стискивали тело в обтяжку, что придавало ему сходство с легкомысленным французом. Лицо его было изуродовано шрамами, как и руки, что придавало ему какой-то зловещий мистический вид.

– Подняли руки! – резко приказал он.

– Так, значит, тут дорогих гостей встречают? – поинтересовался я спокойно, хотя в груди все сжалось.

– Руки! – гаркнул Шрам, как я его прозвал про себя.

Мы с Петлюровцем пожали плечами и повиновались. Нас тщательно обыскали. И Шрам резко кинул:

– В холодную!

А ведь я его узнал. Изучая документацию по КСУ, обратил внимание на эту приметную личность. Белогвардеец, потом был у Петлюры в контрразведке. И здесь отвечал за нее же.

Да, оказанный нам прием теплым не назовешь. Вопрос вопросов – имеют ли хозяева «виллы» против нас нечто конкретное или просто давят на нервы?

Скоро все выяснится. Если первый вариант, то положение у нас незавидное. И жизнь нам предстоит недолгая, но очень содержательная…

Глава 7

Нас отвели в длинное, казарменного вида одноэтажное строение, где закрыли в весьма похожей на каземат крошечной комнате. Вот и сбылась заветная мечта сотрудника ОГПУ – побывать на «вилле Потоцких».

После Гражданской и советско-польской войн в Польше окопалось огромное количество эмигрантов. Петлюровцы, гетманы, белогвардейцы, эсеры и кадеты, просто беглая из России разношерстная шушера. Некоторые стояли целыми вооруженными войсковыми подразделениями. И все были одержимы маниакальной идеей – вернуться и забрать обратно страну у большевиков. Пусть от России останется лишь жалкий клочок, но они на нем будут главные и станут вершить страшную месть. У них тогда еще была иллюзия, будто из этого что-то может получиться. Но они уже были отбросами истории, хотя отбросами и вонючими, ядовитыми, способными отравить вокруг себя все живое.

Они добросовестно готовили широкомасштабные боевые действия против СССР. Совершали на нашу территорию террористические рейды. Вели военное обучение. Вот только постепенно изначальный пыл угасал. Война с Советами все оттягивалась. Войско разлагалось. Да еще и дипломатически СССР сильно нажимал. В результате все эти вооруженные формирования польское правительство в середине двадцатых годов разогнало. Притом не последнюю роль сыграло то, что у скатившейся в жестокий кризис Польши просто не было материальных ресурсов содержать весь это сброд.

Но вот только идея использовать эту силу в войне против Страны Советов никуда не делась. Весь Генштаб Польши жил сладкими мечтами о конфедерации Междуморья в границах Адриатического, Балтийского и Черного морей. В ее состав просто обязаны войти Югославия, Чехословакия, Венгрия, Польша, Литва, Латвия, Эстония, Белоруссия, Украина и Румыния. То есть будет учреждена Великая Польша в границах 1772 года. Вот и оставили для этой цели КСУ под видом благотворительной организации, занимающейся трудоустройством и помощью эмигрантам. К ней примкнули наиболее ярые и не навоевавшиеся контрики из других структур. По сигналу «сбор» КСУ мог мобилизовать тысячи сабель.

Нас продержали в тесном каземате где-то с час. А потом меня повели в комнату в этом же здании, но в подвальном помещении. Там Шрам принялся за меня обстоятельно. Задавал вопросы, о том, кто мы, откуда и как здесь очутились. При этом за моей спиной маячил его помощник – здоровенный и злобный, с выступающими вперед зубами, он напоминал аллигатора и создавал большой неуют в доме.

– Как я должен реагировать на столь нескромный интерес к моей персоне? – интеллигентно поинтересовался я.

– Как к допросу, – не стал юлить Шрам.

– Но…

– К сожалению, это необходимость.

Ответил я ему – честно и искренне – на ряд вопросов. Тут главное – строго очень следить за своим языком, который враг мой похлеще иного контрреволюционера. Контрразведчик был мастером цепляться к словам и выкручивать их на свой лад.

На некоторые вопросы отвечать я отказался категорически:

– Вы пока не заслужили доверие, чтобы я скидывал вам в рукав свои карты, – хмыкнул я.

– В рукавах карты обычно у шулеров, – буркнул Шрам.

Я только развел руками, ничего не ответив, однако всем своим видом сигнализируя: «Ну мы же понимаем». И заработал злой взгляд. Хотя Шрам должен был давно привыкнуть к тому, что не любят людей его профессии, а в среде военных так и презирают.

Постепенно вопросы кончались. Но ежу и его ежихе понятно, что это только прелюдия. Серьезный разговор впереди.

Меня вернули в «каземат», зато увели Петлюровца. Он пробыл в лапах контрразведки часа полтора и вернулся вполне умиротворенный.

А еще через полчаса нас повели по коридору. Сопровождали нас немолодой, спокойный, как буйвол, предельно корректный офицер и двое солдат. Мы оказались в длинном помещении с рядом железных коек, весьма походившем на казарму. На окнах – решетки, массивная дверь закрывалась снаружи на крепкий засов.

– Извините, но вынуждены вас запереть, – произнес офицер извиняющимся тоном. – Это фактически военный объект, а статус ваш пока не ясен.

– Нам обещали встречу с Морозом, – подал голос Петлюровец.

– Если обещали, то будет. Но не сегодня.

Там мы промаялись два дня в безделье и ожидании. Спасибо, кормили хоть сытно.

– Так жить можно, – сказал Петлюровец, листая найденную на полке дореволюционную книжку на русском языке – Рафаил Зотов, «Таинственный монах». – Еще бы библиотеку получше.

Как напророчил. В библиотеку получше в главном корпусе нас отконвоировали сразу после завтрака. И оставили там в одиночестве.

Просторное помещение со стрельчатыми окнами, хрустальная люстра, тяжелые портьеры и стеллажи с книгами. Золотые корешки так и притягивали мой взор заправского книголюба.

На низком столике лежали стопка номеров эмигрантского журнала «Тризуб», издающегося в Париже, и книга в серой мягкой обложке «Украина и современность».

В книжке была закладка, и я открыл для интереса на этой странице. Подчеркнута была красным жирным карандашом цитата из Деникина: «Ни о каком украинском государстве не может идти речи. Их лидеры, вчерашние батраки у малоросских сахарозаводчиков и польских магнатов, считают, что государство – это село и они могут его построить будто вскопать огород после пляшки горилки. Украинство – эталон бахвальства и местечковой ограниченности, не видящей ничего дальше канавы своего хутора».

– В точку генерал попал, – оценил Петлюровец, ознакомившись с отрывком.

Тут наше одиночество прервали. Двустворчатые двери растворились, и в библиотеку быстрой энергичной походкой зашел невысокий мужчина, немножко полноватый, с прямой офицерской выправкой, солидными усами и густыми бакенбардами. Несмотря на неказистую внешность, он искрился силой и уверенностью. Сердце невольно сжалось. А вот и наш лепший враг – Дмитрий Станиславович Мороз – собственной персоной.

– Борис Александрович? – протянул он руку Петлюровцу. – Наслышан о вас как о неординарном философе и историке. А также об очень достойном офицере.

– Благодарю, – ответил на рукопожатие Петлюровец.

– Здесь есть люди, которые вас хорошо знают и которые отрекомендовали лучшим образом. Вскоре вы получите возможность пообщаться с ними. – Он повернулся ко мне и тоже протянул руку. – Александр Сергеевич, земля полнится слухами о ваших подвигах в борьбе с большевистской плесенью.

– Стараемся, – скромно потупился я.

Мы расположились в тяжелых креслах. Нам были предложены сигары, коньяк, пара настоек. Ординарец, убрав журналы, накрыл низкий столик.

Разговор начался несколько необычно. Мороз кивнул на книгу «Украина и современность»:

– Вижу, что вы уже ознакомились со словами Деникина. Нелицеприятная правда о нашем отечестве… Господа, хочу сразу изложить свою позицию и расставить все акценты. Независимость Украины – это вредная утопия.

– Даже так? – приподнял я бровь.

– В Киеве с семнадцатого по двадцатый год власть менялась четырнадцать раз! Наш народ хаотичен. Он не способен самостоятельно образовать крепкую государственность.

Петлюровец, поскольку фактически Мороз слово в слово повторял его мысли, отозвался вполне искренне:

– Это правда. Хотя и горькая.

– Украина может жить только под чьим-то протекторатом. Притом протекторатом жестким. Порой кровавым. Сразу доведу до ваших ушей конфиденциальное: принято решение – Украине с Россией вместе не быть. Кем принято? Теми людьми, которые дирижируют оркестром в цивилизованной части нашей планеты.

При упоминании цивилизованной части планеты голос Мороза невольно завибрировал – подобострастно и торжественно. Сам он еще не стал частью «цивилизованного человечества», но уже готов ему рабски служить, послушно бросая в топку жизни своих соплеменников. Нормальное мышление колониального вождя.

– И что это значит для нас? – осведомился Петлюровец.

– А это означает варианты. Как вы считаете, какое из государств будет там хозяином?

– Польша? – заинтересовался я.

– Единственный разумный вариант, не находите ли? – с видом успешного коммивояжера, втюхивающего домохозяйкам швейные машинки «Зингер», улыбнулся Мороз.

– То есть собственной свободной страны нам не видать? – возмутился я. – Тогда в чем смысл биться в кровь?

– Смысл? – Мороз посмотрел на меня как на неразумного подростка. – Власть? Так управлять территорией непосредственно все же будем мы. Притом с гетманской булавой, гимном «Ще не вмерла Украина» и прочими приятными украинскому сердцу излишествами. Или будут править большевики. Вас что больше устраивает?

– С Советами нам не по пути, – твердо отчеканил я.

– Точно. Тут самое удивительное в том, что большевики нам сильно помогли. Сами того не желая, выковали оружие против себя. Прирезали Украине земли. Проводимая ими коренизация всколыхнула все застарелые боли, желания, аппетиты и галичан, и прочих малороссов. И мы эти козыри используем. – Мороз помял сигару и отложил ее, торжественно объявив: – Начинается новое перекраивание границ. Опять благословенный Запад сходится в борьбе с варварским Востоком. Европа против России. Прогресс против дикости. И через Украину идет тот разлом, который похоронит рано или поздно варваров. Важен первый шаг.

– Восстание? – спросил я.

– Именно! Все, конечно, сразу не откусим. Но потесниться большевикам придется. А дальше… Ох, дальше, – мечтательно протянул он. – Меч, кровь, возмездие… В общем, плод созрел. И теперь вопрос о вас. Вы хотите в этом саду быть огородниками или удобрением?

– Огородниками, – решительно произнес Петлюровец. – Борцами с сельхозвредителями. Против большевиков не то, что с поляками. С чертом с рогами в союз готов вступить.

– Только вопрос, какая доля плодов причитается нам? – прозвучал моими устами практичный голос разума.

– Значительная. Долю во властных структурах, территории, которые будут переданы под ваше управление, мы еще обсудим. Но не обидим. Мы не конкуренты, а союзники, – благодушно улыбнулся Мороз.

– Хотелось бы верить, – кивнул я. – Чтобы потом снова бучу не поднимать.

– Не придется, – заверил Мороз. – Слово чести.

«Если она у тебя осталась», – подумал я…

Глава 8

После беседы с Морозом нам отвели по крохотной комнате в двухэтажном флигеле около квадратного искусственного пруда, в котором плавали три жирные, наглые и крикливые утки. Я заселился на втором этаже, а Петлюровец на первом.

– Будем дружить домами, – усмехнулся я.

До нас довели, что барское обслуживание закончилось, никто больше еду «в нумера» носить не будет, а кормить нас отныне будут в столовой вместе с офицерами. Мы перезнакомились с верхушкой КСУ – с начальником штаба, разведки, тыловиками и командирами. Общались с нами доброжелательно. В целом жизнь налаживалась. Только никто не спешил нам объяснить, чего мы здесь торчим.

Однажды нам объявили, что в честь нашего сотрудничества состоится небольшой банкет во французской ресторации «В гостях у Жака». А перед этим помощник начальника штаба любезно согласился устроить нам пешую экскурсию по городу.

Я шел по первому заграничному городу, который увидел. Хотя какой заграничный? Часть той же Украины, оттяпанная в результате двухлетней польско-советской войны, проваленной фанфароном Тухачевским. Тут те же города, польские и галицийские деревни. Те же поля и огороды. Но будто волшебная линия разломила нашу исконную землю на части, и теперь здесь – заграница. И вроде как все то же, но немножко иначе. И разлом этого «иначе» с каждым годом становится все шире. Все больше отколовшиеся части единого некогда целого наполняются разным содержанием: другие суждения, другие цели, свершения, другие вещи в быту. И, главное, другой социальный строй.

Ну а если отставить в сторону эмоции и философию, то городок был как городок. Костел, дома с вычурными фасадами, бесчисленные магазинчики, парикмахерские и керосиновые лавки. Торговля. Фрукты. Мясо. Рынок. Все это напоминало наш недавний НЭП. Только порядка побольше. Все чисто, организованно. Все же Европа, а она, как этот краснобай сказал, оплот цивилизации.

Как и у нас в НЭП, было полно хорошо одетых господ и богатых домов. Легковые машины гудели клаксонами, цокали копытами конные экипажи с томными дамами. Прогуливались хорошо одетые парочки, приподнимая шляпы и здороваясь между собой. Попадались нередко и люди в военной форме без знаков различия, притом не стесняясь носили на поясах кобуры с оружием, – это определенно боевики КСУ. Полицейские при их появлении старательно смотрели в другую сторону, видимо предпочитая не связываться.

Хотя внешне здесь царило благоденствие, которое отличало Польшу и в составе Российской империи, однако за красивым фасадом текла далеко не праздная жизнь. Эксплуататоры и эксплуатируемые – вечная песня, и разница между ними была пропастью. Попадались нам на глаза и изможденные рабочие. И плохо одетые крестьяне, основательно затюканные, хотя, справедливости ради, и не так сильно, как наши со всеми зернозаготовками, раскулачиваниями и колхозами. Только есть один нюанс. Наши селяне, когда колхозы развернутся во всю мощь, расправят плечи и забудут, как быть нищими и затюканными. А местным крестьянам не светит ничего. Если, конечно, не скинут однажды со своей шеи буржуев. А скинут обязательно. Коммунизм – это неотвратимое движение истории. А баре и холопы – это прошлое, отжившее и отсыхающее.

Мы шли по старинной брусчатке. Заходили в магазины, где нас встречали подобострастные торговцы. Приятным сюрпризом явилось заявление помощника начштаба, что ему выделена определенная сумма на сувениры для дорогих гостей. Так я стал обладателем швейцарского складного ножа с разными сюрпризами – щипчиками, пилками и прочей ерундой. Петлюровец приобрел серебряные часы. Наверное, как воспоминание о тех, которые он обменял в наш рейд с Коноводом на оперативную информацию.

По возвращении нас отвели в закрома «виллы», на вещевой склад. И там из кипы одежды мы выбрали вполне приличные костюмы для выхода в свет. Петлюровцу облачение подобрали сразу, со мной помучились – ну как на медведя одежку найдешь?

Вечером нас ждал знакомый черный «Роллс-Ройс», в котором разместились мы с парочкой офицеров.

Ресторан встретил нас приветливо. Метрдотель улыбался с вежливым достоинством, официантов отличали расторопность и дисциплина. Электрический свет метался, путаясь в хрустале бокалов и люстр, отражался в зеркалах на потолке. Тихо играл оркестр. Кружились в медленном танце пары.

В подобных заведениях мне бывать не приходилось, знал я их в основном по литературным описаниям. Ну не считать же за ресторации те нэпманские таверны, куда я захаживал по долгу службы, расплачиваясь из статьи «На оперативные расходы». Потому оглядывался я на буржуазную роскошь с интересом, но без малейшей зависти. Лишнее это для человека. Напускное. Мишура. Но интересно. И волшебные запахи хорошо разгоняли аппетит.

Я рассчитывал на столик в большом зале. Но нас провели в отдельный кабинет. Там уже ждал контрразведчик. Ничего хищного в его облике теперь не наблюдалось. Зато сияла кривая из-за шрамов, но предельно вежливая улыбка.

Столы были уже накрыты и ждали, когда начнется уничтожение выставленных на них блюд и бутылок. Все же КСУ живет на широкую ногу. Автомобили, ресторации, содержание «виллы Потоцких», ее обслуги и охраны, а еще – вооружение боевых отрядов. В Польше экономическая разруха, вряд ли бы дали так шиковать приблудным псам за счет государственного бюджета. Значит, есть у контриков еще источники доходов. Интересно бы их проследить. Но это все на потом. Сейчас у нас праздник.

Приходили еще люди. В итоге в кабинете обустроилось человек десять из руководства КСУ. Мы представлялись друг другу, кого еще не знали. Щелкали каблуки. Крепкие рукопожатия подчеркивали доверие. Все были возбуждены, жадно косились на накрытые столы, но к трапезе не приступали. Витал плотный папиросный и сигарный дым – курение позволяло скоротать время.

Наконец пришел Власник, он же Генерал Мороз. Точнее, не просто пришел, а величественно возник в сопровождении адъютанта.

– Господа офицеры! – браво крикнул начальник штаба.

Все встали и вытянулись по стойке смирно.

Мороз устало махнул рукой:

– Не стоит церемоний.

Так небрежно относятся к церемониям обычно те, кто знает: никуда от них не денутся, поскольку положение обязывает. Можно и полиберальничать немного. Но не слишком сильно.

Обстановка, надо признаться, воцарилась очень милая. Лились вино и шампанское. Кухня на мой неискушенный вкус была отменная. Возникали изысканные яства, о существовании которых я даже не знал, а с французскими названиями вообще можно сломать голову – всякие «деволяи» и «консоме». Собравшиеся беззаботно балагурили, стараясь не касаться политики. Пересказывали сплетни из жизни города, какие-то пошленькие, бытовые истории, анекдотцы про поляков, которых по согласию все дружно презирали, как презирает холоп своего хозяина, то есть за глаза.

И еще здесь сквозила ностальгия, как сквозняк, который не заткнуть никакими ухищрениями. Офицеры вспоминали Петербург и Киев, каких-то актрисулек и светских львиц, круживших им головы.

Притом, что обстановка была располагающая, складывалось какое-то ощущение полнейшей пустоты. Собравшиеся напоминали артистов в легких театральных мелодрамах. Что-то трещат, демонстрируют свои мелкие чувства, а за этим не скрывается ничего важного и вечного. Но стоило ненароком задеть темы войны или политики, как тут же лица менялись будто по волшебству. Взгляд у кого-то становился тупо оловянным – с таким люди давно не верят ни во что и безвольно плывут по течению. Кого-то перекашивала отчаянная ярость, когда в седле тебя удерживает жгучее желание жечь, ломать, давно уже не привязанное к реальной достижимой цели. У кого-то на лице читалась обреченность, сдобренная четким осознанием, что «по их» не будет никогда. Но заминка проходила. И снова лилось шампанское. Снова анекдоты и сплетни. Светская атмосфера.

Даже Шрам так и оставался самой любезностью. Он будто сбросил тяжелые доспехи и оказался под ними вполне себе человеком. Остроумно шутил, а ко мне вообще относился ласково, как к брату. Даже извинился за недоразумения, которые возникли при знакомстве.

– Такая служба, будь она проклята, – говорил он, держа бокал с белым вином. – Поверьте, Александр, в атаку легче ходить, чем искать врагов среди соратников.

– Верю, Анатолий Иванович, – соглашался я, думая про себя: «Было бы легче, ты бы туда и ходил. А тебе это нравится – искать врагов именно среди соратников и играть на их страхе».

Но он выглядел настолько искренним, что я поверил – хотя бы на некоторое время проблемы с контрразведкой остались в прошлом.

По окончании банкета в моей голове слегка шумело. Не принимаю алкоголь принципиально, но тут он оказал волшебное действие. Напряжение последних дней будто ветром сдуло.

Мне в целом было хорошо. Ну что, прошло внедрение. А заодно слияние с обществом в условиях изобилия текучих веществ повышенной градусности. И появилась уверенность, до того дремавшая где-то в самом дальнем уголке: у нас все получится. Без вариантов!

Эта эйфория не прошла даже тогда, когда меня грубо растолкали ночью.

Знакомый мне зубастый помощник Шрама, которого я про себя прозвал «аллигатором», навис надо мной, сонным и таким беззащитным. В руке он сжимал револьвер. Поодаль стоял еще один солдат – целился в меня из укороченного казацкого карабина.

– Что стряслось, господа? – непонимающе произнес я.

– Да ничего, товарищ-щ-щ, – прошипел зло «аллигатор». – Пойдем поговорим.

– Отказ принимается? – я с кряхтеньем привстал с кровати.

– Вместе с пулей в лоб, – беззаботно засмеялся «аллигатор»…

Глава 9

Опять подвал, на этот раз в хозяйственных постройках. Слабая электрическая лампа под низким потолком с трудом разгоняла мрак. На дощатом полу чернели пятна, похожие на кровь. Из мебели имелись лишь лавки у стен и стул в центре. Спертый воздух, неприятные запахи. Такое преддверие ада – оставь надежду всяк сюда входящий.

Меня толкнули на узкую лавку. Руки мои связаны, чтобы я не учудил чего.

Контрразведчик навис надо мной, и лицо его было перекошено свирепейшей злобой. Это же надо, какая гамма чувств. Эх, рановато я его за человека принял.

– Александр Сергеевич, – проговорил он глухо. – А теперь давайте начистоту. С каким заданием вас послали? Убить Мороза? Спровоцировать нас на преждевременное выступление?

– Что за тон, Анатолий Иванович? – процедил я. – Вы в своем уме?

– Именно что в своем, – он нервно дернул исполосованной шрамом щекой. – Поэтому агентов ОГПУ за версту чую.

– Вам не кажется, что Власник другого мнения?

– О, он большой добряк и романтик. И вечно витает в облаках, – контрразведчик сделал попытку улыбнуться, вышло плохо. – И не хочет видеть изначальной скотской сущности человека. А я вижу. Так что поговорим как взрослые люди. Обещаю вам жизнь, здоровье и даже деньги. Всего лишь за обещание работать вместе. Ну и заодно за признание.

– Пойдите к черту! – взорвался я. – Хоть я и не дворянского сословия, но вполне могу потребовать сатисфакции!

– О, какой слог… Тогда, может, сначала изволите ответить на пару вопросов?

– Почему бы не ответить? – пожал я плечами.

Начали меня гонять по легенде. Контрразведчик давил в основном на Вычугское восстание. Ведь после него, приняв там активное участие, я будто бы бежал с Дальнего Востока на родину предков – Украину.

Выведывал он подробности со знанием дела, судя по всему, у него был какой-то источник по тем событиям. И ему страшно хотелось поймать меня на противоречиях. Вот только я тоже был тогда там и знал о восстании не понаслышке. Во всяком случае, побольше, чем загадочный источник Шрама. Не возьмешь, вражина. Легенда – это моя крепость. Если она посыплется, то похоронит под своими обломками и меня, и Петлюровца, и всю операцию. Но пока стоит крепко. Хотя кто знает, какие еще карты в его шулерских рукавах?

– Удовлетворил ваше любопытство? – спросил я, когда Шрам иссяк и устало присел на стул.

– Пока да, – кивнул контрразведчик.

– И что, прикажете расстрелять? Или могу идти?

– Идти? – удивился Шрам – Н-е-ет…

Он посмотрел на меня внимательно и как-то бесцветно произнес:

– Знаете, Александр Сергеевич. Эмиграция – это тяжело. Особенно для служивого сословия. Купцу все равно, где торговать, а для служивого Родина свята. Это нечто большее, чем просто часть планеты. Это вся жизнь.

Он уставился поверх меня, в одну ему видимую даль. А потом продолжил:

– Эмиграция меняет людей. Делает их одержимыми жаждой реванша или полностью никчемными, приучая жить малым, незначительным, плевым. Наша большая цель – это победное возвращение. И я готов на любое преступление человеческих и божьих законов, чтобы оно состоялось, господин большевик. Я готов быть лютым зверем. И скоро вы в этом убедитесь. А пока подумайте…

Он резко поднялся и покинул помещение. А я сидел в бесполезных раздумьях, пока не задремал.

Заявился контрразведчик часа через три. Деловито спросил:

– Ну что, надумали сотрудничать?

– Тут и думать нечего. Нафантазировать могу что-нибудь, но вряд ли вам это нужно, – ответил я.

– Можете не утруждать себя. К счастью, ваш друг оказался куда более благоразумным. Он рассказал нам все.

– Все? Завидую. Я сам не помню всего.

– Хватит валять дурака! – прикрикнул контрразведчик. – Нечего больше сказать?

Я только пожал плечами.

– Расстрелять комиссарскую падаль! – бросил Шрам помощникам и энергичным шагом вышел.

А меня резко и бесцеремонно подняли с лавки и повели наружу, расстреливать. В голове царил полный кавардак. Я для порядка еще прикидывал, как вырваться. Хотя и держали грамотно, можно было попробовать. Но нужно ли?

В лучших палаческих традициях меня поставили к стеночке за конюшнями. Трое с винтовками напротив и «аллигатор».

– Что сказать хочешь перед смертью, большевик? – осведомился вновь появившийся контрразведчик – все же не смог отказать себе в удовольствии, пропустив главное.

– Что вы круглые дураки! – искренне воскликнул я. – И этой дуростью разваливаете святое дело, на которое положено столько сил! Без меня вам конец, дурачье! И не увидишь ты, болван, ни Киева, ни Чернигова!

– Все понятно, – контрразведчик поднял руку и ликующе, с видимым удовольствием, скомандовал: – Пли!

Прогремел залп…

Глава 10

Я сполз спиной по стенке…

Судорожно вздохнул. Дышу! Двигаюсь! Живой!

Выпрямившись, я огляделся ошалело. Произошло то, на что я так надеялся без особой надежды. Все это действо оказалось театром. Притом не отличающимся новизной. По такому же либретто они пытались меня заморочить, когда выдавали себя за чекистов. Правда, тогда меня собирались вешать. На дурака могло такое сработать? В принципе могло. Только к такому раскладу я был готов.

А что теперь? Поверили мне достаточно для того, чтобы начать играть вместе? Черта лысого! Будут проверять до последнего.

Я, не сдерживаясь, от души выругался.

– Ну не стоит так нервничать, Александр Сергеевич, – вполне миролюбиво произнес контрразведчик. – Я же говорил, такая у нас работа.

– Работа? – прошипел я с такой злобой, что он невольно отступил.

– Считайте, теперь вы полноправный член нашего сообщества. – Шрам достал золотые часы из кармашка. – О, время. Нас ждут. Так что приведите себя в порядок.

Мне развязали руки. Я отряхнулся, поправил одежду. Говорить с этим аспидом и что-то уточнять у него желания никакого не было.

Так, молча, мы направились в главный корпус. Поднялись по мраморной лестнице на второй этаж и оказались в просторном зале, центром композиции в котором был большой стол, заваленный военными картами. Там присутствовали Мороз, его приближенные и Петлюровец.

– Изволите опаздывать, – строго произнес командующий.

– Виноват, Дмитрий Станиславович, – щелкнул каблуками Шрам.

Мороз внимательно посмотрел на меня. Мой помятый и взъерошенный вид не укрылся от него.

– Не обижайтесь, Александр Сергеевич, – произнес он примирительно. – Господин контрразведчик порой чересчур усерден в работе. Но дело того требует. Поскольку мы вас привлекаем к конкретному стратегическому планированию, то уверены в вас должны быть на все сто процентов.

А мне подумалось, что они все же идиоты. Никаких ста процентов подобные фокусы даже отдаленно не гарантировали. Самое опасное – это пробой в легенде. Но она стояла крепко.

– Все же Коновод подложил нам мину своим преждевременным спонтанным выступлением, – продолжил Мороз речь, начатую еще до моего прихода. – Сбил все первоначальные планы.

– Наверное, уже не верил в эти самые планы, – заметил я, подходя к столу. – Слишком долго все оттягивалось.

– Как лично вы расцениваете сейчас ситуацию на Украине? – испытующе посмотрел на меня Мороз.

– Как перспективную. Хоть в этих боевых действиях наше отважное подполье и понесло потери, но ядро сохранено. Народ, ненавидящий большевиков, пока что затаился, но готов выступить в любой момент… Пока готов. Слишком затягивать нельзя. Скоро осень разгуляется, а там распутица. Сами знаете, в наших краях при ней много не навоюешь. А потом отсыреет порох в пороховницах, и его уже не зажжешь. Привыкнет народ и к колхозам, и даже к голодухе. Не до бунта ему будет.

– Вы правы, – согласился Мороз. – Поэтому решено начинать в ближайшее время.

А потом мы углубились в планирование готовящегося восстания угнетенного украинского народа. Процесс, знакомый мне по армейской службе. Только масштабы побольше.

Карта для военного – это как детальное живописное полотно со сценами из священного писания для католического священника. Там зашифровано все: и путь по жизни, и преграды на этом пути, и возможности, и, что главное, цель. И сам Генерал Мороз был сейчас похож на вдохновенного художника. Над картой он колдовал как над картиной, добавляя мазки, штрихи, фрагменты и оценивая их совершенство.

Обозначал он синим карандашом зоны на приграничной территории Украины, где сосредоточено наибольшее количество его сторонников, готовых к вооруженным беспорядкам. Красными пятнами отмечены самые тяжелые районы, где концентрируется лояльный власти пролетариат, верные большевикам кадровые подразделения РККА, войска ОГПУ. Значками отмечались военные склады, укрепленные районы, которые придется оставлять за спиной. Одной из приоритетных целей был Старо-Васильевск, где в тюрьме томилось несколько тысяч заключенных, в основном жертвы коллективизации и политические. Это и резерв для пополнения повстанческой армии, и агитационный козырь. Такая картинка для газет – освобождение из узилища страждущего от злодеяний большевиков народа.

Мороз тщательно, с любовью рисовал на этом полотне смелые наступления и продуманные отступления:

– Первомайский берем. Продержимся пару дней. Проведем политические мероприятия по передаче города под наше покровительство. И отступим.

– Почему? – недоумевал начальник штаба. – Тут можно организовать оборону и держаться долго.

– Политика, Франц Карлович. Мы отступаем, а потом раздуваем шум, что на территории, которые большевики вернули себе, они устроили кровавую резню. Доказательства будут. Именно это сыграет роль главного повода для поддержки нас добровольческими частями, а потом и регулярной армией Польши.

От меня Мороз требовал конкретных сведений, где и какими силами мы можем оказать содействие, как и когда можем выступить. Делал отметки, записывал.

Продлилось это часа два. И измотало меня изрядно.

Продолжили мы планирование на следующий день в том же составе. И процесс меня невольно увлек. Это была такая логическая игра. Притом один игрок, Генерал Мороз, воспринимает ее на полном серьезе, считая ее объективной реальностью, данной нам в ощущениях, как писал Ленин. А другой – это я – знает, что это всего лишь забава. Потому что в жизни все будет совершенно по-другому.

Планы получались красивыми. Три сотни сабель переходят границу у Лысянок. Там соединяются с восставшими частями РККА. Одновременно в районе Важинска переходят еще две сотни. Вскипает народный бунт. На его подавление большевики бросают все силы. Но они рассредоточены на большой территории, и в кулак их сразу не собрать.

Одновременно, как цунами, разрастается газетная и политическая атака в Европе. Отовсюду слышны причитания о страданиях миллионов украинцев под пятой коммунистов, об уничтожении людей по национальному признаку. И вишенка на торте – выстраданное решение о вводе войск Польши в спорные регионы.

Что греха таить, при определенном везении могло бы сработать, и тогда СССР лишился бы значительной части Украины, а граница сильно продвинулась бы на восток. Притом в большую войну СССР сейчас ввязываться не станет – пока недостаточно сил для такого поворота. А захваченная территория станет оплотом свободной Украины под протекторатом Польши. Фактически ее частью.

Ключевой вопрос в этой комбинации – переход на сторону восставших подразделений территориальной дивизии имени Третьего интернационала. На худой конец ее нейтралитет. Она прикрывает тот участок границы, и отсутствие там противодействия открывает широкий оперативный простор наступающим частям. И вот тут игра шла по-крупному. Нужно было убедить Мороза, что там все схвачено, плод давно созрел.

О заговоре в вершинах военной прослойки на Украине поляки были осведомлены. И мы через все агентурные каналы пытались убедить их в этом. Тут очень пригодились агентурные позиции в подпольной организации «Повстанських Вийск Визволения Украйни», которую Инициатор так удачно ввел в большую игру.

– Дивизия у нас в кулаке, – заверял я, кладя руку на карту. – Тут и Коновод, и Батько хорошо поработали. А полк имени Якова Свердлова вообще, считайте, давно стал повстанческим.

– Так уж и повстанческим, – хмыкнул генерал Мороз.

– А что вы хотите? Территориальный принцип формирования частей РККА. Большинство бойцов – местные крестьяне, изведавшие сладости колхозной жизни, раскулачивание. Многие в армии просто прячутся от невзгод. И советскую власть ненавидят люто.

– А как с теми бойцами, кто не перейдет на нашу сторону? – прищурился Мороз.

– Ну, на войне – как на войне, – небрежно бросил я.

– Это правильно! – вдруг резко произнес Мороз. – Пусть погибнут тысячи, даже миллионы! Врагов не жалко, а своих помянем! Отдельный индивидуум в эпоху глобальных изменений ничто! Нужно сегодня изжить человека в себе для торжества человека будущего!

Неожиданно распалившийся Власник вытер выступивший на лбу и щеках пот платком, перевел дыхание. Эка он разошелся. Видимо, на этих идеях зациклился давно и прочно. Почему все они, проникшись националистическими концепциями, превращаются в кровососов и готовы убивать миллионы своих сограждан? Коновод ведь говорил практически теми же словами, несмотря на колоссальную разницу в характере, образовании. Видимо, таковы эти великие идеи, что, подобно кровожадным божкам ацтеков, требуют человеческих жертв.

– Вы гарантируете помощь военных? – спросил он уже спокойно.

– Гарантируют в гарантийных часовых мастерских, – резонно заметил я. – Но я уверен.

– Понимаете, что отвечаете жизнью?

– А я ею всегда отвечаю, – бесшабашно бросил я. – И пока жив…

После этого совещания, когда мы остались наедине с Петлюровцем, вне чужих ушей, я ухмыльнулся:

– Кровожаден, однако, наш вождь.

– Кровожаден? – задумчиво переспросил Петлюровец. – Нет, Мороз не палач… Он хуже.

– Это как?

– Он знамя для палачей. Потрепанное, но все еще поднимающее на страшные дела. А ведь раньше он был совсем другим. Изменила его чужбина сильно. В эмиграции такое сплошь и рядом. Былая романтика уходит, а честь становится такой старинной картиной на стене.

– Картиной? – удивился я.

– Да. Она висит в большом зале. Ею можно похвастаться перед гостями, но к делу ее не приспособишь. Зато, если тяжело станет, ее можно выгодно продать.

– Ну да. И потом готовить массовую резню своего народа. Рассуждать о благе будущего человека, для которого нужно уничтожить нынешних человеков.

– Интересно только узнать имя этого человека, – усмехнулся Петлюровец…

Глава 11

Утром во флигеле появился вестовой. Он торжественно объявил, что меня вызывает хозяин, и сопроводил на аудиенцию – только не в сторону главного корпуса, а к конюшням.

Там я увидел восхитительную сцену. В лучших феодальных традициях пороли слугу. Как стало понятно, тот, принеся утренний кофе генералу, пролил его случайно на тактическую карту.

Свистели смоченные в соленой воде розги. Мороз наблюдал за этим действом со строгим отеческим удовлетворением.

– И как он такое терпит? – удивился я. – Чего не сбежит от вас?

– Сбежит? – удивился Мороз. – Ну что вы. Это же галицийское быдло. А быдлу по нраву крепкая хозяйская рука. Слабая рука вызывает лишь острое желание ее укусить, а в результате революция.

– Бьет – значит любит, – усмехнулся я.

Еще одна наглядная иллюстрация, насколько мы правы в своей классовой борьбе и стремлении в будущее, где человека не будут бить розгами за пролитый кофе, где никто не будет быдлом по праву рождения.

– Не переживайте за него, – засмеялся Мороз. – У холопьего раболепия есть обратная сторона. Как только барин расслабляется и поворачивается спиной, тут же в нее втыкаются вилы. Это люди жестокости просто невероятной. Им что корову зарезать, что трехлетнего ребенка – все одно… Ладно, пройдемте в кабинет.

В кабинете он в очередной раз предложил закурить сигару. Я в очередной раз сообщил, что не курю. Он в очередной раз задымил. Потом замер, глядя вдаль, раздавил сигару о пепельницу. Мысли его витали где-то в облаках.

Вообще он сам и его окружение были страшно напряжены, хотя старались этого не показывать. Как ни крути, это был их последний шанс. Они до умопомрачения боялись того момента, когда «все еще впереди» становится «все уже позади». И такой момент истины наставал.

– Все, отсчет пошел. Послезавтра вы отбываете на место. Для организации боевых действий на оккупированной Москвой территориях, – вернувшись на землю из эфирных высей, торжественно отчеканил Власник, не лишенный самолюбования.

– Понял, – в груди екнуло. Мне уже стало казаться, что эти планирования и обсуждения будут вечными. – Нас поведут по тому же коридору?

– Вас в единственном числе. Борис Александрович пока погостит здесь. Он будет вашим координатором на этой стороне.

«Или заложником», – подумалось мне. Но что я мог возразить? Только кивнуть согласно:

– Договор дороже денег.

– Мы рассчитываем на вас. Надеемся, в назначенный час Украина поднимется и встретит нас.

– Хлебом и солью…

– Вот только один момент, Александр Сергеевич. Мы не перейдем границу, пока с гарантией не убедимся, что народ поднялся, а обещанные части РККА – наши. Не могу рисковать своими лучшими людьми.

«И последними», – хотелось добавить мне.

– Только не промедлите сами, Дмитрий Станиславович, – голос мой стал максимально жестким. – Осмелюсь предупредить. Если мы выступим и пойдем на красные штыки, а вы по каким-то причинам решите отсидеться… Если вовремя не подойдете и обречете нас на заклание… Ну что же, тогда мы объявим вам войну. И на всей территории Украины земля будет гореть под ногами ваших людей. Как и польской разведки. Мы отплатим сполна. Неважно, год, два, три, но мы выведем все ваше племя. Ваше дело на этом и закончится.

Мороз внимательно посмотрел на меня. Ну что ж, увидел наконец на моем наивном лице оскал зубастого хищника. Потом патетично заверил:

– Мы не подведем…

Перед отходом оставалось утрясти жизненно важные вопросы взаимодействия и связи – вечная беда военных и разведчиков.

Главный момент был – как мы сообщим о начале нашего выступления и о том, что все идет по плану. Связь должна быть быстрой, поскольку события станут развиваться стремительно. Тут КСУ пришлось пойти на риск и жертвы. Мне выделили «почтовый ящик» – точку в Проскуровске. Схема простая. Пароль-отзыв в обувной мастерской. Сбрасываем человеку нужные сведения. У того выход на радиста. И вскоре летит радиограмма по волнам эфира: «Все в порядке! Начинаем».

Радио – это новое и очень перспективное орудие шпионской деятельности. Обычно агенту приходится ждать неделями, а то и месяцами, пока до хозяев доколдыбает «на квадратных колесах» его важное и срочное сообщение. Связные, шифры, переброска почты через границу, использование дипломатических каналов. И не факт, что все дойдет в целости и сохранности. А здесь выходишь в эфир азбукой Морзе – и моментально твои работодатели в курсе последних новостей.

Использовалось активно радио и в антисоветской пропаганде, в том числе эмигрантскими движениями. Одно дело перекидывать из-за границы подрывную литературу, через диппочту или по обычной почте, рискуя засыпаться. И совсем другое – комфортабельно из зарубежного логова вещать в эфир о преступлениях советского режима. Благо радиолюбителей в СССР с каждым годом все больше. Ловят они в том числе и вражеские радиостанции. А потом ползут слухи, сплетни и клевета, притом распространяются они с поразительной скоростью, захватывая изголодавшиеся от отсутствия горячей информации народные массы.

Но вот только в эти игры с радиоволнами можно играть в обе стороны. И тут мы готовим врагам сюрприз. Думаю, он их впечатлит.

На пруду с утками стояла беседка, в соответствии со своим названием идеально подходящая для бесед. К ней не подберешься незаметно со стороны, чтобы подслушать разговор. И умелец с биноклем не сподобится прочитать по губам крамольные речи. А поговорить нам с Петлюровцем было о чем.

– Ты понимаешь, что остаешься заложником? – спросил я угрюмо. – Это верная смерть, если все у нас получится.

Петлюровец только пожал плечами:

– Я столько от этой смерти бегал. Дыхания уже не хватает. Когда-то она должна настигнуть меня. Главное, за правое дело.

– Эх…

– Если не увидимся, Саша, помни одно. Россия – это такое вечное дерево. Которое засыхает и снова возрождается. Российская империя, которой я намеревался служить верой и правдой, это был могучий дуб, который, к сожалению, сгнил изнутри и не мог не рухнуть. Ваша власть – это сильный зеленый росток, который тоже станет могучим древом. Только нельзя давать врагу подрубать корни. На то ты, чекист, и поставлен. И я был поставлен. Но… В общем, как выйдет. Обо мне не думай.

– Но тебя же… – слово «пытки» я произнести не отважился, но Петлюровец все понял.

– После операции, чем бы она ни закончилась, как источник информации я буду уже неважен. Так что, скорее всего, меня просто безболезненно шлепнут.

Мне этот его прощально-похоронный пафос совсем не понравился.

– Э, нет, Борис Александрович. Не так оно и печально. Я сделаю все, чтобы тебя вытащить. И вытащу.

– Ну спасибо, если так, – с долей иронии произнес Петлюровец. В душе он уже подвел черту своей жизни.

– Ты только не делай скоропалительных ходов, – предупредил я, понимая, что он просто может пустить пулю себе в лоб. – Все может обернуться в твою пользу.

– Попытаюсь.

Наши посиделки у пруда не остались незамеченными. Вскоре ко мне подкатил Шрам и поинтересовался, о чем мы так увлекательно беседовали.

– О наступлении, – ответил. – И о вас.

– Обо мне? – удивился контрразведчик.

– Решили, что вы подрываете здоровье излишним усердием. Берегите себя… Ну и меня. Надеюсь, при переходе не будет сюрпризов? Учтите, что успех всего дела сейчас зависит от меня. И моя шкура гораздо дороже золота.

Шрам усмехнулся. Конечно, он с удовольствием устроил бы мне какую-то пакость. Но дело для него важнее.

– Не агитируйте, – стукнул он себя перчаткой по руке. – Дойдете нормально. Клянусь честью.

– Хорошо, когда она есть…

Глава 12

Переход прошел на редкость гладко. Да, назрела необходимость наведения порядка на границе. Не граница, а проходной двор какой-то. Хотя сейчас это нам на руку.

И дальше все тоже пошло как по маслу. Выдвинулся я на ранее обговоренную точку встречи. Встретился там с Одесситом. Тот был щедр на телячьи нежности. Он обхлопал мои плечи, будто выбивал ковер, и заголосил:

– Я тут ночей не сплю, думаю, где еще такого начальника найти? И вот ты здесь. Моими мольбами, между прочим. Цени!

– Вы тут как без меня? – поинтересовался я.

– Не хочу вас расстраивать, но у нас все хорошо. – Потом он посерьезнел. – А где Петлюровец?

– На «вилле Потоцких».

– Вот же черт! – Одессит прекрасно понимал, чем грозит пребывание сейчас в лапах врага. – Надо вызволять. Что нам стоит дом построить? Надо только продумать хорошенько. Прикинуть расклады. Мало, что ли, мы врагов вызволяли? Теперь своего вызволим. Ради Бориса готов на все.

– Так уж и на все? – заинтересовался я. – А почему?

– Потому, что и он готов на все ради нас с тобой, начальник.

Говорил он с искренним порывом. И я видел, что сейчас в пособнике Мишки Япончика, налетчике и разбойнике, секретном сотруднике и исполнителе ликвидаций, вспыхнуло и проявилось то, что не гасло никогда, – человечность и честь, чувство дружбы и долга.

– Ты прав, – кивнул я. – И мы его вызволим…

Затем я встретился с Батько и сообщил ему:

– Ну что, счет пошел на дни. Поднимай народ.

И Батько ушел «в народ» – зажигать сердца и доводить до «атаманов» раскладку по грядущему освобождению Родины от злых кацапов. У большинства фрондеров это никакой радости не вызвало. Одно дело сидеть в углу, посапывать и всех тихо ненавидеть. Другое – идти под пули. Как я и ожидал, начались массовые попытки уклонения от участия в драчке, торговля – а что нам за это будет? Но Батько более-менее успешно справлялся – все же привык он держать такую публику за горло стальной хваткой.

Зачем это надо было? Если среди «атаманов» имеются агенты польской разведки и КСУ, а они непременно имеются, то сообщат хозяевам, что Указчик начинает восстание.

Мы разыгрывали партию последовательно, применяя все имеющиеся в нашем распоряжении агентурные возможности. Напрягли всех выявленных ранее шпионов, которые работали под контролем, для дезинформации.

О подготовке бунта в армейских частях сообщали полякам и наши люди в штабе «Повстанських Вийск Визволения Украйни». А наш двойной агент в штабе округа Продан уведомил кураторов, что его соратники в двух территориальных дивизиях РККА готовы поднять бунт – у них все на мази, ждут лишь сигнала. И он отбывает на место, чтобы координировать их действия.

Тут подоспели стихийные крестьянские волнения в Спартаковске и выступления рабочих швейной фабрики в Фадеево. О них тут же сообщила радиостанция «Непобедимый Мыкола». Вещала она уже четыре года. Ловить ее могли такие же радиолюбители, которые потом и распространяли полученную информацию. На нее с охотой ссылалась зарубежная пресса, с садистским удовольствием тиражирующая «ужасные ужасы ужасной Красной Совдепии».

«Начинается! Украина поднимается. Мы – спящее войско, которое уже пробуждается! Довольно спать! Власти большевиков осталось недолго терзать наш народ!» – вещал «Непобедимый Мыкола».

В этом масштабном движении людей, информации и устремлений прощелкала еще пара дней. И вот мы подошли к Рубикону.

Около полигона, в укромной избушке, я встретился с Полковником и объявил:

– Все, выступаем. Ваш полк тут сыграет решающую роль, господин будущий командующий пехотными войсками Свободной Украины.

Тот аж расплылся от счастья. Наверное, даже голова закружилась от подобной перспективы. Он был на седьмом небе от того, что мы переходим наконец от слов к делу. Такой жизнерадостный упрямый идиот, мечтающий о больших высотах и не задумывающийся, каково же с них падать.

Впрочем, в военном и саботажном деле он был большой мастер. И выдал мне раскладку по своему полку, с огоньком, энтузиазмом:

– Есть краснопузые убежденные. Под сотню человек. Там комиссары, выходцы из рабочих, латыши, всякая прочая сволочь. Мы их в расход быстренько выведем. И другим наука будет.

– Одобряю, – похвалил я. – И вот что. Наши друзья из штаба округа провернули одно дельце. Вы выходите на учения. К вам присоединяются приданные силы – это будут наши люди. Они идеологически подготовлены и верны нашему делу. Помогут решить вопросы с вашими подчиненными, если таковые возникнут.

– Вот це дело! Подпорки даже хорошо стоящему на ногах лишними не будут! – воскликнул Полковник.

– Ну, тогда по коням, господин генерал!

В ответ он хлопнул меня радостно по плечу и отбыл в полк, где вплотную должен был заняться свержением советской власти…

Глава 13

Ну вот и началось движение. С полка имени Якова Свердлова.

В его летнее расположение прибыли «пришлые» – обещанные приданные силы. Их командир с двумя шпалами в петлицах переговорил с Полковником накоротке:

– Время пришло. На завтра готовим выступление в сторону границы.

Полковая жизнь текла своим чередом. Ряды палаток, между которых строем, реже поодиночке, перемещались красноармейцы в мешковатой форме. Звонкие строевые песни при движении в столовую на принятие пищи. Построения. Развод караула на плацу, который представлял из себя посыпанный щебенкой большой квадрат. Все так хорошо знакомо и мило сердцу служивого.

До вечерней проверки оставалось еще с час, и у красноармейцев было свободное время – привести в порядок одежду, написать письмецо родне. А в просторной штабной палатке корпели над картами и откушивали чем бог пошлет командир полка, начальник штаба, комиссар и двое «пришлых». Старого комиссара Полковник, благодаря своим новым связям в штабе округа и в «Войсковом союзе», сумел спровадить с глаз подальше, и прислали ему преданного идеям Свободной Украины человека, из бывших эсеров, как-то пригревшегося у большевиков.

Все вместе они с энтузиазмом прорабатывали маршрут движения полка, просчитывали возможные риски. И сходились на том, что авантюра должна получиться. Все же сила у них основательная. А тут еще помощь из-за рубежа. Приличную территорию они берут под контроль без каких-либо затруднений. А тут главное – фитилек поджечь, пламя само разгорится, да так, что потом не потушишь.

На улице послышались голоса. Потом в палатку заскочил вестовой и объявил:

– Сообщение из штаба дивизии.

– Что говорят? – спросил плотно сколоченный, вечно улыбающийся «пришлый».

– Камни сдвинулись.

– Ну вот и отлично, – удовлетворенно произнес улыбчивый.

– Начинаем? – спросил с замиранием сердца Полковник.

– Начинаем.

– Сейчас отдам приказ на получение оружия и боеприпасов! – Полковник встал.

– Это уже не актуально, Леонтий Богданович, – отмахнулся «пришлый», а потом припечатал: – Вы арестованы. ОГПУ. Из Москвы за вами ехали, гордитесь.

Сверкнуло в свете керосиновой лампы оружие. Второй «пришлый» взял на мушку Полковника, а новый комиссар, еще недавно надежа и опора общего дела, теперь коварно упирал в спину начштаба ствол нагана.

Начштаба замер, как оглоушенный, издав какое-то бульканье ртом. А Полковник ринулся в бой.

Грохнул выстрел. Пуля пробила его плечо. Но, не обращая внимания на боль, он снес с ног улыбающегося огэпэушника. И диким голосом заорал слова, которые кричали много веков:

– Измена! К оружию!

Второй выстрел угодил ему в спину. И Полковник упал, дергаясь и захлебываясь кровью.

Тут с разных концов лагеря послышались крики. Загрохотали револьверные и ружейные выстрелы.

Вскоре к «пришлым» подскочил один из их бойцов с отчетом:

– Всех к порядку призвали!

– Потери? – осведомился улыбчивый гость, тот самый сотрудник ОГПУ из Москвы, который в свое время вербовал Продана.

– Троих вражин уложили наповал. Еще несколько ранены. У нас двое легко раненных.

– Хорошо. Обеспечьте охрану арестованных. И готовьте полк к выступлению…

К утру полк выступил в поход. Только до границы ему дойти не суждено. Планы поменялись. Да и сам поход больше напоминал конвоирование безоружных военных на расформирование.

А выстрелы гремели уже в городе Буревары. Там возникали и распадались группки людей. Потом возбужденная толпа ворвалась в горисполком с криками «За родную Украину! Долой москаля!».

И вечером «Непобедимый Мыкола» выдал в эфир ликующее сообщение:

«Буревары захвачены повстанцами! Здания советских учреждений взяты под контроль восставшего народа. Полк имени Якова Свердлова перешел на нашу сторону. Также перешли другие подразделения дивизии Третьего интернационала. Настало время, соратники! Украина будет свободной!»

Это радио очень внимательно слушали и в польской разведке, и в штабе КСУ. И сообщение по радио послужило еще одним подтверждением того, что Указчик сдержал обещание. И поджег Буревары, обеспечил переход на сторону восставших ряда подразделений РККА.

У Мороза аж дыхание сперло от этой радионовости. Все понимали, что это последний шанс на большое дело для все более аморфной организации, расползающейся организационно и идейно, от распада которую не могли спасти все деньги и помощь Генштаба Польши. Эта карта становится все более слабой, поэтому разыграть ее можно только сейчас.

Эх, если бы он знал, что радио «Непобедимый Мыкола» давно под контролем центрального аппарата ОГПУ СССР. Специально созданное радиотехническое подразделение достаточно умело вычислило его и успешно использовало в своих целях.

– Ну что ж, господа, – торжественно произнес Мороз перед своими ближайшими соратниками. – Выступаем! Сегодня мы делаем историю!..

Глава 14

Такие многоуровневые операции не особо любят разведчики и контрразведчики. Чем больше элементов комбинации, тем больше возможность засыпаться хотя бы на одном, что автоматически губит все мероприятие. Но какое же счастье испытываешь, когда все части конструкции становятся в свои пазы. И перед тобой предстает во всей красе итоговый результат.

Еще не итоговым, но уже близким к нему результатом были для меня выстроившиеся вдоль реки, прямо рядом с бродом, конные и пешие сотни КСУ. Я разглядывал их в бинокль, сидя на коне на нашем берегу.

Хорошо вооружены, в основном английскими винтовками. И пулеметы имеются. Об обозе не забыли – подводы приготовили и с припасами, и для раненых, а также для трофеев. Хорошо подготовились.

Сразу бросалось в глаза, что сейчас это было не неопределенное воинство в форме защитного цвета. Теперь в солнечном свете сверкали золото офицерских погон, ордена и медали, кокарды на фуражках, правда, не мог разглядеть, что они изображали, скорее всего, герб УНР, сладкой мечты всех украинских патриотов. Момент торжественный: они возвращаются домой – устанавливать свою правду и мстить. Только не хватает оркестра с гимном «Ще не вмерла».

Выстроились бойцы противника стройными рядами. Но по построению видно, что готовы к быстрой смене обстановки. Вон пулеметчики заняли свои позиции и целятся в нашу сторону.

Я повел биноклем окрест. О, а вот во главе воинства и сам Генерал Мороз. Рядом с ним маячит мерзкая рожа, вполне заслуженно иссеченная шрамами, – это и его бенефис. Сегодня станет понятно, сработал контрразведчик нормально или проглядел злые происки врага.

Ну что же, мы их тоже встречаем стройными рядами. Наше войско в военной форме, только с гимнастерок содраны знаки различия, а с фуражек – красные звезды. Зато у кого-то виднеются на рукавах эмблемы УНР, «Украинской Державы» Скоропадского. Но таких счастливчиков не так много. Вещь пока редкая, на всех не хватает.

Стоят два войска друг напротив друга через речку. Напряжены, насторожены. И еще не решили, то ли они братья, то ли враги.

А за нами в игре оставался еще один маленький ход.

– Поехали, – кивнул я всаднику, ловко сидящему на лошади – не в пример мне. – Засвидетельствуем свое почтение и присягнем на верность.

Мой спутник гордо и блестяще возвышался на гарцующем коне, всем своим видом демонстрируя свою лихость и вместе с тем торжественность текущего момента. Моя кобыла как-то уныло плелась следом.

Вот и брод. С утра было уже прохладненько, все же осень, меня передернуло от холодной воды, несмотря на всю закалку. Главное – не простудиться. Если, конечно, мой организм еще будет способен простужаться, а не уляжется отдохнуть, нафаршированный свинцовыми пилюлями.

Наши ушастые и хвостатые транспортные средства выбрались из воды. Я смотрелся мокрой курицей, а мой напарник – все так же лихо.

Он подъехал к генералу Морозу, конь загарцевал перед ним. И тут я напрягся, до скрежета сжав зубы. Эх, только бы он не взбрыкнул – не конь, а мой спутник. Одним словом он сейчас может сорвать всю операцию, вспомнив, что является все же врагом советской власти, а вовсе не другом. Заорет: «Измена, беги, спасайся». – вот и конец и нашей оперативной комбинации, и мне. Конечно, мы подстраховались, опутали его нитями, как паук бабочку, но чужая душа – потемки, мало ли что ему в голову стукнет.

Продан вскинул руку к фуражке и звонко отчеканил, так, что каждое слово летело как пуля:

– Бывший полк имени Якова Свердлова, а ныне отдельный полк Свободной Украинской Республики, готов к воссоединению с основными силами, господин главнокомандующий! Докладываю: на сей момент освободительные войска захватили сёла Кутейкино, Вильмо, где встречены ликующим народом! С вашим прибытием поддержка будет расти. Пора и вам взяться за дело крепкой, так сказать, хозяйской рукой!

Мороз достаточно ловко и легко для своего возраста спрыгнул с коня. Мой спутник тоже спешился.

«Главнокомандующий» расчувствовался. Слеза скупая выступила. Обнял доброго вестника.

– Спасибо, Кондратий Аркадьевич. Спасибо за все. Недаром я был уверен в вас!

– Рад стараться. Одолеем врага. С вашей да с божьей помощью…

Ларчик просто открывался. Будучи завербованным, Продан быстро заслужил безоговорочное доверие польской разведки и КСУ, поскольку всегда его информация оказывалась в масть. Кроме того, в свое время на полях Гражданской войны он лично сталкивался с Морозом, и у того осталось к нему уважительное отношение. Так что теперь присутствие Продана среди восставших означало то, что это не провокация чекистов и сражение за Украину началось в действительности.

Я перевел дыхание, сердце переставало так барабанить. Хорошо Продан отработал. Честно. С энтузиазмом. Даже я на миг поверил, что угнетенные кацапом народные массы восстали и только и ждут своего освободителя, с которым хоть на Харьков, хоть на Киев, хоть на Москву.

Мороз опять взгромоздился на своего скакуна и дал вожделенную мной, до дрожи в коленях, до спертого дыхания, до замирания сердца, отмашку на переход через границу.

Конные сотни потянулись через брод. Плеск воды, фырканье лошадей, возгласы приказов, витиеватые матюги – куда ж без них в ратном деле?

После того как с горем пополам войско переправилось на территорию СССР, пересек границу и сам генерал Мороз со своими приближенными.

– Прошу пожаловать в штабную палатку, как раз разбили для торжественного момента, – лебезил Продан, радостно и с воодушевлением, как щенок, прыгающий вокруг Власника. – Там наметим дальнейшие планы… Ну и отметим горячительным уже реализованные планы.

– Рюмка коньяка. Не более, – важно отозвался Мороз. – Мы же на войне, господа.

В нашем сопровождении Мороз, его начальник штаба и Шрам поскакали к единственной развернутой палатке. Около нее скучали часовые.

Мы спешились. Бросили поводья подскочившим солдатам. Внутри было тепло, как раз для моих промокших костей. На низком складном походном столе лежала карта, из тех, что так любимы военными и греют душу отмеченными кружочками отвоеванных населенных пунктов и стрелками готовящихся ударов. А еще там уже стоял поднос, на котором ждали гостей графин с коньяком и серебряные рюмки. Встречали нас улыбчивый статный военный и его товарищ с выступающей массивной челюстью, по комплекции и виду весьма напоминавший громилу из подворотни.

Ароматный коньяк нашел свое место в рюмках. Нам было известно, что Мороз пьет только этот божественный напиток и оценит его по достоинству.

– Ну господа, чтобы нам сопутствовала удача. – Я поднял рюмку.

Все опрокинули содержимое.

– Мне неудобно об этом говорить, – вновь подал я голос. – Но вы арестованы.

Звучало это до пошлости театрально, но сдержаться я просто не мог.

– Что? – непонимающе уставился на меня Мороз.

А вот стоящий рядом со мной контрразведчик уже все понял. Его рука метнулась к кобуре.

Вот только шансов у него не было. Да и накопившаяся у меня к нему злость жаждала вымещения. Поэтому я со смаком, с толком и с расстановкой саданул ему в солнечное сплетение.

В палатке все пришло в движение. Громила сшиб с ног начальника штаба. Заскочили еще «санитары из ОГПУ» и ловко скрутили беспокойного пациента, возомнившего себя властителем Украины и окрестностей. К его чести тот, ошарашенный и сбитый с толку, сопротивления не оказывал и истерик не устраивал. Лишь укоризненно посмотрел на меня:

– Предательство всегда наказуемо. Помните об этом.

– Это кого же я предал? – решил обидеться я.

– Своих соратников. Дело всей жизни.

– Нет. Дело жизни у меня другое. Да и свои у меня те, кто для вас чужие. Поверьте, это я вам как почетный сотрудник ОГПУ говорю.

Тут Мороз прикусил губу. Он думал, что я просто предатель. А я самая что ни на есть вражья кость, которую не смог раскусить ни он сам, ни его хваленая контрразведка и которая застряла в его горле.

– Провели, – вздохнул Мороз. – Как мальчишку провели.

– Не вы первый, кого я провел, – улыбнулся я. – Думаю, и не последний…

А потом загрохотал пулемет. Загремела привычная для меня музыка выстрелов, криков, разрывов. Началась баталия…

«Освободители», счастливые от факта возвращения на Родину, расслабились. Они были свято уверены, что находятся среди своих, пусть и вчерашних красноармейцев. А эти «свои» оказались вовсе не взбунтовавшимся полком имени Якова Свердлова, а специальными частями ОГПУ, задача которых была пленить или перемолоть перешедшего через реку противника.

Часть «спасителей Украины» побросала оружие. Другие пошли на прорыв. Несколько человек ринулись вызволять своего командующего.

Сперва заглох их пулемет. Потом бухнула наша пушка. Ржание. Мольбы и призывы не стрелять. Крики:

– Сдаемся!

Опять грохот пулемета. Уже нашего…

Не прошло и нескольких минут, как я смог оглядеть поле уже закончившегося короткого боя. Победа осталась за нами, притом, как говорят у спортсменов, с разгромным счетом. Валялись тела «освободителей» – несколько десятков. Остальные сдались. Правда, человек тридцать ушло, во главе с сотником, ну и бог с ними.

Мороз был понур. Не то чтобы раздавлен, но как-то устало сосредоточен. Он понимал, что его эпопея закончена. И, когда его уводили, с чувством произнес:

– Эх, зря я с поляками связался. Они же всегда проигрывают…

Работа не закончена. Планам КСУ и польской военщины нанесен огромный ущерб. Но, чтобы он стал необратимым, надо еще сильно постараться.

И как заноза в моем сердце – Петлюровец. Я в очередной раз вышел сухим из воды, жив, здоров, ни одной царапины. А мой добрый боевой товарищ в плену. А что делают с заложниками? Ну это понятно. Пытки. Расстрел.

Одессит на волне горячки боя предлагал тут же дуть на ту сторону, вызволять товарища. Но нельзя. Так и его не вызволим, и себя погубим. Однако я пообещал спасти Петлюровца. И, если его сразу не грохнут, я сдержу свое обещание. То, что нельзя сделать винтовкой, сделаем головой, притом не как ударным инструментом, а как вместилищем идей…

Глава 15

Мне удалось поговорить еще один раз с Генералом Морозом. Держать его на Украине было опасно, равно как и конвоировать обычным путем. Поэтому был разработан хитрый маршрут, часть которого пролегала по водным артериям, а другая часть – автомобильные дороги, ну и под конец, уже на территории России, железка.

На мою долю выдался водный отрезок. Катерок, хорошо знакомый, на котором я свел Полковника с «Вийсковым союзом», покачивался на волнах, пыхтел и упорно полз вперед.

Поблажек пленному я оказывать не собирался, поэтому он у меня был прикован наручником к креплению стола, достаточно прочному, чтобы выдержать любой рывок.

– К чему эта излишняя жестокость? – спросил меня человек, который еще недавно говорил, что гибель миллионов соотечественников его не волнует. – Вы же знаете, что я не убегу?

– Может, вам и охрана не нужна? Отпустить вас, что ли, под честное слово через неделю прибыть на Лубянку?

Мороз только усмехнулся невесело. И сделал вид, что меня не существует. Что-то детское было в этой обиде.

Но он быстро сообразил, что выглядит донельзя глупо. Перестал дуться и даже закурил папиросу, протянутую мной.

– Извиняйте, сигар нема, – развел я руками.

– Скоро у вас всего нема будет, у победивших пролетариев. Быдло всегда распускается без хозяина. А потом дохнет с голоду.

– Это вы зря, – заметил я. – Чем злопыхательствовать, лучше бы подумали о себе. Рассказать все придется.

– Пытать будете?

Я только пожал плечами. Откуда я знаю, что с ним будут делать. Знаю лишь одно: с его сетью будет покончено.

– Будете, – утвердительно произнес Мороз. – У вас все на страхе и на боли замешано.

– У нас? – удивился я искренне. – Вот поэтому вы и уходите в забытье. Вы полностью утеряли связь со ставшими для вас чужими страной и народом. Живете воспоминаниями и фантазиями. У вас больше нет силы, вы подпитываетесь ею от зарубежных разведок, мечтающих разделить Россию. Решим мы проблему с коллективизацией. Где народным энтузиазмом и верой в лучшее, а где кровью, но решим. И после этого у вас не останется ничего, за что нас можно зацепить внутри страны. Вы не сможете использовать ненависть к большевикам, ее не будет. Мы уже утвердились как власть.

– Может, и так. Хотя вы еще вспомните нас добрым словом. У нас есть принципы, честь и стоп-краны. А те, кто придут за нами, они куда проще. И они вам покажут такую кузькину мать!

– С какого это прикупа?

– А потому что придут они из самой преисподней. Откинув, как ненужные костыли, все завывания о справедливости, возвращении старых сытых порядков и законов, о всяких ветхих вере, царе и Отечестве. Мы просто использовали национализм для решения политических целей – освобождения от большевизма. А они и есть сам воплощенный национализм. Бескомпромиссный, злой и безжалостный. И основа его до комизма проста. Это стремление человека иметь рабов. Другого цвета кожи, другой национальности, почти животных, не то, что ты и твои соплеменники. И дикий страх стать рабом самому.

– Да, по рабам вы, эксплуататоры, специалисты.

– Ах, оставьте! Национализм, – напористо повторил Мороз. – Вы плохо представляете силу этой бомбы. Она уже готова взорвать Германию. Взорвет и вашу Украину рано или поздно. И первые цветочки уже зацвели.

– Кто же те ужасные дикари?

– О, имя им легион. Их идейная основа – сладкие мечты мелкой галицийской душонки, предавшей давным-давно свою православную веру, заплатившей столетиями рабства, а сейчас жаждущей мести всему миру, – смешно, но этот враг повторял мысли Петлюровца.

– А персонально?

– Персонально? – усмехнулся Мороз. – Та же Организация украинских националистов. Пару лет назад образована на базе Украинской войсковой организации. Не сталкивались пока? Еще не вечер. Коновалец, Мельник, Бандера – кровавые террористы, грабители и убийцы на прикормке у немцев. Сегодня они топят в крови Польшу. Завтра придут к вам и будут жечь людей живьем. Им нужна большая Украина любой ценой. Пусть обезлюдевшая, но их. И еще – им просто нравится убивать.

– Значит, убьем их мы.

– Э, нет. Идеи не умирают так просто… Они всплывают, когда кажутся вообще уничтоженными. И мстят. Кроваво. Страшно.

– Мы сдюжим, – уверенно произнес я. – Вы просто еще не осознали, какую силу имеет освобожденный от эксплуатации народ. И как он умеет стоять за свою Родину.

– Посмотрим, посмотрим.

Больше Мороз со мной не разглагольствовал. Да и я, честно говоря, потерял интерес к беседе. Сколько я их, врагов, видел. Они все похожи один на другого. И дорога у них одна – на свалку истории.

Меня сейчас мучил другой вопрос, куда более важный: что с Петлюровцем? Жив ли? Если жив, у меня возникла интересная идея, как продлить его жизнь на неопределенный срок. А потом и вызволить его…

Глава 16

Батько был весь бледный, осунувшийся. Сперва он глядел на нас волком, а сейчас источал растерянность, отвращение к жизни и себе самому.

– Молодец, – похвалил я. – Хорошо выступил! Не в бровь, а в глаз!

– Боже милостивый, за что мне эти страдания? – простонал он.

– Зато теперь ты чист, аки младенец, – напомнил я. – И можешь начать жизнь заново.

На чем мы взяли Батько? Ну как всегда – на родне. Как и того же военного перерожденца Продана. В общем, нашли заложников. Конечно, у меня бы рука не поднялась их ликвидировать в случае, если объект выйдет из повиновения. Не буду же малых детей да женщин к стенке ставить. Только тем, кого шантажируют, об этом, как правило, наверняка не известно. Нет, они, конечно, надеются, что большевики до такого не опустятся. Ведь власть советская жесткая, но справедливая, и всем воздается по их личным заслугам, а не за родственников. С другой стороны, были прецеденты… Ладно, тема скользкая. Больше всего ненавижу мучиться всякими моральными дилеммами, триремами и проблемами. Потому как за ними часто стоит такой холод, что недолго в ледышку обратиться.

Сначала Батько, конечно, возмущался. Предлагал пристрелить его на месте. Потом требовал суда. Затем объявил, что, даже если мы его живьем сварим, он не согласится на такой позор. Но, если чугунный стержень давить долго и с силой, рано или поздно он сломается. И в какой-то момент «первый министр» поверил в решительность наших намерений. Порвав на себе одежды, обильно посыпав голову пеплом, он все же сдался и согласился на позорное сотрудничество:

– Губите, бесчестьте!

Пока мы ликвидировали прорыв на границе, московские командировочные заявились в несколько районов с мандатами о полном подчинении им органов ОГПУ, милиции и прочих властных организаций. А еще у них имелись списки, кого и в какое время надо нейтрализовать, арестовать, а то и ликвидировать. Что и было исполнено. Почти все, кого мы документировали последние месяцы, были так или иначе нейтрализованы.

Судьба их ждет разная. Заводил, конечно, поставят к стенке, они у нас длинные. Кто-то попадет в заключение. Кого-то простят – советская власть милостива, особенно к оступившимся, ей важен каждый гражданин. Лучше протянуть руку оступившемуся, чем снести голову.

В общем, очередной заход Европы и местных националистов по освобождению Украины от кацапьего ига закончился закономерным крахом. Оно и к лучшему для той же Европы. Листая аналитические материалы ОГПУ, наткнулся на интересную цитату из творчества бывшего министра иностранных дел Польши и ярого польского националиста Дмовского. В точку, хоть и вражина ярая, попал.

«Нет человеческой силы, способной помешать тому, чтобы оторванная от России и преобразованная в независимое государство Украина стала сборищем аферистов со всего мира, искателей капитала, спекулянтов и интриганов, бандитов и организаторов всех видов проституции, которым сегодня очень тесно в собственных странах. Собралась бы своеобразная Лига Наций. Все эти элементы при участии наиболее хитрых, предприимчивых украинцев создали бы верхний слой, элиту страны. Однако это была бы своеобразная элита, потому что ни одна страна не могла бы похвастаться такой богатой коллекцией международных каналий. Украина стала бы язвой на теле Европы. Люди же, мечтающие о создании культурного, здорового и сильного украинского народа, созревающего в собственном государстве, убедились бы, что вместо собственного государства они имеют международное предприятие, а вместо здорового развития – быстро прогрессирующий распад и гниение. Те, которые предполагают, что при географическом положении Украины и обширности ее территории, при состоянии, в котором находится украинский народ, при его духовных и материальных ресурсах, наконец, при той роли, которую играет украинский вопрос в нынешнем экономическом и политическом положении мира, могло бы быть иначе, – не имеют воображения ни на грош.

У украинского вопроса множество различных заступников. Среди последних в особенности много таких, которые хорошо знают, к чему они идут. Но есть и те, кто решение этого вопроса отрывом Украины от России представляют себе весьма идиллически. Эти наивные лучше всего сделали бы, держась от нее подальше».

Так что мы спасли старушку Европу от очередного наглого, хищного и бесцеремонного чудища, которое портило бы кровь всем.

Теперь разведки, уцелевшая агентура и подполье ломают голову над тем, кто же всех сдал. Чтобы люди не мучились, мы решили им помочь. Вот и предложили Батько взять на себя сию нелегкую ношу предателя.

После его согласия по всем агентурным каналам запустили, что всю операцию сдал именно он. И стали подкидывать косвенные подтверждения его коварства. А потом просто принародно расшифровали – послали делегатом на конференцию партхозактива в Харькове, где подводились итоги коллективизации и индустриализации, определялись задачи на будущее.

Представили его собравшимся как старого коммуниста, чекиста, выполнявшего секретное задание и уберегшего Украину от большой беды. Всучили ему речь, которую он произнес столь драматичным голосом, что сорвал бурю аплодисментов. Только драматизм у него был от другого, но народу понравилось.

После этого, потерянный и жалкий, он все бормотал:

– Удавлюсь… Удавлюсь…

– Э, нет, Батько, – сжал я его руку. – Тебе еще жить и жить. В дружбе и братстве с советской властью.

Потом мы переправим его куда-нибудь подальше со всей родней. На Дальний Восток, к примеру. Жалко Аляску САСШ отдали, а то он там бы неплохо смотрелся.

Конечно, наши зарубежные противники могли насторожиться. Ведь так легализовать бывшего секретного сотрудника – это нарушение всех правил ведения тайной войны. С другой стороны, от большевиков они не ожидали ничего другого, поскольку были невысокого мнения о наших умственных способностях. Нам же, лапотникам, просто везло, поэтому они, такие высокие профессионалы разведывательных работ, постоянно проигрывали, а мы чудесным образом выигрывали. Так что такой наш ход скорее вызовет не настороженность, а прольет бальзам на раны. И хлопнет начальник второго отдела Генштаба Польши рюмочку со словами: «Пся крев. Какое же примитивное это быдло!»

А у нас все было хорошо. Вновь заработало зарубежное оперативное освещение КСУ, и мы стали получать и анализировать информацию из-за границы. Удар по этому движению был нанесен страшный. Фактически оно лишилось основных возможностей на территории Украины – Мороз и Шрам сдали почти всю агентуру. И теперь еще недавно могущественный Комитет Спасения Украины больше походил на какое-нибудь общество ветеранов Пунических войн.

Кроме того, история с несостоявшимся вторжением на территорию Украины явилась хорошим козырем для нашего Наркомата иностранных дел. И поляки сломались. Сейчас между нами готовится соглашение о взаимном ненападении, которое будет подписано в ближайшее время.

И еще пришла весточка. Петлюровца долго мариновали в каземате, за него брались и КСУ, и польская разведка. Но он держался стойко и, как мы условились, намекал на возможность участия Батько в провале миссии. А когда «первый министр» засветился где только мог как пламенный коммунист, Петлюровцу поверили. И даже оставили в организации, после поражения испытывавшей жуткий кадровый голод.

Главное, жив чертяка! Теперь работает на ИНО – иностранный отдел ОГПУ. Пока на консервации. Потом будет возобновление связи. И, может быть, когда-нибудь мы увидимся. И настрочит он на пенсии, обогащенный новыми познаниями, свой монументальный трактат о злокачественности националистической украинской идеи.

А пока работы непочатый край. Ведь там, на буржуазном Западе, никогда не оставят идею развалить Советский Союз. Так что на наш век дел хватит…

Content

Сергей Зверев
Расстрельный список

Часть первая. Мятежники и вредители

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть вторая. Оркестр террора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть третья. Трудный путь за кордон

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16