Нэнси Голдстоун

Иоанна I

Печально известное правление неаполитанской королевы

Для моих родителей

Судебный процесс

Иоанна, королева Сицилии и Иерусалима, превосходит остальных женщин нашего времени по своему могуществу и нравам[1].

Джованни Боккаччо

О знаменитых женщинах, 1362 год.

Королева Иоанна,

Прекрасна лицом, ни толста, ни худа,

Добродетелью наделена.

Душой благосклонна и радостна[2].

Неизвестный поэт XIV века

Исторический архив провинции Неаполетано.

Двор Римского Папы в Авиньоне, 15 марта 1348 г. В этот день, более шестисот пятидесяти лет назад, Иоанна I, (Джованна I, Жанна I) королева Неаполя, Сицилии, Иерусалима и графиня Прованса, предстала перед папским судом.

Время выбранное королевой для приезда в город было не самым удачным. В течение двух предыдущих месяцев Авиньон находился в тисках Черной смерти — чумы, болезни столь неумолимой и адской, что ей нет аналогов в современном мире. Тысячи и тысячи людей погибали в муках и в конце концов город потерял почти половину своего населения. Симптомы болезни были ужасающими. У жертв поднималась высокая температура, они харкали кровью, под мышками и в паху появлялись болезненные черные бубоны — отсюда и название эпидемии — бубонная чума. Надежды у страдальцев не было. Почти в каждом случае больные умирали в течение пяти дней. "Чума началась у нас в январе и продолжалась семь месяцев, — пишет папский лейб-медик Ги де Шолиак, — она была чрезвычайно заразной… так что один заражался от другого не только через близкое соседство, но и через взгляд. Как следствие, люди умирали без всякой помощи и хоронились без священников"[3]. Количество трупов было огромным. В отчаянии Папа купил для погребения близлежащее поле, но и этой меры оказалось недостаточно, и понтифик был вынужден освятить для этой цели воды реки Рона. Ранним весенним утром Иоанна и ее свита стали свидетелями мрачного зрелища разлагающихся человеческих останков, плывущих по течению.

Естественно, столь серьезное потрясение, вызвало предположения об источнике эпидемии. Преобладало небезосновательное мнение, что чума является Божьим наказанием. Сам Папа признал это в своей проповеди, заявив, что чума свидетельствует о греховном состоянии мира. Население пыталось искупить свои грехи: длинные вереницы кающихся, босых и одетых в рубища, проходили по улицам, проклиная свои пороки. Папа проводил специальные мессы и раздавал индульгенции. Но ничего не помогало. Пока болезнь продолжала свирепствовать, некоторые шептались, что в Черной смерти виновата не общая греховность мира, а грех какого-то конкретного человека. Этим слухам придал вес Луи Санктус Берингенский, капеллан кардинала Джованни Колонна. В трактате под названием Tractatus de Pestilentia[4] клирик предположил, что Авиньон был наказан в результате преступления Иоанны, королевы Неаполя, которая нарушила закон Божий, убив своего мужа, принца Андрея (Андраша, Эндре) Венгерского.

В результате даже чума не смогла помешать представителям низших сословий высыпать на узкие улочки Авиньона, толкаясь между собой, чтобы взглянуть на женщину, обвиняемую в одном из самых печально известных преступлений в истории. Суматоха не ограничивалась простолюдинами. С каждого балкона, нелепо усыпанного цветами и задрапированного богатыми гобеленами, как и подобает при проезде монарха, смотрели настороженные глаза авиньонской аристократии, каждый мужчина и каждая женщина были одеты так изысканно, как только могли позволить их положение в обществе и состояние.

Толпы собравшихся людей не были разочарованы. В Средние века королевские особы понимали необходимость ярких зрелищ — и как возможность отвлечь народ от повседневных забот, и как средство укрепления власти. Из-за распространяемых о королеве слухов, необходимость произвести впечатление на общество, приобрела еще большую остроту. Сначала по улицам прошествовал отряд из тридцати конных рыцарей в блестящих кольчугах, вооруженных копьями с яркими вымпелами и одетых в сюрко с гербами своих семей. За ними следовали фрейлины королевы Иоанны: их богатые головные уборы были украшены плетеными шнурками из желтого шелка а из под подолов платьев виднелись длинные мыски модных туфель.

Средневековый протокол диктовал определенный порядок шествия, поэтому Иоанна, восседая на породистой белой кобыле, вела свою свиту по кривым улицам Авиньона. На королеве был великолепный плащ из пурпурного бархата, отделанный мехом горностая и вышитый золотой нитью узором из множества флер-де-лис (геральдических лилий), символом французского королевского рода, из которого Иоанна происходила. Ее лошадь была покрыта попоной того же пурпурного цвета с вышитыми флер-де-лис, а уздечка и стремена были сделаны из золота. Хотя Иоанна была искусной наездницей, в этот раз ее лошадь вели под узды два пажа, так как руки королевы были заняты державой и скипетром — символами ее королевского статуса. Над ее головой, четверо ее вассалов держали натянутый балдахин из пурпурного шелка, окаймленного золотой каймой.

На окраине города королеву встретила официальная делегация, состоящая из высших церковных иерархов и государственных служащих. Ввиду серьезности события все восемнадцать кардиналов Священной коллегии, облаченные в традиционные красные шапочки и мантии, явились, чтобы сопроводить ее процессию в обширный двор, примыкающий к дворцу Папы.

Королева Неаполя впервые увидела огромный каменный дворец-крепость, призванный прославить величие Церкви на земле. Еще не достроенный, он в четыре раза превосходил по размерам все существующие соборы, затмевая Лувр в Париже и Тауэр в Лондоне. Его сводчатые потолки поднимались в высь на два этажа, а башни, дополненные шпилями, устремлялись еще выше. В целом создавалось впечатление парящей небесной грации в сочетании с монументальной светской мощью. Это было здание, построенное специально для того, чтобы внушать благоговение и одновременно приводить в ужас.

Иоанне предложили традиционное угощение — вино и хлеб, а затем провели внутрь дворца, в большой зал консистории — помещение, на первом этаже, для торжественных мероприятий, которое обычно использовалось Папой для приема королевских особ. Одна из стен зала была покрыта великолепными фресками изображающими историю Иоанна Крестителя в натуральную величину. Это было яркое творение Маттео Джованнетти из Витербо, папского мастера-живописца (pictor papae), привезенного из Италии. В дальнем конце зала находился двухъярусный помост с двумя покрытыми бархатом позолоченными тронами на верхнем. На одном из тронов, в тиаре и белых одеждах, восседал сам Папа. Другой оставался пустым. Нижний ярус помоста занимали кардиналы, расположившиеся полукругом. Вместе с Папой они являлись верховным судом.

Иоанна, мантию, которой держали два пажа, прошла через весь зал, пока не достигла помоста. Зал был заполнено зрителями. "В верхнем конце просторного зала столпились прелаты, принцы, дворяне и послы всех европейских держав"[5], — пишет церковный историк XVII века Луи Мэмбур. Следуя протоколу, королева опустилась перед Папой на колени (на специальную подушку) и поцеловала золотой крест, вышитый на его туфле. Папа поднял ее с колен, поцеловал в губы и предложил сесть на пустой трон рядом с ним. Затем Папа произнес молитву, и в зале воцарилась тишина. Начался суд.

Обвинения против королевы Неаполя были зачитаны вслух на латыни — единственном языке, признанном папским двором. Иоанна обвинялась в заговоре с целью совершения убийства. Ее главный обвинитель, могущественный король Венгрии, брат убитого принца Андрея, ранее отправил к Папе целую толпу послов и адвокатов, чтобы представить обвинения и доказательства против королевы. Они утверждали, что Иоанна и ее муж были в ссоре, и что неаполитанские бароны пытались помешать правлению принца, пока он был жив. Кроме того, убийство произошло в одном из дворцов самой королевы, причем почти в ее присутствии и хуже того, она не проявила должного раскаяния и так затягивала с расследованием преступления, что оно так и осталось нераскрытым. И наконец, недавно она снова вышла замуж за человека, который, по слухам, был ее любовником и без предварительного разрешения Папы, как требовалось. Король Венгрии настаивал на том, чтобы справедливость восторжествовала, и за эти великие грехи Иоанна была низложена с трона Неаполитанского королевства в его пользу и приговорена к смертной казни за совершенное преступление.

Папа и кардиналы выслушали аргументы обвинения, а затем обратились к сидящей на троне женщине. Иоанна привела с собой двух высокообразованных и очень опытных юристов — блестящего государственного деятеля Никколо Аччаюоли и его кузена, епископа Флорентийского. Но королева Неаполя предварительно попросила и получила папское разрешение обратиться к суду лично, что было весьма необычно, особенно если речь шла о выступлении на латыни.

Иоанна не питала иллюзий относительно масштабов сил, действующих против нее. На кону стояли ее корона, ее королевство и ее голова. Она поднялась со своего трона и стала отвечать на обвинения.

Ей было двадцать два года.

Глава I

Неаполитанское королевство

Город [Неаполь]… тебе представляется веселым, мирным, обильным, щедрым и подчиненным одному королю; если я тебя хоть немного знаю, тебе это должно было бы быть приятно[6].

Джованни Боккаччо

Элегия синьоры Фьямметты, 1344 год.

Иоанна I родилась в 1326 году, став старшим ребенком наследника Неаполитанского королевства из Анжуйской династии, самого крупного суверенного государства в Италии. Северные границы королевства проходили по центральной части горной цепи Аппенин и включали великие леса Абруцци. На восточном побережье располагалось завидное количество портов, включая Вьесте и Бриндизи, из которых быстроходные суда переправляли грузы, пассажиров и армии через Адриатику и которые служили в качестве первой остановки путешественников направляющихся в таких страны, как Венгрия и богатая, экзотическая Византия. На юго-западе королевства, на побережье Средиземного моря, находилось важное герцогство Калабрия, через которое можно было попасть в торговые города на острове Сицилия. Королевство получило свое название от своей столицы, города Неаполь, где находился королевский двор, но это было сравнительно недавнее название. В 1266 году, когда прапрадед Иоанны Карл Анжуйский (основатель Анжуйской династии) отобрал королевство у прежнего правителя, в состав его владений входил и остров Сицилия, и поэтому королевство называлось Сицилийским. Но в 1282 году, после инцидента произошедшего на Пасху и известного как Сицилийская вечерня, жители острова восстали против жесткого авторитарного правления Карла и пригласили вместо него короля Арагона. Однако потомки Карла Анжуйского так и не смирились с потерей и всеми силами пытались вернуть остров как военными, так и дипломатическими методами. В результате при жизни Иоанны Неаполитанское королевство все еще называлось Сицилийским или, иногда, королевством Обеих Сицилий.

Карл I Анжуйский, человек не слишком щепетильный и очень амбициозный, почитался как патриарх-основатель семьи Иоанны, и его наследие и видение перспектив определяли всю политику королевства в течение столетия после его смерти в 1285 году. Карл был младшим братом Людовика IX, короля Франции, впоследствии канонизированного как Святой Людовик. Будучи членом французского королевского дома, Карл имел возможность заключить чрезвычайно выгодный брак. Прапрабабушкой Иоанны была Беатриса, графиня Прованская, младшая из четырех сестер, прославившихся в свое время тем, что все они стали королевами. Карл использовал помощь и ресурсы графства своей жены для завоеваний в Италии, так что впоследствии Неаполитанское королевство и графство Прованс оказались неразрывно связаны. Поэтому Иоанне с самого рождения было суждено унаследовать престижный титул "графиня Прованса" и править этим стратегически важным регионом.

Большинство людей довольствовались бы управлением этими двумя владениями, но Карла обуревала жажда стать более уважаемым и могущественным, чем его старший брат Людовик IX, в тени которого он прожил значительную часть своей жизни. Будучи абсолютно уверенным в своих силах, Карл мечтал о создании Средиземноморской империи, которая могла бы соперничать с королевством Франция. К счастью, возможности для этого имелись — Византийская империя на востоке, со столицей в легендарном городе Константинополь, только недавно освободилась от иностранных завоевателей. Карл стал быстро воплощать свои мечты в реальность. В мае 1267 года он заключил договор о приобретении законных прав на княжество (принципат) Ахайя, располагавшееся на полуострове Пелопоннес в Греции, как форпост к вторжению. Хотя при жизни ему не удалось реализовать свой проект, он никогда не отказывался от этой цели, и о масштабах его устремлений можно судить по последующей покупке, 18 марта 1277 года, титула короля Иерусалимского, за который он заплатил предыдущему владельцу 1.000 фунтов золота единовременно и назначил дополнительную пенсию в размере 4.000 турских ливров ежегодно. Карл был не из тех, кто платит хорошие деньги за пустой титул и считал себя или своих потомков способными извлечь выгоду из этой возможности. Отныне все государи Неаполя из Анжуйской династии, включая Иоанну, именовались также королем (или королевой) Иерусалима — долговременное напоминание об ожиданиях основателя рода.

Если отбросить мечты об империи, южно-итальянское королевство, завоеванное прапрадедом Иоанны, обладало огромной природной красотой. Это была страна впечатляющих белых скал и таинственных морских пещер, манящих пляжей, плодородных равнин и древних лесов, а город Неаполь получил всеобщую известность благодаря своим завораживающим пейзажам. Один юрист XVI века в официальном правительственном отчете назвал его "земным раем"[7]. Королевство также славилось целебными купальнями в городе Байи, самым модным курортом на континенте, местом отдыха аристократов еще со времен Юлия Цезаря и Римской империи. "Госпожа, как тебе известно, недалеко отсюда, у Фалернских гор между древними Кумами и Поццуоло, находятся очаровательные бухты на морском берегу, красивее и прелестнее которых по положению нет ничего в мире, — пишет, блестящий автор и увлекательный рассказчик той эпохи, Джованни Боккаччо, хорошо знавший эти места, — они окружены прекрасными горами, покрытыми разнообразными деревьями и виноградниками, в долинах в изобилии водится дичь на которую можно охотиться; … а для развлечений недалеко… находятся оракулы кумейской сивиллы… и амфитеатр, где проходили древние игры"[8]. Даже Франческо Петрарка, самый выдающийся поэт XIV века и человек, обычно презиравший легкомысленные удовольствия, был впечатлен Байями. "Я видел Байи, и не припомню более счастливого дня в своей жизни, — сообщает он своему другу кардиналу Джованни Колонна в письме от 23 ноября 1345 года, — …повсюду горы, полные пещер с мраморными сводами, сверкающими белизной, и скульптуры, указывающие руками, какая вода наиболее подходит для каждой части тела. Внешний вид этого места и труд, затраченный на его обустройство, привели меня в изумление"[9].

Но при всей красоте природы, главной достопримечательностью Неаполя был королевский двор, манивший множество людей отблеском своего богатства: юристы и просители, послы и архитекторы, банкиры, торговцы шелком, поэты и карманники устремлялись в столицу, постоянно увеличивая число ее жителей. В 1326 году, в год рождения Иоанны, только четыре города в Европе могли похвастаться населением в 100.000 человек: Париж, Венеция, Милан и Неаполь. В Лондоне же, проживало всего около 60.000.

Хотя Венеция и Милан, и даже Флоренция с населением в 80.000 человек могли соперничать с Неаполем по размерам, но они не могли сравниться с ним по знатности, поскольку Неаполь был единственной столицей королевства в Италии. Это означало, что среди различных глав государства только семья Иоанны происходила из королевского рода, а в XIV веке, когда все внимание уделялось родословной, это имело очень большое значение. Венеция, обладавшая монополией на перевозки по морским путям, была сильнее экономически, но ею управлял Большой Совет, некоторые члены которого даже не были дворянами. Флоренция могла быть признанным центром европейского банковского дела, но ею управляла постоянно сменяющаяся группа горожан из среднего класса. Самозваные правители Милана из семьи Висконти были представителями мелкой провинциальной знати, безжалостными авантюристами, которые пытались купить себе путь к социальной и политической легитимности. Милан стал герцогством только в конце XIV века.

Родословная Иоанны, напротив, была безупречна. Ее отцом был Карл, герцог Калабрийский, единственный сын и наследник ее деда, Роберта, короля Неаполя, от его первой жены Иоланды, принцессы из Арагонского дома. Матерью Иоанны была прелестная Мария Валуа, дочь могущественного Карла Валуа, младшего сына и брата королей Франции. По отцовской линии французское происхождение Иоанны было еще более впечатляющим: через Карла Анжуйского она состояла в прямом родстве с Людовиком IX, самым почитаемым из французских королей. Людовик был канонизирован в 1298 году, но он был не единственным святым в семье. Двоюродный дядя Иоанны Людовик Тулузский также был причислен к лику блаженных, а сама она состояла в дальнем родстве со знаменитой Святой Елизаветой Венгерской, жившей в XIII веке. Даже воспитатель ее отца, Эльзеар де Сабран, граф Ариано, в конце концов в 1369 году, был причислен к лику святых. В венах Иоанны текла кровь великих людей, королей и королев, коронованных представителями Папы и наделенных таким образом авторитетом Церкви. В наследство ей достались яркие подвиги, отвага в бою, мудрость в управлении, благочестие, рыцарская честь — все лучшее, что мог предложить средневековый мир.

* * *

Еще до того момента, как Иоанна произнесла свое первое слово, ей, по наследству от отца и деда, было суждено стать участницей сложной дипломатической игры, которая определяла политику Европы, и особенно Италии, в XIV веке.

В Средние века Италия существовала только как географическое, а не как политическое образование. То, что мы сегодня называем Италией, было просто мозаикой независимых, враждующих между собой городов, опирающихся на Папское государство и Неаполитанское королевство. В результате человек, живший во времена Иоанны, не считал себя итальянцем, а скорее флорентийцем или венецианцем, пизанцем или римлянином.

Исключением из этого правила был небольшой кружок интеллектуалов, несомненным лидером которого был Франческо Петрарка. Петрарка, посвятивший свою жизнь восстановлению утраченных знаний древних, был увлечен идеей объединенной Италии находящейся под властью мудрого, благожелательного монарха, как первого шага к восстановлению величия Римской империи. На самом деле в Европе уже был император Священной Римской империи, но он жил в Германии, которая к XIV веку была всем, что осталось от обширного государства Юлия Цезаря. У императора в Италии было много сторонников, которые видели в нем влиянии противовес власти Церкви. Это не значит, что те, кто поддерживал императора, выступали против Церкви, просто они не хотели, чтобы их город стал церковной вотчиной, что требовало подчинения всем требованиям папства, например, уплаты большого налога или предоставления одному из его легатов вести судебные дела. Это был светский, политический, а не духовный вопрос. Члены партии, выступавшие в поддержку императора, назывались гибеллинами. По большей части император Священной Римской империи был настолько занят германскими делами, что у него не было ни времени, ни желания собирать армию и отправляться в Италию, чтобы объединить ее силой или иным способом (хотя иногда это все же происходило). В его отсутствие гибеллины были средневековым эквивалентом современной политической партии, занимавшейся всеми вопросами управления, от ремонта дорог до сбора налогов.

В борьбе с гибеллинами за контроль над крупными городами Италии сформировалась другая национальная политическая партия — гвельфы, или папская партия. Как и гибеллины, сторонники гвельфов были во всех частях Италии, хотя они были сильнее на юге (ближе к Риму), так же как гибеллины были сильнее на севере (ближе к Германии). Однако было бы ошибкой придавать этим названиям слишком большое идеологическое значение. Партийная преданность часто зависела от личных амбиций. Если купец из гвельфов обманывал своего партнера, то обиженный мог в отместку перейти на сторону гибеллинов. Точно так же, если молодая гибеллинка предпочла одного любовника другому, отвергнутый и его семья могли стать гвельфами. Концепции разделения местной политической власти между партиями в XIV веке не существовало. Например, когда в 1301 году одно из ответвлений партии гвельфов, известное как черные гвельфы, захватило власть во Флоренции, его члены закрепили свою победу, изгнав всех своих политических противников (известных как белые гвельфы) и присвоив их имущество. Это, естественно, разозлило белых гвельфов, которые моментально перешли на сторону императора и осев городах сочувствующих гибеллинам замышляли свержение черных гвельфов.

Борьба за контроль над Италией еще больше обострилась после того, как в 1305 году папский двор был переведен в Авиньон. Этот отъезд Папы был беспрецедентным в истории Церкви. За исключением некоторых временных отлучек, Папа проживал в Италии со времен Святого Петра. Однако в начале XIV века папский двор, до этого переживший падение Рима, нашествие гуннов Аттилы, иноземное владычество готов, завоевание Карла Великого и унижение нескольких понтификов могущественными германскими императорами, испугался враждебности со стороны собственных непокорных подданными, и сбежал из Рима. Последним Папой, пытавшимся жить в Италии, был Бонифаций VIII, которому пришлось бороться как с французским королем, так и с могущественной римской семьей Колонна. Бонифаций едва не был убит в своем собственном дворце в Ананьи. Хотя в последний момент сторонники его спасли, Бонифаций вскоре умер, будучи уже сломленным человеком, в 1303 году. Такое обращение отбило охоту у преемников Бонифация, которые и так были тесно связаны с французами, рисковать и оставаться в Риме, епископами которого они, по крайней мере номинально, являлись. Авиньон, удобно расположенный на реке Рона, с его приятным климатом, покладистым населением и превосходными винами, казался гораздо более привлекательным вариантом.

Однако то, что Папа больше не проживал в Риме, не означало, что он не желал контролировать Италию. В Средние века Папы не ограничивали свою деятельность религиозными вопросами. Они считали себя государями в полном смысле этого слова и стремились владеть и управлять обширными территориями, осуществлять сюзеренитет на фьефами, приобретать новые провинции, чтобы увеличить свою светскую власть, и собирать армии, необходимые для достижения этих целей, точно так же, как это делал бы король Франции или Англии. Управление делами гвельфов из далекого Прованса было делом неудобным, но не невыполнимым и Папа для этого просто использовал своих представителей. Часто он отправлял послов или папских легатов, для уговоров или запугивания местных правителей с целью заставить их выполнять свои указания. Но он также в значительной степени полагался на своего самого важного вассала, который должен был защищать интересы гвельфов в Италии — короля Неаполя.

Неаполь был церковным фьефом с тех пор, как Карл Анжуйский завоевал это королевство, используя средства и поддержку Папы. По договору, датированному ноябрем 1265 года, Карл согласился ежегодно выплачивать Папе 8.000 унций золота (позже сумма была снижена до 7.000), плюс одну белую лошадь, раз в три года в обмен на право владеть королевством. Кроме того, согласно этому знаменательному документу, Карл сохранял право передать королевство своим наследникам при условии, что они также будут соблюдать условия соглашения и приносить Папе оммаж. В результате этого уникального для христианского мира соглашения, со временем сотрудничество между Неаполем и папством укрепилось настолько, что приблизилось к статусу партнерства. Остальная Италия, разумеется, знала об особых отношениях Анжуйской династии с Папой, и именно поэтому, когда в 1326 году гвельфам Флоренции угрожали гибеллины, флорентийцы обратились за помощью к сыну короля Неаполя, отцу Иоанны, Карлу, герцогу Калабрийскому.

* * *

В то время Карлу Калабрийскому было двадцать восемь лет, и он уже был опытным воином, когда принял предложение флорентийцев о 200.000 золотых флоринов и полном контроле над их правительством в обмен на защиту города от Каструччо Кастракани, гибеллинского правителя соседней Лукки. Герцог Карл был очевидным выбором; его отец, король Роберт, старел, и кандидатура Карла казалась вполне приемлемой. Будучи подростком он отличался столь буйным нравом, что его отец счел необходимым нанять воспитателя, будущего Святого Эльзеара, чтобы умерить поведение сына, но к двадцати годам Карл стал достаточно ответственным, чтобы вступить в наследство и получить титул герцога Калабрийского. В 1322 году отец поручил ему сложную задачу — сместить правившего на Сицилии короля из Арагонской династии и вернуть остров под власть неаполитанцев, что за свое долгое правление неоднократно пытался и не смог сделать сам король Роберт. Карлу удалось добиться этой цели не больше, чем отцу-королю, но он, очевидно, с честью проявил себя на войне, так что за ним закрепилась репутация умелого полководца.

Король Роберт обожал Карла, своего единственного законного ребенка, и возлагал на него большие надежды. Первым браком Карл был женат на Екатерине, дочери императора Священной Римской империи. Когда же она, в 1323 году, умерла так и не родив детей, отец Карла быстро организовал его помолвку с Марией Валуа и даже отправил Эльзеара во Францию, чтобы убедиться, что этот престижный союз с французской королевской семьей стал реальностью. Эльзеар умер в Париже, не успев выполнить свою миссию, и пятнадцатилетняя Мария вышла замуж за двадцатишестилетнего Карла только в следующем году.

Карл знал, что отец относится к нему с уважением, и ему не стеснялся высказывать свое мнение родителю. Известный итальянский историк XIX века Маттео Камера пересказал историю о том, как, когда великий монастырь Санта-Кьяра, амбициозный проект, начатый в 1310 году в начале правления Роберта и занявший более двадцати лет, был почти завершен, король взял своего сына на экскурсию по новому зданию. "Роберт… спросил сына, как ему понравился священный храм. На этот вопрос Карл ответил, что из-за большого нефа он похож на конюшню, а боковые часовни — на множество лошадиных стойл. Роберт ответил: Дай Бог, сын мой, чтобы ты не был первым, кто поселится в этой конюшне!"[10].

Герцог Калабрийский въехал во Флоренцию 30 июля 1326 года в сопровождении своей новой молодой жены Марии, нескольких членов королевского двора и большой армии — "в тысячу всадников"[11], по словам Никколо Макиавелли, который написал об этом два века спустя в своей Истории Флоренции. Управление Карла городом, по-видимому, получило неоднозначную оценку. Хотя Макиавелли признавал, что "его армия предотвратила дальнейшее разграбление флорентийской территории бандами Каструччо"[12], он утверждал, что флорентийцы страдали от правления своего нового господина, потому что "синьория [Совет городских старейшин] не могла ничего сделать без согласия герцога Калабрийского, который, вытянул из народа 400.000 флоринов, хотя по заключенному с ним договору эта сумма не должна была превышать 200.000". Однако флорентийский хронист Джованни Виллани, современник Карла, представил гораздо более позитивный взгляд на установленный герцогом режим. Соглашаясь с суммой в 400.000 флоринов, Виллани утверждал, что эти деньги были с лихвой компенсированы ростом деловой активности, связанным с присутствием в городе членов королевского двора, который привлек во Флоренцию большое количество зажиточных аристократов.

Конечно, прибытие герцога и герцогини и их многочисленных сопровождающих, все из которых были молоды, общительны и привыкли тратить значительные суммы денег на подарки, одежду и пышные развлечения, было новинкой в ориентированной на торговлю Флоренции. (Чтобы обеспечить свиту герцога провиантом на время пребывания во флорентийском дворце, выделенном для ее проживания, в марте было закуплено 6.000 овец, 3.000 свиней и 2.000 телят). Флорентийские патриции, пробившие себе дорогу к власти благодаря деловой хватке, привыкли экономить и с умом тратить свои деньги. Они не одобряли необдуманных трат, особенно на мелочи, и дошли до того, что издали строгие законы, запрещающие носить некоторые дорогие предметы одежды, — это ограничение им удалось сохранять до тех пор, пока их жены не увидели новую герцогиню и ее фрейлин одетых по шикарной моде Неаполя. Вскоре Мария доказала свою полезность для правления своего мужа, приняв точку зрения своих подданных и защищая их право носить то, что они могут себе позволить, — прогрессивная позиция, которая завоевала сердца флорентийских джентльменов. "В 1326 году, в декабре, герцог Калабрийский по ходатайствам флорентийских дам, обращенным к герцогине, его супруге, вернул указанным дамам право носить некое неподобающее и неблаговидное украшение из кусков белого и желтого шелка, которым они прикрывали лица, и это украшение, поскольку оно не нравилось флорентийским мужчинам, они ранее запретили носить дамам и издали законы против этого и других необоснованных украшений", — с неодобрением пишет Виллани[13].

Рождение Иоанны, которое произошло в первой половине 1326 года, совпало с пребыванием ее родителей во Флоренции. Дата рождения не была записана, но хронист Донато Аччаюоли утверждал, что Иоанна родилась во Флоренции, хотя возможно, он имел в виду, во время пути туда. Ее старшая сестра, Луиза, родившаяся годом ранее, умерла в январе того же года, так что рождение Иоанны должно было сильно обрадовать ее мать. В апреле 1327 года Мария родила третьего ребенка, к большому ликованию, сына, Карла Мартела, но он прожил всего восемь дней, и Иоанна осталась старшей наследницей своего отца. Согласно Виллани, когда супруги вернулись в Неаполь в 1328 году, у герцога Калабрийского было "двое детей женского пола, одна рожденная, а другая, которой герцогиня была беременна"[14] (четвертый ребенок, младшая сестра Иоанны, Мария, родилась в 1329 году), что еще раз указывает на то, что Иоанна была с родителями во время их пребывания во Флоренции.

Пребывание герцога и герцогини во Флоренции было прервано зловещей перспективой вторжения из Германии. Гибеллины, обеспокоенные тем, что присутствие герцога Калабрийского предвещает новое наступление гвельфов, обратились к императору за поддержкой, и на этот раз, неожиданно для всех, он ответил на их призыв.

Император, Людвиг Баварский, с самого начала своего правления был занят затяжной ссорой с папством. Согласно обычаям, чтобы быть признанным императором Священной Римской империи, кандидат сначала должен был быть избран королем римлян — так называли своего монарха германцы (еще один пережиток времен Цезаря), а затем, в Риме, коронован императором Папой или одним из его представителей. Но Людвиг удерживал титул короля римлян силой после того, как его избрание было оспорено кандидатом от оппозиции, набравшим равное количество голосов. Этот поступок вызвал гнев Папы Иоанна XXII, который заявил о своем праве на посредничество, а также утверждал, что никто не может стать императором без его одобрения. Чтобы все убедились, что его позиция в этом вопросе абсолютно ясна, Папа отлучил Людвига от Церкви и наложил интердикт на всех его приближенных.

Однако Людвиг все еще жаждал императорской коронации, поэтому, когда его сторонники-гибеллины в Италии умоляли его собрать армию, чтобы выступить на их защиту, он решил воспользоваться этим случаем и быть коронованным в Риме, Папой или не Папой. Кроме того, чтобы наказать короля Роберта за то, что он отправил своего сына во Флоренцию и нарушил баланс сил в регионе, а также чтобы еще больше насолить своему антагонисту, Папе, Людвиг решил напасть и на Неаполитанское королевство. Для этого он заключил союз с самым страшным врагом неаполитанцев, Федериго III Арагонским, королем Сицилии. План состоял в том, чтобы окружить, а затем захватить Неаполь: Людвиг с императорской армией с севера по суше, а Федериго со своими сицилийскими войсками — с запада, по морю.

Неаполитанцы знали, что близость к враждебной Сицилии делает их уязвимыми для войны на два фронта, и давно опасались именно такой ситуации. Роберт в Неаполе и Карл во Флоренции внимательно следили за продвижением Людвига по Италии. Понимая, что его главной целью является Неаполь, многие северные итальянские города с радостью подчинились Людвигу, чтобы он оставил их в покое. Гибеллинские города Милан, Верона, Феррара и Мантуя распахнули ворота перед императором, а их лидеры были вознаграждены имперскими титулами. Злейший враг флорентийцев, Каструччо Кастракани, из-за которого и начались все неприятности, стал герцогом Лукки, вступив в союз с императором и помогая его войскам отбить Пизу у гвельфов. В январе 1328 года Людвиг с триумфом въехал в Рим, где удовлетворил свои амбиции, будучи коронованным императором Священной Римской империи одним из своих сторонников. "Таким образом Людвиг Баварский был коронован императором народом Рима, к великому позору и оскорблению Папы и Святой Церкви, — пишет об этом Джованни Виллани в своей хронике, — Какое самомнение у проклятого баварца! Нигде в истории мы не находим, чтобы император, каким бы враждебным к Папе он ни был раньше или стал потом, когда-либо позволял короновать себя кому-либо, кроме Папы или его легатов, за единственным исключением этого баварца; и этот факт вызвал большое изумление"[15].

В этот момент король Роберт счел ситуацию достаточно тяжелой, чтобы отозвать Карла домой и подготовиться к ожидаемому германскому вторжению. Герцог Калабрийский вместе со своей беременной женой и двухлетней дочерью, а также со всем своим двором выехал из Флоренции, оставив город под защитой наместника с армии в 1.000 солдат, и мрачном настроении направился в Неаполь, смирившись с предстоящей войной.

Но, как это часто случалось в Средние века, в дело вмешались политика, тщеславие и банальная случайность. Папа, узнав о коронации Людвига в Риме, нанес ему ответное оскорбление, издав в Авиньоне буллу, низлагающую его как императора. В отместку Людвиг подписал прокламацию о низложении Папы и назначил в Риме нового, по своему выбору. Затем, вместо того чтобы уйти из города и объединиться с сицилийцами, Людвиг, возможно, реагируя на критику, высказанную Виллани, остался в Риме, чтобы организовать вторую свою коронацию, на этот раз назначенным им Анти-Папой. Празднества, связанные с этой второй коронацией, настолько истощили финансовые ресурсы императора, что он больше не мог платить своей армии, и поэтому, когда жители Рима восстали против него в августе 1328 года, Людвиг был вынужден отступить в Германию. Анти-Папа бежал в Пизу, но вскоре попал в руки врагов, и провел оставшиеся дни в заключении во Франции. Перспективы гибеллинов в Италии были еще больше подорваны внезапной смертью Каструччо и неспособностью сицилийцев вовремя организовать наступление, чтобы скоординировать действия с силами императора. К 1330 году Неаполю больше ничего не угрожало, Рим снова согласился с заочным руководством Папы из Авиньона, и все стало как прежде, а флорентийская синьория даже восстановили законы о роскоши.

Бесславное отступление императора можно было бы считать безоговорочным триумфом неаполитанцев, если бы оно не было омрачено трагедией: неожиданной смертью герцога Калабрийского после возвращении в Неаполь. Отец Иоанны умер 9 ноября 1328 года, но не от засады устроенной врагами во время его поспешного возвращения домой, не от ран или падения с лошади, во время подготовки к войне, а от лихорадки, вызванной длительным нахождением на жаре во время его любимой соколиной охоты. Кронпринц был похоронен в усыпальнице при церкви Санта-Кьяра в одном из "стойл", которые он ранее высмеивал. "Корона упала с моей головы"[16], — скорбел убитый горем Роберт. Остроумный ответ Роберта, на насмешку своего сына, сбылся, или, возможно, хронисты, как это часто случалось, сочинили этот пророческий ответ уже позже.

Когда три года спустя умерла и их мать, Мария Валуа, и ее тоже похоронили в церкви Санта-Кьяра, Иоанна и ее младшая сестра, Мария, остались сиротами. В результате девочки воспитывались при роскошном дворе своего деда по отцовской линии, Роберта, короля Неаполя, и его второй жены, Санции (Санчи) принцессы Майоркской.

Глава II

Двор Роберта Мудрого

Ни кто не повлиял на жизнь Иоанны так как это сделали ее дедушка и бабушка — король Роберт и королева Санция. С пятилетнего возраста Иоанна жила с этими двумя сильными, харизматичными, но совершенно непохожими друг на друга людьми и их многочисленным двором обосновавшемся в большом неаполитанском замке-дворце Кастель-Нуово. Все, что будущая королева Неаполя должна была понять о любви, жизни, поведении, образовании, литературе, религии, благочестии и особенно об обязанностях королевской власти и роли государя в обществе, сформировалось в этот период либо благодаря непосредственным наставлениям ее бабушки и дедушки, либо благодаря наблюдению за их поведением. Ни одна школа не могла предложить более основательную подготовку к царствованию, чем королевский двор Неаполя. Роберт и Санция обладали характерами сочетавшими в себе непримиримые противоречия: приверженность к пышности и одновременно к строгости, светкости и религиозности, сладострастию и целомудренности, благородству и вероломству.

Роберт был человеком с блестящей репутацией, им восхищались во всей Европе за его ученость, за его мастерство в расширении своих владений за счет соседей (и императора) и за его способность управлять такими отдаленными и непохожими друг на друга территориями, как Южная Италия и Прованс. Его повсеместно называли Робертом Мудрым — прозвище, данное не из-за уважения к его суждениям, а скорее за его способность сочинить и произнести около трехсот проповедей на латыни, талант, который был явно не характерен для его коллег-монархов восседавших на других тронах Европы. Но как пишет Боккаччо в детстве Роберт предпочитал бросаться камнями, а не учиться. Один из современников, хорошо знавший королевскую семью, дошел до того, что назвал его тупицей. Роберт отказывался учиться читать, пока кому-то из домочадцев не пришла в голову идея обучать его не благочестивым псалмам из обычного псалтыря, по которым большинство средневековых детей учились грамоте, а забавным и нравоучительным басням Эзопа. И это сработало; Роберт научился читать и, в конце концов, пристрастился к книгам. За время своего правления он собрал огромную библиотеку и был известен своим покровительством ученым и писателям. "Кто в Италии, да и во всей Европе, был более выдающийся, чем Роберт?"[17] — писал Петрарка своему другу в 1339 году.

Жизнь Роберта изменилась навсегда, когда его отец, Карл Хромой (впоследствии король Неаполя Карл II), старший сын основателя династии Карла Анжуйского, проиграл битву за Сицилию и попал в плен к королю Арагона. Желая освободиться из плена, Карл Хромой в 1288 году поручил трем своим младшим сыновьям — четырнадцатилетнему Людовику, десятилетнему Роберту и семилетнему Раймунду Беренгеру — занять его место в плену до тех пор, пока не будет заключен договор.

Мальчиков перевезли в Куирану, одинокую крепость на холме в Арагоне. (Старший сын Карла, Карл Мартел, наследник Неаполитанского трона, и другой сын, Филипп, впоследствии принц Тарентский, были избавлены от этого испытания). За детьми день и ночь следила вооруженная охрана. Расходы на питание и одежду мальчиков легли на плечи Карла, который часто забывал присылать им деньги на содержание. Смотритель замка, в котором они были заключены, холодный, бесчувственный человек, выполнял свои обязанности без всякого сострадания к узникам. "Он, кажется, пытался запугать детей, говоря им, что если король Арагона прикажет сбросить их со стен Куирана, то он с готовностью выполнит приказ — мрачная шутка, которая кажется совершенно излишней жестокостью"[18]. В течение семи лет, братья оставались в этом месте и в этих условиях вызывавших "слезы и ужас у Роберта и Раймунда Беренгера, особенно у первого, который из трех мальчиков, похоже, наиболее остро ощущал тяготы свое нахождения в Арагоне"[19].

В поисках утешения Роберт обратился к своему старшему брату Людовику и единственному взрослому, проявившему к нему доброту, — францисканскому монаху по имени Франциск ле Брюн, который был воспитателем детей с раннего детства и из сострадания сопровождал в Арагон, чтобы взять на себя заботу об их обучении. Франциск принадлежал к течению в францисканском братстве под названием спиритуалы — мистикам, которые относились к обету бедности гораздо серьезнее, чем остальные члены их ордена. После семи лет обучения у Франциска старший брат Роберта, Людовик, приобрел склонность к ночному возлежанию на холодном полу в пароксизме экстатической молитвы, был тайно пострижен в монахи и рукоположен в священники. Не будучи готовым зайти так далеко, Роберт сохранил привязанность к спиритуалам, которая пережила его арагонское заточение. Несомненно, что в тюрьме он выучил и латынь на которой так блестяще писал свои проповеди.

В 1295 году, с помощью папства, между Неаполем и Арагоном было достигнуто соглашение. Папа признал и короновал Карла Хромого королем Сицилии, и остров был официально возвращен под власть Анжуйской династии. Арагонскому королю Хайме II, потерю острова, компенсировали передачей двух других — Сардинии и Корсики. Чтобы закрепить сделку и предотвратить конфликты в будущем, была достигнута договоренность о двойном перекрестном браке: Хайме II должен был жениться на сестре Роберта Бланке, а старший брат Роберта Людовик — на сестре Хайме II Иоланде. После заключения этих двух браков заложники должны были быть освобождены.

Карл Хромой сам отправился сопровождать свою дочь Бланку в Испанию, где обнаружил, что, находясь в плену, Людовик дал обет безбрачия и развил в себе такое отвращение к женщинам, что не мог есть в их присутствии и даже не поцеловал свою мать после семилетней разлуки. Карл был вынужден в последнюю минуту внести изменения в брачные планы и с неохотой отправил Роберта к алтарю вместо старшего брата. Ничего не поделаешь, кто-то должен был жениться на Иоланде.

Роберт вернулся в Неаполь в компании отца, братьев и Иоланды. Их приезд был очень радостным, но за время отсутствия Роберта многое изменилось. Его младший брат Филипп, самый близкий к нему по возрасту, стал уже взрослым, и братьям пришлось заново знакомиться. Избежавший плена, Филипп успел произвести на отца впечатление как способный военачальник и государственный деятель, и в награду Карл одарил его титулом принца Тарентского и должностью генерального викария Сицилии. Филипп не был единственным братом, с которыми Роберту пришлось встретиться. За время его плена родители значительно расширили семью и теперь у Роберта было еще три новых брата и три новые сестры.

Не обошли семью стороной и трагедии. За полгода до возвращения Роберта от болезни умерли его старший брат Карл Мартел, наследник трона, и его жена Клеменция. По праву первородства, согласно которому наследство передавалось через первенца, старший сын Карла Мартела, Шаробер (Карл Роберт), после смерти своего отца, должен был быть признан новым кронпринцем Неаполя. Но осиротевшему Шароберу было всего семь лет, когда умер его отец, и Карл Хромой посчитал, что Неаполю нужен сильный взрослый человек для наследования трона. Сицилийцы же, с которыми не посоветовались во время переговоров между Неаполем и Арагоном, восстали против навязанных им условий и избрали своим королем младшего брата Хайме II, Федериго III. Федериго, уязвленный таким ударом по престижу старшего брата, принял эту честь, собрал армию и занялся укреплением своего положения на острове. Карл Хромой не для того вел два десятилетия кропотливых переговоров, чтобы отдать Сицилию новому претенденту из Арагонского дома. Вызов, брошенный Федериго III неаполитанской власти, должен был быть принят, и конечно же не семилетним ребенком.

Как второй сын, Людовик был естественным кандидатом на роль наследника своего отца, но тот будучи глубоко религиозным человеком не захотел этого делать. Карл приказал ему облачиться в роскошные одеяния из дорогих тканей, но Людовик предпочел носить простую белую монашескую рясу с капюшоном. Отец настаивал, чтобы он ездил верхом на коне, но францисканцы-спиритуалы должны были ходить пешком и обязательно босиком и Людовик не впадая в крайность выбрал себе в качестве средства передвижения не лошадь, а смирного мула. Когда Людовик категорически отказался есть с серебряных тарелок, которые использовались во время пиров, король Карл наконец сдался. На церемонии в Кастель-Нуово, в 1296 году, Людовик публично отказался от своих прав трон в пользу Роберта и вскоре после этого был принят в лоно Церкви. Чтобы убрать с дороги ставшего ненужным Шаробера, Карл передал ему права на королевство Венгрия, которые было частью приданого жены Карла, Марии, и отправил его подрастать и управлять своим новым королевством, выделив ему небольшую армию. Одобрение Папы узаконило то, что в противном случае могло быть расценено как беспринципная узурпация прав Шаробера, и таким образом Роберт, маленький метатель камней, стал наследником Неаполитанского трона.

Разумеется, такое нарушение правил первородства не осталось незамеченным братьями Роберта, а затем и их женами. Ведь если третий сын смог стать королем, то почему бы четвертому или пятому, а то и шестому тоже не претендовать на корону?

* * *

Другой влиятельной личностью при неаполитанском дворе в годы становления Иоанны была ее неродная бабушка, вторая жена Роберта, Санция Майоркская. Иоланда умерла в 1302 году после всего пяти лет замужества (брак был заключен в 1295 году, но церемония состоялась только в 1297 году). Но Иоланда все же успела выполнить свой супружеский долг, родив мужу двух сыновей в качестве потенциальных наследников: Людовика, который умер в 1310 году, и Карла, будущего отца Иоанны. Сразу после смерти Иоланды Карл Хромой стал искать новую жену для Роберта и остановил выбор на Санции. На его решение (как, впрочем, и на большинство его решений) сильно повлияло его навязчивое стремление отвоевать Сицилию у Федериго III. Санция была старшей дочерью короля Майорки, дяди короля Арагона. Женив Роберта с Санции, Карл Хромой получил нового союзника в борьбе за Сицилию. В идеале он рассчитывал, что в будущем Роберт и его новый тесть начнут наступление на Федериго с двух сторон: из Неаполя с востока и с Майорки с запада. Роберт должным образом женился на Санции в 1304 году, а когда, в 1309 году, Карл Хромой умер, эта пара была коронована как король и королева Неаполя, Иерусалима и Сицилии при полной поддержке Папы из Авиньона.

Довольно быстро после своего второго брака Роберт, понял, что, хотя Анжуйская династия, в лице его тестя, несомненно, получила военного союзника, а Неаполь — королеву, сам он настоящей женой не обзавелся. Самой очевидной и непреодолимой чертой характера Санции была ее крайняя набожность. Новая королева Неаполя происходила из семьи, которая была заражена той же привязанностью к францисканцам-спиритуалам, что и старший брат Роберта Людовик. К большому огорчению короля Майорки, трое из четырех его сыновей и братьев Санции в конце концов отказались от своих прав на его корону, чтобы присоединиться к монахам-подвижникам.

Как и ее братья, Санция приняла дело спиритуалов и, поскольку она была женщиной, дело их филиала — клариссинок (Орден святой Клары), религиозного движения, основанного в 1253 году святой Кларой Ассизской. Клариссинки были монахинями, которые полностью удалились от общества, посвятив себя жизни в бедности, отречении от всех мирских благ и самопожертвовании. Сестры-клариссинки не владели никакой собственностью, полагаясь на те средства, которые могли выпросить у братьев-монахов. Клариссинки коротко стригли волосы, носили серые одежды из грубой материи и сандалии на босу ногу в подражание Святому Франциску. Они регулярно постились, никогда не ели мяса и жили, отгородившись от мира, в монастырях с высокими стенами. Самым экстравагантным было строгое правило, касающееся разговоров. Женщины, поступавшие в монастырь клариссинок, давали обет молчания. Разговаривать разрешалось только один час в день, и никогда по пятницам или во время трапезы.

Санция не скрывала своего влечения к ордену клариссинок. Еще в 1312 году она обратилась к Папе с просьбой разрешить ей окружить себя этими монахинями во внутренней часовне своих покоев в Кастель-Нуово. Папа в ответном письме разрешил ей приютить двух таких клариссинок, а позже их число было увеличено до трех. Проникнуть за этот человеческий барьер святости с целью зачатия детей, должно быть, было непросто. С таким же успехом Роберт мог бы жениться на самом короле Майорки. Со временем ситуация не улучшилась. В 1316 году Санция попросила Папу о разводе, чтобы самой стать клариссинкой и удалиться в монастырь. Она повторила просьбу в следующем году, и тогда, чтобы подкрепить свои доводы, обвинила Роберта в супружеской измене. Папа дважды ответил Санции вежливым отказом в ее просьбе и увещеваниями уделять больше внимания своему мужу. Он также выражал порицание Роберту за его неверность жене. Ни для кого в Неаполе не стало сюрпризом, что у королевской пары не было детей.

Вместо деторождения Санция посвятила себя францисканцам-спиритуалам, называя их своими "сыновьями", а себя — их "матерью"[20]. Она считала себя их защитницей и стремилась сделать Неаполь убежищем для этого движения. Став королевой, она первым делом убедила Роберта начать перестройку церкви Санта-Кьяра, которую отец Иоанны, Карл, впоследствии назвал конюшней. Санция планировала создать на базе Санта-Кьяры двойной монастырь: один для францисканцев (или, как их называли, Меньших Братьев) и один для клариссинок.

Спиритуалы, безусловно, нуждались в помощи, поскольку их бескомпромиссная позиция в отношении бедности противоречила официальной церковной политике, которая заключалась в накоплении как можно большего богатства в кратчайшие сроки. Особенно это касалось Папы Иоанна XXII, чей понтификат совпал с первыми двадцатью годами замужества Санции. Известный тем, что нещадно облагал налогами свою паству, продавал церковные должности тому, кто больше заплатит, и раздавал кардинальские шапки, членам своей семьи, Иоанн спал на подушке, отороченной мехом, и устраивал шикарные пиры, отчеты о которых сохранились в хрониках того времени. Например, на свадьбе одной из двоюродных племянниц Папы гости поглотили "4.012 хлебов, 83 вола, 551 овцу, 8 свиней, 4 кабана, большое количество рыбы разных видов, 200 каплунов, 690 кур, 580 куропаток, 270 кроликов, 40 ржанок, 37 уток, 50 голубей, 4 журавлей, 2 фазанов, 2 павлинов, 292 мелких птицы, 3 фунта сыра, 3.000 яиц, 2.000 яблок, груш и других фруктов; они выпили 11 бочек вина"[21].

Очевидно, что спартанский образ жизни спиритуалов и их настойчивое утверждение, что Христос хотел, чтобы апостолы (и, следовательно, Церковь) жили в бедности, были для папства неприемлемы. С точки зрения Иоанн XXII их движение было не только постыдным, но и опасным. Многие люди начали с опаской смотреть на папский образ жизни и присоединялись к голосам призывавшим к реформам Церкви. Чтобы подавить эту оппозицию, Иоанн XXII издал ряд булл, в которых настаивал на том, что Христос и апостолы не были против владения собственностью и объявляли еретическим убеждение в обратном. Затем, чтобы подчеркнуть твердость своей позиции, Иоанн приказал в мае 1318 года сжечь на костре в Марселе четырех спиритуалов, отказавшихся отречься от своих убеждений.

Однако действия Папы возымели обратный эффект: вместо того чтобы подавить движение спиритуалов, он закалил волю его лидеров и усилил призывы к реформам. Благочестивые францисканцы стекались в Неаполь; Кастель-Нуово был заполнен монахами; одним из руководителей движения был духовник самой королевы Санции. Старшего брата королевы, Хайме Майоркского, одетого в потрепанную хламиду, часто можно было увидеть просящим милостыню на улицах старого города. В окружении Санции даже поговаривали о том, чтобы свергнуть Иоанна XXII и заменить, ее братом Хайме. Поощряемая своими последователями, Санция активно включилась в дебаты о реформах, написав письма как Папе, так и генералу ордена францисканцев. Роберт, находившийся, во время своего пребывания в Арагоне, под сильным влиянием своего наставника-францисканца, и почитавший своего старшего брата, который должен был стать святым за воплощение духовных ценностей спиритуалов, поддержал программу своей жены.

Несмотря на то что она, безусловно, была искренна в своих убеждениях, бешеную деятельность Санции на благо спиритуалов несомненный пронизывал оттенок честолюбия. Вполне вероятно, что королева стремилась к святости. Намек на это содержится в одном из ее писем к генералу францисканцев, в котором она призывает орден принять проповедуемую спиритуалами концепцию бедности. "Я… считаю величайшей милостью, если Бог дозволит мне умереть и стать мученицей за это дело"[22], — писала Санция. Несколькими строками ниже она пошла еще дальше и намекнула на божественное вдохновение, которое, в крайнем случае, могло бы заменить чудо, которое, как знала королева, было необходимым условием для признания святости. "В четверг, 18 апреля, я вошла в маленькую часовню рядом с моими покоями в Кастель-Нуово в Неаполе, где при свете трех свечей до рассвета, при закрытой двери, наедине с телом Христа, которое находилось на алтаре, я предалась ему и после этого начала писать так, как указал мне Господь, без всякого совета, человеческого или земного… написано моей собственной рукой в вышеупомянутый день в Кастель-Нуово… в 1331 году".

Санция, после смерти их родителей, взяла на себя ответственность за воспитание Иоанны и ее младшей сестры. Если учесть, что ей пришлось выслушать три сотни проповедей деда, а ее бабушка в это время занималась духовной индоктринацией, то неудивительно, что Иоанна освоила латынь. Было бы, удивительно, если бы она ее не выучила.

* * *

Однако, несмотря на все старания бабушки, годы становления Иоанны были далеко не спокойными. При Неаполитанском дворе действовали другие мощные силы, о которых Иоанна не могла не знать даже будучи ребенком. Ведь с атмосферой жесткого аскетизма, которую насаждала Санция, соперничал слишком материальный и явно менее добродетельный мир королевского окружения. В XIV веке дворы государей были заполнены членами правящей семьи, и Неаполь не был исключением. Среди множества родственников, которые вращались в блестящем светском вихре столицы, выделялась одна женщина, а именно тетя Иоанны, Екатерина Валуа, вдова младшего брата Роберта Мудрого, Филиппа, принца Тарентского.

Екатерина была старшей единокровной сестрой матери Иоанны (отцом обеих был Карл Валуа). Екатерина вышла замуж за Филиппа в 1313 году, когда Филиппу было тридцать пять лет, а ей — всего десять и была его второй женой. С первой он развелся по сфабрикованному обвинению в супружеской измене после пятнадцати лет брака и шестерых нажитых детей, чтобы жениться на Екатерине, у которой было то, чего он очень хотел. Она была единственной наследницей титула императрицы Константинополя.

В том, как десятилетняя французская принцесса унаследовала законные права на столицу Византии, возможно, самый желанный город в истории, проявилась специфическая средневековая изворотливость. За столетие до этого, в 1204 году, армия Четвертого крестового похода, направлявшаяся в Святую землю, чтобы освободить Иерусалим, вместо этого разграбила Константинополь, хотя это был христианский город, а греки фактически являлись верными союзниками Папы в борьбе с мусульманами. За три дня крестоносцы, призванные защищать христианский мир, успели уничтожить многовековое наследие самой прекрасной культуры, какую мог создать цивилизованный мир. Очевидец этого разгула грабежа и насилия, Никита Хониат, так описывал бесчинства крестоносцев: "Они уничтожали святые образа и бросали священные реликвии Мучеников в такие места, которые мне стыдно назвать, разбрасывая повсюду тело и проливая кровь Христову… Что касается осквернения ими великого собора, то они разобрали его главный алтарь и поделили между собой все ценные предметы, находившиеся там… И они ввели лошадей и мулов, чтобы им сподручней было увезти священные сосуды, кафедру, двери и предметы обстановки; когда некоторые из этих животных случайно оскальзывались и падали, то крестоносцы протыкали их своими мечами, оскверняя собор их кровью и калом"[23]. Закончив грабить, рыцари-крестоносцы, многие из которых были младшими сыновьями знатных семей Франции, решили остаться и править городом по своему усмотрению. Они избрали одного из своей компании императором, а затем разделили территории к западу и югу от столицы между собой в порядке убывания знатности. Так была основана Латинская империя, названная так по официальному языку западной Церкви.

Грекам потребовалось почти шестьдесят лет, чтобы отвоевать Константинополь, и в 1261 году им это удалось, заставив последнего латинского императора Балдуина II бежать из города в такой спешке, что он оставил там свои личные вещи. Добравшись до Италии, Балдуин II заключил сделку с прадедом Иоанны Карлом Анжуйским, по которой изгнанный император уступил Карлу княжество (принципат) Ахайя на полуострове Пелопоннес в обмен на помощь Карла в восстановлении его на троне империи. Хотя запланированное вторжение так и не состоялось, так как флот Карла был уничтожен особенно сильным штормом, Ахайя все же осталась в руках Анжуйской династии. В 1294 году Карл Хромой передал это княжество своему сыну Филиппу, принцу Тарентскому. Наследование Ахайи несло в себе невысказанную надежду на то, что Филипп расширит владения семьи на востоке. Так он и сделал, собрав армию и завоевав важный город Дураццо на побережье Албании. В оживленном и укрепленном порту, Дураццо начиналась Эгнатиева дорога (Via Egnatia), главный дорога с востока на запад Византии, которая вела прямо в Константинополь. "Теперь мы говорим об Албании, которая с южной стороны находится рядом с Грецией", — писал европейский хронист, вероятно, член ордена доминиканцев, в 1308 году в сочинении под названием An Anonymous Description of Eastern Europe (Анонимное описание Восточной Европы):

У них есть один город под названием Дурациум [Дураццо], который принадлежит латинянам и из которого они получают ткани и другие необходимые вещи. Принц Тарентский, сын короля Сицилии [Карла II], ныне владеет частью этого королевства… Из Апулии и города Бриндизи можно за одну ночь переправиться в Дураццо, а из Дураццо через Албанию попасть в Грецию и в Константинополь гораздо легче и без всех дорожных трудностей и морских опасностей. Римские императоры древности пользовались этим маршрутом, поскольку перевозить большую армию по морю таким длинным путем слишком утомительно[24].

Овладев Дураццо, Филипп явно продемонстрировал свое стремление отвоевать столицу Латинской империи.

Но у принца Тарентского неожиданно появился серьезный соперник. Это был младший брат могущественного короля Франции, Филиппа IV Красивого, Карл Валуа, не имевший собственного королевства и отчаянно желавший его заполучить любым способом. В 1301 году Карл оттеснил с дороги нескольких других претендентов, чтобы жениться на внучке императора Балдуина II, которая унаследовала притязания на Константинополь. К сожалению, в 1308 году, когда Карл готовился к вторжению в Грецию, его жена умерла, и титул императрицы перешел к их старшей дочери, Екатерине. Но даже такой видный и влиятельный член французской королевской семьи, как Карл, не мог надеяться получить папское разрешение на брак с собственной дочерью, поэтому он с неохотой уступил свою мечту об империи Филиппу Тарентскому, которому в 1313 году отдал руку десятилетней Екатерины.

В 1331 году Екатерине было двадцать восемь лет, она недавно овдовела, и с ней приходилось считаться, когда, только что осиротевшие Иоанна и ее сестра Мария впервые познакомились с ней в Кастель-Нуово. Проницательная, обладающая высоким интеллектом и жизнелюбивая, Екатерина в высшей степени осознавала свое высокое происхождение и носила свой титул императрицы Константинополя так, словно это была редкая сказочна жемчужина. Даже смерть мужа, Филиппа, в 1331 году не помешала ей упорно продолжать попытки отвоевать Латинскую империю для себя и своих трех маленьких сыновей: Роберта, Людовика и Филиппа. Ряд неумелых политических шагов оставил Византийскую империю уязвимой для нападения с запада, и это положение дел было хорошо известно в Италии. Кроме того, Екатерина привыкла добиваться своего. Ее великолепный двор, находившийся неподалеку от Кастель-Нуово, был абсолютно мирским и соперничал с королевским. Для Екатерины была чужда та духовная, полная отречения и целомудрия жизнь, которую вела королева Санция. Константинопольская императрица предпочитала земные удовольствия. Она одевалась по-королевски пышно, как и подобало даме ее положения, и склонность к роскоши была не единственным ее пороком. Екатерина наслаждалась обществом мужчин и не скрывала своих любовных похождений. Менее чем через год после смерти мужа она уже публично встречалась с двадцатитрехлетним феноменом по имени Никколо Аччаюоли.

Флорентиец Никколо приехал в Неаполь вместе с отцом, чтобы представлять финансовые интересы своей семьи. Аччаюоли владели третьим по величине коммерческим предприятием в Италии — одной из суперкомпаний, как их со временем стали называть, — что делало ее третьим по величине деловым концерном в мире. Интересы семьи были весьма разнообразны: оптовая и розничная торговля (Аччаюоли были одной из трех избранных компаний, получивших контракт на управление монополией Неаполитанского королевства на экспорт зерна), транспортные перевозки, банковское дело, производство тканей, управление сетью магазинов и лавок, импорт предметов искусства и редких специй с Дальнего Востока — список можно продолжать до бесконечности. Филиалы дома Аччаюоли имелись почти в каждом королевстве Европы, включая папский двор в Авиньоне, а высшие руководители компании давали приватные советы по сбору налогов и сведению счетов каждому средневековому монарху. Неаполитанский королевский двор был особенно подходящим местом для младшего члена семьи Аччаюоли, такого как Никколо, стремившегося самоутвердиться в мире. Самым ценным клиентом семьи был Роберт Мудрый, которому требовались все новые и новые займы для покрытия стремительно растущих расходов, вызванных его неоднократными попытками вернуть Сицилию.

В те времена представители суперкомпаний, особенно тех, что имели дело с королевскими особами, были призваны оказывать им полный спектр услуг, включая, но не ограничиваясь, выдачей кредитов, поиском экзотических предметов роскоши, приглянувшихся королевской фаворитке, выведыванием конфиденциальной информации и опасной игрой в шпионы. Даже по этим стандартам Никколо был исключительно предприимчивым человеком. Филиппо Виллани, лично знавший его, называл Никколо "очень красивым и удивительно пронырливым человеком"[25]. Когда Никколо впервые прибыл в Неаполь, продолжает Виллани, он "держал лавку, полную не хлама, а ценных товаров, привезенных из многих мест, и планировал сделать много дел". Екатерина Валуа, с которой он познакомился благодаря своим связям при дворе, была одним из его самых дорогих клиентов. Задумав восстановить Латинскую империю, Екатерина была вовлечена в особенно сложную сделку со своим шурином Иоанном (еще одним младшим братом Роберта Мудрого). Иоанн согласился уступить старшему сыну Екатерины Роберту свое право на княжество Ахайя, которое он ранее купил за 10.000 унций золота у ее покойного мужа Филиппа, в обмен на наличные деньги. Выступая в качестве представителя Екатерины, Никколо блестяще провел переговоры. Он выторговал у Иоанна 5.000 унций, подсластив сделку предложением герцогства Дураццо взамен наличных, а затем добился еще большего восхищения императрицы, организовав ей кредит на все 5.000 у семейного банка Аччаюоли. Его изворотливость в этом деле настолько впечатлили Екатерину, что она сделала Никколо своим главным советником и даже назначила его воспитателем своих юных сыновей.

Он [Никколо] стал часто бывать при дворе константинопольской императрицы. А поскольку его приветливая мудрость очень понравилась этой благоразумнейшей даме, он стал пользоваться у нее столь высокой и почетной благосклонностью, что она доверила ему всю свою семью и безвозмездно передала ему управление своим хозяйством. Со своей стороны, признавая важность возложенных на него обязанностей, он взял на себя труд обучать детей, ранее обделенных вниманием, как это было принято в Неаполе, манерам, привычкам и благоразумию, подобающим их королевскому положению[26].

Судя по всему, Екатерина не ограничивала Никколо хозяйственными обязанностями и заботами по воспитанию своих сыновей. "Открыто говорили, что [Екатерина] включила Никколо Аччаюоли в число своих любовников… и сделала его богатым и влиятельным"[27], — утверждает Виллани.

Свободный образ жизни Екатерины и ее тщеславное поведение вызывали ревность и недовольство представителей другой младшей ветви королевской семьи, а именно Иоанна, который, в результате недавней сделки с невесткой, теперь носил титул герцога Дураццо. Иоанн вторым браком тоже женился на француженке, Агнессе Перигорской, после того, как расторг брак с первой женой, принцессой Ахайи, которая отказалась передать ему свои права на княжество и заключила тайный брак с другим мужчиной, за что и была заключена в замок Кастель-дель-Ово. Агнесса происходила из знатного рода, хотя и не королевского как Екатерина, но все же весьма аристократичного — и ее возмущало безусловное превосходство императрицы. Соперничество между двумя женщинами только усилилось, когда, в 1336 году, Иоанн Дураццо умер, и его земельные владения и титулы перешли к старшему сыну Агнессы, Карлу, которому на момент смерти отца было тринадцать лет. Агнесса обожала Карла и очень стремилась продвинуть его поближе к трону. Она знала, что сыновья Екатерины имеют некоторое преимущество перед ее сыновьями, поскольку их отец был старше и, следовательно, ближе к трону. Но Агнесса, хотя и менее яркая, чем Екатерина, по предприимчивости и расчетливости вполне могла сравниться с императрицей.

* * *

Еще один человек занимал важное место в жизни Иоанны в детские годы — ее кормилица, Филиппа ди Катания.

Филиппа служила семье Иоанны почти три десятилетия. Изначально ее наняла бабушка Иоанны Иоланда, когда в 1298 году, сопровождая Роберта Мудрого в одной из его тщетных попыток захватить Сицилию, она обнаружила, что беременна. Военный лагерь был не самым удобным местом для родов, поэтому Иоланда наняла дополнительный персонал из местных женщин. Недалеко находилась Катания, портовый город на восточном побережье Сицилии, и Филиппа, "дочь бедного рыбака"[28], которая, тем не менее, была "привлекательной по манерам и внешности" (по словам Боккаччо, который узнал ее позже), была нанята в качестве няни, хотя "всего за несколько дней до этого она стирала одежду иностранцев".

Обрадованная тем, что ей удалось вырваться из прачечной в будуар, Филиппа с усердием и компетентностью приступила к выполнению своих новых обязанностей. Очаровав свою нанимательницу, Филиппа вскоре стала незаменимой, настолько, что когда военная кампания закончилась, и Роберт был вынужден (как обычно) отступить, Иоланда привезла свою новую няню с собой в Неаполь, где Филиппа "осталась среди других слуг"[29].

После того как Филиппа обосновалась в Неаполе, ее жизнь приняла тот неожиданный оборот, который больше похож сюжет шекспировской драмы. В то время как Филиппа завоевывала доверие Иоланды, кухонный раб-эфиоп, окрещенный Раймундом ди Кампанья (в честь главного повара дворца, который купил африканца у пиратов), также привлек внимание своего работодателя, свекра Иоланды, Карла Хромого. Раймунд так хорошо справлялся с приготовлением блюд для королевских пиров ("на него были возложены почти все обязанности по кухне"[30]), что в итоге получил свободу и заменил своего тезку на посту главного повара. Из кухни Раймунд каким-то образом перебрался в королевский двор и был назначен хранителем королевского гардероба, начав "пользоваться благосклонностью короля и знати и накапливать богатства"[31]. Потом Раймунд превратился из администратора в солдата, а из солдата в полководца. Зная об очевидных способностях Раймунда и желая еще больше вознаградить этого образцового слугу, король Карл решил найти ему жену, как раз в то время когда Иоланда, также желая вознаградить верную служанку (а возможно опасаясь ее женской привлекательности), хотела найти Филиппе мужа. Такое счастливое совпадение королевских интересов нельзя было игнорировать, и поэтому, не потрудившись посоветоваться с придворными, брак был устроен с восхитительной эффективностью. Очень скоро, как заметил Боккаччо, "африканский солдат разделил постель с сицилийской прачкой"[32].

Соединившись таким нетрадиционным образом по воле своих государей, Филиппа и Раймунд, тем не менее, признали и оценили находчивость друг друга и возможности, открывшиеся перед ними в результате их союза. В лице Раймунда Филиппа обрела супруга, столь же трудолюбивого в хозяйстве, сколь и свирепого на поле боя. Одерживая победу за победой и продвигаясь на все более высокие должности, Раймунд не переставал требовать и получать награды. Помня о бедности и беспомощности своей юности, эфиоп с толком управлял своим имуществом и с умом вкладывал деньги. Вскоре Филиппа стала хозяйкой обширного владения, которое включало "города, поместья, виллы, лошадей, многочисленных слуг, богатые одежды и все вещи в изобилии"[33], — отмечает Боккаччо.

Со своей стороны, Раймунд приобрел в лице Филиппы умную и привлекательную жену, которая подарила ему трех сыновей и дочь, а ее политическая хватка и связи помогали ему делать карьеру. После смерти Иоланды Филиппа вернулась в Кастель-Нуово (что подтверждает версию о том, что ее брак был заключен из-за страха Иоланды перед возможной соперницей), чтобы предложить свои услуги новой жене Роберта Мудрого, Санции, и матери Иоанны, Марии Валуа. И снова Филиппа оказалась незаменимой для своих королевских хозяек. "Она [Филиппа] помогала им, служила им и показывала себя всегда готовой к выполнению их приказов. Она готовила и заботилась об их украшениях и различных примочках, демонстрируя, что она идеальная хозяйка… Она превосходила по возрасту других женщин при дворе… и, казалось, по давней привычке она усвоила все обычаи двора"[34]. Благодаря влиянию Филиппы Раймунд стал королевским сенешалем, главным советником самого короля. "Как нелепо видеть африканца выходца из рабской тюрьмы, служившего на кухне, стоящим перед королем Робертом, исполняющим обязанности достойные только дворянина, управляющим двором и издающим законы для власть имущих!"[35] — пишет Боккаччо.

Когда ее муж стал сенешалем, Филиппа тоже была вознаграждена повышением и назначена Марией Валуа опекуном своей дочери Иоанны, наследницы трона. В 1331 году, после смерти Марии, "Филиппа была удостоена чести стать матерью Иоанны"[36]. Хотя выбор Филиппы в качестве приемной матери был опять-таки необычным, но, возможно, учитывая обстоятельства, наиболее подходящим. Для пятилетней Иоанны, обездоленной потерей обоих родителей, Филиппа олицетворяла постоянство и заботу. Пожилая женщина была человеком, которого Иоанна знала с рождения. Филиппа хорошо знала детские причуды принцессы и при необходимости могла уговорить ее выполнять свои обязанности. В эмоциональном плане Филиппа дарила тепло и любовь, на которые была неспособна неродная бабушка Иоанны, Санция, и Иоанна держалась за приемную мать.

Однако в социальном и политическом плане возведение бывшей прачки на столь высокий пост приемной матери наследницы трона было скорее проблематичным. К возвышению Филиппы и ее мужа дворяне относились с ревнивой завистью. Супруги не пытались скрыть свое благосостояние и выставляли напоказ свое богатство, особенно через детей, ведь у Филиппы тоже были сыновья, которых она любила. "Можно подумать, что это дети короля, а не рабыни", — жалуется Боккаччо[37]. На протяжении всех лет детства и юности Иоанны влияние Филиппы при дворе оставалось непревзойденным. По словам Боккаччо, "ничто серьезное, трудное или великое не совершалось без одобрения Роберта, Филиппы и Санции"[38].

* * *

Такова была напряженная политическая обстановка, в которую попали Иоанна и ее сестра Мария. И как раз тогда, когда казалось, что ситуация в Неаполе усложнилась до предела, а соперничающие амбициозные придворные группировки (и без того сосредоточенные на Иоанне как на наследнице трона) были готовы перейти к открытой конфронтации, в 1333 году новый, могущественный и очень опасный игрок неожиданно оказался в центре внимания.

Шаробер, король Венгрии, забытый на родине старший сын Карла Мартела, законного наследника Неаполитанского трона, решил напомнить о своих правах.

Глава III

Венгерское королевство

Одна из самых остроумных шалостей истории заключается в том, что Шаробер, которого по молодости отстранили от власти в Неаполе, оказался самым успешным воином в семье. Прибыв со своим небольшим отрядом рыцарей в Венгрию в 1301 году, тринадцатилетний Шаробер был коронован местным архиепископом импровизированной диадемой. Правление нового короля было немедленно оспорено некоторыми из самых могущественных баронов королевства, которые избрали вместо него своего кандидата, двенадцатилетнего Вацлава, сына короля Богемии. Шаробер и его сторонники были вынуждены отступить в южную Венгрию, где они собрали новых союзников и начали партизанскую войну против партии Вацлава.

К счастью для Шаробера, его мать, Клеменция, была из семьи Габсбургов а именно дочерью императора Священной Римской империи. Шаробер обратился к своим могущественным родственникам за помощью против своих врагов. К 1304 году два брата его матери, король Германии и герцог Австрии, вступили в борьбу на стороне племянника, и тогда Вацлав, который по-настоящему никогда королем и не был ("Бароны не уступили ему ни одного замка, ни одной должности и даже части королевской власти", — пишет венгерский хронист[39]), призвал отца прийти за ним и удалился в Богемию, забрав с собой корону. Когда в 1305 году Шаробер и его дядя, король Германии, преследовали своего бывшего соперника в Богемии, Вацлав поспешно отказался от короны и прав на Венгрию в пользу своего кузена Оттона. Оттон, в свою очередь, отправился в Трансильванию, на окраину своего нового королевства, как можно дальше от Шаробера и его армии, и короновался там королем.

Шаробер продолжал продвигаться в центральную Венгрию, и к 1307 году он явно одерживал верх. Однако Шаробер не мог официально короноваться, поскольку венгры настаивали на том, что для коронации можно использовать только Святую корону, а она была у Оттона. Потребовалось несколько лет, чтобы вернуть ее, так как Оттон оставил ее у одного трансильванского барона в качестве залога. В конце концов корону разыскали и вернули, и Шаробер, 27 августа 1310 года, был провозглашен законным королем Венгрии "с великой торжественностью и радостью"[40].

Однако обряд возложения Священной короны сделал его королем лишь формально, и вскоре Шаробер обнаружил, что задача покорения королевства, законным правителем которого он теперь являлся, еще далека от завершения. Двадцатидвухлетний король столкнулся с жесткой оппозицией со стороны земельной аристократии Венгрии, некоторые из которых стали настолько могущественными, что фактически являлись независимыми монархами. Одного за другим, с методичной решимостью, Шаробер преследовал этих людей и их семьи, осаждая их замки, экспроприируя, а затем перераспределяя их обширные владения в свою пользу себя самого и поддерживающей его группы баронов, создавая тем самым новый правящий класс, преданный короне. Его власть была непрочной еще десять лет, но в конце концов Шаробер оказался неоспоримым правителем королевства, простиравшегося от Боснии и северной Хорватии на берегу Адриатического моря на западе, до Валахии и Молдавии на Черном море на востоке и до Трансильвании и Карпатских гор на севере. Лишившись наследственных прав из-за опасений, что из-за своей молодости он не сможет воевать за Сицилию, Шаробер к 1330-м годам контролировал территорию, примерно в три раза превышающую размеры Неаполитанского королевства.

Фортуна благоволила Шароберу не только в этих значительных военных триумфах. Не успел он утвердить свою власть в Венгрии, как в Словакии, к северо-западу от Будапешта, были обнаружены залежи золота. Венгры и раньше находили золото, в частности, в Трансильвании, но не так много. Внезапно Шаробер обнаружил, что располагает крупнейшими в мире запасами самого драгоценного металла. По некоторым оценкам, начиная с 1320-х годов в Венгрии добывалось от 200.000 до 300.000 фунтов золота в год, что составляло "треть всей мировой добычи, известной на тот момент, и в пять раз больше, чем в любом другом европейском государстве"[41]. Почти сразу же королевство вступило в эпоху процветания, которую даже сегодня без иронии называют его золотым веком. Шаробер ввел налоги на добычу полезных ископаемых так, что почти 40 % прибыли отчислялось в пользу короны, и таким образом королевские доходы резко возросли. Золота сразу стало достаточно, чтобы королевство могло чеканить собственную монету, что значительно облегчило приобретение предметов роскоши и поиск выгодных торговых партнеров. Что еще больше отвечало интересам Шаробера, так это то, что теперь у него было достаточно золота, чтобы содержать армию, достаточную для осуществления его экспансионистских планов и устрашения соседей. Хотя налоговая политика нового короля была более требовательной и деспотичной, чем у любого предыдущего монарха в истории Венгрии, население не роптало и не восставало. Такое количество золота позволяло оправдать множество грехов.

Несмотря на многие годы, проведенные вдали от родной земли, на все свои испытания и успехи, Шаробер никогда не забывал о своем происхождении. В политическом и культурном плане его амбиции и вкусы были явно анжуйскими, а не венгерскими и его преобразования при дворе носили западноевропейский характер. Он организовал свою армию по рыцарско-феодальной системе, как у его французских родственников, но чуждой его венгерским вассалам. Аналогичным образом, его широкое толкование прав монарха, его презрение к представительским собраниям венгров, и его привычка предоставлять привилегии "по особой милости" (de speciali gratia), не считаясь с обычаями королевства, вероятно, были заимствованы из политических традиций Сицилийского королевства[42]. "Административная система Шаробера, его отношение к собственности (если она не была специально передана королевскому стороннику или Церкви, она принадлежала королю) и его настойчивое требование заносить все документы в письменные реестры были взяты прямо из правил, первоначально сформулированных его прадедом Карлом Анжуйским за семьдесят лет до этого. Когда Шаробер приказал выпустить свою первую серебряную монету (в рудниках вместе с золотом нашли и серебро), королевские чеканщики скопировали ее стиль с тех, что чеканил в Неаполе его дядя Роберт Мудрый. Даже пристрастие западноевропейской аристократии к рыцарским турнирам было привиты его подданным, и в 1318 году венгров впервые познакомили с этими рыцарскими соревнованиями — зрелищем, которое впоследствии проводилось ежегодно.

Однако когда дело доходило до женитьбы, король Венгрии подходил к этому ответственному поступку, руководствуясь политической целесообразностью, а не родословной, о чем свидетельствует его брак с Елизаветой Польской в 1320 году. Елизавета, четвертая и последняя жена Шаробера, была дочерью Владислава I, короля Польши, известного под прозвищем Локетек. Король Венгрии с самого начала поддерживал малорослого Владислава и этим браком закрепил их союзнические отношения, тем самым добившись региональной гегемонии и создав грозную коалицию против врагов.

Когда они поженились, Елизавете было пятнадцать, а Шароберу — тридцать два. Три ее предшественницы умерли молодыми и бездетными, и новая королева Венгрии знала, что должна обеспечить мужу наследника. К огромной радости и облегчению Елизаветы и ее мужа, она выполнила этот долг, родив пятерых сыновей, трое из которых пережили младенческий возраст: Людовик, родившийся в 1326 году, Андрей, в 1327 году, и Стефан, в 1332 году.

В Елизавете Шаробер нашел исключительно решительного и энергичного партнера — хитрого, способного и жаждущего власти. Королева содержала собственный двор и советников (еще один обычай, заимствованный из стран Западной Европы) и управляла несколькими важными венгерскими поместьями и городками лично. Елизавета не пасовала перед трудностями и не была склонна к милосердию. В 1330 году ее брат Казимир во время визита ко двору сестры совратил одну из ее фрейлин, наивную девушку по имени Клэр. Отец Клэр, Фелициан Зах, мелкий барон, в гневе ворвался в королевскую столовую во время ужина, с мечом наголо, чтобы отомстить за поруганную честь своей дочери. Бдительные стражники пронзили барона мечами, но не раньше, чем он успел ранить Елизавете в руку. По приказ королевы тело Фелициана было разрублено на несколько частей и разослано по всему королевству как мрачное напоминание об опасности неудачных покушений. "Его голова была отправлена в Буду, а две ноги и две руки — в другие города",[43] — сообщает Жан, провинциал францисканцев Венгрии того времени. Жену и детей барона, включая незадачливую Клэр, арестовали и подвергли жестоким пыткам, а затем предали смерти как всех их родственников "в пределах третьей степени родства". То, как корона разобралась с этим делом, произвело сильное впечатление и ни Елизавету, ни кого-либо из членов ее семьи, недовольные подданные больше никогда не беспокоили подобным образом. Королева же, похоже, приняла такой исход как подтверждение правильности своих методов наведения порядка.

Шаробер так и не смирился с узурпацией своих прав в Южной Италии. С того самого дня, как его отправили в Венгрию, он продолжал протестовать, как перед Робертом Мудрым, так и перед Папой, против указа 1309 года, по которому суверенитет над Неаполитанским королевства переходил к его дяде, а не к нему самому. Пока Шаробер находился в подростковом и юношеском возрасте, и исход венгерской кампании оставался под вопросом, его протесты не имели большого веса ни в Неаполе, ни в Авиньоне. В 1317 году король Венгрии попробовал свои силы, отправив в Неаполь своего зятя, дофина Вьеннского, с поручением вернуть княжество Салерно в качестве преддверия более серьезных требований, но даже эта скромная просьба была отвергнуто. Однако по мере того, как время шло, а его положение укреплялось, требования Шаробера становилось все труднее игнорировать. К началу 1330-х годов, благодаря удачному союзу с Польшей через свою жену Елизавету и его огромным финансовым ресурсам, преимущество неоспоримо перешло к королю Венгрии.

Внезапно Иоанн XXII, который в течение предыдущих пятнадцати лет умудрялся полностью игнорировать мольбы Шаробера о справедливости, решил написать Роберту Мудрому и призвать его признать претензии короля Венгрии и найти способ их удовлетворить. Догадаться о причинах столь резкого внимания Папы к делу Шаробера несложно. Несмотря на неудачную итальянскую кампанию, император Священной Римской империи Людвиг Баварский по-прежнему представлял для папства угрозу. К большому раздражению Иоанна XXII, император использовал свой двор, чтобы приютить богословов, которые придерживались взглядов на апостольскую бедность и другие духовные вопросы, противоположные мнению Папы. Поскольку пригретые императором богословы были явно более эрудированными, чем сам Иоанн XXII, их позиция получила поддержку во всей Европе. Шаробер же считался верным слугой Церкви, и уже продемонстрировавшим свою преданность папской ортодоксии неуклонным исполнением всех эдиктов Иоанна XXII в своих владениях. (В отличие от Роберта Мудрого и Санции, король Венгрии нещадно преследовал францисканцев-спиритуалов, изгоняя их из своего королевства). Иоанн XXII надеялся, что Шаробер использует свое влияние, чтобы противостоять влиянию Людвига Баварского в Восточной Европе. Кроме того, как раз в это время Папа был занят интригами с королем Богемии против императора за контроль над Северной Италией, а это не могло быть осуществлено без одобрения Шаробера или, по крайней мере, его готовности подписать договор о ненападении.

Более того, если и был бы когда-нибудь Папа, который по достоинству оценил бы значение золотого флорина, то этим Папой был Иоанн XXII. При нем были введены всевозможные новые налоги и штрафы, что соответственно привело к увеличению его доходов. Папа слыл скупердяем (его клерки были поражены сокровищами из золотой посуды, драгоценных камней и монет, которые были найдены в папских хранилищах после его смерти) и регулярно напоминал Роберту Мудрому, что тот задолжал папству ежегодную выплату 7.000 унций золота в соответствии с условиями первоначального соглашения с Карлом Анжуйским. Так что, экстравагантное богатство короля Венгрии не осталось незамеченным Иоанном XXII.

По этим причинам Папа стал настойчиво добиваться примирения между Неаполем и Венгрией. Иоанн знал, что Роберт никогда бы не удовлетворил требования своего племянника Шаробера, пока был жив его собственный сын и наследник Карл Калабрийский. Но Карл умер в 1328 году. Вместо него осталась маленькая девочка, которой, было всего четыре года 4 ноября 1330 года, в тот день, когда Роберт официально объявил Иоанну наследницей всех своих владений на публичной церемонии в Кастель-Нуово. Тут перед Папой открылась соблазнительная возможность и он не пожалел времени, чтобы ею воспользоваться. В письме к Санции от 15 декабря 1330 года Иоанн XXII предложил свое решение этой проблемы: предполагалось выдать Иоанну замуж за одного из сыновей Шаробера и объявить старшего ребенка от этого брак наследником Неаполя. Папе такое решение должно быть казалось идеальным, позволявшим умиротворить короля Венгрии без необходимости признавать свою вину. Ведь только таким образом можно было погасить обиду Шаробера, не нарушая целостности Неаполитанского королевства и сохранив правление Роберта Мудрого.

Однако есть свидетельства того, что члены неаполитанской королевской семьи, уже в 1330 году боровшиеся за главенство в королевстве, с гораздо меньшим энтузиазмом отнеслись к этому матримониальному проекту, чем его автор. Показательно то, что брат Роберта Филипп, принц Тарентский, и его жена Екатерина, императрица Константинополя, отказались присутствовать на церемонии 30 ноября, наделявшей Иоанну правами наследницы королевства, и поэтому не принесли клятву верности внучке Роберта, которую он от них требовал. Потребовалось несколько месяцев и много уговоров со стороны Папы, чтобы Филипп смирился с решением брата-короля, но даже тогда принц Тарентский отказался лично принести присягу, сославшись на приступ подагры. В качестве его представителя, 3 марта 1331 года, в Кастель-Нуово был отправлен наспех назначенный придворный. Поведение Филиппа вызвало враждебность другого брата Роберта, Иоанна, и его жены, Агнессы Перигорской, которые покорно присягнули Иоанне, возможно, чтобы получить одобрение Роберта и повысить шансы на брак между его внучкой и одним из их собственных сыновей. Уже находясь в сильном противоборстве друг с другом, ни одна из этих ветвей королевского рода не желала признавать права своего венгерского племянника.

Даже смерть Филиппа Тарентского в декабре 1331 года не отвратила Екатерину от интриг, направленных на то, чтобы посадить одного из своих сыновей на Неаполитанский трон. Зная о предложении Папы, она обратилась к своему брату Филиппу VI Валуа, могущественному королю Франции, с просьбой поспособствовать заключению брачный союз между ее сыновьями, Робертом и Людовиком, и Иоанной и Марией. Филипп вмешался, выразив одобрение просьбе сестры, но Папа, похоже, был готов к этому маневру. В письме, от марта 1332 года, Иоанн уведомил французского короля, что, к сожалению, Иоанна и Мария уже обещаны своим венгерским кузенам. Затем, чтобы ни у кого не осталось сомнений в позиции Церкви по этому вопросу, Иоанн, 30 июня 1332 года издал буллу, официально постановив, что Иоанна и Мария должны выйти замуж за сыновей короля Венгрии.

В конце концов Роберт Мудрый и Санция капитулировали. В июне 1332 года они уступили папскому давлению и договорились с Шаробером. Папская инициатива, на которую в итоге согласились обе стороны, предусматривала двойной брак. Первый должен был состояться между Иоанной и вторым сыном Шаробера, Андреем. Сразу после обручения Андрей должен был получить титул герцога Калабрийского, а по достижении совершеннолетия (в то время ему было всего пять лет) короноваться королем Неаполя. Старший ребенок мужского пола от этого брака или старшая дочь, если у пары не будет сыновей, унаследует трон и будет править королевством.

Второй брак, призванный еще больше скрепить узы между двумя королевствами, должен был состояться между младшей сестрой Иоанны, Марией, и старшим сыном Шаробера, наследным принцем Людовиком. После восшествия Людовика на трон Мария стала бы королевой Венгрии, а старший из детей от их брака унаследует королевство и будет им править. Однако эта помолвка не должна была состояться сразу, поскольку в соглашении также оговаривалось, что если Иоанна умрет до того, как ее брак будет заключен, Андрей вместо нее женится на Марии. "Мария была обязана выйти замуж за того или другого, если с ее сестрой [Иоанной], наследницей которой она была, произойдет несчастье… она рассматривалась как запасной вариант для Венгрии, чтобы вновь связать ее с Неаполитанским домом"[44].

По иронии судьбы, точный и всеобъемлющий характер этого брачного союза, который явно был призван предусмотреть все случайности, не учитывал глубоких противоречий между венграми и неаполитанцами. Хотя Роберт Мудрый согласился на то, чтобы Андрей был коронован королем, когда подрастет, он имел в виду только его роль как супруга королевы. Роберт никогда не предполагал, что Андрей будет править или принимать участие в деятельности неаполитанского правительства; эта прерогатива предназначалась исключительно для Иоанны, которую Роберт уже назначил своей законной наследницей. Это различие было очень важно для короля Неаполя, поскольку затрагивало старые обвинения в том, что он украл королевство у своего племянника. Если Роберт признавал право Андрея на правление, он признавал и свою узурпацию, о чем не могло быть и речи. Таким образом, с точки зрения неаполитанцев, будущая коронация Андрея была задумана как формальная церемония, призванная из вежливости поднять венгерского принца до ранга его жены, и не более того.

Хотя венгры позже утверждали, что не знали об истинных намерениях Роберта, Шаробер, скорее всего, понимал, что соглашение с Неаполем призвано восстановить его права через посредство следующего поколения, а не нынешнего, так как править будет внук короля Венгрии, а не его сын. Возможно, Шаробер решил не обращать внимания на это условие, понимая, что на данный момент это лучшее предложение, которое он мог получить. Чем бы он ни руководствовался, он принял условия дяди без колебаний.

В качестве еще одного проявления своей доброй воли и искренности Роберт любезно пригласил короля Венгрии стать его гостем в Кастель-Нуово, чтобы в духе семейного единства и дружелюбия отпраздновать свадьбу шестилетнего Андрея и семилетней Иоанны.

* * *

Шаробер и Андрей покинули Венгрию и отправились в Неаполь в июне 1333 года в сопровождении внушительной свиты, состоящей из знатных венгерских баронов и прелатов. Королева и ее старший сын, наследный принц Людовик, остались дома. Отец Елизаветы, Владислав, только что умер, и Шаробер нуждался в присутствии жены дома, чтобы поддержать восхождение ее брата Казимира на польский трон.

Организацией путешествия занимались флорентийские банкиры Шаробера, семьи Барди и Перуцци, которые наравне со своими конкурентами Аччаюоли владели самыми богатыми и успешными суперкомпаниями в Италии. Средств на роскошные транспортные средства и провизию не жалели. Королевская свита проехала через Хорватию до Адриатики и пересекла ее на кораблях. Не имея иного выбора, кроме как согласиться на этот компромисс, константинопольская императрица предоставила одно из своих самых больших судов — галеру со 120 гребцами, чтобы помочь переправить венгерского короля и его свиту через море. Королевский багаж, включавший более двухсот лошадей, был доставлен отдельным транспортом. "Воистину представители Анжуйской династии путешествовали более красиво, чем императоры", — замечает один из поздних хронистов[45].

Шаробер и Андрей высадились в порту города Вьесте, на восточном побережье Неаполитанского королевства, 31 июля 1333 года. Там их встретил Иоанн, герцог Дураццо, самый высокопоставленный принц при дворе, вместе с толпой достаточно именитых неаполитанских дворян, которым Роберт Мудрый поручил сопровождать венгров до западного побережья королевства. Чтобы подчеркнуть серьезность и великолепие события, в знак исключительного гостеприимства сам король Неаполя выехал навстречу своему племяннику и внучатому племяннику в Мельфи, чтобы лично сопроводить их в столицу. Процессия, состоящая из неаполитанцев и венгров, величественно въехала в Неаполь 18 сентября 1333 года, к восторгу толпы, собравшейся, чтобы взглянуть на двух государей и их великолепные свиты.

Венгерский король, несомненно, сохранил приятные воспоминания о своем детстве на юге Италии, но ничто не могло подготовить его сына или его приближенных к тому величию, роскоши и изысканности, которыми отличалось Неаполитанское королевство при Роберте Мудром. "Италия, как всегда, представляет собой несколько особый случай, поскольку она, по сути, была лидером мировой моды и образцом роскошного стиля"[46]. Кипящий людьми мегаполис был заполнен купцами и дипломатами из, казалось бы, всех уголков известного мира. В воздухе витал пьянящий аромат экзотических специй, таких как гвоздика и мускатный орех, а на пирах подавались такие незнакомые венграм блюда, как инжир и угорь. На пиршественных столах были выставлены удивительные богатства: сверкающие драгоценные камни в богатой византийской оправе; гребни из слоновой кости, привезенные из Александрии и украшенные резьбой парижскими мастерами; изысканное белое мыло, изготовленное на основе оливкового масла из Кастилии; редчайшие китайские шелка, дамаски, постельное белье и парча, блестящие разноцветные ткани с великолепными узорами, изображающими цветы и птиц, вышитые золотыми и серебряными нитями, которые "могли позволить себе только императоры, короли, Папы и их придворные, или епископы и принцы"[47]. Территориально Венгерское королевство было больше Неаполитанского, но оно находилось вдали от налаженных торговых морских путей и не могло сравниться со своим собратом по численности населения. Число жителей городов-близнецов Буды и Пешта, которые в XIV веке были крупнейшими в Венгрии (они не будут объединены в единое целое еще несколько столетий), не достигало и 20.000 человек еще сто лет. Более того, ведущие представители венгерской аристократии проводили большую часть своей жизни в отдаленных поместьях, окруженных лесами. Приезд в великолепную столицу с населением в 100.000 человек, культурный и торговый перекресток востока и запада, севера и юга, должно быть ошеломил их.

Бароны Шаробера были еще больше поражены элегантными манерами и беззаботным образом жизни неаполитанского двора. Прислуга суетящаяся в Кастель-Нуово насчитывала почти 400 человек. Сто четыре всадника сопровождали короля в его процессиях, а двенадцать погонщиков мулов следили за его багажом и другими припасами. Сорок два камердинера и двадцать два камервалета были готовы удовлетворить любые потребности государя. На кухне толпились колбасники, кондитеры, зеленщики, носильщики дров и воды. За скатертями следили двое слуг, а курятником заведовал специальный слуга. Среди придворного персонала были плотники, уборщики, врачи, камергеры, переписчики манускриптов и переводчики с греческого. Двадцать четыре капеллана и священнослужителя обслуживали королевскую часовню, а укротитель львов заведовал зверинцем. Во время пребывания венгров в столице их чествовали в соответствии со значимостью события, но, скорее всего, они казались местным аристократам дремучей деревенщиной. Боккаччо бывал при неаполитанском дворе и оставил подробные описания развлечений и увеселений, которым предавались знатные рыцари и дамы в течение долгих летних дней. Например, о светской жизни в Байях, излюбленном месте знати в жаркую погоду, Боккаччо писал:

…по-моему, там даже самые порядочные женщины, несколько позабыв женскую стыдливость, вели себя в некоторых отношениях значительно свободнее чем где бы то ни было[108]: не я одна так думаю, но почти все, даже привыкшие к местным нравам. Там большую часть дня проводят в праздности, а если чем и занимаются, то рассуждениями о любви или одни женщины между собою, или с молодыми людьми; пища самая изысканная, благороднейшие старые вина, способные в каждом не только пробудить уснувшую Венеру, но и уже умершую воскресить; а сколько свойств имеют различные купанья, про то знает кто их испытал; морской берег, прелестные сады, всегда всевозможные развлечения, новые игры, танцы, со всех сторон звучит музыка, молодые люди и дамы поют любовные песни.… В некоторых местах перед глазами юношей представало чрезвычайно желанное зрелище: прекрасные женщины, в шелковых туниках, босые и с обнаженными руками, ходили по кромке воды, и наклоняясь собирая ракушки, открывали скрытые прелести своих спелых грудей[48].

Неаполитанская аристократия, особенно члены королевской семьи, такие как Екатерина Валуа и Агнесса Перигорская, хотя и вынуждены были принять соглашение с Венгрией, были явно им недовольны, и не только потому, что оно не позволяло одному из их сыновей жениться на Иоанне. Этнические предрассудки также обусловили их неприятие этого брака, ведь Андрей был всего лишь вторым сыном короля, а его мать была дочерью какого-то польского королька. Многие из сопровождающих будущего короля были коренными венграми, которые одевались иначе, вели себя иначе и даже пахли иначе. Их внешний вид и общая непривычность к местным обычаям и изысканным манерам хозяев ставили венгров в невыгодное положение в этом надменном обществе; за глаза Андрея и его свиту пренебрежительно называли варварами. То, что культурная и политическая элита Италии и Франции придерживалась подобного стереотипа для всей Восточной Европы, подчеркивает письмо Петрарки пражскому архиепископу, в котором итальянский поэт упоминает о своем визите к императорскому двору в Богемии. "Я вспоминаю, — пишет Петрарка, — как вежливо Вы [архиепископ] неоднократно говорили мне: Мне жаль вас, о друг мой, что вы оказались среди варваров"[49]. Вероятно, признавая эти глубокие культурные различия, Роберт попросил Шаробера оставить Андрея в Неаполе после подписания договора о помолвке, чтобы тот воспитывался вместе с Иоанной при королевском дворе. По всей видимости, это была попытка смягчить возникшую проблему, познакомив молодого принца с обычаями королевства.

Церемония бракосочетания, сопровождавшаяся возведением Андрея в герцога Калабрийского и князя Салерно (кем ранее был его отец), состоялась 27 сентября 1333 года. Масштабность интересов, поставленных на карту, отразилась в беспрецедентной пышности и великолепии, которыми это событие сопровождалось. Самой церемонии предшествовали дни захватывающих рыцарских поединков и роскошных пиров. Были приглашены послы со всей Италии; одна только Флоренция отправила 150 своих самых знатных граждан на это возвышенное мероприятие. В отличие от собрания 1330 года, на котором Иоанна была объявлена наследницей трона, Роберт Мудрый позаботился о том, чтобы на этот раз все члены королевской семьи, а также вся неаполитанская знать были в сборе, чтобы стать свидетелями брака его внучки с сыном короля Венгрии. Знатные гости прибыли на усыпанных драгоценностями лошадях, одетые в самые лучшие наряды, которые только могло позволить богатство королевства, и большой зал Кастель-Нуово наполнился буйством шелков, золота и драгоценных камней. Роберт и Санция явились в роскошных одеждах лазурного цвета, украшенных геральдическими лилиями. В этом нарочито продуманном зрелище был элемент устрашения. Если сомнения, амбиции и нелояльность можно было искоренить демонстрацией невероятных украшений, Роберт постарался это сделать.

В центре этого потрясающего зрелища стояли маленькие мальчик и девочка шести и семи лет соответственно. Возможно, Андрей имел некоторое представление о том, что такое посвящение в рыцари, и думал, что именно это и происходит, когда он преклонял колени перед этим странным человеком, королем Неаполя, и приносит оммаж за дарованные ему владения; но если это и так, то он явно перепутал церемонию, в которой участвовал. Точно так же и Иоанна, на голове которой в подражание старшим красовалась золотая диадема, ранее принадлежавшая ее неродной бабушке (на которую Санция получила от Роберта 450 унций золота), была еще слишком мала, чтобы полностью осознать роль, которую она играла, совершая поклоны перед этим августейшим собранием и слушая проповеди деда о святости брачного обряда. Они не могли знать, эта пара детей, что, когда во время церемонии они обменялись клятвами и целомудренным поцелуем, как им велели родственники, они посвятили себя друг другу на всю оставшуюся жизнь. Они не знали о причинах торжественного события, на которое их пригласили, не знали о надежде на будущее, которую они олицетворяли для Роберта и Шаробера, не знали о горечи и ревности, которые их союз вызывал в их семьях.

Однако доверие вряд ли было преобладающим чувством, посетившим зрителей, оценивавших эту сцену. Итальянский историк XVI века Анджело де Костанцо, один из самых ранних исследователей этих событий, сообщал, что императрица Константинопольская и ее сыновья, принцы Тарентский, а также Иоанн и Агнесса, герцог и герцогиня Дураццо, и их сыновья, в соответствии с пожеланиями своего государя, выглядели на помолвке особенно эффектно. Но их великолепие произвело эффект, противоположный тому, который задумывал Роберт. Это было воспринято как проявление скрытой агрессии, заявление о социальном превосходстве и демонстрация завуалированной власти, присущей их высокому положению. Они прекрасно понимали, что пройдет шесть лет, прежде чем этот брак будет заключен, и еще как минимум восемь, прежде чем Иоанна станет достаточно взрослой, чтобы править. Они могли позволить себе ждать.

Поэтому принц Тарентский и герцог Дураццо наблюдали за церемонией, которую им полагалось посетить, и участвовали в праздничном пире, последовавшем за формальностями. Присутствовали они и при прощании с королем Шаробером отправлявшимся домой. Кризис возникший в Польше в связи с наследованием трона требовал его немедленного внимания, поэтому король Венгрии отправился в путь вскоре после завершения обряда и подписания бумаг, оставив заботу о своем сыне, будущем короле-консорте, на неаполитанских родственников.

Глава IV

Королевское воспитание

Скорый отъезд Шаробера в октябре 1333 года означал конец свадебных торжеств. Дома Таранто и Дураццо возобновили свои напряженные переговоры о владении Ахайей. Екатерина, похоже, умерила свое противодействие браку племянницы, чтобы снова сосредоточиться на приобретении восточной империи. Андрей, теперь герцог Калабрийский, и его внушительный придворный персонал, состоящий почти из шестидесяти человек, включая его кормилицу Изабеллу Венгерскую, поселились в Кастель-Нуово.

Воспитанию Иоанны не помешали ни ее замужество, ни новый титул (ранее принадлежавший ее матери) герцогини Калабрийской. Она продолжала жить в одних апартаментах со своей младшей сестрой Марией, как и до приезда Андрея. Санция упорно пыталась привить будущей королеве Неаполя свое религиозное мировоззрения. Иоанна вставала каждое утро, умывалась и вместе с Марией посещала мессу в часовне Кастель-Нуово. В определенное время юная герцогиня получала религиозные наставления в компании бабушки и своего духовника; предположительно, здесь же она обучилась грамоте, читая псалтырь, что в Средние века было обычным способом обучения детей. Бабушка привила ей глубокую религиозность, а также пожизненную склонность к благотворительности. Еще будучи маленькой девочкой, Иоанна была известна своей заботой о бедных: она щедро раздавала горсти монет, когда проезжала по городу, чтобы посетить могилы родителей в церкви Санта-Кьяра, и вместе с Санцией омывала ноги нищим в Великий четверг во время Страстной недели.

Но религиозное воспитание было лишь одной из сторон жизни Иоанны при дворе. Как и подобает принцессе, будущая королева Неаполя росла в роскошных обстановке королевского двора, в окружении придворных и слуг. Предполагалось, что дочери всех высокородных неаполитанских семей будут прикреплены к королевскому двору, поэтому у Иоанны и Марии было около двадцати четырех фрейлин. У двух маленьких девочек также был собственный кухонный персонал, включая сомелье (виночерпия), по одному повару для приготовления соусов и супов и даже специальный камердинер заведовавший поставкой фруктов из сада. Маленькая герцогиня, очень любила айвовое варенье. Когда она выезжала в процессии, Иоанну сопровождали два конных гвардейца и паж в ливрее. Она спала на кровати, покрытой красным и зеленым атласом, а ее седло было обшито красным бархатом с вышитыми павлинами и гербом ее родителей. Уже в раннем детстве будущая королева носила бархатные платья пурпурного цвета с вышитыми на них серебряной нитью геральдическими лилиями, что сразу же, даже на расстоянии, позволяло узнать в ней королевскую особу.

Во время отдыха она предавалась придворным удовольствиям. Кастель-Нуово славился своими садами, и Иоанна с Марией играли в тени деревьев, среди изобилия цветов и фонтанов. Девочки рано научились ездить верхом. Когда Иоанна была совсем маленькой, дедушка подарил ей чудесную деревянную лошадку, вырезанную в виде арабского скакуна, с седлом, похожим на те, что использовали сарацинские вельможи. Позже у них с Марией появилась своя конюшня. В Неаполе, в среде аристократии, была популярна охота, даже среди дам, которые использовали луки и стрелы в дополнение к охотничьим собакам и соколам. Загнав дичь, ее ловили сетями. В жаркую погоду Иоанна, ее сестра, их кузины и другие дети знати катались на лодках и устраивали пикники. Неаполитанская культура поклонялась молодости и красоте. Очаровательная Иоанна производила притягательное впечатление на своих подданных. Боккаччо был очень увлечен королевской семьей и прелестями аристократической жизни в Неаполе во времена юности Иоанны и оставил подробное ее описание:

Часто случалось в самую жару (какая стояла соответственно времени года) многие дамы и я, чтобы легче переносить зной, на легкой лодке со многими веслами, рассекали морские волны с пением и музыкой и искали далеких скал или пещер, где было прохладно от тени и ветра.… Достигнув цели нашей прогулки и выбрав самые удобные места для наших желаний, мы видели то здесь, то там компании дам и молодых людей, так что все — малейшая скала, малейший уголок берега, защищенный тенью горы от солнечных лучей, — было наполнено нами… Во многих местах виднелись разостланными белоснежные скатерти, так богато уставленные яствами, что один их вид возбуждал аппетит даже у тех, кто его был лишен, в других местах уже виднелись весело пирующие компании, которые радостными криками приглашали проходивших мимо принять участие в их веселье[50].

Вечера проводились в пирах с музыкой и танцами. Роберт Мудрый покровительствовал художникам всех мастей: живописцы, музыканты, трубадуры и сказители постоянно присутствовали в Кастель-Нуово. Королевский двор проявлял интерес к театру — записи показывают, что в июне 1335 года король заплатил группе апулийских актеров шесть таринов (мелких золотых монет) за постановку спектакля. Чуть повзрослев Иоанна стала принимать участие в этих развлечениях. Единственным реальным изменением в жизни герцогини стало то, что теперь ей и Марии иногда приходилось привлекать к играм и различным развлечениям этого странного мальчика, ее кузена и мужа Андрея.

Жизнь Андрея сильно отличалась от жизни его жены. Шестилетним ребенком, он был оторван от семьи и оставлен с чужими для него людьми. Вместо ласки и близости родных Андрей получил роскошь королевского двора: его апартаменты были обставлены дорогой мебелью и увешаны знаменами с гербом его семьи, у него был собственный придворный персонал, даже больший, чем у Иоанны; его отец позаботился об этом перед отъездом в Венгрию. Когда Андрей выезжал на прогулку, его сопровождали восемнадцать всадников. Его обслуживали три сомелье, меховщик, врач, хирург, несколько поваров — но вокруг не было ни родителей, ни братьев, ни друзей. В знак уважения к его рангу Роберт назначил несколько высокопоставленных неаполитанских и провансальских баронов, чтобы они консультировали и помогали новому герцогу Калабрийскому, но поскольку Андрей не говорил ни по-итальянски, ни по-провансальски, неясно, насколько эти люди были ему полезны. Время от времени Иоанна или один из ее младших кузенов играли с Андреем в шарики (должно быть, они играли на результат, поскольку в отчетах упоминается, что в один из месяцев он задолжал Иоанне три тарина в качестве проигрыша), но в целом принц чувствовал себя не в своей тарелке.

Этот дискомфорт приводил к угрюмости и грубости в поведении — естественная реакция чужого и несчастного маленького мальчика. В его личных апартаментах дела обстояли не лучше. Коренные неаполитанцы не скрывали своего общего презрения к венграм, которые в ответ на это стали держаться отчужденно и замкнулись в своем маленьком обществе. Вскоре при дворе поняли, что нужна программа по ассимиляции герцога Калабрийского в новом окружении. С этой целью в 1336 году ко двору Андрея был приставлен специальный воспитатель и духовник, которому платили четыре унции золота в год. Поскольку ответственность за воспитание Андрея, как и за воспитание Иоанны и Марии, лежала на Санции, именно она произвела это назначение. Неудивительно, что королева назначила на эту должность монаха францисканца-спиритуала по имени Роберт.

Хотя нет сомнений в том, что большинство неаполитанских спиритуалов, проповедовавших бедность наперекор Папе, делали это из самых чистых побуждений, монах Роберт был не из их числа. Хитрый и пронырливый, новый наставник Андрея быстро уловил возможность для получения личной выгоды. Скрывая свое стремление к власти и богатству под личиной смиренной святости, францисканец, посвященный в тонкости взаимоотношений придворных группировок, быстро занял главенствующее положение в окружении Андрея. Петрарка, познакомившийся с ним позже, язвительно описывал этого человека. "Увы, какой позор, какое чудовище! Пусть Бог удалит эту нечисть с итальянских небес! — сообщает поэт своему другу кардиналу Джованни Колонна в письме от 29 ноября 1343 года. — Я видел ужасное трехногое чудовище [намек на монаха], с голыми ногами, лысой головой, высокомерное в своей бедности, жаждущее удовольствий. Я видел маленького человечка, плотного и румяного, с пухленькими ножками, едва прикрытыми поношенной мантией, и со значительной частью тела, нарочито неприкрытой. Он надменно презирает не только Ваши слова, но и слова Папы, словно с высоты башни своей чистоты. Меня не удивило и то, что свое высокомерие он укореняет в золоте. Как известно, его кошелек и его одеяния контрастируют"[51].

Чтобы стать властной и устрашающей фигурой, монаху Роберту оказалось достаточно завоевать доверие одинокого, испуганного и замкнутого мальчика, который был женат на наследнице трона.

* * *

Эти годы детства и юности Иоанны стали решающими для ее будущего политического развития. К этому времени она была уже достаточно взрослой, чтобы понять, что однажды станет королевой. Как и многие средневековые наследники трона, она училась своему ремеслу, ежедневно наблюдая за тем, как управляет ее дед. Однако ученичество Иоанны было необычным. Поскольку неаполитанская линия наследования была вынуждена пропустить одно поколение, она впитывала уроки правления старого короля.

На самом же деле, с 1317 года, когда королевство Роберта Мудрого простиралось на всю гвельфскую Италию, когда король Неаполя одновременно носил титулы сенатора Рима, имперского наместника Романьи, вице-губернатора Тосканы и сеньором Генуи, Пьемонта и Ломбардии, влияние Роберта неуклонно падало. Когда-то его амбиции были направлены на то, чтобы править всей Италией. В письме к Папе в 1314 году Роберт выступал против избрания германского императора, считая его устаревшим. "Кто из здравомыслящих людей сомневается, кто не понимает, что все светские владения в превратностях судьбы претерпевают постоянные изменения? Как же бессмысленна эта идея увековечить всеобщее господство! Где теперь царство халдеев, деспотия персов, государства египтян и евреев, мудрость греков, сила и энергия троянцев? Где, прежняя, уникальная империя римлян, которая со всемирного владычества сократилась до горстки германских земель?"[52] — писал он, прежде чем высказаться за выбор качестве итальянского лидера самого себя вместо германца.

Однако в дни юности Иоанны король Неаполя дожил до того времени, когда его владения значительно сократились. Смерть Иоанна XXII в 1334 году привела к избранию нового понтифика, который предпочел оставить управление Римом и Кампанией в своих руках. К 1335 году контроль короля Роберта над Генуей, Пьемонтом и Ломбардией также ослаб.

Большая часть вины за это была возложена на Санцию. Система правления Анжуйской династии основывалась на том, что король управлял своими владениями с помощью большого числа высокопоставленных военачальников и дипломатов из своей семьи, которым доверялось выступать в качестве представителей короны по всей Италии. До появления Санции королевская семья без труда с этим справлялась. Отец Роберта, Карл Хромой, был одним из семи детей своего отца, четверо из которых были сыновьями. Сам Роберт был одним из четырнадцати детей, девять из которых были мужского пола. В начале своего правления Роберт привык посылать своих братьев Филиппа, принца Тарентского, и Иоанна, герцога Дураццо, в Тоскану и Северную Италию, чтобы обеспечить защиту своего суверенитета и интересов, а поскольку они принадлежали к тому же роду, что и король, братьев без колебаний принимали и уважали как его представителей. Флорентийцы предложили Карлу Калабрийскому стать сеньором их коммуны, когда им понадобилась защита от гибеллинов, поскольку он был сыном короля Неаполя. Точно так же Роберт назначил отца Иоанны своим главнокомандующим в продолжавшейся войне с Сицилией, когда король стал слишком стар, чтобы самому возглавлять войска.

Все изменилось в последние годы правления Роберта, и нельзя не признать, что ответственность за нехватку потомков лежит непосредственно на решении Санции посвятить себя обеспечению почетного места в загробном мире, а не плотским трудам в этом. О том, что именно Санция отвергла сексуальные притязания мужа, а не наоборот, можно судить по ответу Папы на просьбу королевы о разводе в 1317 году, в котором он увещевал ее быть благосклоннее к мужу. С другой стороны, король Неаполя, похоже, пытаясь получить доступ в будуар Санции, добрался только до одной из ее фрейлин, от которой у него родился внебрачный сын Карл д'Артуа.

К 1335 году Роберту было пятьдесят семь, а его жене — пятьдесят. Сын короля, как и все его братья были уже мертвы, кроме одного — младшего, Иоанна, мужа Агнессы Перигорской, который скончался в следующем году. Если бы он не капитулировал перед Шаробером и Папой, Роберт мог бы однажды привлечь к управлению государством сыновей константинопольской императрицы, но Екатерина Валуа, получившая отказ в попытке получить неаполитанский трон для одного из своих отпрысков, строила другие планы. В 1338 году императрица собрала флот и, со всем своим семейством, отплыла в Ахайю, намереваясь поднять восстание против местного византийского деспота и установить свое правление в Греции.

Роберт Мудрый понимал, что его жизнь приближается к закату, и стремился одержать последнюю победу в надежде вернуть былую славу. С самого начала своего правления, четверть века назад, главная цель короля Неаполя — свергнуть Педро Арагонского, короля Сицилии, — оставалась прискорбно невыполненной. Для выполнения этой задачи Роберт решил использовать все оставшиеся у него ресурсы. В течение четырех лет он трижды собирал армады флотов. Первой экспедицией, состоявшейся в 1338 году, командовал его племянник Карл Дураццо, старший сын Агнессы Перигорской, поскольку эта дама желала заручиться благосклонностью королевской семьи. Однако высадившись на острове неаполитанцы не успев толком разбить лагерь, обнаружили, что среди пехоты начался тиф, и были вынуждены отступить. Пятнадцатилетнему Карлу Дураццо посчастливилось спастись. В следующем году внебрачный сын короля, Карл д'Артуа, добился несколько большего успеха: ему удалось на короткое время захватить Мессину, но потом он также отступил. Последняя экспедиция, командование которой номинально осуществлял принц Андрей, была предпринята после смерти короля Сицилии в 1342 году. Хотя Педро Арагонский оставил в качестве наследника лишь беспомощного ребенка, Роберт не смог воспользоваться этой возможностью, и остров упорно не желал ему покориться. Единственным ощутимым результатом этой траты людей, снаряжения, припасов и усилий стало накопление большого долга. К концу этого периода Роберт задолжал 100.000 флоринов банкирским домам Барди и Перуцци.

Уменьшение влияния за границей и неспособность вернуть Сицилию были не единственными признаками растущего бессилия Роберта. Король ощущал, что внутри страны его власть тоже ослабевает. В годы юности Иоанны, несмотря на многочисленные эдикты, предписывающие соблюдать закон, резко возросла преступность. Представители суперкомпаний жаловались на неаполитанский бандитизм новому Папе, Бенедикту XII, который отправил эмиссаров, чтобы попытаться укрепить власть короля, но их усилия оказались столь же неэффективны. Чтобы пресечь бандитизм у власти просто не хватало ресурсов.

Еще более серьезной проблемой была склонность неаполитанской аристократии к насилию. Богатство Неаполя было сосредоточено в руках королевской семьи и небольшого числа привилегированных придворных. Большая часть трудоспособного населения, облагаемая высокими налогами и изнурительной барщиной, вынужденная заниматься земледелием в гористой, засушливой местности, быстро нищала. Жизнь крестьян, обрабатывавших землю во времена правления Роберта Мудрого, была суровой, да и для их господ, местных землевладельцев, она была не намного лучше. Из-за нехватки средств споры между соседними семьями за клочок земли или привилегии разгорались со страстью, несоизмеримой с первоначальной причинной. Банды вооруженных дворян бродили по сельской местности, совершая налеты на предполагаемых врагов и грабя незадачливых путешественников. Затем члены этих банд сами подвергались расправе со стороны разъяренных родственников их жертв, и так постепенно укоренилась форма внесудебного возмездия, которая и сегодня, семь веков спустя, известна как вендетта.

Реакция Роберта на эти внутренние беспорядки, похоже, была неоднозначной. Когда в 1330-х годах произошла вспышка вражды между столичными дворянами и дворянами Капуи и Нидо, он попытался выступить посредником и издал строгий указ, "согласно которому жители города не могут нарушать его спокойствие, носить запрещенное оружие ни днем, ни ночью, собираться толпами, бродить по пьяцце с оружием, совершать насилие над равными или нижестоящими, открыто или тайком, в общественных или частных местах"[53]. Но его строгие указы против бандитских разборок не часто и не достаточно быстро подкреплялись силовым воздействием, и к концу десятилетия королевскую администрацию открыто обвиняли в коррупции. Джованни Виллани оставил в своей хронике подробное описание продолжительного и особенно разрушительного вооруженного конфликта, в котором участвовали граф Минервино и его родственники, известные как братья Пипини:

В 1338 году в Неаполитанском королевстве, которым правил король Роберт, начались большие волнения и беспорядки в городе Сульмона, а также в городах Аквила, Гаэта, Салерно и Барлетта. В каждом из этих мест организовались группировки, которые воевали друг с другом, причем одна группировка старалась изгнать другую. Эти города и их окрестности были опустошены, и, как следствие, сельская местность наполнилась бандами разбойников, которые грабили повсюду. Многие бароны королевства приложили руку к этим беспорядкам, поддерживая то одну, то другую сторону… Одну группировку возглавляла семья Марра, а с ними граф Сан-Северино и все его приверженцы; в другой группировкой была семья Гатти и граф Минервино, которого называли "Паладином", и его приверженцы… Король подвергся большой критике из-за этих беспорядков… из-за его терпимости к опустошению своего королевства, из-за его личной жадности к штрафам и репарациям, которые должны были быть выплачены в результате этих злодеяний… Затем, только когда города были почти разорены, король послал свои войска осадить графа Минервино; братья графа прибыли в Неаполь и отдались на милость короля. Все их имущество было конфисковано в пользу короны, а затем продано, и они оказались в тюрьме в Неаполе[54].

Разочаровавшись в своих попытках управлять страной, король занялся своими проповедями и книгами и тем самым по иронии судьбы способствовал единственному подлинному достижению своей администрации: созданию энергичного сообщества ученых, посвятивших себя сохранению и распространению знаний. Неаполитанский университет, один из старейших в Европе, славился преподаванием права, как Парижский — теологии, Оксфордский — математики, а Салернский — медицины. На протяжении всего своего правления Роберт Мудрый защищал и поощрял этот важный центр образования и широко использовал его профессорско-преподавательский состав. Магистры университета занимали высокие посты в неаполитанском правительстве, помогали кодифицировать законы королевства и приводили обширные юридические аргументы, на которых основывалось широкое толкование королевских прерогатив.

В 1332 году, чтобы способствовать распространению знаний, Роберт с одобрения Санции нанял выдающегося ученого Паоло Перуджийского на должность хранителя королевской библиотеки за щедрое вознаграждение в 225 золотых флоринов в год и поручил ему собрать обширную коллекцию манускриптов. Труднодоступные труды Сенеки, Ливия, Святого Иеронима и Святого Августина, а также многие другие книги были спасены благодаря этим усилиям, а университетские клерки были наняты, чтобы сделать копии для облегчения исследований. "Все важные дополнения, сделанные в царствование короля Роберта в области истории, права и медицины, произошли в период его [Паоло Перуджийского] заведования библиотекой"[55]. Интерес короля к Дальнему Востоку подтверждается тем, что он потратился на приобретение и великолепную иллюминацию копии относительно нового труда De Mirabilibus Magni Canis (О необыкновенных вещах в стране великого хана), в котором описывались приключения венецианского путешественника Марко Поло. Внимание короля к получению и распространению знаний выделяло Неаполь из остальной Италии и значительно повысило престиж королевства. Вскоре после назначения Паоло была собрана библиотека из более чем ста томов, что было весьма значительным для того времени. «Таким образом, Неаполь в его правление стал знаменит средоточием образованности, центром которой был Кастель-Нуово, королевская обитель мудрости и "место разумения"»[56].

Доступность этих трудов в сочетании с покровительством короля привлекла ко двору Роберта в последние годы его правления одних из самых талантливых ученых Европы, а их энергия и упорство значительно повысили интерес к академическим достижениям. То, что Неаполь к 1340 году стал признанным центром классической науки, подтверждает и Петрарка, который, будучи поставлен перед выбором: стать поэтом-лауреатом под покровительством короля Роберта или принять важную должность преподавателя в Парижском университете, выбрал столицу Неаполитанского королевства. В письме кардиналу Джованни Колонна, датированном 1 сентября 1340 года, Петрарка, так описал свою дилемму:

Я нахожусь на трудном распутье и не знаю, какой путь лучше выбрать. Это необычная, но короткая история. В тот самый день, почти в третьем часу, мне было доставлено письмо из [римского] сената, в котором меня самым энергичным и убедительным образом приглашали принять звание поэтического лауреата в Риме. В тот же день около десятого часа ко мне явился посыльный с письмом от одного выдающегося человека, ректора Парижского университета, моего земляка, хорошо знакомого с моим творчеством. Он, приводя самые восхитительные доводы, убеждал меня приехать в Париж. Спрашивается, кто мог предположить, что подобное может случиться? В одном письме меня звали на Восток, в другом — на Запад. Вы увидите, какими весомыми аргументами меня толкали туда или сюда…. Тот факт, что в Италии есть король Сицилии [Роберт Мудрый], которого среди всех смертных я признаю главным судьей своих талантов, склоняет чашу весов в эту сторону[57].

Петрарка принял приглашение Роберта приехать в Неаполь до официальных чествований в Риме, чтобы король мог публично засвидетельствовать, что знаменитый поэт соответствует требованиям, предъявляемым к званию поэта-лауреата.

Экзамен Петрарки, состоявшийся в марте 1341 года в Кастель-Нуово, был, возможно, величайшим культурным событием века, экстравагантной выставкой эрудиции. В течение трех полных дней перед переполненной аудиторией, в которую входили члены двора, преподаватели и студенты университета, правящий Совет и ведущие горожане, Роберт Мудрый, одетый в полные королевские регалии, допрашивал ведущего интеллектуала Европы о его знании трудов библейских ученых и различных римских авторов, таких как Вергилий и Сенека. Тот факт, что знания Петрарки в этой области значительно превосходили знания его собеседника, и ему не составило труда ответить на вопросы короля, нисколько не отменял восторга от этого действа. Местные ученые были потрясены присутствием в их среде столь великого интеллектуала и воодушевлены тем, что он возвысил их профессию. Сам прославленный литератор был чрезвычайно доволен тем, что его заслуги были признаны на публике столь высокопоставленной персоной, как государь Неаполя. Король был в восторге от того, что его собственные познания были подтверждены приезжим авторитетом. Остальная часть собравшихся, хотя, вероятно, и не следила за реальным содержанием беседы, тем не менее получила определенные познания в весьма занимательной форме. Когда в конце третьего дня поэт убедил короля в достоинствах стиха, наступил момент высшего драматизма, и Роберт, который был слишком стар, чтобы отправиться в Рим на официальное чествование Петрарки, снял с себя церемониальную мантию и, предложив ее гостю в знак уважения, попросив надеть ее, когда тот будет удостоен лаврового венка. Король также назначил его своим капелланом — звание, которое не предполагало никаких официальных обязанностей, но было очень почетным. Вооружившись подписанными Робертом грамотами, подтверждающими его полномочия, Петрарка отправился в Рим, чтобы получить венок лауреата. 8 апреля 1341 года, надев королевскую мантию, Петрарка, под звуки труб, был увенчан лавровым венком. "Хотя король [Роберт Мудрый] отсутствовал, и не было ни его власти, ни его величия; его присутствие ощущал не только я, но и все, кто там был", — писал позже Петрарка королевскому секретарю[58]. Самому Роберту он написал: "Сколько достижений в изучении свободных и гуманитарных искусств обязаны Вам, о слава королей"[59].

Иоанне было пятнадцать лет, когда она наблюдала, как ее дед торжественно допрашивает ведущего европейского эрудита. Зрелище было уникальным и запоминающимся; ничего подобного прежде не происходило. Если не считать коронацию Папой неаполитанского короля за тридцать два года до этого, это был зенит славы Роберта, когда его суверенное могущество хоть раз было использовано для чего-то, кроме приращения владений. Иоанна могла гордиться тем, что является внучкой такого человека и преемницей такого наследия.

Это событие имело далекоидущие последствия. В этой вспышке любопытства к забытым знаниям прошлого, зажженной Петраркой, вскормленной в Неаполе и впоследствии сохраняемой преданной группой его последователей, зародилось пламя гуманистического движения, которое сто лет спустя вспыхнет и поразит мир эпохой Возрождения.

* * *

К сожалению, эта дань средневековому просвещению, какой бы значительной она ни была в долгосрочной перспективе, была лишь мимолетным отвлечением от забот все более опасной политической и экономической реальности. Особенно удручающим было положение дел на континенте. Первые залпы в англо-французской войне, которая со временем станет известна как Столетняя война, были сделаны Эдуардом III Английским. Опасаясь потерять Гасконь, которая была всем, что осталось от некогда обширных владений английского короля во Франции, Эдуард в 1337 году начал целенаправленную кампанию по привлечению союзников с намерением изолировать и окружить французов. В 1338 году он отправился с визитом во Фландрию, где "честными речами, обещаниями и щедрой раздачей денег"[60] заручился поддержкой не только фламандцев, но и правителей Германии и Нидерландов, включая и императора Священной Римской империи. В 1340 году, воодушевленный этими дипломатическими успехами, Эдуард, претендовавший на французский трон через свою мать, начал публично именовать себя королем Англии и Франции, чтобы спровоцировать французского короля Филиппа VI, брата Екатерины Валуа. В следующем году он высадил десант в герцогстве Бретань, традиционно являвшемся вассальным по отношению к Франции. В пику англичанам Филипп опирался на Неаполь и папство, поскольку Папа, хотя публично и выступал за заключение мира, склонялся на сторону французов, не в последнюю очередь потому, что к 1341 году 60 % папских доходов поступало из Франции.

Флорентийские суперкомпании, однако, были раздираемы противоречиями. Великая неаполитанская торговля зерном, столь важная для их финансового благополучия в прошлые десятилетия, превратилась из блага в обузу. К 1330-м годам три суперкомпании, разделявшие монополию на торговлю зерном, — семьи Барди, Перуцци и Аччаюоли — создали огромную и узкоспециализированную организацию, призванную управлять всеми аспектами рынка, от сбора урожая до помола муки на мельницах. Их старшие партнеры вели переговоры с чиновниками из правительства Роберта о заключении контрактов на ежегодную закупку всего зерна королевства, "и они не стеснялись обращаться к королю с жалобами, когда у них возникали трудности с ними [неаполитанскими чиновниками]"[61]. Они закупали зерно, привозили в порты и отправляли на арендованных в Венеции и Генуе судах клиентам по всему Средиземноморью и Адриатике. Чтобы доставить зерно покупателям находящимся вдали от побережья, таким как жители Болоньи, они осуществляли перевозки на баржах по реке По, а до Флоренции, добирались по суше на телегах. Их положение и влияние в Неаполитанском королевстве было беспрецедентным. Помимо торговли зерном, суперкомпании образовали синдикат, который "собирал налоги, перевозил наличность, выплачивал жалованье чиновникам и войскам, а также управлял военными складами"[62].

Однако, несмотря на эти усердные попытки подмять под себя рынок сбыта, бизнес суперкомпаний был подвержен множеству рисков, главным из которых было неблагоприятное изменение погодных условий. Зерно, как основной компонент питания средиземноморского населения было жизненно необходимым, и, следовательно, политически важным товаром. Чрезмерное обилие или отсутствие дождей могло привести к нехватке продовольствия и даже к голоду, что, в свою очередь, требовало государственного регулирования цен. Особенно это касалось родного города суперкомпаний — Флоренции, которая в значительной степени зависела от импорта неаполитанского зерна, чтобы прокормить своих граждан. Опасаясь народных волнений, если стоимость хлеба вырастет слишком высоко, правящий Совет Флоренции часто вводил ценовые ограничения на продажу зерна суперкомпаниями, что, в начале 1330-х годов, привело их к ряду убытков. Кроме того, с 1333 года король Роберт, нуждавшийся в деньгах для финансирования своих войн с Сицилией, начал вводить налог на экспорт пшеницы, что еще больше снизило прибыль суперкомпаний. Долги не выплачивались, капитализация оказалась под угрозой, а инвесторы теряли доверие и требовали возврата своих вкладов.

В отчаянии суперкомпании стали искать новые источники дохода и остановились на английской торговле шерстью как на единственном достаточно емком рынке, способном вернуть им былое процветание. Английская шерсть считалась самой лучшей в Европе. Доступ к этому рынку означал, что флорентийские производители могли изготавливать высококачественную шерстяную ткань класса люкс для продажи в Неаполе в достаточном количестве, чтобы компенсировать потери суперкомпаний на экспорте зерна. Семьи Барди и Перуцци ухватились за эту возможность как за выход из затруднительного положения и в 1336 году предоставили Эдуарду III первые крупные займы, обеспечиваемые лицензиями на импорт шерсти. К 1341 году они уже активно кредитовали английского короля, который использовал флорентийские деньги для финансирования своих быстро растущих и чрезвычайно дорогих военных и дипломатических кампаний. Папа выразил недовольство тем, что суперкомпании оказывают столь ценную помощь англичанам, но к этому времени семьи Барди и Перуцци уже не могли выйти из бизнеса, даже если бы захотели, так как Эдуард задолжал им слишком много денег.

Еще одним поводом для беспокойства, особенно в Италии и Авиньоне, был преклонный возраст короля Неаполя. Роберт Мудрый заметно слабел. Наследование неаполитанского трона, которое было так тщательно организовано, после его кончины могло подвернуться испытанию, и отнюдь не было уверенности в том, что оно устоит. Если в средневековой политике и существовало одно неизменное правило, то оно заключалось в том, что смерть государя неизбежно влекла за собой неопределенность, а в неопределенности заключались возможности. Ничто так не подтверждает истинность этой максимы или общее ухудшение ситуации, как поспешное возвращение Екатерины Валуа и ее семьи в Неаполь из Ахайи в августе 1341 года.

* * *

Экспедиция константинопольской императрицы в Грецию была достаточно успешной. Незадолго до отъезда, тремя годами ранее, Екатерине улыбнулась удача: члены оппозиционной византийскому императору партии в соседнем Эпире подняли мятеж. С этой целью они похитили десятилетнего сына своего бывшего правителя из-под опеки матери, намереваясь использовать его в качестве знамени восстания. Екатерина, понимая, что эту ситуацию можно использовать в своих интересах, переправила ребенка через Адриатику ко двору в Неаполе, а затем перевезла его вместе с остальными членами семьи в Ахайю, когда отплыла туда осенью 1338 года. Благодаря ловкому сочетанию зловещего присутствия своего флота у берегов и подкупов осуществленных Никколо Аччаюоли, Екатерине удалось довольно быстро установить свое правление в Ахайе. Затем она обратила свое внимание на Эпир и к началу 1339 года успешно организовала там восстание против непопулярного губернатора, поставив вместо него свою марионетку, в качестве правителя. Однако ее успехи не долго не продлились — ребенок сдался византийскому императору, который прибыл с армией в следующем году, — но эта хитрая схема продемонстрировала склонность Екатерины к интригам и ее готовности использовать неортодоксальные методы, когда это было необходимо.

В своей тактике она, несомненно, руководствовалась мудрыми советами Никколо. Судя по полученному им вознаграждению, Аччаюоли, похоже, доказал свою неоценимую значимость для императрице в Греции. Ему были пожалованы большие поместья в Ахайе и разрешено основать там банковский филиал, который оказался чрезвычайно полезным для сохранения семейного капитала от рук хватких вкладчиков и кредиторов в материковой Италии. Екатерина так сильно полагалась на Аччаюоли, что когда в 1341 году события в Неаполе потребовали ее возвращения, императрица назначила одного из кузенов Никколо правителем страны на время своего отсутствие. Хотя многие представители местной аристократии возражали против этого решения и даже обращались к византийскому императору с просьбой свергнуть власть Екатерины, кузена Никколо оказалось трудно сместить. Сохраняя верность своим неаполитанским покровителям, семья Никколо в дальнейшем значительно увеличила свои владения и влияние в Ахайе — настолько, что один Аччаюоли за другим непрерывно управляли княжеством вплоть до следующего века.

Иоанне было пятнадцать лет, когда она вновь встретилась со своей тетей, императрицей Константинополя, и своими кузенами Робертом, Людовиком и Филиппом. За время их трехлетнего отсутствия она, должно быть, сильно изменилась и по общему мнению превратилась из ребенка в лучезарную молодую женщину, от природы игривую и жизнерадостную. Даже хронист Доменико да Гравина, современник Иоанны, живший в королевстве и нисколько не симпатизировавший ей, был вынужден признать, что и Иоанна, и ее сестра Мария были наделены "дивной"[63] красотой. Ее недавно вернувшиеся из Греции кузены тоже подросли и, судя по всему, были не менее привлекательны. Роберт, которому уже исполнилось пятнадцать, и Людовик, которому было четырнадцать, были высокими, белокурыми и красивыми юношами, особенно последний; они были атлетами, повидавшими Грецию, и в высшей степени сознавали, какое впечатление они производят в обществе. Боккаччо, хорошо знавший принцев Тарентских, был очарован этой парой так же, как и весь Неаполь. Он увековечил их в своей Elegy of Lady Fiammetta (Элегии мадонны Фьямметты), написанной где-то между 1343 и 1345 годами, когда принцы уже немного подросли:

Наши принцы [Роберт и Людовик Тарентские] ездят на лошадях, которые бегут не только быстрее любого другого животного, но так быстро, что при беге они оставляют позади даже ветер, который считается самыми быстрыми; а молодость принцев, их удивительная красота и выдающиеся достоинства делают их чрезвычайно симпатичными для тех, кто их лицезреет. Они появляются на убранных лошадях, одетые в пунцовые одежды или в одежды, сотканные руками местных жителей с узорами разных цветов и вплетенными в них золотыми нитями, а также украшенные жемчугом и драгоценными камнями; их длинные светлые волосы, спадающие на их чрезвычайно белые плечи, убраны на голове под золотую сетку… Кроме того, в левой руке они держат легкий щит, а в правой — копье, и под призывные звуки труб, шествуют один за другим, а за ними следует множество придворных, одетых в такие же наряды, чтобы начать поединки в честь дам[64].

Контраст между этими двумя образцами неаполитанской юности и господином и повелителем Иоанны (так в Средние века называли мужей) был очевиден и удручающ. В свои четырнадцать лет Андрей еще не демонстрировал тех физических качеств, которые могли бы завоевать к нему среди подданных. Учитывая его происхождение, он, скорее всего, был невысок для своего возраста, так как его дед по материнской линии, носил прозвище Локетек (предположительно намекающее на его малый рост). Несмотря на отсутствие сохранившегося описания Андрея, Бэддли, который изучал историю Неаполитанского королевства этого периода, предположил, что Андрей был "ленив, предпочитал еду всему остальному и, вероятно, всегда так будет делать; имел массивную челюсть, тупой взгляд и, по сравнению с неаполитанскими принцами, неуклюжую фигуру"[65]. Это кажется суровым приговорам, особенно учитывая, что Андрей был еще так молод. Кроме того, это противоречит утверждениям венгерских авторов о внешности и личных привычках Андрея, которые сообщают: "Юный принц… по мере того как он мужал, располагал к себе всех, кроме своей будущей жены"[66].

В отсутствие более веских доказательств, изобразительное искусство того периода может дать небольшую подсказку о несоответствии между культурой и внешностью Андрей и Иоанны и ее кузенов. Сохранилась одна из книг Андрея, иллюстрированный кодекс с житиями венгерских святых, который его родители заказали для обучения сына. В ней большинство мужских персонажей изображены смуглыми и неопрятными, с обилием волос на лице. Это сильно отличается от неаполитанского искусства книжных миниатюр того периода, представленного трактатом о музыке Боэция, который был иллюминирован для короля Роберта; в нем мужчины и женщины изображены нежными и изящными, с тщательно уложенными волосами и одетыми в элегантные платьями. Эти две книги создавались в одно и тоже время, но их эстетика настолько противоположна, что кажется, будто каждая из них возникла в другом, совершенно чуждом мире, и это, вероятно, примерно соответствует ситуации, в которой оказался Андрей в Неаполе.

Андрей мог бы компенсировать свою не слишком внушительную внешность изысканными манерами или интеллектуальными способностями, но, к сожалению, этих качеств ему, похоже, тоже не хватало. Сообщается, что его умственное и эмоциональное развитие отставало от развития его будущей жены. Есть свидетельства того, что, будучи неуверенным в себе, он во многом полагался на советы и рекомендации своего духовника, монаха Роберта, чье очевидное влияние на своего венгерского подопечного было отмечено при дворе. "Он [Андрей] явно не был подходящим партнером для своей супруги"[67]. И опять же, учитывая его молодость, это было не совсем справедливо, ведь, редко какой подросток ведет себя так, что производит впечатление на окружающих.

Быть замужем за Андреем, должно быть, было сродни браку с надоедливым младшим братом, но Иоанна, похоже, смирилась со своей судьбой. К тому времени она прекрасно понимала, что критики обвиняют ее деда в том, что он узурпировал трон у своего племянника, и что ее брак и, что самое важное, рождение наследника могут навсегда заставить этих обвинителей умолкнуть. Есть все основания полагать, что Иоанна восхищалась своим дедом и стремилась подражать его политике на протяжении всей своей жизни, и что она была готова пожертвовать личным счастьем ради этой цели.

И все же к лету 1342 года брак Иоанны оставался незаключенным. Поскольку в шестнадцать лет герцогиня Калабрийская уже значительно превысила традиционный брачный возраст — в Средние века брачные отношения разрешались, как только невесте исполнялось тринадцать лет, — задержка должна была объясняться незрелостью ее мужа (тем самым подкрепляя аргумент, что в пятнадцать лет Андрей еще несколько отставал в умственном и физическом развитии). Экспедиция на Сицилию, номинальным командующим которой был назначен герцог Калабрийский, явно задумывалась Робертом как средство доказать возмужание принца. Хотя первоначально планировалось отправиться в поход ранней весной 1342 года, вторжение на остров несколько раз откладывалось, по-видимому, из-за нежелания его лидера уезжать. (На самом деле оно так и не состоялось, хотя люди и оснащение были готовы). Чтобы подтолкнуть Андрей к военной службе, король объявил, что после возвращения с Сицилии, на Пасху следующего года (1343) герцог Калабрийский будет официально посвящен в рыцари, а его брак будет официально заключен.

Однако задержка была вызвана не только медленным развитием Андрея. 16 июля 1342 года умер Шаробер, король Венгрии. Его вдова, Елизавета, стремясь обеспечить стабильный и упорядоченный переход власти, не теряя времени, короновала своего старшего сына, Людовика, старшего брата Андрея, королем вместо почившего мужа. Коронация состоялась 21 июля, менее чем через неделю после смерти Шаробера.

Людовику было всего шестнадцать лет, когда он занял место своего отца на троне. В Средние века реально правили очень немногие подростки, обычно вместо них назначался регент или Совет, выбранный из числа самых влиятельных дворян, чтобы взять на себя управление королевством до совершеннолетия государя. Но в Венгрии после смерти Шаробера этого не произошло, поскольку местные бароны знали, что им не нужно беспокоиться о недостатке опыта у своего нового государя. Проницательный политик, в высшей степени искусный в управлении государством, по-прежнему крепко держал бразды правления, и это была мать Людовика, королева Елизавета.

Власть королевы-матери распространялась на все сферы королевских прерогатив, но нигде ее присутствие не ощущалось так сильно, как на арене международных отношений. Политика Елизаветы была полностью направлена на расширение венгерского влияния в Восточной Европе и на поддержание прочных связей с ее родной Польшей. По мнению королевы-матери, власть венгров в Неаполе уже была установлена в лице ее младшего сына, который, как она ожидала, станет королем после смерти Роберта Мудрого. Поэтому, по ее мнению, не было необходимости придерживаться второго этапа первоначального договора, который предусматривал, что ее старший сын Людовик женится на младшей сестре Иоанны, Марии. Сохранять перспективы женитьбы Людовика на младшей внучке короля далекого Неаполя, когда он мог бы заключить гораздо более привлекательный брак, было пустой тратой возможностей и нарушением венгерских интересов. Еще до смерти мужа королева-мать выступала за то, чтобы Людовик обручился с дочерью наследника богемского трона. По настоянию Елизаветы осенью 1342 года Людовик женился на Маргарите, семилетней принцессе Богемской.

Роберт Мудрый воспринял этот отказ от своей внучки Марии как прямую пощечину анжуйской гордости. 16 января 1343 года, явно находясь на исходе своих дней и будучи слишком слабым, чтобы подняться с постели, но, тем не менее, находясь "в здравом уме и в состоянии говорить"[68], король продиктовал свою последнюю волю и завещание. В присутствии свидетелей он подтвердил, что Иоанна является его преемницей и единственной наследницей неаполитанского трона, а также остальной части его широко разбросанной державы ("Rex… instituit sibi haeredem universalem Joannam, ducissam Calabriae, meptem ejus primogenitam"[69]), к которой король Неаполя относил графство Прованс, суверенитет над Сицилией, наследственный титул короля Иерусалима, а также владения в графствах Пьемонт и Форкалькье. Если Иоанна умерла бы бездетной, это огромное наследство переходило непосредственно к Марии, минуя Андрея. Не было никаких упоминаний о том, что Андрей может быть коронован королем, даже в качестве супруга. Таким образом, по этому завещанию Андрей был публично лишен возможности править или вообще играть какую-либо роль в правлении своей жены.

Чтобы еще больше досадить венграм, Роберт Мудрый также улучшил положение Марии при дворе. Если долгожданный брак между младшей сестрой Иоанны и Людовиком Венгерским не состоится (намек на союз с Маргаритой Богемской), Марии было предписано выйти замуж за наследника французского трона или, если он будет недоступен, за его младшего брата. Признавая, что для заключения столь блестящего союза, как союз с короной Франции, скорее всего, потребуются дополнительные стимулы, Роберт предусмотрел, что владения Марии будут увеличены за счет щедрого наследства в виде земель, замков, людей и вассалов стоимостью в 10.000 флоринов в дополнение к приданому в 30.000 флоринов наличными, которое должно будет выплачено в момент ее замужества. Таким образом, по этому завещанию Мария становилась наследницей своей старшей сестры.

Особое внимание было уделено и положению несовершеннолетней Иоанны. Документ предусматривал создание специального Совета под председательством королевы Санции, который должен был править вместо молодой королевы до достижения ею совершеннолетия, которое Роберт Мудрый определил в двадцать пять лет. Андрей и Мария также считались несовершеннолетними, что означало, что до этого возраста они не могли заключать юридические договоры без прямого разрешения специального Совета. Поскольку Неаполь был фьефом папства, а Иоанна — его вассалом, документ ясно давал понять, что специальный Совет признает власть Папы и отдает наследника трона и королевство под его защиту, что было заявкой на продолжение внешней политики, которая во многом зависела от культивирования исключительно тесных отношений со Святым престолом как источником власти гвельфов во всей Италии.

Наконец, чтобы никто из анжуйских принцев впоследствии не оспаривал его указаний и не отступал от строгостей, налагаемых этим завещанием, Роберт Мудрый включил в него следующий кодицил: "Вышеупомянутые герцог и герцогиня и ее сестра герцогини Мария, утверждая, что они совершеннолетние и таковыми, судя по их виду, являются, обещали и поклялись на Святом Евангелии, в присутствии нас самих, правителя и короля [Роберта], и нашего судьи, нотариуса и нижеподписавшихся свидетелей, твердо и нерушимо соблюдать [условия настоящего завещания] и ни в коем случае, ни самим, ни с помощью других, не делать и не поступать вопреки любому из вышеуказанных в завещании условий"[70].

Так в считанные часы был обнулен труд почти десятилетия. Не было времени ни тщательно переварить последствия этого королевского решения, ни взывать к здравому смыслу престарелого короля, ни умолять его о изменить решение. Ведь к 20 января 1343 года, через четыре дня после обнародования этого замечательного документа, Роберт Мудрый был мертв.

Глава V

Наследие Роберта Мудрого

Для Иоанны потеря единственного по настоящему близкого человека, которого она когда-либо знала, должна была стать катастрофой. Роберт Мудрый был ее самым главным и самым преданным защитником, ограждавшим ее от темных интриг тех, кто хотел использовать ее в своих целях. С первых дней ее жизни он демонстрировал веру в то, что Иоанна сможет соответствовать требованиям предъявляемые к монарху.

Хотя почти до последнего вздоха Роберт Мудрый заверял, что Андрей не будет иметь никакого влияния на управление королевством, король, должно быть, оставил устное распоряжение, чтобы мужа Иоанны возвели в рыцарское достоинство и ее брак был заключен немедленно. 22 января, всего через два дня после смерти Роберта, когда тело короля, окруженное свечами, все еще лежало в церкви Санта-Кьяра, Андрей был поспешно посвящен в рыцари во время церемонии в Кастель-Нуово. Свидетелями посвящения герцога Калабрийского в рыцарское достоинство стали всего три человека, являвшиеся старшими членами правящего Совета. Один из них был нотариусом, а другой — вице-сенешалем Раймундом ди Катания, одним из сыновей Филиппы. Поскольку двор официально находился в трауре, обошлись без пиров и пышных публичных торжеств, которые обычно сопровождали такие церемонии, но, очевидно, даже этот сокращенный обряд посвящения служил своей цели. Ведь "в день среды, 22 января [1343 года], как велел недавно умерший король Роберт… Андрей… законно явился к двери [Иоанны] в Кастель-Нуово, овладел ею и познал ее плотски"[71], сообщает Chronicle of Parthénope (Хроника Парфенопа), одна из официальных хроник того периода. То, что члены правящего Совета и, в частности, Иоанна согласились на это так скоро после смерти Роберта, убедительно свидетельствует о том, что все вовлеченные в это дело люди на самом деле просто выполняли последние повеления старого короля.

Горе и привязанность Иоанны к своему деду можно оценить по размеру и великолепию гробницы, которую она для него построила. По приказу молодой королевы два флорентийских скульптора возвели массивную мраморную усыпальницу, которая сохранилась до наших дней в церкви Санта-Кьяра. Памятник высотой в три этажа был больше и грандиознее любого другого реликвария в огромной церкви. Высеченная в подражание склепу императора или Папы, гробница изображала Роберта в окружении его семьи, включая Иоанну, которая представлена сидящей на троне во второй нише, что было "придумано, чтобы заглушить сомнения в том, что Роберт был узурпатором"[72]. Сам Роберт был окружен двумя фигурами, изображающими святых Франциска и Клару Ассизскую, что указывало на его приверженность францисканскому ордену. Таким образом, Иоанна сделала все, чтобы слава ее деда пережила его смерть[73]. Масштаб заказа также являлся заявлением о намерении Иоанны продолжать строительство в великой традиции своих предков и оставить свой собственный след в королевстве посредством возведение впечатляющих памятников зодчества.

Но ее горе от потери деда не помешало Иоанне, понять опасность, которой его последняя воля и завещание подвергали ее и ее королевство. Невозможно было судить о политических и военных последствиях открытого отказа Андрею в праве голоса в управлении страной. Король Людовик и его мать Елизавета, несомненно, опротестовали бы это решение перед Папой и, возможно, даже попытались бы убедить папство предпочесть права Людовика на Неаполитанское королевство, как старшего сына Шаробера. Над королевством нависла бы угроза вторжения, если семья Андрея не добьется своего. Венгры могли в любой момент собрать внушительную армию, а Людовик был деятелен и обучен военному делу.

Иоанна, напротив, была сильно ограничена своим полом и требованием, управлять обязательно консультируясь с созданным для этого Советом по каждому вопросу. Ведь даже если бы Совет согласился на ее просьбу о созыве армии, кто бы тогда ее возглавил? Иоанна не могла сделать это сама, а короля не было. Без Андрея у нее не было защитника, полководца, который мог бы заставить враждебные и соперничающие группировки внутри ее семьи объединиться, чтобы противостоять угрозе. Она также не могла заполучить достойного военачальника через брак, поскольку уже была замужем. Таким образом, Роберт Мудрый своей последней волей и завещанием с первых дней правления Иоанны подорвал ее позиции и сделал уязвимой для нападения.

О том, что и Иоанна, и правящий Совет знали о непростом положении, в которое ее поставил дед, свидетельствует быстрота, с которой она назначила одного из своих самых знатных вассалов, Уго дель Бальцо, графа Авеллино, своим послом при папском дворе. Протокол требовал, чтобы новая королева Неаполя совершила официальное принесение оммажа Папе за свое королевство, и Иоанна наделила графа полномочиями выступать в качестве ее представителя на этой церемонии. Она также поручила Уго обратиться к понтифику, Клименту VI, с просьбой разрешить Андрею короноваться королем.

Прося об этой коронации, Иоанна не собиралась даровать своему мужу правление королевством или разделить с ним власть, а просто хотела оказать ему честь, присвоив титул, сопоставимый с ее собственным. Более того, время составления этого прошения (Уго дель Бальцо был отправлен в Авиньон 25 января, всего через пять дней после кончины Роберта, с полного одобрения Санции и правящего Совета) указывает на то, что эта сделка была заключена еще до смерти короля. Трудно поверить, что Андрей добровольно поклялся бы соблюдать условия завещания, если бы он и его советники не получили неких тайных заверений.

К сожалению, рациональная дипломатическая попытка Иоанны, призванная восстановить прежний статус-кво и тем самым предотвратить возможные протесты со стороны семьи Андрея, была далеко не единственным проектом, исходящей из Неаполя и попавшим в коварное окружение папского двора.

* * *

На протяжении долгих лет ухудшения состояния короля Роберта Агнесса Перигорская не переставала мечтать о том, чтобы ее старший сын, Карл, герцог Дураццо, взошел на неаполитанский трон. Поэтому Агнесса выражала полную лояльность короне, предложив кандидатуру Карла на должность командующего армии для одного из ежегодных вторжений на Сицилию и старалась войти в доверие к Санции и двум юным принцессам. И хотя внешне ее усилия не увенчались успехом — старый король не наградил ее сына и никак не поощрял его интерес к трону, — тем не менее Агнесса быстро поняла, что, объявив Марию альтернативной наследницей, Роберт Мудрый оставил возможность ее сыну заполучить власть. Если бы Иоанна умерла бездетной или была бы свергнута Папой или венграми, Мария унаследовала бы королевство. Это делало четырнадцатилетнюю сестру Иоанны, которая, согласно тому же завещанию, стала чрезвычайно богатой, весьма привлекательной невестой. Роберт постановил, что его вторая внучка должна выйти замуж за наследника французского трона, но Агнесса так же отчаянно пыталась предотвратить этот брак, как и продвинуть своего старшего сына. Филипп VI, король Франции, был братом Екатерины Валуа и таким образом, перспектива брака Марии с французским принцем ставила интересы дома Таранто выше, чем дома Дураццо.

Переписка между двумя королевскими дворами указывает на то, что некоторые предварительные переговоры с французами уже состоялись, но согласование деталей столь важного брачного союза, как хорошо знала Агнесса, потребует времени. Пока судьба Марии оставалась в таком неопределенном состоянии, можно было самостоятельно обратиться к Папе с просьбой о выдаче принцессы замуж. Это мог сделать только человек с хорошими связями в Священной коллегии, который был бы в столь близких отношениях с новым Папой (Бенедикт XII умер предыдущей весной), что мог бы убедить его действовать в пользу заинтересованной стороны. К счастью для нее у Агнессы был такой человек ― ее брат кардинал Эли де Талейран Перигорский.

Брат Агнессы был одним из самых влиятельных кардиналов при папском дворе в Авиньоне и предком того Талейрана, который четыре века спустя станет выдающимся государственным деятелем во времена Французской революции и Наполеона. Петрарка так писал о кардинале: "Сам он это отрицает, но все утверждают, что он создал двух Пап подряд"[74]. Первым из них был новый Папа, Климент VI, избрание которого в предыдущем году, умело срежиссированное Талейраном, заняло всего четыре дня. Своим выдающимся положением кардинал Перигорский был обязан как своей матери, которая пользовалась внимание предыдущего Папы, Климента V ("ибо открыто говорили, что у него была любовница графиня Перигорская, прекраснейшая дама"[75], — сообщает хронист Джованни Виллани), так и безоговорочной преданности его семьи французской короне. Графство Перигор располагалось на линии фронта юго-западного театра Столетней войны. Оно находилось в той части французского королевства, на суверенитет над которой претендовали и Эдуард III, и Филипп VI. Король Франции понимал, что не может позволить себе потерять верность вассала, который так последовательно боролся с посягательствами его врага, и поэтому он постарался вознаградить перигорское семейство посредством пожалования новых владений и других знаков королевской благосклонности, включая демонстративное продвижение кардинала по карьерной лестнице. "Вероятно, именно этой тесной связью с французской короной объясняется заметное положение Талейрана в Коллегии кардиналов и его растущая репутация лидера французской партии, которая в ней преобладала"[76].

Уверенная в том, что ее брат имеет неоспоримое влияние при папском дворе, Агнесса организовала заговор с целью обойти предсмертные распоряжения короля Роберта. В этом она, похоже, обрела добровольную сообщницу в лице принцессы Марии. Мария, вероятно, не была в восторге от того, что ей придется покинуть дом своего детства в Неаполе, чтобы выйти замуж за далекого короля Венгрии, также ее не устраивала перспектива ожидать предложения, которое, возможно, никогда не поступит, от французской королевской семьи. Ее кузен Карл Дураццо лез из кожи вон, чтобы понравиться юной принцессе, и, похоже, его усилия увенчались успехом. С точки зрения Марии, конечно, лучше было остаться в Неаполе и выйти замуж за принца, которого она знала и с которым выросла, чем доверить свою судьбу совершенно незнакомому человеку.

Поддержка Санцией этого брака, а Агнесса втянула в заговор и вдову короля Роберта, также вполне объяснима. Вдовствующая королева не любила и не доверяла надменной Екатерине Валуа и предпочитала общество герцогини Дураццо, с которой была в довольно близких отношениях. Позже Санции назовет Агнессу и ее сыновей в числе исполнителей своего завещания — честь, которой, как известно, не удостоились члены дома Таранто. Брак между Марией и Карлом Дураццо снизил бы влияние императрицы в королевстве, и Санция, очевидно, была готова рискнуть вызвать гнев своих родственников из дома Таранто, чтобы достичь этой цели.

Поскольку Санция и Мария были за этот брак, Агнессе не составило труда убедить в его выгодности и Иоанну. Согласие молодой королевы на этот брак, которое хронист Доменико да Гравина приписывает влиянию Санции, также является явным свидетельством того, что Марию не принуждали к браку, а она сама активно выражала желание выйти замуж за Карла. Иоанна и Мария были очень близки. Они были почти ровесницами и вместе осиротели. Они были подругами по играм, сколько себя помнили; воспитывались в одном замке, ели одну и ту же пищу, слушали одни и те же церковные службы. В первые несколько месяцев после смерти Роберта Иоанна старалась угодить сестре, устраивая в ее честь пиры и играя с ней в азартные игры. Вряд ли Иоанна стала бы одобрять брачный союз с домом Дураццо, зная о неизбежной реакции дома Таранто, если бы Мария этого не пожелала.

Заручившись тайным согласием обеих королев (но не правящего Совета), Агнесса поспешила воплотить свой замысел в реальность. Герцогиня Дураццо оказалась чрезвычайно ловким заговорщиком. Она понимала, что константинопольская императрица через своего брата, короля Франции, вполне способна предотвратить любой брак, противоречащий интересам ее сыновей, даже тот, который одобрил сам Папа. Поэтому разрешение на брак Марии должно было быть тщательно сформулировано, чтобы предоставить Агнессе полную свободу действовать в одностороннем порядке, если это потребуется. За такие милости приходится платить, поэтому, обращаясь к брату, герцогиня Дураццо не стала полагаться только на семейные чувства и предложила Талейрану 22.000 флоринов (все приданое, которое ей еще причиталось в связи с замужеством), если он устроит свадьбу ее сына.

Так и случилось, поскольку кардинал Перигорский питал свои собственные устремления в отношении папской Курии. Помимо взятки предложенной Агнессой, кардинал, несомненно, рассчитывал, что выдвижение одного из его племянников в качестве возможного наследника неаполитанского трона может оказаться чрезвычайно полезным в следующий раз, когда Священная коллегия будет призвана избрать нового Папу, и он незамедлительно обратился к Клименту VI с просьбой удовлетворить просьбу сестры.

Климент имел заслуженную репутацию человека с высоким достатком, аристократическим вкусом и легкой щедростью (что, несомненно, сослужило ему хорошую службу среди его собратьев на недавних папских выборах). Двумя любимыми поговорками нового Папы были: "Никто не должен уходить от государя недовольным"[77] и "Понтифик должен делать своих подданных счастливыми"[78]. Климент прекрасно понимал свои обязательства перед кардиналом и не видел причин не исполнить его желания. 26 февраля 1343 года он подписал буллу, разрешавшую сыну Агнессы Карлу жениться на любой женщине, которая ему понравится, если ее родство с герцогом не подпадает под запрещенное Церковью кровосмешения. Таким образом, брак с Марией был санкционирован Папой без фактического раскрытия имени предполагаемой невесты — деталь, которая могла оказаться неудобной в последующих переговорах с королями Франции и Венгрии, которые должно быть были несколько обескуражены таким присвоением столь ценного "имущества". Эта булла и была обнародована в Неаполе.

Но не были обнародованы две дополнительные диспенсации, адресованные дому Дураццо, которые также были подписаны Папой 26 февраля. Первая из них наделяла Агнессу и ее потомство правом по собственному желанию выбирать себе священников и объявляла, что этим священникам позволено совершать любые или все таинства в том месте, которое выберут Дураццо, "даже в запрещенных местах поклонения"[79]. Вторая секретная диспенсация, адресованная только Агнессе, содержала разрешение герцогине Дураццо удалиться в любое время в любой монастырь, который ей понравится.

И снова быстрота, с которой были получены эти папские документы, а они были изданы менее чем через шесть недель после смерти короля Роберта, убедительно свидетельствует о том, что заговор был составлен еще до его кончины. Очевидно, что Агнесса, по крайней мере, хорошо понимала, какой провокацией станет этот брак для ее противницы, императрицы Константинополя, и какой жестокой может быть реакция Екатерины Валуа. Затея с уходом в монастырь носила характер запасного варианта.

Со временем в Неаполь прибыло обтекаемое, но все же официальное папское разрешение на брак Карла с его кузиной, и 26 марта 1343 года Иоанна и Санция устроили официальное празднование помолвки Марии в Кастель-Нуово. Быстрота, с которой Папа санкционировал этот брачный союз, естественно, должна была быть истолкована как знак папской благосклонности и, должно быть, подтолкнула Иоанну и Санцию к мысли, что это подходящий момент, чтобы решить будущее Марии и стабилизировать порядок наследования трона. Все члены правящего Совета, заранее проинформированные о содержании буллы, присутствовали на этой церемонии, в качестве еще одной попытки придать ей легитимность. Но даже авторитет этой делегации не мог скрыть атмосферу угрозы, созданную явным отсутствием константинопольской императрицы и ее выводка. Екатерина была в ярости от того, что ее так перехитрили, и в самых резких выражениях выразила протест против обручения как своей племяннице Иоанне, так и Папе, и, как и предполагала герцогиня Дураццо, императрица призвала короля Франции вмешаться, чтобы добиться отмены разрешения.

Но Агнесса, предвидя такой поворот, была к нему готова. Через два дня, 28 марта, дом Дураццо приступил ко второй, тайной половине своего плана. Одна из фрейлин Марии, молодая женщина по имени Маргарита ди Чеккано, племянница кардинала, стала соучастницей заговора. С помощью Маргариты Карл Дураццо заманил свою юную невесту в западный сад Кастель-Нуово, который примыкал к его родовому поместью. По словам Доменико да Гравины, там он "похитил" ее и увез в свой замок, где уже ждал нанятый священник. Этот священник, наделенный правом в соответствии с одной из секретных диспенсаций, подписанных Папой, поспешно и тайно обвенчал пару. Но столь неортодоксального таинства бракосочетания было недостаточно, и Карл, чтобы отрезать все пути назад, как только священник закончил, принял меры предосторожности и консумировал брак. Или, как сообщал Доменико да Гравина, передавая информацию, которая, очевидно, была общеизвестна в то время, "совокупившись, как говорят, и оставив ее в своем собственном дворце"[80].

Но даже та сексуальная свобод, которая царила в придворной жизни в Неаполе, очевидно, имела свои пределы. Поведение Карла и Марии вызвало в королевстве скандал. Хуже того, оно подтолкнуло дом Таранто отказаться от дипломатических усилий в пользу вооруженного конфликта. Людовик, второй сын Екатерины, преуспевший в военном деле, собрал небольшой отряд из друзей и их сторонников, чтобы нанести ответный удар своему кузену Карлу. Они захватили один из дальних замков герцога Дураццо и некоторые другие его владения и заявили о своем намерении продолжать военные действия. Это побудило Карла и его мать, Агнессу, собрать группу своих вассалов для обороны. Через несколько недель Неаполь оказался на грани гражданской войны.

Если раньше Иоанна не понимала своей ошибки, разрешив помолвку сестры с Карлом, то теперь она это осознала. Она отказалась признать тайную свадьбу, лишила сестру приданого и обратилась с длинным письмом к Папе, горько жалуясь на поведение Агнессы и Карла и на оскорбление, которое они нанесли ее семье. Она настаивала на том, чтобы Папа отменил свое прежнее решение и аннулировал брак. Она горячо упрекала сестру, а поскольку Карл и Мария продолжали вести себя вызывающе, перешла на сторону Екатерины. Король Франции тоже написал Клименту VI письмо, требуя объяснений и компенсации за ущерб, нанесенный интересам его сестры в Неаполе. Даже венгерская королева-мать, подстраховываясь, написав письмо, в котором выразила свое крайнее неудовольствие тем, что диспенсация была выдана в прямом противоречии с первоначальным, одобренным Папой брачным договором ее сына с неаполитанской принцессой — ведь согласно этому документу, в случае смерти Иоанны Мария была обязана выйти замуж за Андрея вместо нее.

В этих обстоятельствах два изречения Климента о том, что всегда нужно делать всех счастливыми, подверглись испытанию. Понтифик сделал все возможное, чтобы успокоить конфликтующие стороны. 29 мая 1343 года он написал Санции и Иоанне, что раздражен их реакцией на брак Марии, поскольку "мы дали разрешение на этот союз ввиду ожидаемой от него пользы"[81]. Десять дней спустя, в ответ на очередное гневное письмо Иоанны, он значительно смягчил свои формулировки и, использовав уже отеческий тон, попросил ее простить Карла и Марию, назвав брак импульсивным поступком, совершенным "по причине их нежного возраста"[82], хотя Карлу было уже двадцать лет. Папа продолжал, обращаясь к Иоанне: "Вы, как ее единственная сестра, вскормленная и воспитанная под одной крышей, должны смягчить эти неосторожные поступки и вернуть ее [Марию] на путь благочестия и добродетели"[83]. Марии же он написал: "Ваш брак радовал и радует нас, но он радовал бы нас еще больше, если бы не эти зловещие происшествия. Ублажайте Иоанну с умом"[84]. Елизавета Венгерская получила весьма неискреннее послание (вариант которого был также отправлен Филиппу VI Французскому): "Что касается договоренности короля Роберта о том, что две его внучки должны быть соединены с двумя вашими сыновьями, то мы этому никогда не противодействовали; но мы предоставили Карлу, герцогу Дураццо, диспенсацию общего характера, по которой он мог жениться на любой знатной даме… однако в ней не было названо никого конкретно. В соответствии с этим разрешением, он женился, о чем мы ничего не знали, на второй дочери Карла, герцога Калабрийского [Марии]"[85].

В итоге кардинал Талейран был вынужден отправить в Неаполь своего камергера, поручив ему двойную задачу: разрешить конфликт в пользу племянника и получить от сестры обещанную взятку в 22.000 флоринов. Камергер, которому помог тот факт, что Мария к тому времени была уже заметно беременна, так что у Иоанны не было иного выбора, кроме как признать брак, прекрасно преуспел в выполнении обоих поручений. 14 июля 1343 года было достигнуто соглашение, по которому Карл, в обмен на передачу части своих земель невесте, был официально признан правительством Иоанны в качестве мужа Марии. Положение Марии как наследницы трона в случае смерти Иоанны бездетной, также было официально подтверждено королевским двором. Екатерина и ее семья получили компенсацию за то, что их так ловко перехитрили, в виде выплаты Роберту Тарентскому значительной денежной суммы из королевской казны. Точно так же Иоанна согласилась выплатить значительное приданое Марии, хотя на самом деле королева годами откладывала выплату этих денег своей сестре, что, возможно, свидетельствует о глубоком недоверии, которое она питала к своему новому зятю и его семье. Агнесса же, напротив, выйдя победительницей в этом поединке, быстро расплатилась с курьером присланным братом-кардиналом и передала Талейрану длинное, весьма лестное письмо, в котором искренне благодарила его за многочисленные услуги, которые он оказал ее семье.

Однако за этот успех Агнессе пришлось заплатить немалую цену. Все доброе отношение королевы к герцогини Дураццо, которое та успела завоевать до этого инцидента, было уничтожено ее вероломством. После июльского соглашения Иоанна намеренно стала привлекать советников не входящих в окружение дома Дураццо, в частности Роберта ди Кампанья, еще одного сына Филиппы ди Катанья, и Карла д'Артуа, внебрачного сына Роберта Мудрого. Обоих повысили в должности с увеличением жалованья, чтобы обеспечить их верность королеве. Семья Дураццо оказалась отрезанной от власти этими новыми политическими фаворитами, и даже старый союзник Агнессы Санция не смогла ей помочь. Хотя Иоанна не винила свою бабушку в неудачном браке Марии, как это было с Агнессой, результат научил молодую королеву не полагаться на политическую хватку Санции.

Иоанне пришлось в первый же год своего правления преодолевать семейную междоусобицу, международные интриги и едва не начавшуюся гражданскую войну, что было бы непосильной задачей для любого нового правителя, тем более для того, кому было всего семнадцать лет. Но брак Марии, при всех его глубоких политических последствиях, оказался лишь прелюдией к еще большим неприятностям. Менее чем через две недели после официального признания Иоанной брака Марии в Неаполе неожиданно возникла проблема еще большего масштаба. 25 июля 1343 года в столицу торжественно въехала процессия из четырехсот венгерских дворян, рыцарей и придворных, сопровождаемых толпой слуг и большим обозом. Возглавляла эту грозную делегацию свекровь Иоанны, вдовствующая королева Венгрии, Елизавета.

* * *

Внезапное обрушение Елизаветы на сына и сноху было вызвано тревожными сообщениями об ухудшении политической обстановки в Южной Италии. Папа еще не пересмотрел условия завещания Роберта Мудрого в пользу Андрей, несмотря на сильное давление со стороны Венгрии. Королева-мать понимала, что эта нерешительность в сочетании с очевидным влиянием кардинала Талейрана, проявившимся в браке Марии с Карлом Дураццо, была признаком того, что коронация ее сына отнюдь не гарантирована. Придворные Андрея также информировали вдовствующую королеву о многочисленных группировках, борющихся за власть при неаполитанском дворе, и о неполноценности положения ее сына по сравнению с его женой. Разочарованная тем, что ее агентам не удалось переломить эти тревожные тенденции, мать Андрея приехала в Неаполь, решив воочию оценить нюансы политической ситуации и устранить препятствия на пути к власти своего сына. Будучи опытным политиком, Елизавета не скрывала, каким образом она собирается добиваться своих целей. Еще более устрашающим, чем ее свита, был арсенал ценностей, сопровождавших королеву-мать в ее путешествии. По словам венгерского хрониста Турочи, Елизавета предусмотрительно взяла с собой "на расходы" 27.000 марок серебром и еще 21.000 марок золотом ("что соответствует 1.449.000 флоринов, но предположительно в слитках"[86]), не говоря уже о повозке, наполовину заполненной флоринами. Судя по поразительному количеству этой потенциальной взятки, которая, по некоторым оценкам, равнялась примерно двух-трехлетнему доходу венгерской короны, можно сделать вывод, что Елизавета имела представление о том, с чем ей придется столкнуться.

Почти с того самого момента, как она ступила на итальянскую землю в порту Манфредония на побережье Адриатического моря, королева-мать знала о том, какой непрочное положение занимает ее сын в Неаполитанском королевстве. Когда Андрей из вежливости поехал в Беневенто, чтобы сопроводить мать в ее гостевые покои в Кастель-Нуово, жена его демонстративно не сопровождала. Вместо этого Иоанна, одетая в официальные государственные одежды с короной на голове, как подобает государю, встречающему официального иностранного сановника, приняла свою свекровь несколько дней спустя у Соммы, недалеко от столицы. Это полностью отражало повседневную жизнь королевской четы. За исключением важных государственных церемоний и религиозных праздников, Андрей почти никогда не видел свою жену. Они путешествовали раздельно и если, например, он уезжал в Салерно, то она отправлялась в Резину, молились в разных церквях, ездили на прогулки с разными людьми. Даже когда семейные обязательства требовали совместного визита, как, например, когда в начале лета заболел Роберт Тарентский, Андрей интересовался здоровьем кузена 26 июня, а Иоанна ждала до 30 июня. О количестве ночей, проведенных парой вместе, сведений нет, но, скорее всего, после первой консумации брака Иоанна посчитала, что выполнила свой долг, и постаралась держать своего господина и повелителя на расстоянии в этом, как и во всех других делах, насколько это было возможно. Есть свидетельства, что Андрею приходилось предварительно спрашивать разрешения, чтобы войти в спальню жены.

Отсутствие близости не было единственной особенностью их отношений. Хотя все в Неаполе, включая Иоанну, называли Андрей "королем" (уловка, призванная убедить венгров в том, что все так, как должно быть), было ясно, что на самом деле он таковым не является. Он никогда не был официально коронован, и к этому моменту не представлялось вероятным, что он вообще будет коронован. Андрей не был связан с правительством и, похоже, не был обременен какими-либо обязанностями, даже в том, что касалось расходов. Иоанна оплачивала содержание его двора, вплоть до покупки ножей для кухни и розового мыла. Она покупала ему рубашки и дублеты и оплачивала его поездки на море. Он был обязан ей за серебро, которое носил в кошельке, и должен был отчитываться за свои траты всякий раз, когда превышал свое содержание. И все же до приезда матери нет никаких сведений о том, что Андрей как-то возражал против своего положения, и нетрудно понять, почему. В конце концов, ему было всего пятнадцать лет, у него был досуг, прекрасная одежда и быстрые лошади, и, он жил в королевстве, где было много возможностей для развлечений. Андрей вырос в тени Иоанны и к этому времени уже привык к своей роли.

Однако его мать приехала в Неаполь, чтобы изменить его положение. Сначала она пыталась действовать через Санцию, но та в это лето была больна и предоставила своей внучке-королеве разбираться со всем самой. Иоанна терпеливо выслушала нотации свекрови и не стала возражать ей, надеясь переждать нежданный визит. Аргументы Елизаветы, которые позже использовали ее посланники в Авиньоне, дошли до наших дней:

Нет ничего плохого в том, чтобы попросить Святого Отца официально присвоить ее мужу титул короля, который она уже неофициально использовала для него. Разве она [Иоанна] не согласилась с тем, что для блага королевства, а также для ее собственного спокойствия было бы предпочтительнее, чтобы ее муж помогал ей разделить бремя власти? Даже не задумываясь о гармонии супружеской жизни, есть проблемы, которые подданные предпочли бы решать с мужчиной, а не с женщиной; а если придется отражать врага, это будет больше делом мужа, чем жены. В конце концов, она [Иоанна] ничем не рискует, пригласив мужа возглавить королевство. Нужно лишь установить границы, за которые он не должен был бы заступать, и получить необходимые гарантии на этот счет[87].

Внешнее проявление внимания Иоанны, однако, не обмануло ее свекровь. Вдовствующая королева понимала, что жена ее сына одобряет существующий порядок и не сделает ничего, чтобы расширить власть своего мужа в королевстве. Елизавета также не могла найти способ добиться от Иоанны уступок, договорившись с одной из других ветвей ее семьи. Королева-мать вскоре пришла к выводу, что подкупать либо Таранто, либо Дураццо (или обоих) — пустая трата времени, поскольку одна из ветвей наверняка будет противиться тому, что поддерживает другая, независимо от того, насколько привлекательным будет финансовый стимул. Но в скором времени Елизавета все же нашла альтернативу. Вдовствующая королева отправила свои повозки с деньгами и мешки с золотом туда, где, как она знала, можно было получить выгоду за эти деньги, а именно к папскому двору в Авиньоне. Взятку сопровождала престижная делегация, в которую входили епископ, знатный венгерский граф и двоюродный брат Андрея дофин Вьеннский. Всем им Елизавета поручила убедить Папу короновать ее сына королем и наделить его хотя бы частью суверенных полномочий. Затем, убедившись, что сделала все возможное для продвижения интересов Андрея в Неаполе, королева-мать и остатки ее свиты отправились на несколько месяцев в Рим.

Время для осуществления этой затеи не могло быть выбрано более неудачно. Венгерская делегация явилась в Авиньон со своими деньгами, жалобами и требованиями как раз в тот момент, когда Климент VI, решив, что объем корреспонденции, направленной к нему из Неаполя после смерти короля Роберта, стал его утомлять, взвешивал преимущества назначения специального легата в королевство. Привлекательность присутствия на месте событий представителя, уполномоченного действовать от имени понтифика и избавляющего Климента от необходимости лично отвечать на уговоры различных неаполитанских партий, была очевидна. Но с прибытием эмиссаров Елизаветы она стала непреодолимой. Еще одна партия жаждавшая быть услышанной, толпилась в залах и без того переполненного папского дворца, требовала аудиенции, излагала претензии, все из которых должны были быть должным образом зафиксированы и расследованы. В конце концов Климент поручил венгров своим кардиналам и сообщил о своем намерении назначить в Неаполь своего легата.

Эта новость была быстро доведена до сведения двора Иоанны. Перспектива того, что ее правление и королевство окажутся под угрозой из-за появления папского легата, который будет править вместо нее, была неприемлемой. Помимо унижения от того, что Папа публично лишит ее законной власти, существовала реальная угроза того, что легат, кем бы он ни был, нарушит хрупкий баланс сил, существовавший при неаполитанском дворе, в сторону ее мужа. И даже если этого не произойдет, Иоанна и ее подданные, по крайней мере, осознавали, что назначение легата приведет к значительным финансовым трудностям. Папские представители имели заслуженную репутацию тех, кто традиционно выкачивал как можно больше богатств королевства для своих личных нужд и нужд Церкви. Именно это часто было неофициальным мотивом их назначения. По этой же причине легаты вызывали отвращение, а их деятельность вызывали сопротивление по всей Италии. Поэтому 5 сентября 1343 года, после спешных консультаций с правящим Советом, Иоанна направила Папе официальное прошение, которое было представлено Святому престолу Уго дель Бальцо, при поддержке группы неаполитанских советников, включавшей двух графов и доктора гражданского права, с официальным протестом против назначения легата в Неаполитанское королевство, на том основании, что это нарушает первоначальное соглашение 1265 года между Карлом Анжуйским и папством. Такая опора на юридический прецедент полностью соответствовала политике предыдущей администрации. Иоанна знала, что, если бы при Роберте возникла аналогичная угроза его правлению, он поступил бы точно так же.

К сожалению, законность положения монарха в Средние века, каким бы прочным оно ни было, часто подрывалась особыми обстоятельствами, какими, несомненно, являлось выгодное предложение Елизаветы Папе. Иоанна также не могла предположить, насколько влиятельным окажутся венгерские деньги в ближайшие месяцы. Пословица гласит, что беда, когда она случается, не приходит одна. В случае с Иоанной это произошло в октябре, когда суперкомпании одна за другой начали терпеть крах.

Глава VI

Папская политика

Законы денег так же неизменны, как и законы природы. Успешность коммерческого предприятия, будь то в XXI или в XIV веке, зависит от прибыльности его основного бизнеса, способности руководства адаптироваться к меняющимся условиям и доверия инвесторов или вкладчиков, причем первые два критерия обязательно влияют на третий. Крупнейшие из суперкомпаний, вынужденные из-за убытков, которые они понесли в неаполитанской торговле зерном, диверсифицировать свою деятельность в импорте английской шерсти, оказались в ловушке из-за постоянно растущей потребности Эдуарда III в средствах для продолжения войны с Францией. Высшее руководство этих компаний, которые были людьми самыми искушенных в финансовых операциях, каких только видел мир, отчаянно пыталось сократить свои обязательства перед английским королем. Их займы были фактически авансами под деньги, причитающиеся им от торговли, или под налоги или сборы, переданные им из королевской казны. Но на сбор налогов и сборов, причитающихся им от короны, у суперкомпаний уходило гораздо больше времени, чем на расходование займов Эдуардом, а когда займы были потрачены, он захотел получить еще.

Изменчивая политика флорентийского правительства в критический период с 1340 по 1343 год только усугубила трудности суперкомпаний. Завидуя растущей экономической мощи соседнего города Пиза, флорентийская коммуна захотела решить проблему, объявив этому городу войну, — дорогостоящее предприятие, финансирование которого компании Барди, Перуцци и Аччаюоли были вынуждены взять на себя. Когда в 1341 году война пошла не так как им хотелось, флорентийцы обратились за помощью к Роберту Мудрому, но старый король, озабоченный подготовкой очередного вторжения на Сицилию, не прислал затребованные войска. Это побудило правительство Флоренции, которое до этого момента всегда твердо стояло на стороне Неаполя и папства против гиббелинов, весной 1342 года обратиться к императору за военной помощью. Разгневанный Роберт в ответ на это арестовал активы суперкомпаний в Неаполитанском королевстве. Папа последовал его примеру, передав финансовые дела Церкви, которыми обычно занимались семьи Барди, Перуцци и Аччаюоли, другим, более мелким компаниям, чья политика была надежно про-гвельфской. Хотя Флоренция поспешила исправить свою ошибку, отменив посольство к императору и избрав нового лидера коммуны с безупречными гвельфскими симпатиями, дело было уже сделано. Те, кто вложил свои деньги в суперкомпании, требовали вернуть их назад.

Осенью 1342 года новый глава Флоренции, избранный пожизненным диктатором, попытался защитить компании, объявив трехлетний мораторий на выплаты, надеясь выиграть время, необходимое для сбора денег, причитающихся компаниям в Англии, и таким образом сохранить их платежеспособность. Но вместо того чтобы платить, Эдуард III начал серию аудиторских проверок, призванных минимизировать его обязательства перед флорентийскими кредиторами, и тогда стало ясно, что суперкомпании неизбежно понесут крупные убытки. Это был последний удар. Правительство пожизненного диктатора пало 3 августа 1343 года, и началась полномасштабная паника.

Чтобы защитить интересы королевства, Иоанна и Санция, 25 августа, вместе подписали обращенте к правительству Флоренции, в котором напомнили коммуне о тесных отношениях, всегда существовавших между Анжуйской династией и их городом, и потребовали отдать предпочтение неаполитанским претензиям. Но на самом деле, уже ничего нельзя было поделать. Семьи Перуцци и Аччаюоли объявили о банкротстве в октябре 1343 года; Барди продержались дольше, пока не закрылись в апреле 1346 года. Выплаты кредиторам составили менее 50 % от суммы активов, и небольшой размер выплат не был полностью обусловлен убытками. Партнеры этих фирм, очевидно, так же ловко прятали свои деньги, как когда-то их вкладывали. "Большинство акционеров, судя по всему, бежали из города и передали свое имущество в надежные руки. Такие действия, похоже, были обычной практикой во Флоренции того времени"[88].

В Средние века компании и раньше терпели крах, но не такой. Благодаря развитию транспорта и образования размеры и масштабы сделок суперкомпаний были беспрецедентными. По оценкам Джованни Виллани, потребность суперкомпаний в квалифицированном персонале была настолько велика, что 1.200 флорентийцев были специально обучены чтению, письму и подсчетам на абаке (счетной доске). На одну только семью Барди работало от 120 до 150 человек, разбросанных по всей Европе, и составлявших административную сеть, уступавшую только Церкви. Эти компании представляли собой первые по-настоящему многонациональные корпорации, и когда они потерпели крах, то это вызвало первую по-настоящему многонациональную рецессию. Заработная плата упала, предприятия закрылись, и по всей Европе выросла безработица; люди потеряли свои сбережения, а кредиты, которые так легко было получить в прошлом, больше не предоставлялись. Пострадали как правительства, так и частные лица. Поскольку ничего подобного раньше не происходило, королевские казначейства были не готовы справиться с кризисом, так как до идеи скоординированного вмешательства центральных банков и государственных инвестиций было еще шестьсот лет.

Вся экономика Западной Европы пострадала, но нигде ущерб не был столь серьезным, как в Неаполе, где на протяжении десятилетий суперкомпании эффективно функционировали как финансисты королевского правительства. Все богатство королевства основывалось на закупке этими компаниями огромного количества зерна, которое в хороший год достигало 45.000 тонн. Доходы, связанные с суперкомпаниями, шли на оплату всех готовых товаров, которые наводняли неаполитанский рынок, включая предметы роскоши — шелка, драгоценности, разноцветные ткани расшитые золотыми нитями с Дальнего Востока, экзотические продукты питания, специи, ароматное мыло. Компании финансировали строительство впечатляющих замков и церквей по заказу Карла Хромого, Роберта Мудрого и его королевы и оплачивали их украшение лучшими художниками Франции и Италии. Великая торговля зерном предоставляла средства, которые позволяли череде анжуйских королей год за годом покрывать огромные военные расходы, связанные с бесплодными кампаниями по завоеванию Сицилии, и собирать 7.000 унций золота (а возможно, и белого коня) в качестве ежегодной дани, которую каждый анжуйский монарх, будь то мужчина или женщина, обязан был беспрекословно выплачивать папству.

Конечно, никто из живших в 1343 году не мог предположить, насколько долгим и глубоким окажется экономический спад, и каковы с течением времени будут его последствия для Неаполя. Двор, должно быть, рассчитывал, что в будущем суперкомпании будут рекапитализированы и королевство вернется к прежнему состоянию изобилия. Но на самом деле процветание, во время царствования Роберта Мудрого, было результатом удачи и неустойчивых экономических реалий, а не хорошего управления. Анжуйская династия по-прежнему зависела от купцов, поскольку активно тратила деньги, отстраивая Неаполь и предаваясь показной роскоши. "Таким образом, прибыльная торговля зерном… превратилась для них [суперкомпаний] в долгосрочную квазимонополию в результате расточительности правителей"[89]. По идее, реорганизация торговли зерном должна была произойти в предыдущее десятилетие и только исключительная компетентность управляющих семейств Барди, Перуцци и Аччаюоли отложила крах до начала правления Иоанны. Но в то время никто этого не понимал, и вину за это возложили на новую королеву.

Однако эта "вина" была наименьшей из проблем Иоанны. Хотя Роберт Мудрый оставил в королевской казне значительный излишек, он также обременил свое наследство рядом условий, которые Иоанна, как его наследница, должна была по закону соблюдать. В основном они касались выделения средств на еще одну попытку захвата Сицилии, а также выплаты пенсий и продвижения по службе многих фаворитов старого короля, включая его внебрачного сына, Карла д'Артуа, и некоторых членов семьи Филиппы ди Катанья. Однако, к сожалению, выплата этих пенсий привела к тому, что ресурсы королевства стали истощаться ускоренными темпами. Иоанна уже не могла, как ее дед, обратиться за кредитом, когда эти деньги закончились; банкиры, даже те, кому удалось избежать долговой тюрьмы, больше не работали. Времена неограниченных трат Анжуйской династии закончились.

Даже погода обернулась против королевства. В течение следующих двух лет среднее количество осадков резко возросло, затопив поля, снизив урожайность и усугубив общую атмосферу тревоги и предчувствия большой беды.

* * *

Пока Иоанна и ее советники, в условиях финансового кризиса, пытались ограничить потери королевства, двор был отвлечен от насущных проблем приездом еще одного высокопоставленного гостя. 11 октября 1343 года в Неаполь прибыл поэт-лауреат, Франческо Петрарка. Это был не светский визит. Великий литератор официально выступал в качестве личного эмиссара своего хорошего друга кардинала Джованни Колонна, члена могущественной римской семьи Колонна. Кардинал был набирающей силу фигурой при папском дворе в Авиньоне и, как следствие, соперником кардинала Талейрана Перигорского. Колонна поручил Петрарке добиться освобождения заключенных в тюрьму братьев из семьи Пипини.

Трое братьев Пипини во главе со старшим из них Джованни, графом Минервино, были заключены в тюрьму Робертом Мудрым за участие в беспорядках 1338 года. Братья не считаясь ни с чем, так рьяно преследовали своих врагов, что их прозвали "бичом Апулии"[90]. Чтобы заставить их капитулировать, потребовалась небольшая армия, но в итоге в 1341 году они предстали перед судом и были осуждены за убийства, изнасилования, грабежи, поджоги, измену, "разжигание гражданской войны"[91] и другие тяжкие преступления. Изначально они были приговорены к казни, но их мать добилась от Санции замены приговора пожизненным заключением, и теперь трое молодых людей проводили свои дни в кандалах в темнице одного из королевских замков. После смерти Роберта у их матери родилась внезапная идея послать кардиналу Колонне, дальнему родственнику семьи, искреннее обращение, дополненное солидной взяткой, чтобы добиться освобождения сыновей. В конце концов, это сработало, как и с заговором Агнессы Перигорской.

Кардинал согласился похлопотать за узников и привлек Петрарку, который, как предполагалось, имел влияние при королевском дворе благодаря своему предыдущему визиту в Неаполь. Петрарка был известным поэтом и почитаемым ученым, но он был весьма неопытным дипломатом, а его отношение к политике было одновременно наивным и корыстным. Иоанна и ее двор отнеслись к его миссии с явной неприязнью, а его мольбы о помиловании братьев Пипини не встретили понимания. Имущество заключенных, конфискованное Робертом после их осуждения и впоследствии переданное своим фаворитам, в том числе Раймунду дель Бальцо, родственнику графа Уго, должно было быть возвращено, если бы братья Пипини были помилованы. Раймунд, был членом правящего Совета и естественно, этого не желал. Но еще, королевский двор откровенно боялся братьев Пипини. Они были высокомерными, не раскаявшимися убийцами, и их освобождение наверняка принесло быт королевству новые беды.

Не желая обидеть столь уважаемого и авторитетного эмиссара и его покровителя, Иоанна, Санция и правящий Совет не стали просто отказывать Петрарке в его просьбе, а тянули время и заняли двусмысленную позицию. Иоанна дала поэту несколько частных аудиенций, на которых она, очевидно, обсуждала с Петраркой не освобождение братьев Пипини, а литературные произведения. 25 ноября королева подписала указ о назначении его своим домашним капелланом, предоставив поэту ту же самую престижную должность, которую он занимал при ее деде. Санция (сама получившая долю из конфискованного имущества братьев Пипини, некоторые из самых ценных лошадей братьев попали в ее конюшню) также дала аудиенцию Петрарке, на которой выразила ему соболезнования по поводу бедственного положения его подзащитных. "Старшая королева, в прошлом супруга короля Роберта, а теперь самая несчастная из вдов, сострадает, но как она говорит, больше ничего не может сделать, — сообщает Петрарка кардиналу Колонне в письме, отосланном из Неаполя вскоре после его прибытия. — Клеопатра [под которой он подразумевает Иоанну] со своим Птолемеем [Андреем] тоже могла бы проявить сострадание, если бы Фотин [монах Роберт] и Ахилл [Раймунд дель Бальцо] позволили это сделать"[92]. Сочувствие двух королев в данном случае было откровенно притворным. Позже Иоанна объяснила свою позицию в письме к Папе, которое она попросила передать Петрарке. "Отпуская Пипини на свободу, мы побуждаем остальных подражать им, — писала она Клименту VI, — эти преступники могли бы говорить о своей невиновности, если бы никто не знал о необычайных злодеяниях, которые они совершали во времена короля Роберта; опустошениях, грабежах, поджогах, убийствах и всевозможных издевательствах; все знают также об их открытом мятеже и безумном упрямстве, о том, как, несмотря на призывы и угрозы короля, они продолжали нарушать мир и покой королевства и были настолько дерзки, что выступили против королевских войск и сражались с ними во главе своей банды рыцарей-разбойников, и других подобных преступников… По закону они заслуживали смертной казни"[93].

Петрарка объясняет провал своей миссии не искренней заботой королевы о безопасности страны и ее жителей, а "противодействием группы придворных"[94], окружавших двух королев и особенно одиозным монахом Робертом, который, по словам поэта, оказывал чрезмерное влияние на остальных членов Совета. "Опираясь не столько на красноречие, сколько на молчание и высокомерие, он [монах Роберт] увивается вокруг королев и, опираясь на посох, оттесняет более смиренных, попирая справедливость и оскверняя все, что осталось от божественных или человеческих прав"[95], — пишет поэт, и это означает, что монах тоже выступал против освобождения братьев Пипини. "У меня нет никаких надежд, кроме вмешательства некой высшей силы, поскольку побудить Совет к проявлению милосердия нет никакой возможности", — мрачно сообщает Петрарка кардиналу Колонне.

Раздосадованный и разочарованный, Петрарка отправил в Авиньон несколько писем с жалобами на развращенное и беспутное состояние королевского двора. Похоже, он был предубежден против Неаполя еще до своего прибытия, поскольку за девять месяцев до этого писал своему другу Барбато да Сульмона после смерти Роберта Мудрого: "Меня очень тревожит юность молодой королевы и нового короля, возраст и намерения старой королевы, замыслы и устремления придворных. Я хотел бы быть лживым пророком в этих делах, но я вижу двух агнцев, вверенных заботам множества волков, и вижу королевство без короля. Как могу я назвать королем того, кем правит другой и кто подвергается жадности столь многих и (с грустью добавлю я) жестокости столь многих?"[96]. Петрарка также не был склонен воспринимать правление Иоанны с энтузиазмом: "Я считаю гораздо более близким к истине то, что говорит Плавт в своей Aulularia (Кубышке): Нет прекрасных женщин; одна действительно хуже другой"[97], и "Всеми женщинами управляет один закон: они совершают глупости и размениваются на мелочи"[98].

В письмах, которыми Петрарка осыпал кардинала Колонну, папскому двору в Авиньоне излагался перечень претензий и удручающий образ королевства, пребывающего в полном хаосе. "Возможно, вчера вечером мне удалось бы добиться успеха, если бы Совет не прервал заседание из-за наступающей темноты, и если бы неизлечимая болезнь города не заставила всех вернуться домой засветло. Хотя город очень знаменит по многим причинам, он обладает одним особенно мрачным, отталкивающим и неизбывным злом: передвигаться по нему ночью, как по джунглям, очень опасно, потому что улицы заполнены вооруженными молодыми дворянами, чья распущенность не поддается ни строгости родителей, ни авторитету учителей, ни величию и приказам королей"[99], — с горечью пишет он кардиналу, по-видимому, забыв, что его целью в Неаполе было оказать давление на Иоанну и ее двор, чтобы вернуть на улицы трех самых страшных из этих преступников.

Разгул беззакония в Неаполе был характерен не только для времени правления Иоанны. В этот же период английский город Ипсвич, например, был настолько угнетен преступными бандами, бродившими по сельской местности, и настолько беспомощен в борьбе с преступностью, что эти негодяи чувствовали себя достаточно комфортно, чтобы развлекаться, захватывая здания районных судов. Они делали вид, что проводят судебные заседания, на которых штрафовали своих незадачливых жертв и низлагали местные власти "в насмешку над королевскими судьями и министрами на его службе"[100], как гласила жалоба в суд в 1344 году. По иронии судьбы, те же порядки, о которых сейчас сожалел Петрарка, существовали и во время предыдущего его визита в Неаполь в 1341 году, когда братья Пипини были еще на свободе и сеяли хаос среди населения — но тогда поэт, очевидно, был так доволен оказанной ему честью, что ничего не заметил. Вместо этого Петрарка объяснил преступность в городе варварством гладиаторских турниров, которыми развлекался аристократический Неаполь. "Здесь человеческая кровь льется как кровь скота, и часто под аплодисменты обезумевших зрителей несчастных сыновей убивают на глазах у их несчастных родителей, — возмущенно пишет он кардиналу, — я уже потратил много слов, говоря об этом с упрямыми горожанами. В самом деле, нас не должно удивлять, что ваши друзья [братья Пипини], став жертвами жадности, должны быть узниками в городе, где убийство людей считается игрой, городе, который Вергилий, правда, называет самым восхитительным из всех, но в нынешнем виде он вполне сравнится с Фракией по бесчестию"[101]. Петрарка прекрасно понимал, какое влияние его слова окажут в Авиньоне, и поэтому позаботился о том, чтобы его мнение было озвучено в Курии. "И вам придется разделить часть вины, если не использовав то, что я подробно изложил в других, более конфиденциальных письмах, вы не будете лучше информировать римского понтифика", — мрачно предупреждал он своего корреспондента[102].

Венгерская партия осознала возникшую для себя возможность. Послы Елизаветы в Авиньоне сообщили об интересе кардинала Колонны к братьям Пипини и об описании Петраркой несговорчивости неаполитанского двора королеве-матери, которая все еще находилась в Италии и гостила в Риме у семьи Колонна. Результатом этого стало то, что, в Неаполе, Андрей сам неожиданно взялся за дело Пипини. Принц пообещал сделать все возможное для освобождения братьев, за что Петрарка и его покровитель кардинал Колонна были ему очень благодарны.

Эти действия венгров в сочетании с их значительными финансовыми ресурсами и инициированной Елизаветой кампанией по сбору писем, в ходе которой каждый принц, священник и прелат, на которого королева-мать имела влияние, заваливал Священную коллегию корреспонденцией с требованием короновать Андрея и назначить в Неаполь легата, в конце концов привели к смещению баланса сил в Авиньоне от Иоанны в сторону ее мужа. Пагубные донесения Петрарки, представленные кардиналом Колонной, послужили Клименту VI оправданием, необходимым для того, чтобы отменить завещание Роберта Мудрого. 28 ноября 1343 года Папа объявил в преамбуле к официальной булле, что "возраст королевы [Иоанны] делает ее все еще неспособной к управлению, поскольку характер детей непостоянен и легко поддается влиянию"[103] (что, должно быть, вызвало большой переполох в Кастель-Нуово), он распустил правящий Совет и запретил Иоанне осуществлять свое суверенное право королевы. Затем Папа назначил кардинала Эмери де Шалюса легатом, наделив его, как папского представителя, всеми полномочиями для управления Неаполитанским королевством.

* * *

Обнародование этой буллы в Неаполе ознаменовала начало нового, крайне напряженного, опасного и отчаянного периода при королевском дворе. С этого момента ни одно действие, инициатива, программа или заговор не предпринимались различными заинтересованными сторонами в Неаполе без оглядки на Святой престол в Авиньоне. Словно два двора, разделенные тремя сотнями миль Средиземного моря, действовали как параллельные, зеркальные вселенные, как два партнера в танце на расстоянии, настолько настроенные на ритм друг друга, что малейшее движение одного вызывало ответную реакцию другого. Внешне борьба между неаполитанцами и венграми имела все признаки обычной средневековой дипломатической перепалки, но это была фикция, так как обе стороны понимали, что никакое посредническое решение не может быть навязано внешней властью. Это была борьба до полной победы одной из сторон.

Иоанна не теряла времени и реагировала на этот тревожный поворот событий как по официальным, так и по неофициальным каналам. Она направила Клименту письмо, которое 19 декабря было представлено папскому двору Уго дель Бальцо, в котором королева Неаполя возмущенно протестовала против лишения ее законных полномочий и предостерегала понтифика от вмешательства, "моля его не вступать в дальнейшие переговоры с венгерскими посланниками относительно коронации Андрея и управления ее королевством"[104]. Иоанна не позволила прошлым обидам помешать ей использовать любое политическое преимущество. Два дня спустя она отправила в Авиньон второе частное письмо, адресованное своему бывшему заклятому врагу, кардиналу Талейрану, но сопернику ее нынешнего противника, кардинала Колонны, в котором она умоляла Талейрана помочь ей отменить решение Климента. "Убедительно прося Вашей защиты в нашем трудном положении, — писала она[105], — мы слезно умоляем Вас предотвратить отъезд легата любыми средствами, которые Вы сочтете необходимыми". Будучи уже достаточно хорошо знакомой с предпочитаемыми кардиналом методами, она включила в свое письмо сообщение о том, что отправляет отдельным курьером "некоторые вещи, которые Вы не сочтете неприятными"[106].

Связи Иоанны с Талейраном упрочились в январе 1344 года, когда ее сестра, Мария, родила сына, который прожил всего несколько часов. Жалость и скорбь о потере юной герцогини Дураццо примирили все старые обиды, существовавшие между сестрами, и Иоанна стала достаточно близка к семье своего зятя, чтобы отправить младшего брата Карла Дураццо Людовика в Авиньон, для поддержки кардинала Талейрана в его усилиях по пресечению венгерской кампании за коронацию Андрея и назначению легата. Но новый год принес и потерю ценного союзника, когда вдовствующая королева Санция внезапно решила отказаться от мирской жизни и уйти в монастырь клариссинок Санта-Кроче.

Пожилая королева и раньше не скрывала своего желания удалиться от мира и принять монашеские обеты, но ее окончательный уход 21 января 1344 года, почти через год после смерти мужа, стал победой венгров и подтверждением правильности выбранных ими методов. Назначение Климентом VI легата для управления королевством, которым она и ее муж правили с 1309 года, стало ударом, от которого Санция так и не оправилась. Поскольку нет никаких свидетельств того, что между Иоанной и ее бабушкой произошел разлад, Санция, скорее всего, посчитала, что этот вопрос оказался вне ее контроля в результате роспуска Папой правящего Совета. В свои пятьдесят восемь лет Санция по понятным причинам хотела полностью посвятить себя духовным делам; однако, сделав это, она оставила внучку одну справляться с особенно сложной и опасной ситуацией. После ухода Санции из триумвирата ближайших советников Иоанны, некогда правившего Неаполем, осталась только ее приемная мать, Филиппа ди Катанья.

Если венгры считали, что устранение одного из их неаполитанских противников ослабит решимость молодой королевы, то вскоре их в этом разуверили. 24 января, всего через три дня после ухода Санции в монастырь, Иоанна направила Клименту еще одно письмо, в котором самым решительным образом подтвердила свою позицию. Снова посоветовав Папе отозвать легата и противостоять требованиям венгров в ущерб ей короновать Андрея, она заявила о своей убежденности в том, что только она одна лучше всего подходит для управления и мужем, и королевством. "Любезно напоминаю Вашему Святейшеству о моем твердом и неизменной намерении не передавать управление [Неаполитанским королевством] моему почитаемому господину и мужу, — писала она Папе[107], — ибо следует разумно понимать, что нет никого из живущих, кто стремился бы к его выгоде и чести так, как я; и когда я буду знать, как устроить наши дела, это станет известно всем".

Убежденный письмами и посланниками Иоанны, Климент пошел на компромисс. Хотя он согласился даровать Андрею титул короля, пообещав ему в письме от 19 января 1344 года, что он будет коронован вместе со своей женой, если и он, и Иоанна продемонстрируют истинное послушание легату, эта честь оказалась пустой формальностью. Андрею намеренно не дали доли в управлении королевством. Вместо этого 3 февраля Климент в письме к Иоанне уточнил, что, хотя ее муж будет коронован вместе с ней, только ее коронация будет считаться благословенной Богом. Неаполитанское королевство, объявил Папа, недвусмысленно, в который уже раз, принадлежало только Иоанне как законной наследнице короля Роберта tanquam vir ejus (так же, как если бы она была мужчиной)[108]. Затем, чтобы у венгров не осталось никаких сомнений в его истинных намерениях, 22 февраля, Климент направил старшему брату Андрея, Людовику, королю Венгрии, послание, в котором Папа объяснил, что удовлетворяет просьбу венгров о том, чтобы Андрей был коронован как король, но только в качестве мужа Иоанны и при строгом понимании того, что если Иоанна умрет до рождения наследника, то королевство перейдет к Марии.

Осознавая, что это решение было победой Иоанны, Климент, чтобы подсластить пилюлю для Андрея, выделив ему преференции в духовных делах. Климент предоставил ему целый пакет религиозных льгот: Андрею теперь разрешалось возить с собой переносной алтарь, когда он путешествовал; он имел право совершать мессу до рассвета, если он того пожелает; ему и небольшой группе последователей даже разрешалось входить в женский монастырь, если в этом возникала необходимость. Кроме того, возможно, чтобы повысить популярность номинального короля в королевстве или хотя бы обеспечить достойную явку на религиозные праздники, Климент постановил, что любой неаполитанский подданный, посетивший церковную службу, на которой присутствовал Андрей, получит отпущение грехов на целый год и дополнительные сорок отдельных индульгенций. В качестве последней меры, свидетельствующей о желании Климента полностью компенсировать молодому королю потерю реальной власти, Андрею, единственному в Неаполитанском королевстве, было разрешено есть мясо в постные дни.

* * *

Прибытие писем, знакомящих неаполитанский двор с официальной папской позицией по важнейшему вопросу о роли мужа Иоанны в королевском правительстве, совпало с возвращением матери Андрея в Неаполь. Завершив турне по Италии, Елизавета решила в последний раз увидеться с сыном, прежде чем отправиться морем домой. Она не могла выбрать более неподходящий случай для этого визита. Степень враждебности, проявленная местными придворными по отношению к венгерской партии, и в частности к ее сыну, поразила ее. Все знали, что в результате ее вмешательства королевское правительство вот-вот сменит легат и что, вдовствующая королева Венгрии и ее старший сын активно пытались посадить на трон Андрея и, по крайней мере, частично в этом преуспели.

Елизавета смогла лично убедиться в результатах своих трудов, когда венгерские придворные Андрея мрачно сообщили ей, что обнаружили доказательства заговоров и интриг против ее сына. Королева-мать написала Папе, жалуясь на эту опасность и требуя принять меры, но Климент к тому времени уже достаточно устал от венгерских жалоб и, вероятно, счел письмо Елизаветы еще одним приемом в ее попытках привести сына к власти, поэтому он проигнорировал ее предупреждения. Не добившись удовлетворения по официальным каналам, Елизавета вновь решила взять дело в свои руки и объявила, что забирает Андрей с собой в Венгрию.

От выполнения этого решения вдовствующую королеву отговорили только совместные призывы Иоанны, Агнессы Перигорской и Екатерины Валуа — что, безусловно, было первым случаем в истории королевства, когда эти три женщины согласились действовать сообща в отношении чего-либо. Наиболее вероятным объяснением этого единого фронта было понимание того, что если Елизавете удастся увезти Андрея из Неаполя, то позже он непременно появится снова в сопровождении своего брата-короля и большой венгерской армии, а такого следовало избежать любой ценой. Доменико да Гравина сообщает, что Иоанна была в слезах во время беседы со свекровью, хотя он поставил под сомнение ее мотивы и мотивы императрицы и только Агнесса была изображена как искренне заинтересованная в правах и благополучии Андрея.

Желание Елизаветы забрать Андрей говорит о том, что с ним все еще обращались как с ребенком, хотя в том году ему должно было исполниться семнадцать лет. Петрарка, приписывая принцу "возвышенный ум"[109] (это произошло после того, как Андрей встал на сторону поэта в деле о братьях Пипини), тем не менее в письме к кардиналу Колонне назвал принца "мальчиком", в то время как Иоанна всегда обозначалась как "королева". Климент тоже проводил между ними такое различие. В более позднем письме к Иоанне Папа, стремясь примирить королеву Неаполя с ее мужем, похвалил Андрея, но "его похвала звучит как похвала, которую воздают ребенку, и показывала, что Папа считал Андрей таковым, хотя тот был всего на двадцать месяцев моложе своей жены"[110]. В семнадцать лет Эдуард III Английский обладал достаточной энергией и присутствием духа, чтобы свергнуть правительство своей матери, королевы Изабеллы, и ее фаворита Роджера Мортимера. Никто не осмелился бы предложить забрать Эдуарда домой для его же блага. Это еще раз подтверждает мысль о том, что Андрей был незрелым и несколько отсталым в развитии для своего возраста.

Неаполитанская стратегия сработала. Елизавета позволила убедить себя в добрых намерениях двора относительно ее сына, и Андрей остался. Поскольку королева-мать вряд ли была неофитом в политике, можно предположить, что она оценила проявление эмоций и намерений Иоанной как искренние. Убедившись в достижении своей цели, Иоанна поторопила Елизавету с отъездом, 25 февраля предоставив три собственных галеры для перевозки свекрови и ее свиты через Адриатику, прежде чем пожилая женщина успеет передумать.

Нежная забота вдовствующей королевы о благополучии сына не помешала ей продолжать требовать, чтобы он разделил власть со своей женой. Напротив, по возвращении в Венгрию она и король Людовик активизировали усилия, чтобы заставить Папу изменить свое решение относительно права Андрея управлять Неаполем, хотя Елизавета прекрасно понимала, что именно такая политика больше всего подвергала жизнь ее сына опасности.

Глава VII

Змеиное кубло

Два месяца спустя папский легат, кардинал Эмери де Шалюс, прибыл в Неаполь.

Эмери имел за плечами внушительную карьеру дипломата на службе Церкви и столь же внушительный список неудач. Однако, он, похоже, был полезен прежде всего своей готовностью, по крайней мере на первых порах, быть посланным в любую страну с любой политической ситуацией и выполнять любую миссию, которую его начальство сочтет необходимой, какой бы безнадежной она ни была. Его первым назначением, более чем за два десятилетия до этого, была должность настоятеля Романьи, особенно неспокойного региона, включающего города Равенна и Римини, где подданные усердно игнорировали распоряжения и указы своего настоятеля. В ответ Эмери, в письме в Курию, стал громко жаловаться, называя провинцию "тщеславной" и "всегда готовой к обману… ее жители… хитры… и в хитрости превосходят всех в Италии"[111]. В итоге юрисдикция над провинцией была передана Роберту Мудрому. Однако неудачная деятельность Эмери не помешала его карьере: после Романьи он был повышен до архиепископа и, после ряда столь же неудачных миссий, в конце концов стал кардиналом. В своем последней миссии он был более успешен, хотя поручение было достаточно скромным — вернуться в Римини и Равенну, чтобы выжать из горожан налоги, ранее наложенные Церковью. Но подобный сбор долгов вряд ли мог послужить подготовкой к сложностям королевского двора Неаполя.

Если у легата и были какие-то иллюзии относительно того, что королева Неаполя примирилась с его присутствием, ему тут же пришлось в этом разувериться. Еще до его прибытия Иоанна отправила целую толпу эмиссаров разного ранга — сначала придворного чиновника, затем двух высокопоставленных баронов и, наконец, герцога, — чтобы перехватить Эмери на его пути и помешать ему въехать в королевство и выполнить поручение Папы. Ее послы в Авиньоне, Людовик Дураццо и кардинал Талейран, дали ей основания полагать, что срок полномочий легата будет определен в шесть месяцев, и Иоанна хотела, чтобы Эмери отложил свое прибытие до завершения этих переговоров. Но легат, которого Папа уже обвинил в задержке с получением новой должности, пытаясь снять с себя это обвинение, отправился в путь так быстро, что ускользнул от всех эмиссаров королевы. В начале мая он был на границе, где предусмотрительно прикрепил к дверям собора в Риети копию папской буллы, официально объявляющей о его назначении, а к 12 мая добрался до Капуи. Иоанне, узнавшей о скором прибытии Эмери лишь в последнюю минуту, пришлось в спешном порядке организовывать церемонию встречи, достаточно торжественную, чтобы соответствовать протоколу. Улицы Капуи спешно завесили шелковыми полотнами, соорудили импровизированный помост, на котором вся королевская семья, вызванная из своих замков и съехавшаяся в город, угрюмо собралась, чтобы приветствовать кардинала. Андрей выехал ему навстречу в Аверсу, а 20 мая 1344 года Иоанна лично сопроводила Эмери в монастырь Святого Антонио, расположенный неподалеку от столицы, где для него была приготовлена резиденция.

Укрощение могущественных группировок Неаполитанского королевского двора потребовало бы талантов самого искусного политика. Ситуация требовала назначения человека, наделенного воображением, чутким суждением, тонкостью манер и способностью быстро адаптироваться к изменчивым условиям. Эмери явно не обладал ни одним из этих качеств. Он до ужаса боялся критики, а больше всего боялся совершить ошибку и заслужить порицание начальства. Поэтому он предпочитал осторожность и промедление, а также неукоснительное следование правилам и инструкциям. На следующий день после его приезда к нему явилась Иоанна, намереваясь в частном порядке принести одиозный обет послушания, который Папа объявил условием ее вассалитета. Но Эмери отказался принять ее обет, сославшись на то, что он еще не сообщил в Курию о своем приезде в Неаполе и не получил конкретных распоряжений относительно своего назначения. Разочарованная, Иоанна в течение следующих двух недель несколько раз возвращалась, чтобы попытаться выполнить это требование, но "он упорствует в своей непреклонности",[112] — ледяным тоном заметила она в письме к Папе. В конце концов Эмери заставил Иоанну и Андрея принести обет послушания на публичной церемонии перед всем двором, и даже после этого не принял их, пока не был составлен и отправлен Клименту на утверждение, точный письменный отчет о произошедшей процедуре. Такое начало не способствовало улучшению и без того натянутых отношений между папским представителем и принимающим его королевством, и Эмери тут же почувствовать враждебность двора. Семья Иоанны умела создавать неудобства другим людям, так что не прошло и нескольких дней, как Эмери уже писал Папе письма, умоляя о переводе.

Но Климент утешил своего легата жалованьем в сорок флоринов в день, а также разрешением брать из казны Иоанны любые суммы, которые Эмери посчитает необходимыми для поддержания образа жизни, подобающего его положению. Папа также предоставил кардиналу право повышать налоги на духовенство и увеличивать свои личные доходы за счет продажи мирских и духовных благ по своему усмотрению, и Эмери смирился со своей задачей. Следующим шагом в сложном ритуале перехода власти от Иоанны к кардиналу было принятие Эмери присяги королевы на верность Церкви, после чего она официально признала бы церковную власть над своим королевством, а управление Неаполем формально перешло бы к легату. Но тем летом Иоанна серьезно заболела, и церемонию пришлось перенести на август. Эта задержка усугубила неразбериху и беспорядки в королевстве, поскольку никто не знал, кто же здесь главный. Правящий Совет был распущен папской буллой еще в ноябре; легат упорно отказывался брать на себя ответственность за Неаполь, пока королева не принесет ему официальную клятву верности; а сама Иоанна, из-за болезни, была недееспособна. Таким образом, в течение примерно двухмесячного периода королевство фактически жило без правительства.

То, что образовавшийся вакуум власти неизбежно приведет к активности различных партий, за нее борющихся, было предсказуемо, но вот то, что именно Андрей захватит инициативу, — нет. Тем не менее, 24 июня Андрей воспользовался бездействием правительства, чтобы отдать приказ об освобождении из заключение трех братьев Пипини, а затем, во второй половине дня, лично посвятил их в рыцари.

Если бы он выпустил Чингис-хана из тюрьмы и посвятил его в рыцари, Андрей не смог бы вызвать больших раздоров. И без того хрупкий баланс сил между различными партиями неаполитанского двора полностью исчез, поскольку представители знати, получившие имущество братьев, поспешили вступить в союз с другими семьями против Пипини. Со своей стороны, венгерская партия мгновенно получила трех грозных воинов, не говоря уже о всех членах их семьи, друзьях и слугах в качестве союзников. "Раздувшись от триумфа, они [братья Пипини] стали жить роскошно, ездить верхом на лошадях из королевской конюшни, устраивать поединки и появляться в присутствии королевы и Андрея с неподобающими им знаменами", — замечает Доменико да Гравина[113]. Окрыленный успехом, Андрей дал понять, что те, кто противится его коронации, могут ожидать возмездия. "Иногда по отношению к королеве, а иногда к магнатам он использовал угрозы, которые, наряду с другими причинами, способствовали ускорению его жестокой и насильственной смерти"[114], — отмечает Виллани.

В этой атмосфере смятения Иоанна сумела достаточно оправиться от болезни, чтобы принести клятву верности. 28 августа на церемонии, проведенной в церкви Санта-Кьяра и засвидетельствованной всем двором, Эмери официально признал Иоанну единственной наследницей королевства, а затем, в соответствии со своими инструкциями, принял на себя управление.

* * *

Как бы ни было обидно Иоанне лишиться власти столь унизительным образом, она, несомненно, получила некоторое удовлетворение, наблюдая, как Эмери так убедительно проваливается на своем новом посту. Первыми действиями легата было отстранение от власти всех членов правящего Совета и других уважаемых и влиятельных придворных, принадлежавших к старому режиму, а также замена каждого из губернаторов различных провинций королевства новыми чиновниками. Старые управленцы тут же запротестовали против своих отставок; сельские жители восстали против новых назначенцев; множество горожан использовали возникший хаос как предлог для уклонения от уплаты налогов; доходы упали; жалованье служащим не выплачивались; произошли вспышки насилия; усилился бандитизм; возрос общий уровень преступности. Открытая оппозиция легату в виде писем и жалоб, осуждающих политику Эмери, наводнила двор. Кардинал упрекал нарушителей и приказывал применить репрессии, но никто не выполнял его распоряжений. Сама Иоанна использовала правление легата как основание для отказа выплачивать Папе ежегодную дань в размере 7.000 золотых флоринов, утверждая, что, поскольку она больше не владеет своим королевством, она больше не обязана платить по первоначальному договору. Это оказалось чрезвычайно весомым аргументом.

Между жалобами на Эмери, исходившими из Неаполя, невыплатой дани, постоянным давлением со стороны кардинала Талейрана и Людовика Дураццо с требованием ограничить внешнее управление шестью месяцами и все более требовательными и искренними мольбами легата об отзыве, Климент начал думать, что он, возможно, совершил ошибку. Когда Филипп VI Французский добавил свои возражения к возражениям неаполитанцев, решение было принято. 19 ноября 1344 года Папа написал письмо Иоанне, в котором сообщил, что, поскольку она проявила должное смирение и послушание, а также значительно возмужала под руководством Эмери, молодой королеве больше не нужны услуги легата, чьи таланты, в любом случае, востребованы в другом месте. Таким образом, понтифик возвращал правление Неаполитанским королевством его восемнадцатилетней государыне. Вместо легата Климент решил послать Иоанне нунция, но только в качестве советника; этот новый папский представитель не мог ни издавать указы, ни вмешиваться в ее управление.

Отзыв легата впервые предоставил Иоанне полную свободу действий. По иронии судьбы, своим вмешательством, первоначально оправданным ее молодостью и неопытностью, Климент освободил Иоанну от сдерживающего влияния правящего Совета, созданного по воле Роберта и опирающегося на Санцию, как на опытного политика. Если старый король пытался уберечь внучку от тяжелой ответственности самостоятельного правления, пока она не достигнет более зрелого возраста — двадцати пяти лет, то теперь Папа сам передал ей это право. Единственная деталь, омрачающая эту счастливую случайность, заключалась в том, что Эмери, не получив конкретных распоряжений, упорно отказывался покидать свой пост до прибытия своего сменщика, нунция. Поскольку нунций задержался до мая следующего года, легат оставался в Неаполе еще шесть месяцев. За это время Эмери хоть постепенно и отказался от законодательной деятельности, но официально вернул королеве полный контроль над правительством только перед самым отъездом.

Однако, получив письмо Климента от 19 ноября, Иоанна больше не чувствовала себя скованной ни суровыми наставлениями и заявлениями кардинала, ни отсутствием официальной церемонии передачи власти, должным образом зафиксированной в письменном виде и переданной Папе. Неаполитанский двор за время короткого пребывания Эмери на посту правителя быстро распался на враждующие группировки, и королева должна была быстро принять меры, чтобы хотя бы защитить себя. Папа юридически подтвердил ее исключительное право на правление, но этого было недостаточно, чтобы обезопасить ее в нынешней нестабильной политической обстановке. Союз между Андреем и братьями Пипини, в частности, нанес существенный ущерб ее положению. Иоанна понимала, что теперь, когда у ее мужа появилась столь мощная поддержка в королевстве, обещанная ему коронация представляла реальную угрозу ее суверенитету. После публичной церемонии коронации Андрей вряд ли стал бы придерживаться ограничений, наложенных понтификом. Также нельзя было ожидать, что ее подданные смогут отличить почетный титул от реального и если Андрей отдаст какой-либо приказ, ему подчинятся. Более того, Иоанна предвидела, что теперь, когда Андрей повзрослел, ей будет все труднее контролировать его, как раньше. Поэтому лучшим способом помешать мужу обрести власть было бы не допустить проведения церемонии коронации и она отказалась назначить дату и попросила Людовика Дураццо и кардинала Талейрана направить свои усилия на то, чтобы убедить Климента отказаться от обещания коронации Андрея.

В то же время Иоанна занялась укреплением собственной власти в королевстве. Понимая, что ей необходимо окружить себя советниками и баронами, на которых можно было бы рассчитывать, что они останутся ей верны и будут противостоять малейшему посягательству на ее власть со стороны партии ее мужа, Иоанна издала ряд эдиктов, предоставляющих деньги, имущество и продвижение по службе некоторым ключевым представителям аристократии, которые уже были склонны отвернуться от Андрея и братьев Пипини и выступить против них. Среди них были, в частности, большая семья ее приемной матери, Филиппы ди Катанья, внебрачный сын Роберта Мудрого, Карл д'Артуа, и дом Таранто. В частности, королева проявила заметную благосклонность к одному из сыновей Филиппы, Роберту ди Кампанья, даровав ему графство Эболи и возведя его в великие сенешали королевства.

Поскольку было известно, что, по выражению Папы Римского, Иоанна и Андрей ссорились, неудивительно, что примерно в это время хронисты начали сообщать о некоторых слухах, касающихся сексуального поведения Иоанны. (Как и любой другой эвфемизм, "ссора" не отражает отношения молодой пары; очевидно, он ей угрожал ей, а она его презирала). Доменико да Гравина обвиняет императрицу Екатерину в том, что она подстроила так, чтобы ее второй сын, Людовик Тарентский, пробрался в постель Иоанны, а Боккаччо предполагает, что на самом деле любовником королевы был Роберт ди Кампанья, которого Иоанна только что возвела в графы. "Ведь Иоанна была выдана замуж за Андрея… а когда король Роберт умер, королева Санция удалилась в монастырь",[115] — пишет Боккаччо в своей биографии Филиппы ди Катанья.

По злому наущению некоторых лиц между Иоанной и Андреем возникли разногласия. Андрея все презирали, ибо вельможи королевства присягнули Иоанне еще при жизни короля Роберта. По приказу Иоанны Роберт [ди Кампанья] из сенешаля двора стал великим сенешалем королевства, а Санция, его племянница [внучка Филиппы], была выдана замуж за Карла, графа Марконского.

Эти необыкновенные почести достались африканцам, однако не обошлось без пятен на их репутации. Хотя верить в это, возможно, и не совсем правильно, но говорили, что именно потворство Филиппы привело Иоанну в объятия Роберта. Это преступление весьма сомнительно, поскольку… никто, кроме них [Филиппы, Иоанны и Роберта], не должен был знать тайну Иоанны.

Невозможно сказать, было ли все это правдой. Конечно, Иоанна никогда не была поймана на месте внебрачной связи. Существование двух разных любовников, а не одного, и другие разные истории, казалось бы, ставят под сомнение осведомленность хронистов. (Джованни Виллани утверждает, что Иоанна также имела в любовниках сына Карла д'Артуа, Бертрана, и нескольких других дворян, включая старшего брата Людовика, Роберта Тарентского. Но Виллани, сидевший в то время в тюрьме за участие в одном из разорившихся флорентийских банковских концернов, чьи активы захватили Иоанна и Санция, вряд ли является надежным источником). Но как признает сам Боккаччо, "при малейшей близости с мужчиной, позор легко может запятнать самую благородную женщину"[116].

Слухи о развратной поведении Иоанны также должны быть сопоставлены с ее глубокой религиозностью, о которой Петрарка рассказывает в письме к кардиналу Колонна после особенно сильной бури в прошлом году. "Боже правый! Когда еще слышали о подобном?… Весь берег был покрыт разорванными и еще живыми телами: чьи-то мозги проплывали здесь, чьи-то кишки — там. Среди этого зрелища крики мужчин и стенания женщин были столь громкими, что перекрывали шум моря и неба… Тем временем младшая королева [Иоанна], босая и с распущенными волосами, в сопровождении большой группы женщин, вышла из королевского дворца, не считаясь с большой опасностью, и все они поспешили в церковь Святой Девы, молясь о ее милости перед лицом таких опасностей"[117]. Покинуть относительную безопасность замка и отважиться выйти из него в страшную бурю, чтобы помолиться за свой народ, вполне отражает воспитание Иоанны Санцией и делает сообщения о многочисленных прелюбодеяниях королевы несколько менее правдоподобными. Тем не менее Иоанна была бы не первой восемнадцатилетней девушкой, флиртующей с мужчинами, особенно когда ее собственный муж был таким угрюмым.

Эмери поспешил довести сведения о деятельности Иоанны до Папы, особо остановившись на щедрых раздачах королевой имущества и доходов своим фаворитам, распутство которых, как не без оснований предупреждал кардинал, грозило истощить королевскую казну. "Ее расточительность угрожает интересам и доходам Церкви в Неаполитанском королевстве", — сообщал Эмери. (В этом не было ни капли лицемерия, поскольку в итоге Иоанна и неаполитанское духовенство были вынуждены выплатить легату 19.000 золотых флоринов за услуги, оказанные во время его краткого пребывания в должности управляющего). Кроме того, как отметил Эмери, придворные, окружавшие королеву, были открыто враждебны Андрею и поощряли разлад между мужем и женой.

Климент мог колебаться при осуществлении своей власти, но когда дело доходило до защиты церковных доходов, он действовал быстро и решительно. 30 января 1345 года он издал буллу, отменяющую все денежные и имущественные пожалования, сделанные Иоанной или Санцией после смерти Роберта Мудрого, на том основании, что они представляют собой отчуждение королевского имущества. "Поскольку вся власть над этим государством принадлежит Святому престолу, включая блага, права и почести, относящиеся к имуществу, мы приказываем Вам отменить все передачи, дары и отказы от земель, городов, вотчин, привилегий и доходов, пожалованные по какой бы то ни было причине со времени смерти покойного короля, — писал Климент Эмери, — получатели этих даров должны будут вернуть их без промедления или подвергнуться отлучению"[118]. За этой буллой, 5 февраля последовал еще один указ, в котором Папа опубликовал список из двенадцати человек, обвиненных в провоцировании раздоров между Иоанной и ее господином и повелителем и, соответственно, лишенных права общаться с королевой. Главными в этой группе были Филиппа ди Катанья и ее семья, включая двух ее сыновей, и ее внучку Санцию ди Кампанья, а также "некоторые других, которых мы сейчас не называем"[119], под которыми Папа почти наверняка подразумевал Карла д'Артуа, Екатерину Валуа и ее сыновей.

Смелость действий Климента (в конце концов, он оспаривал земельные и титульные пожалования, сделанные лицам очень высокого положения, в том числе членам семьи императрицы Константинополя, которые, вероятно, крайне негативно отреагировали бы на их признание недействительными) была несколько скомпрометирована тайной запиской к Эмери, которая сопровождала эти документы. "Если вы сочтете несвоевременным или неразумным опубликовать эти решения, находясь еще в пределах королевства, — доверительно писал Папа своему легату, — сделайте это после вашего отъезда, в достаточно большом населенном пункте, расположенном недалеко от границы". Таким образом, хотя папская булла, отменяющая все пожалования королевы, была издана в январе, королева и ее двор оставались в неведении об этом вплоть до отъезда Эмери в мае. Должно быть, для легата было большим облегчением не нести ответственность за обнародование этой неприятной новости до прибытия его сменщика, нунция, и легат мог выполнить указания Папы, находясь на пути за пределы королевства.

Однако выговор, запрещающий Иоанне находиться в обществе семьи Филиппы и других приближенных королевы, был обнародован в феврале, и придворные сочли необходимым выказать послушание Папе. Сама Иоанна после этих предписаний чувствовала, что будет лучше примириться с мужем и его партией, хотя бы номинально, во избежании новых репрессий. Эмери все еще находился в Неаполе, и королева знала, что кардинал шпионит за ней и не желая давать Папе повод продлить пребывание легата, вернулась к нормальной супружеской жизни с Андреем. Эта перемирие между мужем и женой, в свою очередь, послужило поводом для события, которое в очередной раз нарушило хрупкое равновесие сил при дворе. В апреле стало известно, что королева Неаполя беременна.

* * *

Ожидание наследника трона неожиданно внесло новый, дестабилизирующий элемент в политический статус-кво. Его непосредственным следствием стали перестановки в иерархии приближенных к власти людей. Несмотря на слухи о неверности королевы, похоже, никто не сомневался, что ребенок принадлежит Андрею, и поэтому главным бенефициаром изменения политической ситуации стал будущий отец. Теперь Андрей был не просто господином мужем Иоанны, он был наследником трона и нес ответственность за благополучие и воспитание младенца. В одночасье стало гораздо сложнее отказывать ему в коронации, ранее обещанной Папой. В этих изменившихся обстоятельствах в проигрыше оказались также Карл Дураццо и его мать Агнесса Перигорская. Существование еще нерожденного ребенка Иоанны практически уничтожило все надежды герцога Дураццо когда-нибудь править Неаполем по праву своей жены, поскольку Мария могла наследовать трон только в том случае, если Иоанна умрет бездетной. И даже если этот ребенок умрет, то Иоанна была молода и могла нарожать еще детей. Хотя Иоанна продолжала сотрудничать с членами семьи Дураццо из-за их связей с кардиналом Талейраном, она, так и не простила ни Карлу, ни Агнессе постыдного соблазнения своей сестры и исключила их из своего ближайшего окружения.

Беременность Иоанны узаконила ее положение в королевстве гораздо эффективнее, чем любое распоряжения Папы. Она доказала, что не бесплодна, а это был вопрос первостепенной важности для королевства. Более того, родив ребенка, она продлила бы линию наследования, которая навсегда покончила бы со слухами об узурпации ее деда и, соответственно, ее самой. Еще нерожденный ребенок был одновременно и упреком семье Дураццо, и оправданием ее брака с родственником. Ребенок Андрея унаследовал бы королевство, как было предусмотрено в первоначальном договоре между Неаполем и Венгрией, и это должно было положить конец жалобам матери и старшего брата ее мужа.

Но ожидание наследника лишь подстрекало Елизавету и Людовика Венгерского активизировать свои усилия по приведению Андрея к власти. Людовик отправил в Неаполь ряд епископов и юристов, чтобы посоветовать младшему брату, как подорвать авторитет своей жены и посягнуть на ее суверенитет. Послы Елизаветы в Авиньоне вновь обратились к Клименту, утверждая, что неприлично, чтобы отец будущего государя Неаполя был ниже по рангу, чем его ребенок. Андрей должен был быть не только коронован, снова настаивали венгры, но и разделить власть со своей женой. Чтобы продемонстрировать серьезность отношения венгерской короны к этому вопросу, король Людовик ввел специальный налог, поступления от которого передавались папскому двору.

Достоверных сведений о размере суммы, которую венгры использовали для уговоров Папы на этот раз, нет. Один хронист оценивает взятку в 80.000 золотых флоринов, другой — в 44.000 марок, а более поздние хронисты доводят ее до 100.000 флоринов[120]. Но какой бы ни была сумма, Климент счел ее достаточно щедрой, чтобы немедленно пересмотреть будущую роль Андрея в управлении Неаполем. 10 июня 1345 года Папа написал Иоанне письмо, в котором укорял ее за попытку отсрочить коронацию мужа, и, полностью изменив свою прежнюю позицию, приказал ей предоставить ему "почетную роль"[121] в управлении королевством.

Это новое папское предписание оказалось слишком несвоевременным. Иоанна только-только отделалась сама и избавила свое королевство от Эмери. Нунций Климента наконец прибыл в середине мая, а 19 мая легат официально вернул Неаполь королеве. Пять дней спустя кардинал покинул столицу. Но не успел он уехать, как Иоанна обнаружила, что, прежде чем покинуть королевство, Эмери заехал в один из приграничных городов, чтобы обнародовать папскую буллу, отменяющую все денежные, имущественные и титульные пожалования, которые были сделаны после смерти Роберта Мудрого, и предписывающую вернуть их под страхом отлучения. Иоанна, раздраженная обнародованием этой буллы, которую Эмери держал в секрете с января, была не в настроении терпеть дальнейшее папское вмешательство, тем более что ей было хорошо известно, что за этим стоит семья ее мужа. Ей было девятнадцать, она была беременна наследником трона и уже была официально помазана Церковью (в лице Эмери, представлявшего Папу) в качестве единственной правительницы Неаполя. Нунций, которого прислал ей Климент, был всего лишь епископом и, как таковой, не имел достаточного веса, чтобы бросить вызов члену королевской семьи, полностью контролировавшему свое правительство. В ответ на буллу, Иоанна, в письме Клименту, заявила о своих прерогативах, и в нем же в резкой форме напомнила Папе, что он превышает пределы своих полномочий, установленных в первоначальном договоре между папством и Карлом Анжуйским. После этого она и остальные члены ее двора стали просто игнорировать указания Папы.

Но слухи о том, что Климент поддерживает дело венгерской партии, привлекли к Андрею нового влиятельного сторонника. По словам Доменико да Гравины, Карл, герцог Дураццо, начал открыто поддерживать право венгров на корону и власть. Это гарантировало герцогу определенное влияние в правительстве в случае успеха мужа Иоанны. Ободренный указом Папы и желая оказать давление на Иоанну и ее советников, Андрей стал вести себя так, словно его коронация и правление теперь гарантированы. Доменико да Гравина сообщает, что примерно в это время Андрей завел новое знамя, изготовленное специально по его заказу, на котором был изображен не венгерский герб, а топор и кол — мрачное указание на то, что может ожидать тех, кто выступает против короля, после его прихода к власти. Существование этого знамени в значительной степени объясняет упорное сопротивление Неаполя правлению Андрея.

Вопрос все еще оставался нерешенным, когда 28 июля Санция, здоровье которой уже давно пошатнулось, умерла. Ее тело было положено за алтарем в церкви Санта-Кроче, на то же место, которое занимало тело ее мужа в церкви Санта-Кьяра. Иоанна находилась в своем летнем дворце в Кастелламаре, когда ей сообщили о кончине бабушки, и она распорядилась возвести на видном месте резную гробницу в память о жизни Санции, как это было сделано для Роберта Мудрого.

Но даже такое значимое событие, как кончина старой королевы, было тем летом принесено в жертву суровым политическим реалиям Неаполя. Хотя в своем завещании Санция оставила значительную часть своего имущества нескольким монастырям, включая дорогие ей Санта-Кроче и Санта-Кьяра, Иоанна, надеясь сгладить напряженность и умиротворить враждующие группировки внутри своей семьи, вместо этого распределила это имущество между Карлом Дураццо и Робертом Тарентским. Это вызвало новые разногласия в папской Курии, которая подвернула Иоанну новым обвинениям в расточительстве и грабежах, а затем потребовала от нее вернуть завещанное имущество. Раздраженный непокорностью королевы, Климент в письме от 21 августа приказал своему нунцию организовать коронацию Андрея вопреки возражениям Иоанны. Но даже это заявление, как бы оно ни было скандально, затмило известие о внезапной смерти Агнессы Перигорской, произошедшей при весьма подозрительных обстоятельствах.

Вдовствующая герцогиня Дураццо, заботясь о процветании своей семьи, не прекращала попыток поставить всех своих детей в как можно более выгодное положение. Последней ее интригой была попытка женить своего второго сына, Людовика Дураццо, на дочери императрицы Константинополя Маргарите и тем самым расколоть единый фронт, который до сих пор выставлял против ее семьи дом Таранто. Екатерина выступила против этого, но Агнесса, несомненно, ободренная своим предыдущим успехом в тайном бракосочетании и следуя той же тактике, не отступила, а стала давить на Климента, чтобы тот дал разрешение на этот брак, действуя, как обычно, через своего брата кардинала Талейрана.

Однако, в мае, Агнесса имела несчастье заболеть, и к августу все еще была прикована к постели. Доменико да Гравина, единственный источник хронологии событий, происходивших в дни, непосредственно предшествовавшие ее смерти, записал:

Мадам герцогиня Дураццо была… тяжело больна и когда в Неаполь прибыл очень известный врач по имени Джованни да Пенне, герцог Дураццо попросил его приехать и осмотреть его мать… Доктор померил герцогине пульс и заверил ее, а также ее сына в том, что она выздоровеет. В комнате также присутствовали мадам Мария, ее сноха, мадам Маргарита ди Чеккано и ее дочь, мадам Санциа, и еще несколько дам и фрейлин.

Так случилось, что в это время герцогиня Агнесса была не в лучших отношениях со своим сыном и его женой; между герцогом и его братьями восстановились хорошие отношения… но все разногласия между женщинами не были до конца улажены. Врач потребовал, чтобы моча больной женщины была собрана на рассвете и предоставлена ему утром, чтобы он мог ее исследовать и поставить диагноз. Подстрекаемые императрицей и королевой, злонамеренные женщины устроили так, чтобы мадам Санциа [которая была беременна] в эту ночь спала рядом с больной. Они собрали утреннюю мочу герцогини, но затем вылили ее, заменив мочой Санции и показали доктору, когда тот прибыл.

Как только он ее увидел, доктор понял, что это моча беременной женщины. Он покраснел и затрясся до заикания, а затем, выведя герцога на улицу, по секрету сообщил ему, что моча его матери показала, что она ждет ребенка. Герцог, в равной степени разгневанный и пораженный, не знал, что ответить. Он не мог поверить, что его мать может быть в таком состоянии. Врач принес ему мочу и объяснил признаки, по которым можно было заключить, что это моча беременной женщины. Он, конечно же, был прав, но раскрыть подлую интригу было выше его сил.

Не зная о ловушке, расставленной для его бедной матери, и тщательно избегая этой темы в разговорах с братьями, герцог был очень обеспокоен и потерял интерес к ее выздоровлению. Женщины, которые за ней ухаживали, отравили ее питьем, в которое добавили ядовитое вещество. Через несколько дней герцогиня умерла во Христе, освободившись от греха, в котором ее обвиняли[122].

Невозможно сказать, насколько эта история правдива. Действительно Агнесса недавно потеряла доверие Иоанны, часто вставая на сторону Эмери во время пребывания легата в должности правителя королевства, пытаясь добиться расположения Авиньона. Санция ди Катания, ближайшая подруга Иоанны и одна из ее фрейлин, была беременна во время болезни Агнессы, и беременность самой королевы могла натолкнуть ее на идею этого заговора. Кроме того, яд, несомненно, был излюбленным орудием женщин для избавления от нежелательной соперницы.

С другой стороны, не совсем верится в легковерие вовлеченных в это дело людей, особенно Карла Дураццо. Даже если герцог устал от руководства своей матери, он не стал бы потворствовать этому умыслу пятнавшего честь семьи. Не обязательно было использовать яд, чтобы покончить с Агнессой, поскольку, хотя врач и мог обнаружить беременность по моче, состояние медицины в Средние века было не таким, чтобы он мог приобрести средства для лечения серьезного заболевания, которое, судя по продолжительности болезни вдовствующей герцогини, очевидно, у нее было. Отравление было предположительной причиной смерти многих умерших от болезней в Средние века, поскольку это вызывало гораздо больше интересных сплетен, чем смерть от обычной болезни. Слухи об отравлении распространились в достаточной степени, чтобы хронист, не являвшийся членом королевского двора, мог с ними ознакомиться, однако ни один из членов семьи Агнессы не пожаловался ни Талейрану ни Папе на эти подозрения и не потребовал расследования смерти вдовствующей герцогини. Последнее особенно показательно, ведь если бы Карл Дураццо смог доказать причастность Иоанны к смерти его матери, он мог бы добиться ее смещения, и тогда Мария унаследовала бы королевство. Это неизбежно приводит к возможности того, что вдовствующая герцогиня, ослабленная долгой болезнью, просто умерла от какой-либо патогенной бактерии в удушающей жаре итальянского лета.

Что можно сказать с уверенностью, так это то, что даже те, кто находился вне пределов королевского двора, были осведомлены о союзе между королевой, семьей Филиппы ди Катанья и домом Таранто против семьи Дураццо, которая в вступила в союз с венгерской партией. Смерть Агнессы Перигорской обострила это соперничество и во многом способствовала созданию атмосферы вероломства и предательства, окутавшую королевство тем роковым летом. Последующее заявление нунция о том, что Андрей будет коронован вместе с Ионной в ходе официальной церемонии 20 сентября, не смогло развеять всеобщее понимание того, что ситуация выходит из-под контроля.

* * *

После смерти Агнессы королевский двор снова переехал, на этот раз в летнюю резиденцию в Аверсе, в замок XII века постройки, который в это время года предпочитали посещать из-за близости к обширным и тенистым садам, принадлежащим соседнему монастырю целестинцев. Иоанна и Андрей отправились во замок вместе, прибыв туда 7 сентября, и намереваясь остаться в Аверсе до утра 19-го, после чего они и их сопровождающие планировали отправятся в короткое путешествие в Неаполь для церемонии коронации 20-го. Королева к этому времени находилась на шестом месяце беременности и стремилась до последнего момента продлить свой отдых от столичной жары позднего лета.

Как раз тогда, когда Иоанна и Андрей отправились в Аверсу, кардинал Эмери, задержавшийся в Риме в безуспешных попытках уладить разногласия между семьей Колонна и их заклятыми соперниками Орсини, наконец вернулся в Авиньон. 5 сентября Папа воздал легату почести за его деятельность в Неаполе, а на следующий день начал серию продолжительных бесед с кардиналом, во время которых Эмери рассказывал о своих впечатлениях и свидетельствах очевидцев о могущественных политических силах, враждующих внутри королевства. В ходе этих бесед уже бывший легат узнал о том, что 10 июня Климент предписал Андрею короноваться и разделить власть с Иоанной, а также о последующем решении провести двойную коронацию вопреки протестам королевы.

Эмери мог быть некомпетентным, но он не был глупцом. Год, проведенный в Неаполе, научил его осознавать опасность возведения Андрея на трон, и он, очевидно, решительно донес это до Климента. Результатом этих обсуждений стало то, что Папа снова изменил свое мнение. Новая серия папских писем, датированных 20 и 21 сентября, была направлена Иоанне и Андрею. Королева вновь была признана единственной наследницей трона, согласно договора между Церковью и Карлом Анжуйским. Андрей был наказан за свое незрелое поведение. Его коронация вновь была обусловлена признанием суверенитета Иоанны и ему было категорически запрещено под страхом отлучения от Церкви вмешиваться в прерогативы своей жены после церемонии.

Пока Климент и Эмери занимались пересмотром официальной позиции Церкви по отношению к суверенитету Неаполя, Иоанна и Андрей расположились в своем замке в Аверсе. Иоанна продолжала руководить своим правительством и почти каждый день встречалась с делегациями из столицы. 15 сентября она восстановила права монастыря Санта-Кьяра и запретила проституткам Аверсы заниматься своим делом слишком близко к замку. 17 сентября королева подготовила документы, регламентирующие особые привилегии для купцов в городе Гаэта, назначила одного видного юриста на ответственную должность в Провансе и приняла делегацию аптекарей, желающих вести коммерческие дела в королевстве.

Для Андрея пребывание в Аверсе было праздником, и он воспользовался загородной обстановкой, чтобы развлечься. 18 сентября, после полуденной трапезы, будущий король провел вторую половину дня, наблюдая за танцами, которые исполнялись на главной дороге у замка, а зачастую и присоединяясь к ним, и, очевидно, продолжал участвовать во всеобщем веселье до самых сумерек. Поскольку на следующее утро супруги собирались отправиться в Неаполь, Иоанна ушла в свои покои рано вечером, не дожидаясь возвращения мужа. Они с Андрей спали в отдельных спальнях, но делили общую гостиную и галерею с видом на сад. По ее собственному признанию, Иоанна уже спала, когда Андрей наконец вернулся в их апартаменты.

Когда Андрей уже переодевался для сна, ему сообщили, что из Неаполя прибыл гонец с важными бумагами, возможно, связанными с его коронацией и требующими немедленного внимания. Андрей поспешно оделся и вслед за одним из своих слуг вышел из комнаты на галерею, но вместо гонца увидел группу вооруженных людей. Не успел он сообразить, что происходит, как его схватили и захлопнули дверь, чтобы он не смог убежать обратно в свои покои. Завязалась борьба, но Андрей, полуодетый и безоружный, был легко побежден. Одни убийцы принесли с собой веревку, петлю которой набросили на шею юноши и подтащив его к ограждению балкона сбросили вниз, а другие убийцы, находившиеся в саду внизу, принялись тянуть его за ноги, чтобы ускорить удушение. "Как только его [Андрея] позвали, он вышел на галерею, которая находится перед его комнатой. Некоторые из них закрыли ему рот руками, чтобы он не мог кричать, и при этом они так сжимали латные перчатки, что их характерный отпечаток оставался на его лице после смерти. Другие накинули ему на шею веревку, чтобы задушить его, и это тоже оставило свой след, — гласил официальный отчет о преступлении, присланный позднее в Авиньон, — потом ему вырвали волосы, потащили и сбросили в сад. Некоторые говорят, что веревкой, которой они его задушили, они раскачивали его над землей. Некоторые [также] схватили его под колени, и мы слышали, что это также оставило следы на теле"[123].

Следующим шагом заговорщиков было избавиться от тела своей жертвы и таким образом скрыть следы преступления. Намереваясь похоронить Андрея в саду, они перерезали веревку, на которой юноша был подвешен на балконе. Но звук удара упавшего тела о землю разбудил кормилицу Андрей, Изабеллу Венгерскую, которая ухаживала за Андреем с самого детства. Выйдя из своей комнаты, Изабелла застала нападавших врасплох, прежде чем они успели спрятать тело. При ее криках они разбежались и исчезли во мраке ночи. "Далее нам рассказали, что они намеревались бросить его [Андрея] в глубокий колодец (подобно тому, как Святой Иеремия был брошен в яму), а затем объявить, что он покинул королевство по совету некоторых верных ему людей, которые решили похитить его и отправить к королю Венгрии… и они бы это осуществили, если бы его кормилица не подняла крик"[124], — заключил сам Климент в письме, адресованном одному из кардиналов.

Остальные обитатели замка, разбуженные Изабеллой, провели осмотр территории сада, но смогли найти только бездыханное тело Андрея. В этот момент королеву разбудили ее фрейлины и сообщили, что ее муж, Андрей Венгерский, мертв.

Через два дня в ничего еще не знавшем Авиньоне были изданы папские указы, отменяющие участие Андрея в управлении королевством, что могло бы спасти ему жизнь.

Глава VIII

В осаде

На фоне политических неурядиц, чудовищное убийство Андрея, мгновенно породило массу предположений и слухов. Число обычно надежных хронистов, которые в этом случае отказались от всякой претензии на объективность, весьма значительно. Отчасти это объясняется преднамеренной пропагандистской кампанией венгров по созданию как можно более широкой картины заговора, в своих политических целях. Например, Джованни Виллани, находившийся во Флоренции в том роковом сентябре, опирался в своем описании произошедшего на показания сына Изабеллы Николая Венгерского, который был отправлен в Вишеград, чтобы сообщить королевской семье об обстоятельствах преступления, и остановился в итальянском городе ровно настолько, чтобы поведать свою версию злодеяния. Но венгерская кампания, которая началась только через несколько месяцев, вряд ли была полностью вызвана многочисленными слухами, которые появились после гибели Андрея. Убийство было гораздо более объяснимым, если говорить о нем с точки зрения существования грандиозного заговора, и еще более шокирующим, если главную роль в нем играла сама королева, а это в немалой степени побуждало к мягко говоря приукрашиванию. В конце концов, хронисты во многом были пересказчиками слухов.

Так, Доменико да Гравина утверждал, что, когда Изабелла Венгерская и другие фрейлины сообщили королеве об убийстве, она была настолько поражена стыдом и чувством вины, что лежала в постели неподвижно, не в силах встретиться взглядом ни с кем из окружающих до самого утра. Другой хронист обвиняет ее в том, что она пренебрегала телом мужа в течение трех дней, прежде чем каноник Неаполитанского собора наконец взял на себя обязанности по погребению останков Андрея, а третий источник, Джованни да Баццано, напротив, утверждает, что заупокойная служба по Андрею была совершена кардиналом, посланным для этой цели Папой Климентом. Но, несомненно, именно рассказ Джованни Виллани (со слов Николая Венгерского) о дне, последовавшем за убийством, поразил воображение последующих поколений:

Когда наступило утро, все население Аверсы собралось у резиденции королевы, чтобы узнать, кто совершил такое преступление, и потребовать возмездия. Королева внезапно покраснела и, словно застыв, опустила голову и отвела глаза, лишенные слез. Оставив мертвого мужа, она без промедления отправилась в другую резиденцию и задержалась там, как будто в глубине души опасаясь, что люди могут ее убить. Между тем весть о смерти герцога [Андрея] достигла Неаполя на рассвете. Герцог Дураццо, его братья и принц Тарентский, а также Бертран дель Бальцо, несколько других графов и баронов королевства и почти все рыцари, оруженосцы и горожане Неаполя немедленно двинулись по дороге в Аверсу с криками боли и скорби и с великим гневом в душе: каждый из этих могущественных господ был окружен хорошо вооруженной свитой.

Достигнув Аверсы, они встретили толпу, залитую слезами, затем подошли к телу несчастного герцога, опустили головы и заплакали. Затем они попытались выяснить обстоятельства убийства, но никто не знал ни его причины, ни виновников[125].

На самом деле, 19 сентября, королева не сбегала из Аверсы, отводя глаза и опасаясь за свою жизнь, как сообщал Виллани, а оставалась в замке по меньшей мере четыре дня, о чем свидетельствуют письма, скрепленные ее печатью. Она также не оставляла тело мужа без присмотра и на произвол судьбы. Напротив, оба официальных хроники того периода, Chronique of Parthénope и Chronicon Siculum, сообщают, что Андрей был "с почестями погребен"[126] (но не коронован) 20 сентября, на следующий день после убийства, в соборе Неаполя, важной готической церкви, построенной Карлом Хромым для хранения реликвий королевской семьи. Андрей был похоронен в часовне Святого Людовика, рядом с останками его деда по отцовской линии, Карла Мартела (старшего брата Роберта Мудрого), и бабушки, Клеменции Габсбург, как и должно было быть. Кроме того, Иоанна распорядилась, чтобы в часовне ежедневно совершалась месса в память о муже, и назначила и оплатила услуги конкретного священнослужителя для этого обряда. Наконец, расследование убийства не могло быть столь бесплодным и необъяснимым, как утверждал Виллани, поскольку в течение сорока восьми часов после убийства, в тот же день, когда Андрей был похоронен в Неаполе, один из напавших на него был задержан в Аверсе. Преступника звали Томмазо Мамбриччо, и он был камергером Андрея, что означало, что он прислуживал герцогу в спальне.

Томмазо был сыном дворянина, обанкротившегося в результате краха суперкомпаний. Камергер, очевидно, был одним из тех, кого Андрей грозился казнить после своей коронации, и в отчаянии, пытаясь избежать этой участи, решил заранее избавиться от своего будущего гонителя. Похоже, Томмазо, также заплатили за участие в убийстве, что, очевидно, подразумевало наличие других, более богатых и высокопоставленных заговорщиков. Он был схвачен (или, скорее, выдан) 20 сентября и, в типичной средневековой манере, подвергнут пыткам. Чтобы продемонстрировать стремление короны поймать и наказать убийц Андрея, дознаватели, Карл д'Артуа и его близкий друг и союзник граф Терлицци, оба связанные с придворной партией врагов братьев Пипини, посадили Томмазо в телегу и провезли по улицам Аверсы, одновременно терзая его раскаленными щипцами в попытке выудить из него информацию о деталях заговора. Задокументированные мучения Томмазо, закончившиеся его смертью, несомненно, удовлетворили жажду возмездия, но, к сожалению, не имели практической пользы, поскольку дознаватели предварительно позаботились о том, чтобы отрезать жертве язык. "Томмазо не позволили разгласить сведения о его сообщниках и пособниках", — сообщает Chronicon Siculum[127], среди которых, по общему мнению, числились сами Карл д'Артуа и граф Терлицци.

Томмазо, бесспорно, был соучастником в убийстве Андрея, но также было ясно, что он не является его организатором и действовал не в одиночку. До конца своей жизни королева упорно и настойчиво настаивала на своей непричастность к убийству или заговору с целью убийства мужа. Все усилия ее многочисленных врагов связать ее с заговором, включая использование поддельных писем, пропаганду, пытки, подкуп и запугивание, не привели ни к малейшим доказательствам ее вины. Более того, единственной целью Иоанны в течение почти трех лет после смерти деда было удержать свое королевство от посягательств со стороны венгров. Жестокое убийство Андрей могло лишь еще больше опорочить ее имя и почти гарантированно спровоцировать ответные военные действия со стороны его родственников. В феврале Иоанна была достаточно проницательна, чтобы понять, что желание Елизаветы увезти Андрей обратно в Венгрию было частью большого плана по отбору у нее Неаполя силой, и сорвать эту попытку, уговорив свекровь оставить сына и тем самым согласиться на политическое решение. Невозможно представить себе, чтобы неаполитанская королева в порыве наивности вдруг решила сама побудить венгров к вторжению, сознательно спланировав или потворствуя убийству Андрей.

И все же тщательное расследование этого дела почти наверняка привело бы к обвинению многих людей из ближайшего окружения королевы, на преданность которых она полагалась. Если бы она выдала этих людей, то осталась бы без поддержки перед своими врагами. Более того, если бы королева признала возможность существования заговора, ее противники могли использовать это признание как предлог для борьбы со своими врагами. Невиновных обвинили бы вместе с виновными, и Иоанна не смогла бы отделить тех, кто должен понести наказание, от тех, кто ни в чем не виноват. В Средние века еще не было криминалистики: ни анализа ДНК, ни подслушивающих устройств. Вина устанавливалась через признание, почти всегда вырванное под пытками, — метод, на который можно было положиться, чтобы найти виновного, хотя и не всегда подлинного. Многие из тех, кого можно было бы назвать участниками заговора, были дороги Иоанне и могли быть невиновны, а может быть, они просто закрыли на это глаза, потому что считали, что это в ее интересах.

Но убийство мужа вряд ли могло быть более пагубным для королевы, чем что-либо еще. Наверняка, Иоанна не раз мечтала избавиться от Андрей, но не таким способом. Она почти наверняка знала, что вину за его убийство возложат на нее.

* * *

После убийства королеве выпала неприятная задача сообщить о случившейся трагедии всему миру. Сначала Иоанна отправила гонцов к Папе и венграм, уведомляя каждый двор об убийстве Андрея и выражая свое потрясение и ужас по поводу того, что произошло в Аверсе. Затем она сообщила эту новость другим государям и правительствам. Из множества депеш, которые она, должно быть, отправила в первые дни после убийства Андрей, сохранилось только одно письмо, позволяющее судить о ее душевном состоянии. Датированное 22 сентября, оно адресовано "дворянам, государственным деятелям и правящему совету Флорентийской республики",[128] ближайшему союзнику королевства:

Невыразимое преступление, чудовищное беззаконие, неописуемый грех, ненавистный Богу, совершенный с нечеловеческой жестокостью и пролитием невинной крови руками злоумышленников, был совершен над личностью нашего повелителя и мужа.

Восемнадцатого числа сего месяца государь наш и супруг, в поздний час отхода ко сну, спустился в некий сад, примыкающий к галерее нашего дворца в Аверсе, ничего не подозревающий, скорее по-мальчишески (как часто, и там, и в других местах, имел обыкновение делать), не слушая советов, просто следуя опрометчивому порыву юности, без сопровождения, но закрывая за собой дверь. Мы ждали его, и из-за слишком долгого ожидания, нас на некоторое время одолел сон. Его кормилица, добрая и уважаемая женщина, взяв фонарь, стала в тревоге его искать и в конце концов обнаружила его у стены упомянутого сада задушенным. Невозможно описать наше горе. И хотя от гнусного виновника этого неслыханного преступления суровое правосудие [уже] добилось всего, что можно было узнать или установить; тем не менее, учитывая жестокость его поступка, эту суровость следует считать мягкой… Он совершил свое немыслимое преступление с помощью сообщника, который еще не пойман. Мотивом своего ужасного поступка злодей назвал то, что он навлек на себя смертную казнь, замышляя зло против нашего бывшего господина и мужа… Итак, когда вследствие такого бедствия мы оказались в недоумении, то, полагаясь на Бога, Святую Церковь и наших верных подданных и союзников, мы надеемся только на Божественное милосердие.

Датировано в Аверсе, 22 сентября, за нашей тайной печатью.

Это был дипломатическое, а не личное послание, и его следует воспринимать именно так. Задача Иоанны заключалась в том, чтобы предотвратить панику и сообщить, что правительство полностью контролирует ситуацию. С момента убийства ее мужа прошло всего четыре дня, но она уже смогла заверить своего главного торгового партнера в том, что убийца Андрея пойман и предан смерти, но при этом уточнила, что его сообщника дознаватели все еще ищут. Возможно, что, будучи проинформированной Карлом д'Артуа, Иоанна верила — или, что более вероятно, хотела верить, — что все так и есть на самом деле, поскольку потребовалось специальное папское расследование, чтобы выяснить точный ход событий того вечера. Тем не менее, королева оставила лазейку — "мы оказались в недоумении" — на случай, если расследование приведет к новым обвинениям. Ключевым моментом в ее эмоциональной реакции, помимо отвращения к произошедшему, было явное разочарование тем, что Андрей и его венгерские охранники, приставленные к нему, которых неоднократно предупреждали о существовании заговор, не проявили большей бдительности. Доменико да Гравина, который в иных случаях выступал на стороне венгров против королевы, признает это, когда пишет: "Они [охранники Андрея] в это момент весело проводили время за ужином, что, и стало причиной глубокой скорби этого королевства"[129]. Короче говоря, безмятежно предавались пьянству.

Переписка Иоанны с родственниками мужа и папством не сохранилась, но ответ Климента, датированный 10 октября 1345 года, указывает на то, что письма королевы направленные ему имели примерно то же содержание, что и то, которое она отправила флорентийцам. "Мы получили письма Вашего Величества, содержащие выражение Вашей глубокой скорби по поводу этого ужасного события, несчастной смерти короля Андрея, вашего мужа, и в некоторой степени описывающие способ ее совершения, — писал Папа, — С горечью в сердце, соболезную Тебе, дражайшая дочь. Воистину, мы не удивляемся, что Ты оплакиваешь столь прискорбное событие, возмутительное для Бога и шокирующее весь мир"[130]. Несомненно, предвидя реакцию венгров на эти известия, Климент не преминул высказаться о том, каким выдающимся принцем был Андрей, "таким незлобивым, таким богоугодным и приятным для людей". Затем он возложил вину на неаполитанских придворных Андрея, возможно, имея в виду Томмазо, но более вероятно, что это было огульное обвинение, подкрепленное мнением кардинала Эмери о дворе Иоанны: "Разве известие о времени, месте и способе совершения этого ужасного преступления не вызывает изумления у слушателей, учитывая, что там, где можно было рассчитывать на безопасность, его ждала смертельная ловушка подготовленная кровожадными руками тех, кто как он надеялся должен был быть его защитником от козней других".

"Тем не менее, — продолжал Климент, — мы пишем об этом не для того, чтобы заново обрисовать ужасное происшествие и вновь вызвать в Вас страдания, которые нелегко Вам дались, и, как мы полагаем, до сих пор причиняют боль; скорее мы говорим об этих вещах из-за уважения, которое мы питаем к упомянутому принцу; чудовищность преступления, подлежащего искуплению, и страх перед беспорядками в Ваших владениях (которые очень нас волнуют) не позволяют нам сдерживать нашу скорбь. Далее мы советуем Вам принять надлежащие меры предосторожности в отношении себя и того, кто еще не родился (о котором вы упомянули и благодаря чему мы получили радость и утешение). Кроме того, будьте бдительны с теми, кому Вы доверяете и с теми кого Вам следует избегать", — предупредил Папа в заключение.

Последнее наставление показательно. Жестокость преступления в сочетании с понятным гневом влиятельных родственников жертвы требовали, чтобы справедливость восторжествовала, а виновные в убийстве были изобличены и наказаны по всей строгости закона. Антагонизм неаполитанцев к правлению Андрея, особенно среди аристократии, был слишком известен, чтобы можно было ограничиться казнью такого незначительного человека, как Томмазо. Папа с болью осознавал, что его собственное неоднозначное отношение к правлению Андрея может быть превратно истолковано родственниками покойного, и поспешил оправдаться. "Ваши посланники подтвердят, что мы отправили епископа Шартрского в Неаполитанское королевство, чтобы позаботиться о его [Андрея] коронации задолго до того, как до нас дошли нынешние печальные слухи о вашем брате"[131], — писал Климент королю Венгрии 9 октября, забыв упомянуть, что вместе с епископом Папа также отправил письма, ограничивающие роль Андрея в правительстве и запрещающие ему оспаривать правление Иоанны.

Тем не менее, Курия была полна решимости не допустить, чтобы гнев венгров перешел в плоскость территориальных претензий. В Европе и так шла затяжная война, а Эдуард III Английский опять собирал людей, оружие и союзников с очевидной целью вторжения во Францию — катаклизма, которого Климент отчаянно пытался избежать. Венгрия уже склонялась на сторону Англии в этом конфликте. Чтобы гарантировать вынесение беспристрастного решения и тем самым лишить короля Людовика и его мать повода для вооруженного вмешательства (а также сгладить любые существующие подозрения, что Церковь как-то небрежно отнеслась к коронации покойного и, следовательно, косвенно ответственна за его смерть), Климент объявил всем заинтересованным сторонам, что Курия возьмет на себя ответственность за расследование убийства Андрея. 27 октября Курия выполнила это обещание, назначив двух кардиналов специальными эмиссарами в Неаполь и поручив им выявить всех заговорщиков, кем бы они ни были.

* * *

Иоанна не протестовала против решения Климента взять на себя контроль над расследованием смерти Андрея, хотя это означало присутствие скептически настроенных посторонних лиц в конфиденциальном кругу, окружавшем ее при дворе. В знак того, что королева, возможно, не совсем уверена в лояльности и намерениях своих приближенных и что предупреждение Папы — "будьте бдительны" — нашло в ней отклик, Иоанна в начале ноября вдруг обратилась к Папе со странной просьбой. В связи с предстоящими родами (ребенок должен был появиться на свет в конце декабря), девятнадцатилетняя девушка умоляла Климента прислать к ней Матильду де Шатийон, графиню Валуа (третью жену ее деда по материнской Карла Валуа), чтобы та побыла с ней до разрешения от бремени. То, что Иоанна искала общества совершенно незнакомой ей женщины — она никогда не встречалась с мачехой своей матери — в то время, когда ей больше всего нужно было утешение и когда она и ее ребенок, были в опасности (в Средние века женщины очень часто умирали при родах), кое-что говорит о ее душевном состоянии. Матильда не смог приехать в Неаполь и Иоанна, когда пришло ее время рожать, отдала себя и ребенка в руки кормилицы Андрея, Изабеллы Венгерской.

Очень похоже, что в первые месяцы после смерти мужа королева лихорадочно искала союзников. Уже в начале ноября в переписке с Папой она выразила желание снова выйти замуж. Для того времени, ее желание не было чем-то необычным. Иоанна была красивой молодой женщиной, у которой впереди были долгие годы для деторождения, и к тому же она единолично правила одним из самых престижных королевств в Европе. Было немыслимо, чтобы она оставалась незамужней, и Климент это прекрасно понимал. Если уж на то пошло, ей нужен был партнер, который мог бы выступить в роли главнокомандующего, если Неаполь столкнется с военной угрозой из-за границы. "[Если] после потери супруга Вы почувствуете свое одиночество и ради безопасности королевства захотите снова выйти замуж, будьте осторожны, чтобы выбранный Вами партнер был человеком, подходящим для управления королевством и преданным Церкви"[132], — предупредил ее Папа в письме от 13 ноября 1345 года. В следующем месяце от королевы поступило официальное прошение, в котором она официально просила Курию дать ей разрешение на брак со своим кузеном Робертом Тарентским, старшим сыном императрицы Екатерины. Папа получил аналогичное прошение и от Роберта.

Но просьба Иоанны был притворством. Она ненавидела Роберта, который буквально заставил ее отправить это прошение. Позже она отреклась от него через своих эмиссаров. Но у ее кузена были рыцари, оружие и воины, а у нее — нет и из-за беременности она не могла даже выйти из замка. Ее прошение является свидетельством того, как мало власти было у королевы в последние недели беременности, она даже не знала, кому может доверять и должна была понимать, что у нее мало времени для принятия решение. Угрозы Роберта и его агрессивные притязания на ее руку лишь подчеркнули ее слабость и научили, что она должна снова выйти замуж, и как можно скорее, если хочет сделать свой собственный выбор.

Иоанну спасла медлительность папской администрации: прежде чем Климент успел отреагировать на ее просьбу, у королевы начались роды. Рано утром 25 декабря 1345 года, в присутствии всех высокопоставленных придворных и дам, Иоанна родила своего первенца, здорового мальчика, что стало единственным радостным событием в году. Наконец-то впереди забрезжила надежда на стабильность. Линия наследования была укреплена, и, что еще лучше, наследник трона был мужского пола. Чтобы подчеркнуть, что это ребенок Андрея, и успокоить его венгерских родственников, на следующий день, по просьбе Иоанны, канцлер королевства, епископ Кавайонский, при крещении нарек младенца именем Карл Мартел. Это намеренное обращение к старшему брату Роберта Мудрого должно было устранить разрыв, возникший не только из-за убийства Андрея, но и из-за первоначального недовольства венгров тем, что королевство было незаконно отнято у Шаробера дедом Иоанны. В качестве еще одного жеста доброй воли Иоанна отдала своего сына на воспитание Изабелле Венгерской и выделила ей большой штат в замке Кастель-дель-Ово. Королева также назначила знатного неаполитанского дворянина защитником Карла Мартела и убедила Папу Римского стать крестным отцом ребенка.

Поскольку сын Андрея однажды станет правителем Неаполя, королева посчитала, что выполнила и удовлетворила условие своего брачного контракта. Поэтому она отправила эмиссаров к королю Людовику и вдовствующей королеве Елизавете, чтобы сообщить радостную весть о рождении ребенка и договориться об освобождении ее от некоторых оставшихся пунктов брачного договора 1333 года, чтобы она могла снова выйти замуж.

Прибытие этого посольства в Венгрию произвело на Людовика и Елизавету такой же эффект, как если бы ядро из осадного орудия перелетело через Адриатику и обрушилось на их семейный замок в Вишеграде. Впервые венгры осознали, что их смогли перехитрить, и, что если они не предпримут быстрых действий, то их власть над Неаполем, которая всего за несколько месяцев до этого казалась надежной, окажется под угрозой. Знание того, что Карл Мартел однажды станет править вместо Андрея, было слабым утешением, а то, что их претензии на королевство будут решаться следующим поколением, не приносило никакого удовлетворения. В ярости венгерская корона признала, что, хотя папство взяло на себя обязательство расследовать смерть Андрея, ни один неаполитанец не был обвинен в убийстве по той простой причине, что из-за непредвиденных задержек ни один из двух кардиналов, которым было поручено это дело, еще не ступил на территорию королевства. Правосудие не свершилось, заговорщики все еще оставались на свободе, а королева Неаполя намеревалась выйти замуж за своего кузена из дома Таранто, тем самым полностью ликвидируя венгерское влияние.

Гневный ропот поднявшийся в Венгрии и направленный в том числе и на Святой престол в Авиньоне, вылился виде делегации из высокопоставленных лиц, в которую входили герцог и два графа. "Бесславная смерть моего брата произошла в то время, когда Ваше Святейшество тешило нас с надеждой",[133] — горько обвинял король Людовик Папу в письме от 15 января 1346 года, которое было передано адресату эмиссарами, прибывшим только в марте. "Обращаясь к Вам, святейший и милосерднейший Климент [саркастическое обыгрывание имени Папы, Климент (лат. Clemens) в переводе с латинского означает — милосердный], который по божественной милости является наместником высочайшего Христа, я прошу Вас, как Ваш смиренный и преданный сын, в Вашей всепрощающей милости призвать все Ваше сердце, всю вашу душу и все ваши мысли, чтобы обеспечить месть за это ужасное преступление; и чтобы преступники, обагренные кровью моего брата, были лишены всех своих прав на королевство Сицилию [так венгры называли Неаполь] и его зависимые владения". Поскольку Курия до сих пор не выявила ни одного подозреваемого, Людовик и его мать предоставили Папе собственный список заговорщиков. "И эти убийцы — вышеупомянутая Иоанна, мужеубийца и вдова моего брата; мадам Мария, ее сестра; Роберт, принц Тарентский, и его братья; Карл, герцог Дураццо, и его братья; и все, кто тайно стремится к короне Сицилийского королевства", — написал Людовик в качестве прелюдии к обвинению еще около двухсот предполагаемых преступников, среди которых особо выделялось имя кардинала Талейрана Перигорского. Вдовствующая королева поддержала обвинения сына, назвав Иоанну viricide, или мужеубийцей, и потребовав, чтобы королева Неаполя была лишена своего королевства. Елизавета также настаивала на том, чтобы ее внук, Карл Мартел, для его же безопасности, был отобран у матери, привезен в Вишеград и воспитан венгерскими родственниками, прежде чем вернуться к управлению Неаполем.

Что касается того, кто будет править Неаполем, пока королевство будет ожидать совершеннолетия Карла Мартела, король Людовик в том же письме предложил свое решение: "Ваше Святейшество, несомненно знает, что я являюсь первенцем от первенца короля Сицилии; и я вновь обращаюсь к Вашему Святейшему и умоляю Вас, как Ваш смиренный и благочестивый сына, проявить милосердие и вернуть жизнь моей озлобленной душе и тепло моему смятенному сердцу, соизволив, по Вашей доброте и апостольскому великодушию, передать мне полностью (вместе с моим братом Стефаном) и на условиях, установленных для предшествующих мне королей, Сицилийское королевство, а также другие владения"[134]. Затем, зная, как ведутся дела в Авиньоне, Людовик многозначительно намекнул: "Чтобы я мог посвятить себя нашей Святейшей Матери, Римской католической церкви [ссылка на то, что он принял сторону Климента или, по крайней мере, сохранил нейтралитет в борьбе Папы с амбициями Эдуарда III и императора Священной Римской империи]; чтобы я мог выплачивать пошлины [ежегодную дань в 7.000 унций золота, которую Иоанна не выплатила за год до этого, поскольку легат взял на себя управление королевством]; и чтобы я мог выполнять те же обязательства, что и предыдущие короли [обязательство обеспечить выплату дани в будущем], и даже некоторые более крупные [ожидаемая взятка]".

В этом письме была четко обозначена реакция венгров не на убийство Андрея, а на предполагаемый повторный брак Иоанны. За три с лишним месяца, прошедших с момента убийства, семья ее мужа не выдвинула против королевы Неаполя ни одного обвинения. Только после того, как сноха раскрыла свое намерение выйти замуж не за представителя венгерского дома, Елизавета выяснила, что она убийца. Если бы Иоанна согласилась выйти замуж за ее третьего сына, Стефана, венгры, скорее всего, никогда бы не выдвинули обвинения, но Иоанна заранее дала понять, что не будет этого делать, отправив своих посланников специально для переговоров о том, чтобы ее освободили от первоначального брачного контракта. Чтобы венгры смогли реализовать свои амбиции в Неаполе, которые, как говорилось в письме Клименту от 15 января, включали в себя назначение Стефана на место Иоанны (Людовик должен был оставаться в Венгрии, чтобы сохранить свою власть) и разлучение Карла Мартела с матерью с целью привить ему венгерские нравы, Иоанна должна была быть низложена. Отсюда возникла необходимость распространить вину за убийство Андрея и на королеву, так как на этом зиждились все венгерские надежды.

* * *

Рождение здорового ребенка, похоже, придало Иоанне новые силы, ведь вскоре после появления на свет сына королева предприняла меры по своей защите, публично отказавшись от требования Роберта Тарентского в пользу его младшего брата Людовика. По иронии судьбы, Иоанна нашла поддержку, необходимую ей для отказа от Роберта, в семье своего кузена. Людовику благоволила как его мать, Екатерина Валуа, так и ее канцлер и главный советник Никколо Аччаюоли, потому что у обоих были свои причины поддерживать этот брак. Сестра Никколо была второй женой Карла д'Артуа, и оба Артуа — Карл и его сын Бертран — подозревались в участии в заговоре с целью убийства Андрея. Аччаюоли был гораздо ближе к Людовику, чем к Роберту и первый прислушивался к Никколо, а второй — нет. Кроме того, Роберт, высокомерный и властный, открыто ссорился с матерью. Екатерина недолюбливала его почти так же, как и Иоанна, и обратилась к своему брату Филиппу VI Валуа с просьбой поддержать кандидатуру Людовика, а не его старшего брата. Французский король согласился и ходатайствовал перед Папой за Людовика.

Людовик представлял собой, для королевы, единственную реальную альтернативу, так как Иоанне нужен был муж который понимал бы внутреннюю политику Неаполя, что исключало возможность привлечения жениха из-за пределов королевства, а после предательства Агнессы не было шансов, что она обратится к семье Дураццо, что является признаком того, что это было больше, чем просто политическая договоренность. Людовик был среди тех, кому хронисты приписывали романтические отношения с Иоанной. Как и Андрей, Людовик был на год моложе Иоанны, но он был сильным, светловолосым и очень красивым. Самое главное, Людовик был опытным воином, способным защитить свою жену, ее младенца-сына, двор и королевство. Иоанна написала Папе, объясняя, что изменила свое решение ради блага королевства, основываясь на рекомендациях своих советников, прелатов и баронов, но Климент ей не поверил. В письме королю Франции от 30 марта 1346 года Папа сообщил, что Людовик был выбран вместо своего брата, потому что обещал оградить фаворитов королевы от преследования за заговор с целью убийства Андрея. "Если его брак [с Иоанной] состоится, то тем, кого можно заподозрить в участии в позорной смерти короля, Людовик гарантировал, что они избегнут наказания", — писал Климент[135].

Похоже, что к этому времени все сомнения Иоанны относительно роли Филиппы и ее семьи в убийстве Андрея прошли. Похоже, что королева была убеждена в невиновности тех, с кем она была близка, и активно стремилась защитить их. Возможно, ее поведение было реакцией на агрессивные попытки Роберта жениться на ней, но, возможно, и потому, что Иоанна понимала, что ее придворные стали очевидными целями для мести. Хотя описания внешности Раймунда, Роберта и Санции ди Катанья не сохранились, они были потомками африканского раба, и поэтому вполне вероятно, что они были чернокожими. Их расовое происхождение не повлияло ни на оценку Иоанной их способностей, ни на ее привязанность к ним, но многие другие в королевстве считали иначе. Когда Боккаччо пишет о муже Филиппы: "Как нелепо видеть африканца выходца из рабской тюрьмы, служившего на кухне, стоящим перед королем Робертом, исполняющим обязанности достойные только дворянина, управляющим двором и издающим законы для власть имущих!", он, вероятно, выражает не только свои собственные чувства, но и мнение, которого придерживалась общественность, и которое затем распространилось и на потомков этого человека. Возможно, что Людовик с целью продвижения своей кандидатуры вместо кандидатуры своего брата Роберта, пообещал защитить приближенных королевы от мании охоты на ведьм.

Однако Роберт совсем не собирался отказываться от помолвки. Корона находилась почти в его руках, и он был полон решимости завладеть ею, с согласия невесты или без него. Людовик, со своей стороны, также был полон решимости обойти брата и самому жениться на Иоанне. Последовала семейная драма, которая служила пищей для песен трубадуров на протяжении веков. Брат обрушился на брата, армия на армию, и все они сражались за руку королевы. Королевство охватила гражданская война.

Поскольку старший брат контролировавший семейные владения, мог призвать для борьбы своих вассалов, Людовик был вынужден набирать основную часть своей армии за пределами королевства. Никколо Аччаюоли, имевший тесные связи с Флоренцией (его двоюродный брат был там епископом), использовал двух флорентийских агентов для найма войск в Тоскане и ее окрестностей. По необходимости они прибегали к услугам наемников. Агенты не отличались особой щепетильностью при наборе армии, в результате чего большая часть тех, кто отправился на юг на помощь Людовику, были гибеллинами, которые выступали под штандартами и знаменами, не оставляющими сомнений в их партийной принадлежности. Когда эти войска вошли в столицу Неаполя, населению показалось, что королева обратилась к самому страшному противнику королевства, императору, за помощью против своих подданных-гвельфов.

Роберт быстро воспользовался этим политическим просчетом. Он объединился со своим кузеном Карлом Дураццо, который был счастлив принять участие в любой заварухе, которая могла бы привести к смещению Иоанны в пользу ее сестры, и оба стали подавать себя стойкими защитниками Церкви. Поскольку Святой престол взял на себя обязательство найти и наказать убийц Андрея, Роберт и Карл, ловко извернувшись, неожиданно приняли это дело за свое, объявив, что они борются с Иоанной не потому, что она предпочла Людовика Роберту, а потому, что она и ее любовник укрывают фаворитов королевы, которые убили ее мужа. Тот факт, что Андрей к тому времени был мертв уже шесть месяцев, и ни один из принцев и не подумал преследовать его убийц до того, как Иоанна объявила, что выходит замуж за Людовика, был благополучно забыт.

Толчком к вновь обретенному рвению Роберта и Карла восстановить справедливость мог послужить Уго дель Бальцо, граф Авеллино, сенешаль Иоанны в Провансе, который в данном случае, по поручению Папы, действовал как тайный агент. Боккаччо писал, что Уго "сговорился с этими принцами"[136], чтобы провести дознание и затем вынести приговор предполагаемым злоумышленникам. Разочарованный тем, что два кардинала, первоначально выбранные для этой миссии, были так долго задержаны другими делами, Климент обратился к графу Авеллино с тайным поручением выступить его неофициальным эмиссаром. В пользу этой теории говорит тот факт, что Уго, который большую часть предыдущего года находился в крестовом походе, вернулся в Авиньон, чтобы 8 января встретиться с Папой, а к 13 февраля уже был на пути в Неаполь.

Новая стратегия противников королевы имела дополнительную привлекательность: она была направлена именно на тех богатых и титулованных особ, которые в прошлом закрывали Карлу доступ к власти, а в настоящее время сопротивлялись вступлению Роберта на трон. Если бы удалось доказать, что это они организовали в заговор против Андрей, то не только политическая оппозиция Роберту и Карлу будет сметена одним махом, но и все значительное имущество виновных будет объявлено конфискованным и может достаться победителями в качестве трофея. План был настолько хорош, что Роберт и Карл, должно быть, удивлялись, почему они сами до него не додумались.

Затянувшееся расследование убийства Андрей действительно ослабило позиции королевы. Хотя Иоанна лишь уступила желанию Папы, признав церковное главенство в этом деле, и фактически вместе со всеми в королевстве ожидала прибытия двух кардиналов, которым было поручено дознание, непростительная медлительность папских легатов создавала впечатление, что королева намеренно препятствует правосудию. Было совершено ужасное преступление, и все считали, что возмездие должно быть быстрым и страшным. Когда же этого не произошло, атмосфера накалилась, и население сначала недоумевало, а затем стало проявлять беспокойство. Роберту и Карлу не составило труда поставить народное мнение на службу своему делу, особенно после прибытия гибеллинских наемников. Горожане из таких отдаленных мест, как Салерно, Нидо и Капуя, стекались в столицу, чтобы потребовать от королевы выдать своих фаворитов. Роберт, Карл и Уго дель Бальцо со своими сторонниками (к этому времени в деле приняли участие все братья Дураццо) распространяли среди населения слухи о том, что Иоанна помешала привлечь к суду убийц Андрея, потому что они были ее приближенные. Провокаторы накаляли обстановку, надеясь подстрекнуть толпу к бунту. Принцы даже прибегли к услугам известного головореза по имени Фра Мориале.

Все разрешилось 6 марта 1346 года. Чтобы снизить риск насилия со стороны населением, Раймунд ди Катанья, занимавший пост сенешаля двора, издал указ, запрещающий публичное ношение оружия. Когда Раймунд с небольшим отрядом рыцарей отважно вышел на улицы Неаполя, чтобы обеспечить исполнение этого указа, он попал в засаду, устроенную Фра Мориале и его людьми. Завязался жестокий бой, и когда все закончилось, Фра Мориале получил свою плату, а Раймунд ди Катанья был взят в плен.

Его сначала привели на главную площадь города, чтобы подвергнуть перед собравшимся народом пыткам и удовлетворить жажду толпой крови. Однако, поскольку при допросе важно было выявить имена именно тех заговорщиков, которые были нужны, Роберт и Карл подстраховались и велели отрезать Раймунду язык, а все задаваемые ему вопросы сопровождались барабанной дробью, чтобы никто из зрителей не мог ничего расслышать. После этого они доставили пленника в замок Роберта и вывели его на балкон, чтобы смерть Раймунда, если не его признание, была понятна толпе внизу. Таким образом они узнали имена необходимого (и ожидаемого) числа высокопоставленных заговорщиков: маршала королевства графа Терлицци, великого сенешаля Роберта ди Катанья, члена королевского двора Николо Мелиццано (который, похоже, действительно участвовал в убийстве), кормилицы Иоанны Филиппы ди Катанья, внучки Филиппы Санции, Карла д'Артуа и его сына Бертрана, брата и сестры Томмазо Мамбриччо и ряда других лиц, связанных с окружением Иоанны. Методы Роберта и Карла оказались настолько убедительными, что Раймунд ди Катанья сам признался в убийстве, хотя за несколько месяцев до этого было точно установлено, что сенешаль в момент убийства Андрея спал в своей комнате в королевской резиденции в Аверсе.

Когда позже личности обвиняемых были объявлены толпе нотариусом (Раймунд ди Катанья, не имея возможности говорить, был вынужден своими мучителями кивать головой после оглашения каждого имени в качестве подтверждения), это произвело сенсацию. Под предводительством Роберта, Карла и Уго дель Бальцо толпа была доведена до исступления, щедро вооружена тесаками и копьями, а затем направлена в сторону Кастель-Нуово. Согласно другой хронике того времени, разъяренные горожане, когда сходились к замку, несли гвельфские знамена, и называя себя воинами Церкви, кричали: "Смерть предателям!"[137], "Смерть шлюхе королеве!" и "Выдать предателей!".

Эта демонстрация силы, хотя и была, несомненно, драматичной, не отличалась особой эффективностью. Кинжалы, тесаки и копья не очень-то могли помочь против крепких каменных стен. Наемники-гибеллины, нанятые для защиты Иоанны и ее двора, просто заперли ворота замка и обрушили на собравшиеся внизу толпы арбалетные болты, камни, мостовую плитку, поленья предназначенные для печей, горшки с кипятком и сковородки — все, что попадалось под руку.

На самом деле, во время нападения, Иоанны даже не было в Кастель-Нуово. Не зная о том, что затевают ее противники, королева удалилась в Кастель-дель-Ово, самую надежную крепость Неаполя и традиционное убежище ее семьи, чтобы побыть с ребенком, о чем свидетельствует более позднее письмо от 28 августа 1347 года. "Все произошло в мое отсутствие, когда я была вдали от этого места [Кастель-Нуово]"[138], — писала Иоанна.

Толпа отступила от стен, но не разошлась, спешно разрабатывая новый план действий. Было решено окружить замок, устроить осаду и ждать, пока внутри закончатся съестные припасы. Этот новый план оказался гораздо более успешным, тем более что наемники-гибеллины, похоже, были заинтересованы в грабеже своих нанимателей не меньше, чем в их защите. Через три дня гарнизон замка был вынужден заключить с осаждающими соглашение и выдать обвиняемых.

Но даже тогда, те из Кастель-Нуово, кто вел переговоры в от имени королевы и от имени перепуганных придворных, сделали все возможное, чтобы защитить своих подопечных от самосуда толпы. При посредничестве Уго дель Бальцо была заключена сделка, по которой Уго, Роберт и Карл обязались, что пленников без охраны переведут в Кастель-дель-Ово, пока верховный судья королевства не проведет расследование, чтобы выяснить, насколько обоснованны обвинения против каждого подозреваемого. Только после этого по законам страны, в случае необходимости, будет вынесен смертный приговор. Чтобы обеспечить дополнительную защиту от взбудораженной толпы, Уго предложил перевезти пленников из Кастель-Нуово в Кастель-дель-Ово, расположенный в полумиле от побережья, по морю, на одной из собственных галер. Это предложение было принято обвиняемыми, среди которых были граф Терлицци, Роберт, Санция и Филиппа ди Катанья, Николо Мелиццано и другие. К огорчению победителей, Карл и Бертран д'Артуа, сумели незамеченными ускользнуть из Кастель-Нуово и впоследствии оказались под защитой константинопольской императрицы в одном из ее загородных замков.

Благоразумное решение Артуа, избежать плена и попытать счастья у Екатерины Валуа, вскоре себя оправдало. Галера с пленниками так и не добралась до Кастель-дель-Ово, потому что Уго дель Бальцо, нагло пренебрегая только что заключенным соглашением, остановил свою галеру в море, примерно на полпути между пунктом отправления и предполагаемым местом назначения, и, к удовольствию толпы собравшейся на берегу, принялся мучить своих беспомощных пассажиров. "На глазах у всего города в открытом море он [Уго, граф Авеллино] безжалостно пытал бедных Филиппу, Санцию и Роберта [ди Катанья] на чудовищной дыбе", — сообщает хроника того времени De Casibus[139]. "Тот, кто был другом Авеллино… немедленно подверг пыткам Санцию, графиню Марконе"[140], — соглашается Chronicon Siculum.

По окончании пыток Уго отвез своих измученных и изуродованных пленниц (Филиппе было за шестьдесят, а Санция была беременна) в замок герцога Дураццо, чтобы не лишать союзников удовольствия допросить своих бывших политических противников. После этого они провели ночь под пытками устроенными Карлом Дураццо в потайных камерах подземелья. Наконец, посланному Иоанной эмиссару, который выразил самый решительный протест против такого обращения с придворными королевы, удалось на следующее утро вырвать подозреваемых у герцога с помощью верной королеве рыцарской гвардии. Но и тогда пленников перевели не в Кастель-дель-Ово, как было решено изначально, а, что еще более зловеще, в замок Капуано, ту самую тюрьму, в которой раньше содержались осужденные братья Пипини.

Выдача этих придворных, ранее входивших в число самых богатых и влиятельных вельмож королевства, означала явную победу противников королевы. В результате произошедших беспорядков Людовик Тарентский был вынужден отступить с оставшимися войсками на север, в Капую, оставив столицу под контролем своего соперника. Несмотря на резкие возражения Иоанны, Роберт воспользовался обретенной властью и переехал к ней в Кастель-Нуово, а вскоре после этого начал издавать королевские эдикты. Его первый эдикт, опубликованный 25 марта, предписывал арестовывать и изгонять наемников, сражавшихся на стороне его брата. 4 апреля этот эдикт был подкреплен вывешенным на дверях всех главных зданий городов, включая соборы Неаполя и Аверсы, уведомлением, запрещающим любому гражданину королевства подчиняться приказам Людовика. В то же время Роберт настоятельно просил Папу поскорее выдать ему разрешение на брак с Иоанной, утверждая, что эта необходимость вызвана недавними беспорядками в городе и другими неотложными государственными делами.

Королева упорно сопротивлялась своему кузену. Она отправила к Папе тайных эмиссаров, которым поручила передать свой непреклонный отказ от брака с Робертом. Из Кастель-Нуово приходили противоречивые указы, пока Иоанна боролась за власть со своим нежеланным женихом. 26 апреля Роберт назначил себя на высший военный пост в стране — должность генерал-капитана королевства. А 30 апреля королева в отместку назначила Людовика Тарентского командиром большого гарнизона одного из королевских замков. Эдиктом от 6 мая Роберт взял под контроль все государственные финансы. А 30 мая Иоанна назначила Людовику государственное жалованье в размере 6.000 унций золота.

Усилия Иоанны в отношении своего предполагаемого любовника не были напрасными. Действия Людовика после первого поражения оправдали веру королевы в его способности военачальника. Он задержался в Капуе, чтобы перегруппировать силы, а затем с боями пробился к Беневенто, который немедленно ему сдался. Из Беневенто Людовик двинулся к Неаполю, набирая по мере продвижения солдат и собирая припасы. К июню он со значительными силами расположился на холме к северо-западу от столицы, достаточно близко, чтобы люди в городе ощущали его присутствия, и там окопался, накапливая силы и ожидая возможности нанести удар.

И почти в тот же момент, когда Людовик закрепился на холме, пришло известие, что венгры собрали огромную армию, намереваясь вторгнуться в Неаполитанское королевство.

Глава IX

В преддверии войны

На протяжении всего этого времени Климент VI, хоть и с трудом, но пытался повлиять на события в Неаполе. Справедливости ради следует отметить, что отсутствие прогресса не было полностью виной Папы. Климент, конечно, хотел расследовать смерть Андрея и быстро привлечь к ответственности настоящих убийц, но его администрация была просто перегружена другими неотложными проблемами, требовавшими внимания Курии. Из-за конфликта между Францией и Англией и территориальных амбиций императора Священной Римской империи способных легатов не хватало. Первые два кардинала, которым было поручено расследовать убийство Андрей, по пути в Италию были перенаправлены в другие проблемные места и так и не добрались до Неаполя. Когда Папа наконец остановил свой выбор на новом легате, Бертране де Де, кардинале Сен-Марка, который должен был стать его представителем в Неаполе (Эмери категорически отказывался туда возвращаться), тот заболел, и его отъезд пришлось отложить на неопределенное время.

Затем, в начале июня 1346 года, Папа получил тревожное письмо от королевы-матери Венгрии. В нем Елизавета повторяла все свои прежние требования относительно снохи и Неаполитанского королевства, а теперь еще и настаивала на аннулировании брака Марии с Карлом Дураццо (к тому времени у этой пары было уже трое детей, причем, все дочери) и на том, чтобы Иоанне было отказано в разрешении на повторный брак до конца ее жизни. Королева-мать насмехалась над мыслью о том, что кто-то из высокопоставленных лиц понесет наказание за смерть Андрей, если дело будет передано на рассмотрение неаполитанского правосудия, и ясно дала понять, что венгры намерены вмешаться в ситуацию по своему усмотрению. "Это письмо очень напоминало объявление войны"[141].

Письмо Елизаветы вызвало у Папы нешуточную тревогу, и побудило его к действию. Климент VI немедленно отправил посланника в Вишеград, чтобы образумить королеву-мать. Вслед за этим, 17 июля, Папа направил венгерской королеве письмо, в котором заверил Елизавету, что, независимо от ранга, убийцы ее сына будут привлечены к ответственности. Тем не менее, он отказался уступить ее требованиям и предупредил, что если Венгрия предпримет вторжение, королевство будет объявлено врагом Церкви, а это грозило интердиктом.

После этого Папа обратил свое внимание на Неаполь. Вынужденный действовать через местных чиновников, Климент в письме от 3 июня уполномочил главного судью королевства Бертрана дель Бальцо (двоюродного брата графа Уго) действовать от имени Церкви при вынесении максимально строгого приговора подозреваемым, которые будут осуждены за убийство Андрея. 8 июня он обратился с письмом к императрице Константинопольской, королеве Иоанне, Роберту и Людовику Тарентским и Карлу Дураццо, призывая каждого члена королевской семьи сделать все возможное для содействия усилиям верховного судьи в скорейшем и верном наказании убийц. Очевидно, что намерение Папы состояло в том, чтобы умиротворить венгров путем публичной демонстрации верховенства закона и неотвратимости возмездия, так как публичная расправа, предпринятая и поддержанная неаполитанской короной, считалась лучшим способом устранить повод для венгерского вторжения. Однако, помня о том, что последствия таких диких расправ иногда очень трудно сдержать, особенно после бунтов в марте, Климент, 4 июня, тайно предупредил Бертрана дель Бальцо, чтобы тот воздержался от наказания любого члена королевской семьи, подозреваемого в участии в убийстве Андрея. Вместо этого верховный судья должен был передать все материалы по этому делу в Авиньон. Папа оставил за собой право судить и наказывать лиц, занимающих высокое положение.

Бертран дель Бальцо взялся за дело и сразу же натолкнулся на серьезное препятствие: константинопольскую императрицу. Объявив, что, если потребуется наказание, оно будет осуществлено по ее усмотрению, Екатерина отказалась выдать Карла и Бертрана д'Артуа под власть верховного судьи. Доменико да Гравина утверждает, что императрица руководствовалась желанием сохранить значительное богатство Артуа, которое было бы конфисковано в случае признания их вины, для себя, а не передавать Церкви. Но, возможно, у нее были и другие мотивы для нежелания сотрудничать с официальным следствием. Весьма вероятно, что Бертран д'Артуа на самом деле был одним из главных организаторов преступления, а показания человека, находящегося под пытками, невозможно было проконтролировать. В таком случае обвинения могли распространиться на родственников и фаворитов Екатерины, не говоря уже ней самой, чего императрица очень хотела избежать. Поэтому до поры до времени Карл и Бертран д'Артуа оставались под защитой императрицы надменно пренебрегавшей требованиями дель Бальцо и укрывались за крепкими стенами ее замка, который, находился всего в десяти милях от Аверсы.

Тем, кто сдался в Кастель-Нуово во время мартовского бунта, повезло меньше. Благодаря признаниям, полученным под угрозой и применением пыток, Бертран дель Бальцо и небольшая комиссия юристов, назначенная ему в помощь, раскрыли еще два заговора против жизни Андрея: один — с целью отравить будущего короля, а другой — с целью убить его с помощью колдовства. Это было весьма полезно для дознавателей, поскольку позволило им, в той или иной форме, распространить подозрения в заговоре с целью убийства Андрея, даже на тех, кто явно в этом не участвовал. К июлю все влиятельные придворные, ранее входившие в круг приближенных Иоанны, были приговорены к смерти и лишены титулов и имущества. Сам верховный судья присвоил себе одно из поместий Санции ди Катанья в Провансе. Первые казни начались в начале августа (хотя два мелких дворянина, чьи родственники клялись в их невиновности, но которые, тем не менее, оказались вовлечены во всеобщее безумие, умерли от болезни и осложнений после пыток еще в заключении). 2 августа Роберт ди Катанья и граф Терлицци были перевезены из замка Капуано на эшафот, специально возведенный на берегу моря недалеко от Кастель-дель-Ово. Доменико да Гравина сообщает:

Заключенные были приговорены к смерти под оскорбления собравшейся толпы. Верховный судья подготовил вооруженную стражу, специальные телеги, жаровни и палачей. В одной телеге находился граф Терлицци, закованный в железные цепи, в другой — сенешаль. Заключенных провезли по улицам Неаполя, многократно бичевали, их плоть безжалостно терзали раскаленными докрасна щипцами; и толпа, от самых маленьких до самых больших, в унисон кричала: "Пусть всех таких предателей постигнет та же участь и даже хуже!" Их оплевывали и забрасывали камнями. Когда, наконец, они добрались до места, где был сооружен костер (хотя от пленников осталось совсем немного, чтобы их сжечь), мастер Роберт уже скончался. Граф Терлицци, однако, был еще жив. Обоих мужчин стащили с телег и положили на костер. Но в этот момент толпа ринулась к костру и стащила тела, которые, живые или мертвые, были разрезаны на куски и брошены обратно в огонь, как поленья. Некоторые ремесленники взяли себе их кости, из которых потом сделали рукоятки ножей, на память[142].

Но на этом безумие не закончилось. Подражая особенно печально известной казни, которая произошла ранее во Флоренции, Боккаччо продолжает: "Полуобгоревшие трупы вытаскивали из пламени и… некоторые вырывали сердца и легкие, чтобы съесть их. Затем в тела втыкали крюки и тащили их по грязи и сточным канавам по всему городу; и куски этих тел оставались тут и там, разорванные в клочья"[143]. 7 августа это действо повторилось с участием Раймунда ди Катанья и Николо Мелиццано. В день казни каждого придворного, имущество жертвы делилось между его преследователями. Бертран дель Бальцо, в частности, получил большую долю трофеев.

После этого первого раунда казней верховный судья взял небольшой перерыв. Во время этого перерыва, 26 августа 1346 года, произошло чрезвычайное событие, политические последствия которого ощущались при каждом дворе Европы и которое, хотя и произошло далеко от Неаполя, тем не менее оказало сильное влияние на судьбу его королевы. Местом этого потрясения стал маленький городок Креси на северном побережье Франции, недалеко от границы с графством Фландрия.

* * *

В течение пяти лет, предшествовавших битве при Креси, Эдуард III, король Англии, добился немалых успехов в войне против французов. В 1342 году Эдуард выступил против Филиппа VI Французского в споре наследников герцогства Бретань, поддержав проанглийского кандидата войсками. Король пересек Ла-Манш и высадил на бретонский берег, для поддержки своего союзника, три отряда, одним из которых командовал сам. В ходе последующих сражений англичане овладели городом Ванн и большей частью побережья, после чего согласились на трехлетнее перемирие с французами. Воодушевленные этими успехами, король Эдуард и его шестнадцатилетний сын Эдуард, принц Уэльский, летом 1346 года высадили армию в Нормандии, разграбили город Кан и не дойдя до Парижа, повернули на север к Понтье. Филипп VI с целью противостоять английскому вторжению, собрал армию, превосходящую по численности армию своего противника и двинулся на перехват. Днем 26 августа эти две армии встретились при Креси.

Филипп мог похвастаться подавляющим превосходством в численности — примерно 25.000 человек у французов против 8.000 — 12.000 у англичан, но армия Эдуарда более дисциплинированной и, благодаря английскому длинному луку, оружию, которое раньше использовалось только против шотландцев, имела сокрушительное технологическое преимущество. Как отметил известный французский хронист XIV века Жан Фруассар, французские войска устали после длинного перехода, особенно наемные генуэзские арбалетчики, которые в тот день "прошли пешком шесть лиг [примерно пятнадцать миль], полностью вооруженные и неся свои арбалеты"[144]. Англичане же, пришедшие накануне вечером, успели отдохнуть. Эдуарда сформировал из своих войск три баталии и тактически грамотно расставил их на поле битвы, а затем спокойно ожидал подхода врага. Фруассар пишет:[145]

Нет человека, который, если только он сам не присутствовал при этом, мог бы представить или описать подлинную сумятицу того дня. Особенно плохое управление и беспорядок у французов, чьи войска были более многочисленны… Англичане, которые, как я уже говорил, были составлены в три баталии и сидели на земле, при виде своих врагов бесстрашно поднялись и выстроились в соответствии с указаниями командиров. Вы должны знать, что эти короли, графы, бароны и сеньоры Франции, наступали не в правильном порядке, но один за другим, и таким путем, каким им хотелось. Как только король Франции оказался в виду англичан, его кровь начала закипать, и он крикнул своим маршалам: "Прикажите генуэзцам идти вперед, во имя Бога и Сен-Дени"… Вскоре очень ярко засветило солнце, но оно светило французам в лицо, а англичанам в спину. Когда генуэзцы выстроились в некоторый порядок и приблизились к англичанам, они издали громкий крик, чтобы напугать их, но те оставались совершенно спокойными, и казалось, не обращают на них внимания. Тогда они второй раз издали крик и продвинулись еще немного вперед, но англичане не сдвинулись с места. Генуэзцы закричали в третий раз, установили свои арбалеты и начали стрелять. Тогда английские лучники сделали один шаг вперед и стали пускать свои стрелы с такой силой и быстротой, что казалось, что это идет снег. Когда генуэзцы ощутили на себе эти стрелы, которые пробивали их щиты, шлемы и доспехи, то одни обрезали тетивы у своих арбалетов, другие побросали их на землю, и все повернули назад и отступили в полном замешательстве.

Беспорядочный отход пехоты грозил перерасти в разгром. Взбешенный отступлением арбалетчиков, Филипп VI приказал своей кавалерии атаковать с указанием убивать генуэзцев, если они встанут на пути, что не улучшило моральный дух армии. Ряды французской кавалерии были расстроены отступающими арбалетчиками, прежде чем рыцари успели вступить в бой со своими английскими коллегами. Тем не менее французы храбро сражались, тесня баталию под командованием принца Уэльского. Когда принц послал к отцу гонца с просьбой о помощи, Эдуард III отказался, сказав: "Вернись к тем, кто тебя послал, и передай им от меня, чтобы они не посылали за мной больше в этот день и не ждали, что я приду, пусть будет что будет, пока жив мой сын; и скажи, что я приказываю им позволить мальчику заслужить свои шпоры, ибо я намерен, если будет угодно Богу, чтобы вся слава этого дня досталась ему и тем, кому я его доверил"[146]. К счастью для короля Эдуарда, его сын одержал победу и впредь стал известен как Черный принц, прозванный так как цвет своих доспехов и страх, который внушала французам его свирепая натура.

Когда к концу дня король Франции, с горсткой своих баронов, был вынужден бежать с поля боя, победа англичан отозвалась во всей Европе. Эдуард потерял всего 50 рыцарей, в то время как Филипп, по словам Фруассара, насчитал среди своих погибших "11 принцев, 1.200 рыцарей и около 30.000 простых людей"[147]. "Это была не просто победа, а одна из немногих классических битв в истории. Непомерная мощь Франции, лидера Запада, была унижена армией… более чем на треть меньшей"[148]. Хуже того, Эдуард сразу же решил воспользоваться своим успехом, направив армию на север, во Фландрию, чтобы осадить важный прибрежный город Кале. Внезапно англичане приобрели репутацию непобедимых воинов.

Исход битвы при Креси вызвал серьезное беспокойство в Авиньоне. Священная коллегия, в которой преобладали французские кардиналы, даже не претендовала на нейтралитет, а сам Папа после катастрофы одолжил Филиппу VI 592.000 золотых флоринов. Английский хронист того времени Джон Эргом писал, что Климент "всегда, насколько это было в его силах, был на стороне французов против англичан"[149]. Папство понимало, что баланс сил, который благоприятствовал Франции и так хорошо служил Авиньону в прошлом, неуклонно меняется. Теперь ситуация складывалась в пользу англичан и их союзников, среди которых были и венгры. "В это время Папа Климент и король Франции… находились в сговоре; на другой стороне были король Англии, Людовик Баварский [император Священной Римской империи] и король Венгрии", — сообщает итальянский хронист[150]. Еще в марте Эдуард III отправил эмиссара к Людовику Венгерскому с письмом, в котором поощрял короля к вторжению в Неаполь, написав: "Мы охотно дадим совет и окажем помощь, чтобы отомстить за такое преступление"[151], имея в виду убийство Андрея. Франция, которая уже не контролировала большую часть своего западного побережья и внезапно оказалась перед угрозой утраты города-порта Кале а, возможно, и всей Фландрии, не могла позволить себе потерять своего самого близкого союзника, Неаполитанское королевство. К тому же междоусобная война между Робертом и Людовиком Тарентскими расколола королевство, а это означало, что победа венграм почти гарантирована, если король Людовик решится на вторжение.

Отчаянно пытаясь предотвратить новую войну, Климент удвоил свои усилия по предотвращению венгерского вторжения, проводя политику умиротворения. Первые казни предполагаемых заговорщиков и убийц, какими бы дикими и жестокими они ни были, не удовлетворили родственников Андрея, поэтому были необходимы новые, более жесткие меры. Папа потребовал исполнения смертного приговора для остальных придворных, обвиненных верховным судьей, и пригрозил константинопольской императрице отлучением от Церкви, если она не выдаст Карла и Бертрана д'Артуа. В это время Климент также начал выдвигать идею о том, что младенца Карла Мартела следует забрать у его матери Иоанны и отвезти не в Венгрию, как требовала вдовствующая королева Елизавета, а в Авиньон. Если это было компромиссом, то в другом Папа полностью подчинился требованиям венгерской королевы. 28 августа, а затем еще раз 31-го, Климент прямо ответил на скептицизм Елизаветы в отношении готовности папства осудить членов неаполитанской королевской семьи за убийство ее сына, предоставив своему легату кардиналу Бертрану де Де, который наконец достаточно оправился от болезни, чтобы покинуть Авиньон и отправиться в Неаполь, полномочия вести судебное преследование, выносить приговор и, наконец, казнить Иоанну или любого члена королевской семьи, признанного виновным в заговоре с целью убийства Андрея.

* * *

В XIV веке государи не вели дневников, не публиковали мемуаров, не открывали приближенному хронисту свои сокровенные переживания и планы, чтобы те донесли их до потомков. Их мотивы нужно выводить из поступков, а это способ довольно неточный. Но даже по этим весьма недостоверным догадкам, похоже, что именно осенью 1346 года Иоанна пережила переломный момент.

Ей было двадцать лет, она была матерью и вдовой, ей противостояли могущественные противники, а ее королевство раздирали горькие раздоры. Ее лишили самых близких советников и заставили беспомощно наблюдать со стороны, как ее бывшие доверенные лица терпели мучения. Женщина, которую она называла матерью, окровавленная и несчастная, томилась в промозглой тьме подземелья вместе со своей внучкой, близкой подругой Иоанны, Санцией ди Катанья. Хотя королеве до сих пор удавалось оградить этих женщин от мучительного конца, она должна была понимать, что речь идет скорее об отсрочке, чем о смягчении наказания. Дальнейшая судьба самой Иоанны также была предельно ясна: без постороннего вмешательства она потеряет сначала ребенка, затем королевство (ведь она понимала, что, если Папа не сделает этого, ничто, кроме ее низложения в их пользу, не предотвратит вторжения венгров) и, в конце концов, свою жизнь. В сложившихся обстоятельствах парализующее волю отчаяние было бы естественной реакцией на предстоящие испытания.

Но Иоанна была государыней в тот период истории, когда это понятие еще что-то значило, и она черпала в нем силы. Королева воплощала собой мужество, настойчивость и, прежде всего, непоколебимую веру в свои права, способности и предназначение. Как правительнице, ей были доступны правовые инструменты, и она их использовала. Похоже, она наконец поняла, что не может позволить папству, или венграм, или Роберту Тарентскому, или Карлу Дураццо, или даже Людовику Тарентскому диктовать или навязывать ей политическую линию. Чтобы сохранить свои прерогативы, она должна была взять инициативу в свои руки.

Поскольку рядом не осталось никого, кому бы она могла доверять, Иоанна вспомнила то чему ее учили, чтобы разработать собственный план. Безопасность ее ребенка и страны требовала объединить раздробленное королевство и представить венгров интервентами. В сентябре Иоанна сделала первый шаг к этой цели, установив официальную линию преемственности на церемонии, где наследник трона, Карл Мартел, получил оммаж от баронства и был официально возведен в герцоги Калабрийские, как ранее поступил Роберт Мудрый узаконив ее притязания на трон, когда она была еще ребенком. В письме Клименту от 18 сентября королева предложила заключить помолвку своего сына с одной из принцесс Франции, чтобы обеспечить интересы этого королевства в Неаполе и тем самым получить более значимого союзника против венгров, обещая прислать со специальным гонцом "определенное количество серебра в качестве компенсации за эти многочисленные послабления"[152].

Эти меры, естественно, вызвали противодействие со стороны противников королевы, среди которых Карл, герцог Дураццо, теперь стал одним из самых опасных. Сотрудничество герцога с Робертом Тарентским было для него выгодным, так как это был способ подорвать авторитет Иоанны в надежде, что она будет смещена в пользу своей сестры. Когда же этого не произошло, и Карл начал понимать, что Иоанна может выйти замуж за одного из его кузенов из дома Таранто и обойти интересы Дураццо, он решился на предательство. Доменико да Гравина утверждает, что герцог написал своему венгерскому кузену королю Людовику еще в июне, обещая свою поддержку и поддержку союзных ему неаполитанских баронов, если король решит напасть, но представляется вероятным, что Карл действительно стал побуждать венгров к вторжению только после того, как Карл Мартел стал герцогом Калабрийским, чего Карл Дураццо требовал от королевы для себя. В любом случае, можно с уверенностью сказать, что к сентябрю Карл Дураццо поддерживал тайные контакты с королем Венгрии, пытаясь улучшить перспективы своей семьи в случае вторжения. Герцог уже заслужил глубокую враждебность Иоанны за свою роль в задержании и пытках Филиппы и Санции и теперь королева считала, что он ставит под угрозу не только ее собственное благополучие, но и благополучие королевства.

Но ничего нельзя было поделать до тех пор, пока Иоанне не удастся отделаться от навязчивых ухаживаний Роберта. Папа, в последний момент, отговорил его брата Людовика от нападения на столицу, пообещав одобрить брак с королевой. "Если Вы прислушаетесь к нашим наставлениям и послушаетесь их, воздержавшись от нынешних беспорядков, мы поступим в отношении Вас настолько благоприятно, насколько это возможно в тех делах, о которых Екатерина, ваша августейшая мать, нам писала", — сообщал Климент[153]. Хотя Роберт видел, что влияние матери работает на пользу его младшего брата, он по-прежнему был полон решимости жениться на королеве. Несмотря на уговоры Иоанны и Папы, предупреждавшего, что его постоянное присутствие в Кастель-Нуово подстрекает венгров, старший принц из дома Таранто упрямо отказывался покинуть замок, и пока Роберт находился там, у Иоанны было мало надежд на объединение королевства.

Однако, 4 октября, после болезни, длившейся всего несколько дней, и через несколько часов после отлучения от Церкви за отказ выдать властям Карла и Бертрана д'Артуа, константинопольская императрица совершенно неожиданно скончалась. Хотя участие императрицы в заговоре против Андрея так и не было доказано, ее влияние на события, последовавшие за убийством, было несомненным. Она и Никколо Аччаюоли вместе выбрали возможного преемника Андрея, защищали, по крайней мере, одного из его убийц и обеспечили победу дома Таранто над домом Дураццо. Безжалостная, целеустремленная, с прагматичным взглядом на политические выгоды, Екатерина по способностям превосходила всех своих сыновей, и после ее смерти обязанности главы дома Таранто пришлось принять на себя Никколо Аччаюоли.

Смерть тети предоставила Иоанне возможность, которую она так долго искала. По приказу королевы похороны Екатерины должны были состояться 8 октября в церкви Сан-Доменико, в самом центре старого Неаполя. Когда, как и ожидалось, Роберт Тарентский выехал из Кастель-Нуово, чтобы отдать последние почести своей матери, Иоанна была уже готова. Согласно Доменико да Гравина и Chronicon Siculum, она со своей стражей быстро выгнала из замка челядь своего кузена, а затем приказала закрыть и запереть ворота. Когда вечером Роберт вернулся, ему было отказано во въезде. Таким образом королева избавилась от одного нежелательного претендента.

Но она не стала сразу же бросаться в объятия младшего брата Роберта, так как это лишь еще сильнее подстрекнуло бы венгров к вторжению, а Иоанне нужно было время. Вместо этого она прибегла к практике своей бабушки и обратилась к Клименту с просьбой разрешить ей окружить себя четырьмя сестрами из близлежащего монастыря клариссинок. 30 октября Папа удовлетворил эту просьбу. Когда 20 ноября папский легат, кардинал Бертран де Де, после длительного турне по Италии наконец добрался до Неаполя, то он тоже обосновался в Кастель-Нуово.

Хотя первое начинание кардинала было благосклонным — 6 декабря он повторил церемонию возведения Карла Мартела в герцоги Калабрийские, тем самым дав официальное одобрение Церкви политике королевы и узаконив ее сына как наследника трона, — Иоанна понимала, что присутствие легата в Неаполе означает, что она больше не сможет защищать Филиппу и Санцию от казни. Обе женщины уже были осуждены, а у Бертрана де Де были свои инструкции. Если бы королева воспротивилась его указаниям, она рисковала бы вызвать гнев Святого престола в тот момент, когда Неаполитанскому королевству нужны были все союзники, которых оно могло заполучить. У королевы не было иного выбора, кроме как пожертвовать своей приемной матерью и одной из самых близких подруг, несмотря на вполне обоснованную отсутствием доказательств уверенность в том, что они невиновны в преступлении, в котором их обвинили.

29 декабря Филиппу ди Катанья и ее внучку Санцию пытали и сожгли. Боккаччо сообщает, что их обнаженными и "привязанными к столбам, везли в повозках через весь город"[154], но Джованни да Баццано, другой хронист того времени, выражается более определенно. "Санцию, которая перенесла пытки… но спокойно и неоднократно отрицала обвинения, привезли на берег моря недалеко от Кастель-Нуово. Там ее подвесили к венцу мачты галеры, облили серой и кипящей смолой, а затем сбросили в море рядом с судном… Не в силах сопротивляться такой пытке, она призналась"[155]. Филиппа, к счастью, похоже, умерла от пыток задолго до того, как попала на костер, но Санция, более молодая и выносливая, пережила весь этот мучительный процесс: "После этого ее [Санцию] выставляли то тут, то там, растягивали на раскаленных углях и пытали щипцами, пока ее внутренние органы не сгорели и она не испустила последний вздох"[156], — заключает хронист.

Нет никаких сведений о личной реакции Иоанны на мучения, которым подверглись в этот день те, о ком она заботилась больше всего на свете.

Но несмотря на повторяющиеся пытки, ни одна из женщин никогда не назвала королеву соучастницей в убийстве своего мужа.

* * *

После прибытия легата события развивались стремительно. Как и следовало ожидать, казнь последней партии осужденных убийц ни в коей мере не остановила венгерскую агрессию. В течение нескольких недель после бесполезной смерти Филиппы и Санции Людовик Венгерский и его младший брат Стефан организовали военный совет с императором Священной Римской империи, королем Польши, сыном короля Богемии и другими многочисленными сеньорами, графами и баронами. Англичане же в это время были заняты осадой города Кале. На встрече 24 января и еще одной позже в феврале присутствующие заключили союз с целью отомстить за смерть Андрея. Каждый из них обещал прибыть на сбор 22 апреля, в день праздника Святого Георгия, с войсками и припасами в ожидании вторжения в Неаполь. 27 марта Людовик Венгерский отправил в Авиньон официальное объявление войны королевству Иоанны.

Климент отреагировал на это, усилив давление на своего легата, чтобы тот выполнил двойную задачу: забрал Карла Мартела у матери и осудил и казнил кого-либо из членов королевской семьи, предпочтительно саму Иоанну, что, по мнению Папы, еще могло бы остановить короля Венгрии. Бертран де Де, то ли из-за трусости, слабости, некомпетентности, то ли из-за искреннего нежелания преследовать тех, кого он считал невиновными, не смог достичь этих целей. Почти сразу после прибытия, легат доложил Клименту, что "принцы невиновны"[157], но это не удовлетворило понтифика, который заподозрил, что кардинал уклоняется от преследования королевской семьи в Неаполе, опасаясь репрессий. "Очень важно, чтобы Вы провели активное и надежное дознание в отношении королевы и принцев в соответствии с указаниями, которые мы Вам отправили. Наше намерение, конечно, не состоит в том, чтобы подвергать Вашу жизнь какой-либо опасности. Но если это дело не может быть безопасно или практически осуществлено во дворце, или в Неаполе, или в одном из поместий королевы, то совершенно необходимо, чтобы Вы непременно сделали это… и мы верим, что Ваше благоразумие направит Вас"[158], — ответил Климент своему представителю в письме от 17 февраля 1347 года. Что касается первоначального впечатления легата о невиновности королевы и ее семьи, Климент продолжил: "Мы весьма рады это слышать, но тем не менее Вам не следует прекращать дознание".

Кардинал так же безуспешно пытался убедить Иоанну отдать своего ребенка на попечение Церкви. Папа, очевидно, реагируя на информацию, полученную ранее от легата, который имел достаточно времени, чтобы наблюдать за Иоанной с сыном, попытался склонить Бертрана де Де к действию, написав, что если Карл Мартел будет вывезен из королевства, "ничто не вызовет подозрений в отношении королевы, которая любит, заботится и воспитывает своего ребенка с необычной материнской нежностью"[159].

То, что легат не предпринял решительных действий в соответствии с папскими указаниями, сохранило власть Иоанны и позволило ей подготовиться к грядущей войне. Зная, как яростно ее родственники выступают против ее второго брака, и чтобы создать видимость выполнения требований венгров, она в частном письме попросила Климента пока не санкционировать ее брак с Людовиком Тарентским. Она также поддержала легата в его попытках заставить принца Тарентского, который после смерти матери защищал отца и сына д'Артуа, выдать Бертрана верховному судье после того, как 1 марта Карл д'Артуа умер от застарелой подагры. Бертран, один из тех, кому Андрей угрожал смертью, как только стал бы королем, был выдан властям в том же месяце, и человек, который, похоже, спланировал и лично участвовал в убийстве, был в конце концов казнен за это преступление. Прямолинейный и чрезмерно жестокий способ убийства Андрей вполне соответствовал характеру и наклонностям этого вспыльчивого молодого человека. Женщина или государственный деятель старшего поколения наверняка выбрали бы гораздо более тонкий способ, например отравление. Поскольку Бертран был высокого происхождения, являясь прямым потомком (хотя и по внебрачной линии) Роберта Мудрого, он был избавлен от мучений и унижений публичной казни и вместо этого был предан смерти тайно, и по этой причине некоторые хронисты считали, что он вообще избежал наказания, сбежав в Ахайю с помощью Никколо Аччаюоли. Но его смерть, конечно, ни в коей мере не удовлетворила венгров.

Следующим этапом плана Иоанны было объединение королевства, чтобы можно было хотя бы попытаться отразить вторжение. Для этого необходимо было убедить Карла Дураццо сражаться на стороне королевства, и она подкупила его самым ценным своим достоянием — сыном. 18 июня Карл Мартел был помолвлен со своей кузиной Иоанной, дочерью Карла Дураццо и сестры Иоанны, Марии. Всем было понятно, что королева Иоанна в конце концов выйдет замуж за Людовика Тарентского и дом Таранто будет править в нынешнем поколении, но в результате брака детей, член дома Дураццо будет царствовать в следующем, и этого было достаточно, чтобы купить лояльность Карла. 20 июня Людовик Тарентский был назначен генеральным викарием королевства, а 23 июня Карл Дураццо получил должность генерал-капитана армии. Никколо Аччаюоли был немедленно отправлен во Флоренцию с письмом от Иоанны, чтобы набрать у этого союзника войска для предстоящей войны. Оставался только Роберт Тарентский, которому Папа, 4 июля 1347 года, разрешил жениться на богатой Марии Бурбонской, вдове короля Кипра и представительнице одного из самых влиятельных семейств Франции. Мария владела огромными земельными владениями в Ахайе и помогла Роберту, унаследовавшему после смерти матери титул императора Константинополя, сосредоточить свое внимание на Греции.

Не успели эти кропотливые переговоры с родственниками привести к желаемому результату, как королева столкнулась с реальностью венгерского вторжения. В конце июня в столицу пришло известие, что передовой отряд венгерской армии уже прибыл и угрожает северо-востоку королевства. Авангард под командованием Карла Дураццо был немедленно отправлен в Абруцци с приказом провести разведку и сдерживать продвижение врага до тех пор, пока не будет собрана более мощная армия.

Появление венгерских войск на неаполитанской земле избавило Иоанну от необходимости притворяться, что она уступила требованиям свекрови. 15 августа легат выехал из Кастель-Нуово, а Людовик Тарентский наоборот там поселился. Неделю спустя в час вечерни Иоанна вышла замуж за своего кузена. Времени на получение официального папского одобрения или необходимых разрешений на свадьбу не было. Королева знала, что Климент, все еще надеясь избежать войны, в любом случае встал бы на сторону венгров и отложил или отказал бы ей в разрешении на повторный брак в качестве жеста доброй воли по отношению к семье Андрей, а этого Иоанна не могла себе позволить. Королевству нужен был преданный полководец, и теперь он у нее был, причем самый лучший из имевшихся в ее распоряжении.

В сентябре Карл Дураццо и его люди вернулись в столицу, чтобы доложить о положении на фронте. Новости были мрачными. Передовой отряд венгерской армии объединился с несколькими мятежными баронами с северо-востока королевства. Карл сумел отстоять Аквилею, но все же был вынужден отступить перед превосходящими силами противника.

Вместе Людовиком, Роберт Тарентский и Карл Дураццо занялись сбором армии, скликая своих вассалов и вооружая подданных. Иоанна руководила дипломатическим наступлением и добилась от сицилийцев согласия воздержаться от собственного вторжения в Неаполь, пока королевству угрожают венгры, что было значительным достижением, поскольку перспектива скоординированных действий между этими двумя противниками наверняка обрекла бы королевство на гибель. Но новости из Флоренции были неутешительными. Несмотря на уговоры королевы и влияние семьи Никколо Аччаюоли, коммуна отказалась послать войска, чтобы поддержать своего давнего союзника. Флорентийские старейшины, прагматичные бизнесмены, уже оценили вероятный исход конфликта и предпочли сохранить дружеские отношения с королем Венгрии Людовиком, который, пока никто не стоит у него на пути, не собирался переносить военные действия за пределы неаполитанских границ. Поскольку флорентийская территория не подвергалась риску в этом противостоянии, правительство пришло к выводу, что нет необходимости отвечать на призыв королевы.

Однако отсутствие поддержки со стороны флорентийцев хотя и огорчило, но не сломило королевскую семью. По словам Джованни Виллани, совместными усилиями, возможно, впервые в жизни, Людовику и Роберту Тарентскому, а также Карлу Дураццо удалось собрать армию из более чем 2.500 рыцарей, некоторые из которых прибыли из далекого Прованса, а также уже привычных немецких наемников. Посоветовавшись с Никколо Аччаюоли, Людовик решил, что лучше всего сосредоточить войска в Капуе. Расположенная в двадцати милях к северу от Неаполя, Капуя имела важное стратегическое значение. Большая часть Неаполитанского королевства состояла из болот и топей, и только древняя дорога Via Appia, ведущая из Рима в Таранто, была достаточно надежной, чтобы позволить большой армии со всем ее обозом с осадной техникой и припасами быстро пройти, не боясь застрять в грязи, а Капуя находилась на Via Appia. Дополнительное преимущество города заключалось в том, что с трех сторон он омывался водами реки Вольтурно, что являлось естественным рвом и облегчало его оборону. Капуя уже давно была признана важнейшим компонентом оборонительной системы королевства, и поэтому сменявшие друг друга короли постоянно укрепляли город, так что он стал грозной крепостью.

В декабре Людовик Тарентский с помощью своего брата Роберта и кузена Карла Дураццо собрал армию и отправился в Капую, оставив беременную его ребенком Иоанну в Неаполе пережидать надвигающуюся бурю.

Глава X

Весы правосудия

Людовик Венгерский покинул Вишеград 11 ноября 1347 года, чтобы возглавить вторжение в Неаполитанское королевство. Несмотря на обещания, данные на предыдущих военных советах, короля сопровождала вовсе не такая огромная армия как планировалось. Переброска большого количества войск на юг стала бы сложной логистической задачей. Людовику пришлось бы обеспечивать армию припасами, а это означало, что пришлось бы тащить обозы по отвратительным дорогам. Вместо этого король Венгрии, рассчитывая на быстроту натиска, отобрал 1.000 своих самых свирепых и опытных рыцарей и отправился в северную Италию только с этими элитными войсками, прихватив с собой большой количество серебра, надеясь по пути нанять наемников.

Благодаря строгой дисциплине (король и его люди находились в пути по шесть часов в день), Людовик к 3 декабря был в Читтаделле, между Вероной и Венецией; оттуда он двинулся на запад к Виченце и к 8 декабря достиг Вероны. Эти города, в которых преобладали гибеллины, немедленно и с энтузиазмом открыли свои ворота, чтобы приветствовать государя, который был союзником императора Священной Римской империи и планировал вторгнуться в гвельфский Неаполь. Армия Людовика пополнилась новобранцами, среди которых было много немецких наемников, жаждущих добычи. Эдуардо Аччаюоли сообщал, что к тому времени, когда он достиг границ королевства Иоанны, король Венгрии возглавлял армию из 5.000 рыцарей и 4.000 пеших солдат. Другой хронист доводит эту цифру до 15.000 конницы. Людовик не встречал никакого сопротивления на своем пути на юг. Даже гвельфская Флоренция, которая в прошлом так часто просила и получала военную помощь от Неаполя, предпочла просто убраться с пути захватчика, прислав делегацию, чтобы сообщить королю о своем нейтралитете, и даже позорно присвоила ему почетный титул синьора. К кануну Рождества король Людовик, сопровождаемый уже внушительной армией, встретился со своим передовым отрядом у города Аквила в Абруцци. Но вместо того, чтобы немедленно навязать Людовику Тарентскому сражение, который, как он знал, находился в Капуе, король Венгрии окольным путем через горы двинулся к Беневенто, почти незащищенному городу, который он легко захватил 11 января 1348 года.

Весть о падении Беневенто, а также о численности и силе венгерской армии быстро распространилась по всему королевству. В Неаполе царил страх, ведь Беневенто находился всего в трех днях пути от столицы. В Капуе неаполитанские принцы провели военный совет, на котором, по словам Доменико да Гравины, Карл Дураццо и Роберт Тарентский предложили капитулировать перед своим венгерским кузеном и без борьбы принести ему оммаж, чтобы заручиться его расположением. Несмотря на неоднократные просьбы Людовика Тарентского остаться и сражаться, эти два принца вернулись в столицу, чтобы подготовиться к прибытию короля Венгрии. Они забрали с собой многих баронов и рыцарей, и в результате этого предательства муж Иоанны вместе с Никколо Аччаюоли и первым лейтенантом Людовика Тарентского, верным графом Альтавилла, остался один с сильно уменьшившимися силами.

Когда Иоанна увидела, как герцог Дураццо и Роберт Тарентский с сопровождающими их войсками въезжают в Неаполь, она поняла, что потеряла свое королевство и ей грозит неминуемая гибель. Королева не сомневалась, что если она попадет к Людовику Венгерскому в руки, он непременно ее убьет. Ее единственной надеждой было бежать из Неаполя в Прованс, который оставался под ее юрисдикцией. Если она выживет, то сможет организовать контрнаступление, обратившись за помощью к своим провансальским подданным, папству и дяде Людовика Тарентского, французскому королю. Иоанна созвала членов своего двора и, в интересах упорядоченного перехода власти, назначила комитет из дворян для управления королевством в ее отсутствие. Чтобы максимально обезопасить свой народ от гнева захватчиков, королева официально освободила присутствующих, а через них и всех своих подданных, от клятвы верности, до ее возвращения в Неаполь, и посоветовала своим приближенным, ради их же безопасности, не сопротивляться въезду Людовика Венгерского в столицу.

Затем предстояло самое трудное: оставить сына.

Иоанна обожала своего ребенка и наверняка хотела взять его с собой. За последний год у королевы было множество возможностей отдать мальчика Клименту или венграм, но она упорно отказывалась это сделать, несмотря на все усиливающиеся угрозы и требования свекрови. Но королева собиралась отправиться в путешествие по бурному морю в середине зимы, что было крайне опасно для малыша. Даже если бы она решила рискнуть, не было никакой возможности увезти Карла Мартела, который находился под строгим присмотром Изабеллы Венгерской и коменданта замка Кастель-дель-Ово, не предупредив их о своих намерениях. Иоанна знала, что венгры не причинят мальчику никакого вреда, если он останется в Неаполе. Ребенок Андрея был дорог ее свекрови. Отобрать его у матери было одной из причин вторжения короля Людовика, поэтому она могла быть уверена, что если Карл Мартел останется, о нем будут заботиться и защищать, а жители Неаполя хотя бы в какой-то мере будут избавлены от злобы и репрессий со стороны завоевателя. Карл Дураццо, без сомнения, намеревался немедленно отдать наследника престола своему победоносному кузену в качестве средства продвижения своих собственных интересов и вполне мог бы захватить королеву и передать ее венграм вместе с сыном. Она не могла пойти на такой риск и неизвестно, удалось ли ей хотя бы попрощаться с малышом. Единственной надеждой на то, что в будущем она сможет быть вместе со своим ребенком, было оставить его сейчас.

Взяв из королевской казны столько денег, сколько хватило бы на расходы и неизбежные взятки, которые потребовались бы ей для приобретения поддержки (ведь она ехала в Авиньон), в сопровождении небольшой группы приближенных, в которую входил ее камергер Энрико Караччоло, Иоанна ускользнула из столицы в ночь на 15 января 1348 года, на трех ожидавших в гавани галерах, и отплыла в Прованс.

* * *

Слухи о ночном бегстве королевы достигли Капуи рано утром следующего дня, и Людовик Тарентский в сопровождении Никколо Аччаюоли поспешил вернуться в столицу, оставив в городе гарнизон под командованием графа Альтавиллы. Когда эти двое убедились, что слухи о бегстве Иоанны из Неаполя оказались правдой, Никколо убедил принца Тарентского поступить так же. Людовик не мог преклонить колено перед королем Венгрии, как это собирались сделать его старший брат и кузен, ведь попади он в руки врага, как муж Иоанны, он был бы казнен. Как и королева, его единственной надеждой на успех было получение помощи извне, чтобы заменить те войска, которые его старший брат и Карл Дураццо так вероломно вывели из Капуи. Джованни Виллани сообщает, что Людовик и Никколо пытались найти вооруженную галеру на случай, если в пути их попытаются перехватить, но таковой не оказалось. Когда венгерская армия была уже на подходе, и времени оставалось в обрез, они наняли единственное судно, которое смогли найти, — узкую и хлипкую рыбацкую лодку, и вечером 16 января отплыли на этом маленьком суденышке, чтобы в последний раз попытаться убедить флорентийцев оказать помощь.

* * *

После шестидневного отдыха в Беневенто, в течение которого он принимал делегации со всего королевства, прибывавшие с изъявлениями покорности, в надежде предотвратить грабежи и резню, Людовик Венгерский, 16 января, двинулся со своими войсками на запад к Неаполю. Король не пытался сразу же взять столицу, так как Неаполь с его многолюдным населением и лабиринтом узких улочек было бы трудно покорить, если бы его жители решили сопротивляться. Вместо этого венгерская армия обошла столицу и направилась на север, в сторону Капуи. При приближении врага немецкие наемники находившиеся под командованием графа Альтавиллы, увидев множество своих соотечественников в рядах армии противника, дезертировали к венграм. После этого, в знак капитуляции, граф был вынужден поднять венгерское знамя на городской стене. На следующий день Людовик Венгерский прибыл к Аверсе и без сопротивления занял город, таким образом без единого сражения почти завоевав Неаполитанское королевство. Как и предполагала Иоанна, первым поступком ее деверя была отправка посланника в Неаполь с требованием передать ему Карла Мартела, что и было немедленно сделано. "В том же году, 19 числа того же месяца, сир Амелио дель Бальцо, который заботился о принце Карле Мартеле, передали его [Карла Мартела] венгерскому графу Чикконе, который принял его от имени короля Венгрии, а также сдал ему [графу Чикконе] Кастель-дель-Ово"[160], — сообщает Chronicon Siculum.

Также 19 января Карл Дураццо и Роберт Тарентский торжественно въехали в Аверсу во главе длинной процессии неаполитанских аристократов, чтобы официально преклониться перед королем-победителем. Хотя тот факт, что король Людовик выбрал город где был убит его брат в качестве места приема своих неаполитанских родственников, должен был настораживать, но герцог Дураццо, в частности, был уверен, что по крайней мере он и его семья (он взял с собой в эту дипломатическую миссию младшего из двух своих братьев, Роберта), получат теплый прием от своего кузена. Ведь, в конце концов, Карл подружился с братом Людовика Андреем незадолго до его смертью; возглавил безжалостное преследование его убийц, которое привело к публичным пыткам и казни самых близких королеве людей и призвал своих венгерских родственников вторгнуться в королевство, обещая свою поддержку и поддержку своих вассалов и союзников в случае, если оно состоится. Его номинальное участие в приготовлениях Людовика Тарентского, если оно вообще было известно королю Венгрии, не должно было, по мнению герцога Дураццо, быть использовано против него, поскольку Карл мирно сложил оружие и убедил других сделать то же самое. Этот момент был тщательно подготовлен месяцами тайной переписки с венгерским королем, и вот Карл въехал в Аверсу, полный смиренного раболепства и преданности к новому правителю Неаполя.

Все прошло так, как Карл и ожидал. Людовик Венгерский встретил изъявления покорности неаполитанской делегации с приятной любезностью. Он проявил особое почтение к своим кузенам, расспрашивая их о местонахождении всех младших членов домов Таранто и Дураццо. Когда ему сообщили, что двое представителей этих домов, Филипп Тарентский и Людовик Дураццо, остались в столице, чтобы организовать великолепную церемонию встречи короля, Людовик Венгерский настоял на том, чтобы они тоже приехали в Аверсу и присутствовали на праздничном пиру, который он планировал устроить 22 января. Карл Дураццо и Роберт Тарентский поспешили сообщить своим младшим братьям о приглашении короля, и вот вечером назначенного дня все члены семьи мужского пола собрались вместе на праздничный пир, завершение которого запечатлел для потомков Доменико да Гравина:

Король милостиво поприветствовав принцев и побеседовав с ними, оставил их в большом зале дворца, а сам удалился в свою комнату со своими советниками. После тщательного обсуждения Совет решил, что принцы будут арестованы по окончании трапезы. Король вышел из своей комнаты и вернулся в компанию своих кузенов; он обсуждал с ними, а также с присутствующими рыцарями и оруженосцами много разнообразных тем, пока не наступило время ужина. Когда ужин подали, королю принесли воду для мытья рук, затем тоже самое предложили герцогу Дураццо и принцу Тарентскому [Роберту], и далее всем остальным, согласно иерархии.

Герцог, принц и их братья были рассажены за другим столом. Воспользовавшись этим, [один дворянин] шепнул герцогу, когда ему прислуживал: "Несчастный герцог, Вы мне не поверите, но Вы сами пришли к своему несчастью. Вы еще можете спастись. Поверьте мне и немедленно уходите!" Но раздраженный герцог злобно взглянул на него и чуть было не доложил об этих словах королю, но, однако, сдержался и ничего не сказал… Когда ужин был окончен и столы убраны, король созвал герцога и других принцев. Его улыбка сменилась самым суровым выражением лица, когда он в страшных словами раскрыл истинные чувства, которые он испытывал к принцам и которые до сих пор тщательно скрывал: "Герцог Дураццо, чудовище беззакония, знайте, что Вы в наших руках, чтобы понести наказание за Ваши преступления и заплатить за Вашу измену своей жизнью. Но прежде чем умереть, признайтесь в своих злоумышлениях против нашего королевского величества, чтобы нам не пришлось привлекать других свидетелей для вынесения Вам наказания за Вашу измену. Итак, расскажите нам, герцог, почему Вы позаботились о том, чтобы Ваш дядя, кардинал Перигорский, отсрочил коронацию нашего брата герцога Андрея при римском дворе, что привело ему к бесславной смерти… Может быть, Вы хотите опровергнуть, что именно Вы являетесь автором этого плана? Вот письма, которые Вы написали, скрепленные Вашей печатью. Вы прекрасно знаете, что по завещанию нашего великого дяди короля Роберта мы должны были жениться на его внучке Марии, которую Вы взяли в жены обманным путем… После смерти нашего брата Вы проявили большое рвение в преследовании его убийц и жесточайшим образом отомстили. Возможно, этим Вы заслужили наше прощение. Вы писали, приглашая нас в это королевство, и обещали с помощью графов из вашей партии привести нас сюда и передать убийц в наши руки. Как же Вы осмелились, предатель, по приказу Иоанны, Вашей королевы, повести войско [против нас] под Аквилеей… Наши войска должны были помочь Вам уничтожить Людовика, Иоанну и других принцев, Ваших кузенов, и изгнать их из королевства; тогда Вы остались бы единственной властью в этой стране и замышляли бы нашу смерть… Но все эти Ваши хитрые планы сошли на нет, поскольку нельзя надеяться так играть с нами"[161].

После этой вспышки, так напоминающей обвинения, которые Людовик Венгерский и его мать изложили в своих ранних письмах к Папе, все пятеро принцев были арестованы. Роберт и Филипп Тарентские, Людовик и Роберт Дураццо были помещены под охраной в темницу. Карл Дураццо предстал перед венгерским трибуналом, который быстро осудил его за соучастие в убийстве Андрея. На рассвете следующего утра Карла привезли обратно в замок, где его ждал Людовик Венгерский с отрядом солдат. Король потребовал указать точное место убийства своего брата. Герцогу ничего не оставалось, как выполнить эту просьбу, и он привел короля Венгрии и сопровождающую его стражу на террасу, где был повешен Андрей. Узнав, что именно здесь погиб его брат, Людовик Венгерский холодно отдал приказ о казни своего кузена. Карла Дураццо тут же обезглавили, а окровавленное тело перекинули через перила балкона в сад, где он лежал так же, как и труп Андрея в ту роковую сентябрьскую ночь за два года до этого.

Несколько часов спустя, после того как король покинул замок, монахи из соседнего монастыря подобрали останки некогда страшного герцога Дураццо и отнесли его обезглавленное тело в усыпальницу при церкви Сан-Лоренцо-Маджоре в Неаполе, где оно и было тихо погребено.

* * *

Отомстив за смерть брата таким убедительным способом, Людовик Венгерский покинул Аверсу и направил свою армию к столице Неаполитанского королевства. Шокирующая новость о казни герцога Дураццо и заключении в тюрьму остальных принцев из домов Дураццо и Таранто опередила короля, как и множество его солдат, настроенных на грабеж. "За этим трагическим вечером последовала ночь насилия. Слуг из эскорта [принцев] выслеживали и убивали на улицах Аверсы, а их дома в этом городе, как и в Неаполе, были разграблены", — пишет Доменико да Гравина[162]. Провенгерски настроенные мародеры нагрянули и в неаполитанский дворец Карла. "Его жена Мария едва спаслась от этих бунтовщиков, — утверждает хронист, — она бежала посреди ночи, полуголая, с двумя маленькими детьми на руках, и укрылась в близлежащем монастыре Санта-Кроче". Вскоре к герцогине Дураццо (которая была снова беременна) и ее детям в монастыре присоединилась жена Роберта Тарентского, Мария Бурбонская, тоже находившаяся в тягости. Сестру Иоанны в конце концов тайно вывезли из Неаполя под видом монахини и она с детьми бежала в Тоскану, а оттуда на галере отправились в Прованс. Марию Бурбонскую, верные ей люди, также благополучно вывезли во Флоренцию.

Людовик Венгерский прибыл к Неаполю к вечеру. Весь день город готовился к встрече. Как только приближение венгерской армию заметили с городских стен, навстречу королю высыпала толпа аристократов и простолюдинов. В рамках грандиозной церемонии встречи (по иронии судьбы организованной Филиппом Тарентским и Людовиком Дураццо, томившимися в венгерском плену) королю предложили на выбор три великолепно украшенных балдахина, специально сооруженных для этого случая, под которыми он должен был въехать в столицу. Однако король отказался от всех, что вряд ли можно было назвать обнадеживающим знаком. Не улучшилось его отношение к покоренным подданным и при дальнейшем знакомстве. Первым делом Людовика после захвата Кастель-Нуово стал раздел дворцов, имущества и владений домов Таранто и Дураццо и раздача этих богатств самому себе и своим военачальникам. Вторым — пригрозить населению всеобщей резней, если горожане не соберут непомерную сумму в виде репарации для своего нового государя.

Столичные жители, привыкшие к более благосклонным методам королевы, которая кормила бедных и раздавала милостыню с регулярной щедростью, воспротивились такому суровому подходу нового государя к управлению, тайно избрав восемь ведущих граждан в качестве неофициального правительства и организовав под их началом добровольное ополчение. В ночь на 28 января, вытерпев в течение пяти дней грабежи со стороны наемников, разместившихся в частных домах по всему городу, и будучи уверенными в неизбежности всеобщего разграбления, горожане восстали. Перекопав улицы, горожане возвели импровизированные баррикады из булыжников мостовой. Эти баррикады не только блокировали проезд по улицам, но и обеспечивали восставших горожан метательными снарядами. Под командованием восьми выборных начальников население посменно дежурило всю ночь. Стоило на улице появиться кому-либо из наемников, как ему преграждали путь и тут же забрасывали камнями из окон и с крыш домов. Оказавшись под ударами со всех сторон, солдаты Людовика отступили; многие из них погибли, а многие попали в плен. Король был вынужден пойти на переговоры с лидерами временного правительства и согласился заплатить наемникам из своего собственного запаса серебра, чтобы снизить риск мародерства. Если бы мужчины из неаполитанской королевской семьи проявили хотя бы десятую часть стойкости и мужества простых жителей столицы, они могли бы избавить себя от смерти, ограбления и длительного заточения, не говоря уже о сохранении королевства.

Однако после того, как король Венгрии пришел к взаимопониманию со своими столичными подданными, случаи вооруженного сопротивления пошли на убыль. Людовик, который теперь называл себя королем Иерусалима и Сицилии, принцем Капуи и Салерно, королем Венгрии, Далмации, Хорватии, Сербии и Болгарии, а также другими титулами, вскоре смог осуществить последнюю и самую желанную из своих целей. 2 февраля, прикрываясь заботой о защите наследника трона от возможных заговоров против его жизни, он, в качестве трофея, отправил двухлетнего Карла Мартела вместе с четырьмя пленными кузенами в Венгрию. Малыш, выросший в тепле южной Италии и никогда не видевший ни льда, ни снега, был окружен свитой венгерских дворян и кормилиц, которые перевезли его на восточный берег Неаполитанского королевства. Оттуда 12 февраля все они переправилась через Адриатику на далматинское побережье, чтобы начать долгое и опасное путешествию на север, через холодные горы и яростные зимние ветра, в Вишеград.

Ребенка королевы Иоанны в Неаполе больше не увидели. Карл Мартел, ослабленный тяжелым путешествием, умер вскоре после прибытия в Венгрию.

* * *

Галеры на которых Иоанна отплыла из Неаполя быстро пересекли Тирренское море и Иоанна смогла высадиться в Провансе 20 января, всего через пять дней после бегства из своей столицы. Она и ее свита сразу же отправились в Марсель, где, как знала королева, ей будет обеспечен теплый прием. Годы предоставляемых королевой преференций внушили жителям города горячую преданность "госпоже Марселя", как называли Иоанну, ведь короли Неаполя из Анжуйской династии быстро осознали важность этого порта как центра торговли и перевалочного пункта для переброски войск между различными отдаленными регионами их владений. 29 января королеве устроили торжественную встречу, сопровождавшуюся пышностью и великолепием, которые город смог организовать в кратчайшие сроки и на которой Иоанна публично пообещала поддерживать благосостояние и соблюдать интересы города. В свою очередь, ее вассалы пообещали защищать и поддерживать ее в трудную минуту. Почти все население высыпало на улицы, чтобы посмотреть на свою государыню.

К сожалению, Марсель не был резиденцией регионального правительства, так как эта честь принадлежала столице графства — Экс-ан-Провансу. Отношения Иоанны с этим городом, а точнее, с провинциальной знатью, которая там проживала и управляла от ее имени, были гораздо более напряженными, чем с марсельцами. Ряд претензий, возникших еще во времена Роберта Мудрого, так и не был удовлетворен, а недавно, недовольство усилилось из-за того, что королева выдвинула неаполитанцев на административные должности, которые, по мнению местных дворян, завидовавших их доходам и власти, должны были достаться кому-то из их окружения. Эти недовольства, всегда присутствовавшие в той или иной форме между официальным Экс-ан-Провансом и Неаполем, раздувались сторонниками венгерского короля, главным из которых был двоюродный брат Андрея, дофин Вьеннский, часто действовавший в Провансе в качестве агента венгерской короны. О масштабах недовольства местной аристократии и о венгерских происках в графстве Иоанна узнала, 2 февраля, когда по пути в Экс из Марселя ее встретила вооруженная стража, которая арестовала ее камергера и других итальянцев, ехавших в ее свите, по обвинению в заговоре с целью убийства Андрея и заключила их в ближайшую темницу.

Иоанна расценила этот поступок как уловку для торга, а не как серьезную угрозу своему правлению. В конце концов, если бы дофин Вьеннский действительно убедил правящую элиту Прованса перейти на сторону короля Венгрии, то арестовали бы саму королеву, а не ее слуг. Поэтому она продолжила путь в столицу и расположилась в родовом дворце, чтобы начать переговоры с провинциальным правительством для урегулирования проблемных вопросов. Блеск королевского присутствия в Эксе, а также участливое внимание прекрасной молодой королевы и ее очевидная готовность удовлетворить их жалобы успокоили уязвленные чувства обиженных администраторов, что быстро привело к примирению. Региональные власти ничего не могли поделать с ее приближенными — поскольку расследованием убийства Андрея занималась Церковь, только Папа имел право освободить обвиняемых по этому делу, — но компромисс был достигнут. 19 февраля Иоанна на публичной церемонии торжественно поклялась назначать в правительство только уроженцев Прованса, на что местные власти и аристократия немедленно ответили клятвой как ей самой, так и ее сыну, Карлу Мартелу. С этого момента венгерское вторжение в этот важный регион было предотвращено и Прованс остался верен королеве.

Если бы она пожелала провести остаток своих дней в комфортабельном изгнании, этого было бы достаточно, но Иоанна приехала в Прованс, сражаться, а не прятаться. Чтобы возобновить борьбу, королеве нужны были войска, а это означало изыскивание средств и привлечение союзников. Находясь на четвертом месяце беременности, она также нуждалась в папской диспенсации, чтобы узаконить в глазах Церкви и свой брак, и будущего ребенка. Но больше всего ей нужно было публично очистить свое имя от обвинений в заговоре с целью убийства мужа, поскольку ни одна из первых целей не могла быть достигнута без достижения второй. Из всех правителей Европы только Папа был способен разрешить эту проблему.

Однако она понимала, что не может рисковать, прибыв без приглашения в Авиньон и, возможно, подвергнуться унижению, если Климент откажется ее принять или, что еще хуже, прикажет арестовать. Если она и приедет в папский дворец, то это должно было произойти на ее собственных условиях, как королева, согласившаяся явиться на встречу двух равных, со всем достоинством и уважением, полагающимися монаршим особам. Она не могла позволить себе заполучить неприятный сюрприз и детали их беседы с Папой должны были быть оговорены заранее. Более того, Иоанна понимала, что для получения максимальной выгоды от встречи необходимо присутствие как можно большего числа свидетелей. Если бы они встретились приватно, Климент мог бы просто отрицать, что аудиенция вообще имела место. Она должна была заставить Папу принять ее публично. И вот, начиная с февраля, из своего замка в Эксе, королева Неаполя организовала эпистолярную кампанию, с целью прощупать Святой престол для встречи с Папой.

Климент не был рад ее письмам. Внезапное появление Иоанны в Провансе поставило Папу в неловкое положение. Несмотря на неоспоримые военные успехи короля Венгрии, папство все еще надеялось убедить его добровольно уйти из Неаполя, а согласие встретиться с беглой королевой наверняка возмутило бы Людовика. В тот самый момент, когда Иоанна заваливала Климента письмами с просьбами о поддержке, Папа также отбивался от послов, отправленными королем Людовиком, которые сообщили Святому престолу о победе венгров в Италии и настойчиво требовали от имени своего государя, чтобы королева (о которой Людовик знал, что она сбежала в Прованс) была низложена и казнена, а он, король Венгрии, был коронован вместо нее. Климент, понимая, что в конечном итоге ему придется выбирать между двумя правителями, но не желая пока делать этот сложный выбор, прибег к своему обычному маневру — затяжке времени. В ответном письме от 16 февраля он отклонил просьбу Иоанны об аудиенции, используя в качестве предлога присутствие при папском дворе венгерской делегации, и рекомендовал королеве вместо этого отправиться на запад, в Шаторенар, чтобы быть ближе к Авиньону, и там ожидать, пока его эмиссары с ней свяжутся. Надеясь получить через повиновение то, чего ей до сих пор не удалось достичь дипломатией, Иоанна приняла предложение Папы и 27 февраля отправилась в Шаторенар в компании восемнадцати рыцарей, присланных кардиналами в знак признания ее титула и положения.

Неизвестно, сколько бы она еще просидела там в ожидании эмиссаров Климента — или, что еще хуже, его дознавателей, — если бы королева не получила неожиданную подмогу, в этом политическом перетягивании каната, с внезапным прибытием Людовика Тарентского и Никколо Аччаюоли в Прованс.

* * *

Обоим повезло, что они остались живы. Подгоняемые сильным холодным ветром с дождем, муж Иоанны и его главный советник каким-то образом сумели привести свое маленькое суденышко в порт Сиены. Оттуда они отправились вглубь страны, в одно из родовых поместий Аччаюоли, расположенное неподалеку от стен Флоренции. Весть об их прибытии вызвала беспокойство в гвельфском городе. Некоторые жители, помня о помощи, которую семья Иоанны так часто оказывала коммуне в прошлом, высказались за то, чтобы помочь Людовику Тарентскому в его борьбе с восточноевропейскими захватчиками, но флорентийские старейшины, опасаясь мести короля Венгрии, не стали прислушиваться к этому мнению и заперли ворота города перед неаполитанским принцем. Только кузен Никколо, епископ Флоренции, оказался достаточно смел, чтобы бросить вызов синьории и покинув город, встретился с Людовиком и Аччаюоли. Вместе они решили, что лучшим вариантом будет обращение за помощью к Папе. Зафрахтовав более прочное судно, они отплыли из Пизы и на второй неделе февраля прибыли в порт Эг-Морт, недалеко от Марселя. Услышав, что королева благополучно высадилась, но ее свита была заключена в тюрьму сторонниками венгров, Аччаюоли немедленно отправился в Авиньон, на переговоры со Святым престолом, а Людовик Тарентский перебрался в замок в Вильнев-д'Авиньоне, в район города на противоположном от папского дворца берегу Роны, где проживали все кардиналы.

Столкнувшись с ораторским искусством двух таких сильных защитников, как неаполитанский банкир и его кузен епископ, не говоря уже о присутствии племянника короля Франции прямо за рекой, Климент согласился принять Иоанну. Никколо Аччаюоли, который явно был очень высокого мнения о себе и имел сильную склонность к саморекламе (он один среди сановников того времени додумался обеспечить себе место в истории, написав автобиографию), позже полностью припишет только себе успех в переговорах с Папой, и последующие историки единодушно поверили ему на слово. Он писал:

Когда король Венгрии впервые вторгся в это королевство [Неаполь], королеве и моему господину королю [Людовику Тарентскому], за благополучие которых я так упорно и с надеждой боролся, было необходимо покинуть королевство, как по причине (если говорить вежливо) изменчивости ее собственных подданных, так и потому, что принцы, магнаты и почти весь народ были готовы подчиниться королю Венгрии. Я один, отказавшись от всего, чем владел в королевстве, что составляло немалую сумму, последовал за их судьбой… В те времена, как хорошо знали Климент и другие кардиналы и придворные, казалось, земля дрожала при одном только упоминании имени этого короля [Людовика Венгерского]. Королева была беременна и все еще не получила апостольской диспенсации, а мой господин был молод и неопытен. Таким образом, мне выпало, за неимением лучшего, попытаться всеми возможными средствами положить конец жестокому беспорядку и пагубной запутанности их дел[163].

Однако, хотя Никколо, несомненно, сыграл определенную роль в сближении Иоанны и Папы и, конечно же, занимался последующими финансовыми операциями, ставшими результатом их встречи, на решение Климента предоставить Иоанне аудиенцию повлияло еще несколько факторов. Король Франции, к тому времени потерпевший разгром при Креси и потерявший Кале, хотел, чтобы брак Иоанны с Людовиком Тарентским был одобрен, а молодая пара получила поддержку в их усилиях по отражению венгров, и отправил в Авиньон послов с инструкциями по достижению этих результатов. Кузен Иоанны Хайме III, король Майорки (племянник королевы Санции), королевство которого было захвачено Арагоном, также находился в это время в Авиньоне и искал папской помощи, чтобы вернуть свое наследство, что добавило еще одного сторонника делу королевы. При всем уважении к дипломатическим талантам Никколо, вполне вероятно, что эти два короля имели не меньшее отношение к капитуляции Климента, чем Аччаюоли. Банкир также не был абсолютно бескорыстен защищая своего государя. Сбегая вместе с Людовиком Тарентским Никколо прекрасно понимал, что всем хорошо известна его роль советника королевы и ее второго мужа и если бы он остался в Неаполе, то его бы арестовали и казнили, а его земли и имущество были бы венграми конфискованы.

Но, пожалуй, самым важным фактором в формировании папской политики в отношении Неаполя было поведение самого короля Венгрии. К этому времени сестра Иоанны, Мария, без гроша в кармане, также прибыла с детьми в Прованс и направилась во дворец влиятельного дяди своего покойного мужа, кардинала Талейрана Перигорского. Вместе с Марией прибыло страшное известие о казни Карла Дураццо по приказу его венгерского кузена, заключении в тюрьму остальных неаполитанских принцев и разграблении королевских владений.

Это было слишком тяжело для Климента, тем более что Людовик Венгерский через своих послов продолжал обвинять кардинала Перигорского в организации убийства своего брата даже после того, как Папа решительно опроверг это утверждение. Под руководством Талейрана все французские кардиналы, составлявшие большинство в Священной коллегии, выступили в пользу Ионны, и Климент, потрясенный неоправданным способом венгерской мести (и обеспокоенный тем, что в своем стремлении расправиться со своими неаполитанскими кузенами король Людовик распоряжался имуществом, принадлежавшим Церкви), позволил убедить себя принять королеву. Весть о его решении была отправлена Иоанне, которая терпеливо ждала в Шаторенаре. Должно быть, потребовалось немалое мужество, когда чума была на пике своей неумолимой силы, чтобы совершить поездку в Авиньон именно в это время, но Иоанна сделала это без колебаний, прибыв в город, 15 марта 1348 года, во главе грандиозной процессии и в сопровождении охраны из тридцати вооруженных всадников.

Существует некоторая путаница в вопросе о том, отправилась ли она в этот день прямо в папский дворец, или же Папа принял ее несколькими днями позже. Джованни Виллани утверждает, что Иоанна предстала перед консисторией 27 марта, но поскольку Климент упоминал о своей аудиенции с королевой в письме от 23 марта легату Бертрану де Де, флорентийский хронист, похоже, ошибся. Некоторые историки считают, что это событие произошло 19, а не 15 марта, поскольку 20 марта Папа также написал письмо дофину Вьеннскому, в котором сочувственно отозвался о бедственном положении Иоанны, указывая на то, что личная встреча с королевой только что состоялась. То, что Иоанне удалось достичь своей первой цели — быть принятой Святым престолом не как подозреваемая или беженка, а как королева, приехавшая в гости, со всей помпой и уважением, которые требуются по такому случаю, — не вызывает сомнений. В более позднем письме к другому легату, Ги Булонскому, Климент отметил, что встреча произошла "в соответствии с церемониальным протоколом, соблюдаемым Церковью при приеме королевских особ"[164].

Но, оказавшись в папском дворце и пройдя через большой зал, Иоанне все еще предстояло пережить опасности, связанные с дознанием о гибели ее мужа. Королева не могла игнорировать факт убийства Андрей или обвинения в соучастии, которые посыпались на нее вслед за этим, так же как и Папа, который публично обязался расследовать преступление, мог принять ее, не решив окончательно вопрос о ее виновности или невиновности. Да и эта аудиенция, которой так жаждали с одной стороны и на которую так неохотно согласились с другой, не была наспех организованной простой формальностью, чтобы замаскировать уже принятое решение. Иоанна прекрасно понимала, что стоит перед человеком, который, уязвленный укорами вдовствующей королевы Венгрии о том, что Церковь не способна противостоять королевской семье и вершить правосудие в Неаполе, отправил в ее королевство легата с конкретными указаниями осудить Иоанну за убийство мужа. "Консистория была… высшим судом христианства, и Папа и кардиналы вместе должны были вынести приговор, как они это сделали в отношении Иоанны за убийство Андрея Венгерского"[165].

Поскольку на карту было поставлено так много, Иоанна заранее попросила и получила разрешение выступить в свою защиту лично, чтобы опровергнуть обвинения венгров, что было весьма необычным явлением. Записей о том, что она говорила, не сохранилось по той веской причине, что Климент, как обычно, хеджируя свои ставки, не захотел афишировать эту встречу перед королем Венгрии, и поэтому ее допрос не был занесен в официальные церковные анналы. Это позволило Папе год спустя написать Людовику Венгерскому письмо, опровергающее слухи о том, что он с чистой совестью дал аудиенцию королеве. Вместо этого, чтобы успокоить короля, Папа сообщил, что Иоанна была принята лишь несколькими кардиналами, а когда ей сказали, что она должна предстать перед дознавателями, она вообще покинула Авиньон, не ответив на предъявленные ей обвинения. Это письмо, конечно, опровергается гораздо более ранними посланиями Климента дофину и Бертрану де Де, в которых прямо говорилось о допросе королевы Папой, но Климент был далеко не первым представителем своей должности, кто почувствовал необходимость принести немного правды в жертву на алтарь дипломатии.

Итак, сообщение о том, что произошло между неаполитанской королевой и Святым престолом в большом зале папского дворца в тот мартовский день 1348 года, принадлежит неаполитанскому анналисту XVI века Анджело да Костанцо и провансальскому историку XVII века Оноре Буше, которые оба пользовались источниками, относящимися к тому периоду и не дошедшими до наших дней. Существует также описание этого события церковным ученым XVII века Луи Мэмбуром. Все три рассказа сходятся во мнении. "Иоанна прибыла в Прованс и поскольку она приехала не столько для защиты от мести короля Венгрии, сколько для защиты перед святым отцом Климентом VI, она немедленно отправилась к нему в Авиньон; ее встретили со всей честью и пышностью, которых заслуживает великая королева в своем городе, и она была публично принята Его Святейшеством в присутствии всех кардиналов, послов и представителей всех государей христианского мира"[166], — пишет Буше.

И вот Иоанна предстала перед своими судьями и ответила на выдвинутые против нее обвинения. Очевидно, что она сумела очаровать собравшихся. Папа был своего рода ценителем красивых женщин — во время его правления в папском дворце проходило множество блестящих пиров, на которых присутствовало множество гламурных аристократок, включая, по словам Маттео Виллани, особую подругу Папы Сесилию, графиню де Тюренн. Сразу после опровержения Иоанны Климент проявил большое сочувствие к тяжелому положению королевы Неаполя. В письме от 20 марта, адресованном дофину Вьеннскому, Папа писал: "Вы знаете о жалком положении… в котором оказалась наша очень дорогая дочь во Христе, королева Сицилии, и мы верим, что Вы проникнетесь благочестивым состраданием к Вашей кузине"[167].

Но одного обаяния королевы было бы недостаточно, чтобы добиться расположения Папы. Иоанна нуждалась не в сочувствии, а в поддержке; не в прощении, а в союзнике, которого можно было получить только путем полного опровержения обвинений. Она должна была заставить допрашивавших поверить не только в ее невиновность, но и в ее фундаментальное право править государством, а главное — в ее способность вернуть себе королевство. Образ величественности и родовитости, который создавала Иоанна, явно повлиял на тех, кто ее судил, — она предстала перед ними как внучка Роберта Мудрого, племянница короля Франции, воплощение наследия, давно признанного законным Церковью и неопровержимым обвинением против венгерского узурпатора. Рядом с ней находились два столпа ее администрации, свидетельство силы, которой она собиралась вернуть свое королевство: ее новый муж, Людовик, принц Тарентский, воин с безупречной репутацией в полном расцвете сил, с родословной, не уступающей ее собственной; и Никколо Аччаюоли, хитрый министр финансов и государственный деятель, имеющий тесные связи с гвельфской Флоренцией.

Королева закончила свое выступление и Папа, посовещавшись с кардиналами, вынес приговор. "Не только невиновна, но и выше всех подозрений в виновности", — сообщает Костанцо[168]. "Она говорила долго, с таким изяществом и красноречием, привела столько веских доводов в свою защиту, что… Его Святейшество был вынужден объявить ее невиновной в преступлении и подозрении в преступлении, в котором ее обвиняли", — замечает Буше[169]. "Что касается убийства ее первого мужа Андрей Венгерского, в котором ее многие обвиняли, она полностью оправдала себя… как тем, что никто из них [уже осужденных и казненных за это преступление] никогда, даже под ужасными пытками, которым они подвергались, не указал на нее, так и красноречивой защитой, перед консисторией, Папой Климентом и послами государей христианского мира, с такой силой и ясностью, что понтифик объявил в официальном акте, что она не только невиновна в этом преступлении, но и не может быть заподозрена в том, что когда-либо принимала в нем участие"[170], — соглашается Мэмбур. Климент был так увлечен королевой Неаполя и ее новым мужем, что 30 марта Папа преподнес золотую розу (ценнейшее украшение, инкрустированное жемчугом и гранатами, с сапфиром в центре золотых лепестков, традиционно вручаемое в четвертое воскресенье Великого поста в знак особой папской благосклонности) не королю Майорки, как предполагалось изначально, а защитнику Иоанны, Людовику Тарентскому.

Глава XI

Возвращение королевы

О масштабах успеха королевы можно судить по тому, как явно и незамедлительно Папа укрепил ее положение после оправдания. 22 апреля Климент издал буллу, узаконивающую брак Иоанны с Людовиком Тарентским. 7 мая Папа отправил Бертрану де Де письмо с резкими формулировками и указаниями отказать Людовику Венгерскому в его требовании короноваться королем Неаполя. Климент писал:

Однако, несмотря на то, что фактически королева Иоанна была лишена своих государств, она не могла быть лишена их юридически, поскольку не была ни осуждена, ни приговорена за преступление, в котором ее обвиняли. Даже если бы она была осуждена, ее королевство досталось бы скорее ее ребенку Карлу Мартелу, чем ее противнику. Наконец… все гражданские и религиозные законы сходятся в том, что тот, кто захватил чужую собственность по собственному желанию и решению, даже если он имел на это отдаленное право, должен быть лишен ее… Нам не в чем себя винить, поскольку мы сделали все возможное как для коронации Андрея, так и для наказания его убийц. С другой стороны, король Венгрии совершил многочисленные и тяжкие преступления против Святой Церкви. Пленение и вывоз Карла Мартела из королевства нарушил его права и уважение, которое ему причиталось. Казнь Карла Дураццо была одновременно несправедливой, поскольку этот принц был невиновен, и незаконной, поскольку, если бы он был виновен, суд над ним и наказание были бы уделом Церкви; и он был казнен без всякой формы правосудия[171].

Был ли Людовик Венгерский когда-либо ознакомлен с этим папским письмом, неизвестно, так как к моменту его написания Бертран де Де бежал из Неаполя в Рим. Даже если бы легат остался в столице, он вряд ли захотел бы передать его содержание суровому завоевателю. Не то чтобы укоры понтифика имели для короля большое значение, но Людовик Венгерский был озабочен гораздо более серьезными проблемами, большинство из которых он создал сам. Вскоре после захвата Неаполя король Венгрии развязал террор, чтобы выявить всех возможных соучастников смерти своего брата. Венгерские войска были особенно жестоки в своих преследованиях предполагаемых преступников. По словам Доменико да Гравина, многим невинным людям во время допросов отрезали пальцы и носы. "Захватчики не проявляли никакого милосердия к людям",[172] — сетует хронист, который до этого в своем повествовании о событиях был на стороне Андрея и венгров. Никто не был застрахован от преследований. Представителям высшей знати грозила смерть, если они не укажут на подозреваемых из своей семьи. Методы Людовика Венгерского считались чрезмерными даже среди населения, привыкшего к применению кипящего масла и раскаленных щипцов. Один дворянин "был допрошен в присутствии короля и признался во всем, что от него хотели"[173], — рассказывает Доменико да Гравина. "Людовик [Венгерский] избрал для него особенно изысканное наказание: осужденного поместили над колесом, оснащенным острыми как бритва лезвиями, которое, вращаясь, разрезало его на части… Это дело продолжалось с половины третьей мессы до поздней вечерни… Безусловно, это было неслыханно и безмерно жестоко"[174], — отмечает хронист.

Неудивительно, что в результате подобной политики Людовику Венгерскому было трудно завоевать расположение местных баронов, что было необходимым шагом на пути к укреплению его власти над королевством. Ему нужны были знатные семьи, такие как Бальцо и Сансеверино, в качестве администраторов, но бароны и сеньоры этих домов, потрясенные венгерскими репрессиями, отказывались сотрудничать и вместо этого замышляли восстание. (Король Венгрии, настолько мало понимал своих новых подданных и их отношение к его покойному брату, что присвоил имущество, принадлежавшее братьям Пипини, и изгнал старшего из них из Неаполя, что, естественно, привело к переходу членов семьи на сторону оппозиции, где они внесли свой весомый вклад). Поначалу это восстание проявилось в форме неповиновения: когда король Венгрии требовал, чтобы граф или барон явился ко двору и повиновался своему новому государю, Людовик неизменно получал вежливый ответ, что, к сожалению, болезнь не позволяет вассалу явиться на аудиенцию.

Это оправдание приобрело новый, гораздо более угрожающий оттенок в конце апреля, когда в Неаполь нагрянула чума. Боккаччо, находившийся в королевстве во время венгерской оккупации, оставил в Декамероне пронзительное описание Черной смерти:

Развитие этой чумы было тем сильнее, что от больных, через общение с здоровыми, она переходила на последних, совсем так, как огонь охватывает сухие или жирные предметы, когда они близко к нему подвинуты. И еще большее зло было в том, что не только беседа или общение с больными переносило на здоровых недуг и причину общей смерти, но, казалось, одно прикосновение к одежде или другой вещи, которой касался или пользовался больной, передавало болезнь дотрагивавшемуся. Дивным покажется, что я теперь скажу, и если б того не видели многие и я своими глазами, я не решился бы тому поверить, не то что написать, хотя бы и слышал о том от человека, заслуживающего доверия. Скажу, что таково было свойство этой заразы при передаче ее от одного к другому, что она приставала не только от человека к человеку, но часто видали и нечто большее: что вещь, принадлежавшая больному или умершему от такой болезни, если к ней прикасалось живое существо не человеческой породы, не только заражала его недугом, но и убивала в непродолжительное время. Такие происшествия и многие другие, подобные им и более ужасные, порождали разные страхи и фантазии в тех, которые, оставшись в живых, почти все стремились к одной, жестокой цели; избегать больных и удаляться от общения с ними и их вещами… Более того и невероятнее: отцы и матери избегали навещать своих детей и ходить за ними, как будто то были не их дети… Так умерло много людей, которых можно было бы спасти, если бы за ними присматривали… Многие кончались днем или ночью на улице; иные, хотя и умирали в домах, давали о том знать соседям не иначе, как запахом своих разлагавшихся тел. И теми и другими умиравшими повсюду все было полно[175].

По некоторым оценкам, за три месяца Неаполитанское королевство потеряло почти половину своего населения.

Учитывая эти обстоятельства (враждебно настроенное население, отсутствие папской поддержки и внезапное появление страшной, неконтролируемой, смертельной болезни), Людовик Венгерский резко пересмотрел свое решение остаться в Южной Италии. 24 мая 1348 года, сопровождаемый лишь небольшой свитой, он тихо ускользнул на корабле из порта Барлетта на восточном побережье, оставив основную часть своей армии. Король уехал так незаметно, что многим его новым подданным потребовалась почти неделя, чтобы понять, что захватчик ушел.

* * *

Новость о бегстве Людовика Венгерского достигла Авиньона почти сразу после того, как стала широко известна в Неаполе, и наполнила Иоанну и ее теперь уже законного мужа новыми неотложными задачами. 31 мая Людовик Тарентский отправил во Флоренцию письмо, в котором сообщал, что он и королева готовятся вернуться в Неаполь, чтобы отвоевать королевство, а 3 июня Иоанна направила своему правительству в графстве письмо с требованием явиться 15 июня в Экс-ан-Прованс, для обсуждения контрнаступление. Но ничего нельзя было сделать без денег, а их явно не хватало. Королеве уже пришлось заложить все свои самые ценные вещи, включая два седла, отделанных бархатом и усыпанных драгоценными камнями, драгоценности, несколько золотых статуэток, одну в виде орла, и даже корону, которую она надела для выступления в консистории, чтобы оплатить повседневные расходы, и все вместе это принесло ей всего 18.000 флоринов. Но для ведения военных действий ей требовалось значительно больше.

Существовал только один способ быстро собрать необходимую сумму: продать какие-либо земельные владения. 6 июня королева и ее главный финансовый советник Никколо Аччаюоли (теперь, в знак признания его неоценимых заслуг перед государыней, ставший новым графом Терлицци) вступили в переговоры с папством о передаче города Авиньона под власть Церкви. Климент, который не собирался возвращаться в Рим и уже вложил немалые средства в строительство папского дворца как новой постоянной резиденции своего двора, очевидно, давно об этом мечтал. Добровольное отчуждение части своего королевства не было в характере Иоанны; королева явно пошла на этот шаг неохотно и только в качестве крайнего средства. Она планировала, что сделка будет временной и заложила город, как заложила свои драгоценности, что было обычной практикой в Средние века. В трех последующих письмах королева ссылалась на устные обещания Папы, данные ей в присутствии по крайней мере одного кардинала, что она сможет выкупить Авиньон в любое время возвратив одолженную сумму. Согласовав условия, сделку совершили всего за три дня. 9 июня был подписан договор, по которому Иоанна получала 80.000 золотых флоринов в обмен на передачу города Авиньона. 18.000 из них пошли на выкуп драгоценностей королевы, так как она не собиралась возвращаться в Неаполь без своей короны.

Как только эти средства были получены, подготовка к отъезду Иоанны и Людовика пошла ускоренными темпами. 11 июня королева отправила в Неаполь письма, в которых призывала различных высокопоставленных представителей аристократии, включая членов семей Сансеверино и Бальцо, а также бывшего адмирала флота, принять участие в борьбе за возвращение королевства. Четыре дня спустя представительная ассамблея в Экс-ан-Провансе выделила двести рыцарей для участия в предстоящих военных действиях. А 23 июня Климент издал буллу, по которой королева получала десятую часть всех ежегодных церковных доходов Прованса, которые обычно предназначались для организации крестовых походов, и могла использовать их для отвоевания своего королевства. Двенадцать галер и большие транспортные суда были наняты для перевозки Иоанны, Людовика и их войск в Неаполь. В это же время Иоанна одолжила королю Майорки вспомогательный флот из провансальских кораблей, чтобы помочь ему в отвоевывании его королевства, — убедительное свидетельство того, что ее кузен-король действительно помогал ей в стремлении получить папскую поддержку.

Из Неаполитанского королевства в Прованс приходили обнадеживающие вести. 18 июня адмирал во главе отряда дворян вынудил противника вступить в бой и одержал победу; а сын Никколо Аччаюоли, Лоренцо, после продолжительной осады захватчиками, удержал город Мельфи, самый центр королевства. Воодушевленные этими военными успехами, жители Неаполя подняли в столице знамя королевы и отправили в Авиньон делегацию с призывом к Иоанне как можно скорее вернуться на родину. Потребовалось всего несколько месяцев венгерского правления, чтобы убедить местную аристократию в достоинствах правления их прежней государыни.

Королева находилась на последних неделях беременности и не могла рисковать отправившись в морское путешествие, но она отправила Никколо, снабженного большим количеством денег и получившего звание великого сенешаля королевства, в Тоскану, чтобы набрать наемников и привлечь союзников. 30 июня Иоанна родила дочь Екатерину, а 3 июля она и Людовик Тарентский официально обратились к Клименту с просьбой о покровительстве над ребенком. На следующий день Папа отправил письма и эмиссаров сторонникам Иоанны в Неаполе, поощряя баронство и церковников продолжать сопротивление венграм и советуя хранить верность королеве.

К концу месяца Иоанна была готова к путешествию. Она и Людовик вместе со своим флотом отплыли из Ниццы 1 августа и к 17-му добрались до берега недалеко от Неаполя. "Поскольку замки Неаполя… [и] гавань и арсенал находились в руках людей короля Венгрии, они [Иоанна и Людовик] не могли высадиться в гавани или в ее окрестностях, а только за пределами Неаполя… где они и сошли на берег, — сообщает Маттео Виллани, — Затем они отправились в церковь Нотр-Дам, чтобы дождаться баронов и послов из Неаполя, которые должны были впустить их в город[176]". Как только стало известно, что они высадились, большая процессия, возглавляемая членами семейств Сансеверино и Бальцо, щеголявшими "показными нарядами, с большим торжеством и радостью"[177], прибыла, чтобы приветствовать королеву и ее мужа. Хроники единодушны в описании восторженного приема, которым были встречены Иоанна и Людовик. "Флорентийские, сиенские и луккские купцы, генуэзцы, провансальцы и другие иностранцы были сгруппированы по странам происхождения, одеты в роскошные бархатные, шелковые и шерстяные одеяния, за ними следовала толпа со всевозможными музыкальными инструментами"[178], — заявляет Маттео Виллани. В Chronicon Siculum сообщается, что в тот вечер вся столица была освещена кострами в честь возвращения королевы на родину.

Хотя Иоанна, должно быть, радовалась такому излиянию чувств, она не питала иллюзий по поводу грандиозности предстоящей задачи. Большая часть венгерской армии оставалась в Неаполе. Гарнизоны Людовика Венгерского удерживали важные замки во всех крупных городах и провинциях, включая Кампанью, Аверсу, Капую и Абруцци. В самой столице враг занимал Кастель-Нуово и Кастель-дель-Ово, и эти замки были настолько хорошо снабжены и укреплены, что могли выдержать осаду в течение нескольких месяцев, а возможно, и года. Так что королеве еще предстояло потрудиться, чтобы вернуть свое королевство.

* * *

Поначалу, подстегиваемые воодушевлением от возвращения на родину, сторонники Иоанны добилась больших успехов. Замок в Капуе был отвоеван в течение месяца. Армия разделилась, чтобы охватить максимально большую территорию. Людовик Тарентский повел 3.000 наемников и 1.500 всадников в Апулию, а к 1 декабря отвоевал Калабрию. Иоанна осталась осаждать столицу с сильным отрядом и была вознаграждена взятием Кастель-Нуово и Кастель-дель-Ово, когда недовольные венгерские наемники составлявшие их гарнизоны, к тому времени уже несколько месяцев не получавшие жалованья, сдались 17 января 1349 года.

Но средневековые войны редко представляли собой череду беспрерывных успехов, и война за возвращение королевства не стала исключением. Людовик Венгерский, узнав о возвращении королевы и о победах Людовика Тарентского, решил вернуться в Неаполь с подкреплением. Венгерская армия, воодушевленная этой новостью, перегруппировалась в Фоджии и отбросила войска королевы. Людовик Тарентский, раздосадованный и ожесточенный, особенно отсутствием обещанной поддержки со стороны Флоренции, был вынужден отступить к столице. Он прибыл в Неаполь в феврале, и тогда война вступила в новую, явно менее перспективную фазу.

Ухудшение военного положения сопровождалось аналогичным и гораздо более зловещим ухудшением супружеских отношений между королевой и ее мужем. Примерно в это время умерла их дочь Екатерина, и это должно быть внесло напряжение в их интимные отношения. Но даже с учетом неблагоприятных условий, сложившихся в Неаполитанском королевстве весной 1349 года, скорость, с которой распался брак Иоанны, поражает воображение. В течение двух месяцев после возвращения Людовика Тарентского в столицу Иоанна и ее муж сошлись в ожесточенной борьбе за власть, которая ознаменовалась арестом ее камергера Энрико Караччоло по сфабрикованному обвинению в прелюбодеянии с королевой.

Обвинения против Иоанны и Энрико были явно ложными и по сути это был государственный переворот Людовика Тарентского, организованный Никколо Аччаюоли и его кузеном, епископом Флоренции, теперь занимавшим должность хранителя королевской печати. Энрико, один из тех придворных Иоанны, которые вместе с ней бежали из столицы, но были задержаны в Провансе по подозрению в соучастии в убийстве Андрея, был освобожден вместе с остальными Климентом после ее оправдания в консистории. В августе этого года он сопровождал свою государыню во время ее возвращения в Неаполь. Энрико был очень удобной разменной пешкой; именно таким образом отец Людовика Тарентского, Филипп Тарентский, избавился от своей первой жены, чтобы жениться на императрице Константинополя. Вероятно, второй муж Иоанны никогда не заботился о ней и рассматривал брак лишь как путь к власти, что не преминул отметить Папа, который сразу же встал на сторону королевы. В письме от 4 сентября 1349 года Климент писал Людовику:

Несмотря на королевское происхождение, по наследству Вы были малообеспечены. Благодаря союзу с королевой, которая открыто оказала вам предпочтение перед вашими родственниками, Вы стали обладателем изобилия и возвышенного положения. Мы небезосновательно надеялись, что в ответ Вы окажетесь ей благодарны и проявите к ней расположение, которое не только является ее заслугой, но и послужит на пользу Вашей собственной чести. Вы же, как об этом принято говорить (и мы с печалью и удивлением это слышим), забыв обо всем этом, не только не обращаетесь с ней так, как подобает с женой и королевой, но, презрительно ограничив сферу ее прерогатив, сделали ее скорее рабыней, чем супругой. Далее нам стало известно, что, руководствуясь подсказками советников (по одному лишь кивку которых Вы вершите управление королевством, в которое она так ласково Вас допустила), Вы лишили ее общества ее доверенных слуг, так что без Вашего разрешения и разрешения вышеупомянутых советников никто не имеет права говорить с ней. Более того, Вы присвоили королевскую печать и передали ее епископу Флорентийскому и некоторым другим лицам, которые, как говорят, вопреки протестам королевы и к ее большому сожалению, нагло скрепляют государственные акты, касающиеся всех вещей, как важных, так и неважных, ее именем и титулом… В остальном, поскольку, как мы понимаем, королева, сознавая свою невиновность, опасается за свою честь из-за заключения Энрико Караччоло… мы увещеваем Вас, из уважения к ней… действовать с милосердием и уступить ее желаниям[179].

Иоанна горячо защищалась от обвинений в прелюбодеянии в последующем письме Клименту, написанном 12 ноября, которое показывает, что королева хорошо знала, что о ней говорят и как тактика добавления новых инсинуаций к тем, в которых ее уже обвиняли, была намеренно использована, чтобы подорвать доверие общества к ее способности самостоятельно править.

Благословеннейший Отец (во Христе), Ваши письма, касающиеся моего мужа и в частном порядке некоторых моих дел, были с почтением получены… Я приношу смиренную благодарность Святому Отцу и верю, что ему будет угодно, чтобы расследование этого дела легло на него… Ибо я призываю Бога в свидетели (и не сомневаюсь в свидетельстве самого моего господина и мужа), что я никогда не совершала беззакония, унижающего его честь, и не забывала ни о должном уважении, ни о покорности ему. Если же иногда, в домашней обстановке (как это бывает между мужем и женой), меня обвиняют в необдуманных домогательствах, то в этом не было и нет никакой (далеко не всегда) неприязни, а скорее (это имело целью) стимулировать силу более сильной любви… Я признаю, что предпочла его в браке всем принцам; и я предпочитаю его всем другим мужчинам до такой степени, что не доверяю никому, кроме него… Тем не менее я постараюсь утешить себя, что истина моих слов будет все более и более подтверждаться. Воистину, это касается тех вещей, которые причисляются к тяжести моего проступка, касающихся моего нетерпения к моему бывшему мужу [Андрею] и моего раздражения, вызванного арестом Энрико Караччоло… Я раздосадована сверх меры, тем что, эти нагромождения и непрекращающиеся повторения лжи, приписывают мне склонности к беспорядку и незаконным порывам страстей. Но, поистине, утешением для меня будет то, что я покажу свою невиновность, сохраню равнодушие к языкам клеветников и подчинюсь, как дочь, суду Вашего Святейшества, чья честность непогрешима[180].

Отношения между мужем и женой не улучшились, хотя к тому времени, когда королева написала это письмо, она снова была беременна, очевидно, от Людовика, так как Энрико находился в тюрьме предыдущие семь месяцев. Ионна была вынуждена уступить власть своему мужу, которому она щедро даровала титул графа Прованса, когда супруги еще находились в Авиньоне. Теперь Людовик Тарентский использовал свое положение, чтобы отменять распоряжения и назначения, сделанные королевой ранее. Ситуацию усугубляла сестра Иоанны, Мария, которая, оставшись без средств к существованию после казни Карла Дураццо, вернулась в Неаполь, чтобы потребовать у королевы остаток своего значительного приданого. Поскольку к этому времени в королевство вернулся и король Венгрии, сопровождаемый еще одной большой армией, а корона явно нуждалась в каждом флорине для продолжения войны, время для выплаты этой крупной суммы было неподходящим. Когда Иоанна отказала сестре в ее просьбе, разгневанная Мария переехала с детьми в Кастель-дель-Ово и стала замышлять предательство.

Появление на свет третьего ребенка Иоанны, к сожалению, еще одной дочери, Франсуазы, в марте следующего года спровоцировало кризис. Энрико Караччоло к этому времени был казнен, а Людовик Тарентский фактически посадил Иоанну под домашний арест, и более того угрожал королеве смертью или пожизненным заключением. Никому не разрешалось разговаривать с Иоанной, если при этом не присутствовал ее муж, и ходили слухи, что Людовик Тарентский намерен ее убить. Королева сделала все возможное, чтобы обойти своих преследователей, тайно отправив в Авиньон секретного эмиссара с инструкциями донести до Папы опасность ее положения. Очевидно, ее посол так и сделал, поскольку 17 апреля Климент, который к этому времени научился прислушиваться к угрозам причинения смерти, исходящим из Неаполя, написал дожу Генуи: "Ссора между Людовиком и королевой, если прочесть все их письма, ставит под угрозу жизнь Иоанны. Защитите ее!"[181] В ответ, Генуя, обещавшая предоставить корабли Людовику Венгерскому, отказалась от своих обещаний и с этого момента поддерживала в войне сторону королевы. Затем папство направило в Неаполь непрерывный поток писем, в которых всем сторонам, включая Аччаюоли, предписывалось способствовать восстановлению мирных отношения между мужем и женой.

К июню Людовик Венгерский со своей армией был у ворот Аверсы и начал осаду города. Приближение венгерского короля породило новую интригу, в которой приняла участие и сестра Иоанны, Мария. Молодая жена Людовика Венгерского, Маргарита Богемская, умерла в предыдущем году, что дало повод предположить, что теперь ситуация в Неаполе может быть решена путем заключения брака, а не войны. Принцы из домов Таранто и Дураццо, которые, несмотря на все усилия папства их освободить, все еще находились в плену в Вишеграде, выдвинули Марию в качестве возможной кандидатуры в жены Людовику, несмотря на то, что король Венгрии приказал казнить Карла Дураццо и заставил его вдову бежать, спасая свою жизнь. Удивительно, но Мария с энтузиазмом отнеслась к идее выйти замуж за убийцу своего мужа. Овдовевшая герцогиня Дураццо тайно отправила одного из своих придворных, по имени Марино Румбо, на встречу с королем в маленькую деревню Трентола под Аверсой, чтобы обговорить условия брачного контракта. Согласно Chronique of Parthénope, "после обсуждения с королевской семьей, находившейся в плену в Вишеграде, король Венгрии заключил с мадам Марией тайное соглашение о браке с ней, согласно которому король получал во владение Сицилию [Неаполь], а королева Иоанна оставалась графиней Прованса"[182]. Документ об этом был действительно составлен и скреплен печатями обеих сторон.

Но какой бы безвыходной ни казалась ситуация, Иоанна была далеко не беспомощна. Своим выступлением в консистории королева приобрела могущественного союзника в лице Папы, а в Провансе у нее оставалось много верных подданных, которые были возмущены тем, что Людовик Тарентский узурпировал власть у законной наследницы Роберта Мудрого. Теперь эти сторонники и пришли ей на помощь. Папа отправил Уго дель Бальцо, графа Авеллино (того самого Уго дель Бальцо, которого Климент послал после убийства Андрея для преследования фаворитов Иоанны), и нунция, епископа Сент-Омера, в Неаполь, чтобы они вступились за королеву. Подозревая, что может потребоваться демонстрация силы, Уго принял меры предосторожности и прежде чем отправиться в путь набрал, в основном в Марселе, целую эскадру сторонников королевы.

Таким образом, примерно 20 июля 1350 года жители Неаполя проснувшись, обнаружили, что флот из шести галер, заполненных вооруженными людьми из Марселя, под знаменами Церкви и королевы Неаполя (но не Людовика Тарентского) бросил якорь у побережья между Кастель-Нуово и Кастель-дель-Ово. Людовик послал своих представителей, чтобы узнать о намерениях графа Авеллино, на что Уго ответил, что находится в Неаполе по просьбе Папы, который поручил ему обеспечить восстановление гармоничных отношений между Иоанной и ее мужем. Затем епископ Сент-Омера попросил о личной аудиенции с королевой, которую Людовик не посмел запретить. Впервые за почти год Иоанне позволили поговорить с союзником без присутствия мужа. Нет никаких сведений о том, что обсуждала эта пара. Выйдя из дворца, епископ лишь сказал, что был рад увидеть королеву в таком хорошем расположении духа, а затем отправился в Аверсу на встречу с королем Венгрии, оставив Уго разбираться с ситуацией.

Граф Авеллино сделал это довольно эффективно, заручившись, против Людовика Тарентского, помощью неаполитанского населения — тактика, в которой Уго уже имел некоторый опыт. Он начал с того, что распространил слух о том, что муж Иоанны пытается ее отравить, и объявил, что будет использовать своих людей и корабли для осады Кастель-Нуово, чтобы ее спасти. Далее он пригрозил, что если Людовик Тарентский продолжит сопротивляться распоряжениям Папы, а жители Неаполя не примут меры для восстановления законной власти королевы, то Папа (в лице Уго) встанет на сторону короля Венгрии и использует свой флот для захвата города. Однако если горожане подчинятся указаниям Церкви и помогут убедить Людовика Тарентского передать власть своей жене, то Уго пообещает заставить венгерскую армию отступить и установить прочный мир с королем. Согласно Chronicon Siculum, в течение примерно двух недель, пока граф Авеллино рассылал эти послания, моряки на борту галер регулярно скандировали: "Да здравствует Папа! Да здравствует королева! Долой Людовика Тарентского!"[183] на случай, если у кого-то из обывателей возникнут сомнения в официальной позиции Церкви по этому вопросу.

Столкнувшись с непримиримым сопротивлением Папы и растущим недовольством своих соотечественников, Людовик Тарентский неожиданно капитулировал. К августу он составил и подписал официальный эдикт, признающий королеву единственной правительницей Прованса, и согласился с решением Климента, изложенным в письме папского двора от 20 июля, согласно которому он как консорт Иоанны может быть коронован королем если того пожелает, но только номинально и ни при каких обстоятельствах не будет иметь права голоса в ее управлении государством или каким-либо образом посягать на ее прерогативы. 17 августа, в знак признания восстановления своей власти, Иоанна немедленно назначила нового сенешаля Прованса, заменив им прежнего, поставленного ее мужем, а через два дня отправила Клименту письмо, в котором горячо благодарила его за вмешательство. Не забыла королева и о своих истинных избавителях: 2 сентября она отправила в Прованс специального эмиссара с письмом, в котором изъявляла жителям Марселя свою "наилучшую любовь"[184].

Пока в столице разворачивалась эта драма, епископ Сент-Омера был занят переговорами с Людовиком Венгерским о перемирии, которое вступило в силу в сентябре. Согласно Chronicon Siculum, король Венгрии официально согласился на приостановку всех военных действий на шесть месяцев, или до апреля 1351 года, с оговоркой, что каждая противоборствующая сторона будет удерживать свои территориальные завоевания. Это означало, что венгерская армия, только что, после длительной осады, взявшая Аверсу, останется в этом городе, в то время как войска королевы должны будут находиться в Неаполе. Во время перемирия, в качестве подачки венграм, папство согласилось возобновить дознание по делу об убийстве Андрея и если Иоанну признают виновной, она потеряет свое королевство, которое перейдет к Марии. (Поскольку король Венгрии рассчитывал жениться на Марии, а епископу Сент-Омера было велено поощрять эту затею, Людовик посчитал такое условие вполне приемлемым). Однако если Иоанна будет признана невиновной, Людовик Венгерский должен будет отказаться от своих притязаний на Неаполитанское королевство и лишится всех земель и замков, которыми он в нем владеет, возвратив их королеве. Чтобы подсластить сделку, независимо от результатов второго дознания, Иоанна также должна была заплатить своему противнику 300.000 флоринов, якобы для выкупа плененных членов королевской семьи, но на самом деле для того, чтобы откупиться от короля Венгрии. Наконец, в течение шестимесячного периода перемирия, пока исход дознания оставался под вопросом, все главные участники войны (король Венгрии, Иоанна и Людовик Тарентский) должны были покинуть Неаполитанское королевство.

Существовало множество причин, по которым Людовик Венгерский, несмотря на свои первые военные успехи, решил согласиться на эту сделку. В этот раз жители Аверсы оказали значительно большее сопротивление, чем раньше, а сам король получил серьезную рану в ногу. Маттео Виллани сообщает:

Король Венгрии с сильным войском долго осаждал Аверсу и, несмотря на слабую оборону и скудные укрепления, не смог захватить город ни штурмом, ни осадой, поэтому он считал, что другие, более крупные и сильные города будет еще труднее завоевать, так как они находятся в руках его врагов, а его трудности в покорении Аверсы усилят их сопротивление. Кроме того, срок службы его баронов, которую они должны были бесплатно нести, закончился, и, чтобы удержать их для помощи в завоевании королевства, нужно было им заплатить, а у короля было мало денег, и он не мог получить больше из разоренной войной страны. Он видел, что Людовик Тарентский, его вассалы и сторонники готовы защищать стены городов. Поэтому он легко изменил свое мнение, готовый согласиться на компромисс, который позволил бы ему покинуть королевство, не потеряв лица[185].

Со своей стороны, Иоанна и Людовик Тарентский, пытавшиеся с переменным успехом вернуть себе королевство, также были вынуждены пойти на это соглашение. "Что касается Людовика Тарентского, — продолжает Маттео Виллани, — то он оказался не в состоянии не только противостоять врагу, но даже нести самые необходимые расходы. И если бы неаполитанцы не согласились защищать его и королеву, они не смогли бы остаться в столице. В этом положении несколько посредников вмешались и легко добились соглашения[186]". Однако для такого человека, как муж Иоанны, условия мирного договора намекали на бесчестье. Чтобы исправить ситуацию, он вызвал своего противника на поединок, который должен был состояться по справедливости в присутствии Папы или короля Франции. Людовик Венгерский в ответ согласился на это только при условии, что судьями станут император Священной Римской империи или король Англии. Поскольку ни тот, ни другой Людовик не желали встретиться в поединке на чужой территории, он так и не состоялся.

Иоанна, успешно оправдавшаяся в первый раз, не боялась исхода второго дознания, поэтому не стала возражать против этого условия. Однако королева протестовала против размера выкупа, который ей придется заплатить, и в конце концов убедила Климента выделить ей деньги под гарантию того, что она возместит расходы Церкви в последствии.

Официально приняв это соглашение, обе стороны выполнили свое обещание покинуть королевство. 17 сентября Людовик Венгерский отбыл из Аверсы в Рим, оставив в городе отряд из 5.000 рыцарей под командованием воеводы Трансильвании. Иоанна назначила Франческо дель Бальцо, родственника графа Уго, управлять Неаполем в ее отсутствие, и вместе с Людовиком Тарентский, 17 сентября, также отплыла в Рим. Уго дель Бальцо любезно предоставил королевской чете свое собственное судно для путешествия, и королева с мужем отплыли из гавани Неаполя в сопровождении трех марсельских галер. Граф Авеллино задержался с отъездом, оставшись с двумя другими кораблями, якобы для того, чтобы в отсутствие королевы обеспечить плавный переход власти, хотя и пообещал догнать Иоанну и ее партию до того, как она достигнет Рима.

Однако не успели галеры с королевской четой на борту покинуть Неаполь, как Уго дель Бальцо привел в действие заговор, который, похоже, был тайной как для Иоанны, так и для Людовика Тарентского. Зная, что Клименту надоели требования венгров о суверенитете над Неаполем, Уго счел заключенное мирное соглашение последним словом в этом вопросе и специально остался, чтобы женить своего сына Роберта, который сопровождал отца в Неаполь, на овдовевшей герцогине Дураццо. Будучи лишь орудием в руках Папы, Уго не мог пойти на такой шаг без его предварительного одобрения. Так как семья Бальцо не принадлежала к королевскому роду, этот брак был унизительным для Марии и вполне обоснованно ожидалось, что Иоанна будет против этого возражать, и по этой причине ей ничего не сообщили об этой затее. Как выяснилось, об этом не была в курсе и Мария. Это был односторонний шаг, предпринятый как для того, чтобы помешать тайному договору герцогини Дураццо с Людовиком Венгерским, так и в качестве награды графу Авеллино за оказанные услуги. Поэтому, по крайней мере, по мнению Уго, не было необходимости выяснять желания будущей невесты.

Разные хроники с разной степенью подробности сообщают, что Роберт дель Бальцо по приказу и в присутствии своего отца изнасиловал Марию, чтобы осуществить желаемое бракосочетание. "29 сентября, — сообщает Chronicon Siculum, — граф Авеллино вошел в Кастель-дель-Ово, взял мадам Марию, герцогиню Дураццо, и женил ее на своем сыне"[187]. "Граф отправился в замок с небольшим эскортом, чтобы навестить Марию перед отъездом, — соглашается Маттео Виллани, — ничего не подозревая, герцогиня приказала открыть ворота, чтобы он мог свободно войти. Граф вошел с двумя сыновьями и вооруженными приближенными советниками, которым приказал охранять ворота и замок. Когда же он [Гуго] оказался в присутствии герцогини, то сказал, что хочет, чтобы она вышла замуж за его сына Роберта, и заставил ее заключить брак силой"[188].

Даже если не принимать во внимание жестокость его поступка, самонадеянность, проявленная Уго, — ведь, соединив своего сына с Марией, он поставил свою семью в очередь на возможное наследование Неаполитанского трона — была поразительной и привела к его быстрому падению. Когда 7 октября Уго с Робертом и Марией встретился в Гаэте с Иоанной, новости о несчастье с ее сестрой уже просочились в окружение королевы. Маттео Виллани сообщает, что Иоанна была глубоко возмущена предательством Уго дель Бальцо. Людовик Тарентский, все еще не оправившийся от унижения, связанного с необходимостью уступить власть жене, навязанную ему графом Авеллино, и жаждавший излить свой гнев, увидел во всем этом для себя возможность поквитаться. Когда команда корабля Уго дель Бальцо вышла на берег, муж Иоанны подкупил их, чтобы они остались на суше и предали своего господина, который все еще находился на борту, оправляясь от приступа подагры. Тогда Людовик вооружился и в сопровождении небольшого отряда поднялся на борт судна графа Авеллино, где многократно проткнул Уго мечом, а затем сбросил труп своей жертвы в море. Роберт дель Бальцо был арестован; освобожденная герцогиня Дураццо сошла на берег и провела зиму в Гаэте со своей сестрой и ее мужем. В конце концов Роберта перевезли в темницу Кастель-дель-Ово, где, несмотря на мольбу Климента в письме Людовику Тарентскому, от 1 февраля 1351 года, избавить сына от наказания за грехи отца, он был казнен. Маттео Виллани утверждает, что герцогиня Дураццо сама организовала казнь Роберта дель Бальцо. Пока Иоанна, ее муж и остальные придворные были на празднике за пределами столицы, Мария в сопровождении четырех нанятых ею для этой цели вооруженных людей пробралась в Кастель-дель-Ово и приказала разрубила на куски своего обидчика в качестве предупреждения тем, кто в будущем будет покушаться на достоинство королевской принцессы Анжуйского дома.

* * *

Яркая развязка этого эпизода ознаменовала конец военных действий между Неаполитанским и Венгерским королевствами. К концу октября 1350 года Людовик Венгерский уехал из Рима в Вишеград и больше не возвращался. В феврале 1351 года Людовик Тарентский и Никколо Аччаюоли вернулись в королевство и освободили Аверсу, а Иоанна и ее сестра приплыли по морю отдельно. "В конце февраля король [Людовик Тарентский], королева и герцогиня Дураццо вновь вступили в столицу Неаполитанского королевства"[189], — сообщает Chronicon Siculum. Несмотря на пункт в мирном договоре, нет никаких сведений о том, что Климент созвал трибунал для нового дознания роли Иоанны в смерти ее первого мужа. Разумеется, от нее не потребовали явиться в Рим или Авиньон, чтобы снова дать показания. Венгры, видимо, окончательно сдались или потеряли к этому интерес, поскольку отсутствие дознания не повлияло на примирение. К 14 июня Никколо Аччаюоли смог написать: "Общее соглашение между нашими господами и королем Венгрии было принято обеими сторонами, принцы освобождены, и у нас наступил мир"[190]. Правда оставалось еще непосильное обязательство по выплате выкупа, но и этот вопрос был решен в пользу Неаполя. Когда 28 декабря 1351 года, после многомесячных проволочек, Иоанна наконец отправила Клименту гарантию возврата долга, которую он требовал за согласие перевести на ее имени 300.00 флоринов, Людовик Венгерский в рыцарском порыве удивил всех, внезапно простив долг, указав Папе в качестве причины: "Потому что он пошел на войну не из-за жадности, а чтобы отомстить за смерть брата"[191], — объясняет Маттео Виллани.

Весна 1352 года была отмечена радостью и возобновлением сотрудничества между Иоанной и ее мужем, и это воодушевление достигло кульминации в мае, когда была проведена тщательно продуманная двойная коронация. В январе Людовик Тарентский официально согласился на все предусмотренные для него ограничения в королевстве, которые ранее отвергала семья Андрея, включая признание прерогативы его жены. Он должен был короноваться только как король-консорт; его дети от Иоанны могли наследовать трон (к этому времени в Неаполе стало известно, что маленький Карл Мартель умер), но своим титулом короля он владел лишь пожизненно и если Иоанна умерла бы не оставив наследников, королевство переходило к Марии. Легитимность Роберта Мудрого как государя была окончательно узаконена, а очередь наследования трона в принципе осталась такой, какой ее определило его завещание.

Обрадованная капитуляцией Людовика Тарентского, Иоанна активно и с энтузиазмом восприняла идею двойной коронации как средство стабилизации отношений с мужем и обеспечения безопасности и благополучия своего королевства. Больше всего она хотела официального признания своего наследственного права на правление, и как только этот вопрос был решен, она вызвалась сотрудничать с Людовиком в интересах реформ и единства государства. В этом поступке прослеживается и чувство справедливости, и практичность. Иоанна, должно быть, понимала, что Людовик Тарентский, как никто другой, способствовал возвращению ей родового права; он возглавлял ее армии и сделал повторное завоевание королевства венграми настолько трудным, что ее бывший деверь счел нужным согласиться на урегулирование путем переговоров. Королевство все еще нуждалось в Людовике, так как некоторые замки все еще находились в руках вражеских гарнизонов, и их нужно было убедить мирно сдаться. Также необходимо было пресечь преступную деятельность, такую как грабежи и разбои, и обезопасить границы от возможных вторжений.

Результатом такого непривычного политического согласия стал ряд перспективных эдиктов, изданных от имени королевы и будущего короля и скрепленных их печатями. Одним из наиболее разумных было провозглашение 7 апреля 1352 года всеобщей амнистии для тех подданных, которые сотрудничали с венграми или поддерживали их во время вторжения. Этот указ предусматривал не только полное помилование, но и возвращение всего имущества, конфискованного короной во время войны, — великодушное решение, которое снискало Иоанне и Людовику большую поддержку со стороны их бывших противников в королевстве. Однако вновь налаженное сотрудничество королевы с мужем не было настолько доверительным, чтобы она не приняла меры для своей защиты. Хотя Иоанна разрешила канцлеру королевства оставить у себя большую государственную печать, как это было принято, она настояла на том, чтобы ее личная печать хранилась в ее собственных покоях, чтобы ее не могли использовать против нее, что, возможно, свидетельствует о том, что Иоанна не забыла и тем более не простила прежнее предательство Людовика.

Остаток апреля был занят подготовкой к коронации. Мероприятие было задумано с размахом, чтобы оно могло соперничать с празднествами, устраивавшимися при дворе во времена Роберта Мудрого, когда зрелища намеренно использовались как средство утверждения политической легитимности. Приглашения были разосланы с курьерами союзникам из таких далеких мест, как Прованс, Сиена и Флоренция. Были созваны знатные семьи из всех уголков королевства. Высокопоставленные синдики и церковники должны были обязательно присутствовать. Папа прислал специального эмиссара, чтобы провести церемонию от его имени. Иоанна и Людовик просили, чтобы церемонию провел кардинал, но Климент, опасаясь вновь вызвать гнев венгров слишком явным пристрастием по отношению к Неаполю, отправил вместо него архиепископа Браги. Одобрение Церкви выразилось в быстром прибытии прелата к неаполитанским берегам, так что, в кои-то веки папскому представителю удалось приехать вовремя.

Проблемой стали финансы, так как королевская казна была почти полностью истощена войной, но это не сдерживало королеву в ее расходах. Население ожидало роскоши, и после долгих лет лишений Иоанна была полна решимости дать ее им. Она тратила щедро — более 5.000 флоринов только на драгоценности — и решила проблему, отправив счет за границу. 26 апреля королева подписала официальный приказ своему сенешалю в Провансе о выплате денег ее кредитору: "В связи с нашей праздничной коронацией, которая состоится в Пятидесятницу [середина мая]… мы должны двум флорентийским дворянам, в обмен на аванс в 4.371 флоринов и третью часть в других наших расходах, перечисленных ниже, а именно: двадцать восемь кушаков, украшенных серебром в различных узорах; туника из шелка расшитая жемчугом; два серебряных клинка, один из которых кинжал; сто пятнадцать ниток янтарных [четок] для Патерностера; два отделанных серебром седла для наших лошадей; кубок из хрусталя и серебра; двенадцать бочек пива; два посоха из серебра; десять золотых колец с жемчужинами; четыре золотых кольца с бриллиантами; тридцать девять перламутровых пуговиц, украшенных золотом и драгоценными камнями; двенадцать брошей, пригодных для ношения на груди, из золота и серебра; шесть красных полудрагоценных камней, три рубина, шесть изумрудов, семнадцать сапфиров и кольцо с жемчугом и сапфиром"[192].

Церемония, которой в течение нескольких дней предшествовали праздничные народные забавы — конкурсы, поединки, игры и прочие веселые развлечения, — состоялась 27 мая 1352 года, в праздник Пятидесятницы. В качестве оказания чести Людовику коронационная служба была проведена в родовом дворце дома Таранто. Перед массовым собранием придворных и приглашенных гостей архиепископ Браги после официального благословения возложил короны сначала на голову Людовика, а затем Иоанны и помазал обоих святым елеем. Завершив религиозный обряд, король и королева уселись на свои троны и приступили к принятию оммажей от своих баронов. Только Мария, которая была так близка к тому, чтобы самой стать королевой Неаполя, но в результате этой церемонии и приоритета ее сестры вновь оказалась в неопределенном положении, отказалась повиноваться своей сестре и зятю. После возвращения в Неаполь она осталась без средств к существованию, а Людовик Тарентский, возможно, небезосновательно, учитывая ее к нему отношение и прошлое поведение, усугубил ситуацию, приказав заточить ее и ее детей в Кастель-дель-Ово, чтобы предотвратить дальнейшие интриги с венграми. В конце концов Климент заключил с Иоанной соглашение, по которому Мария добилась своего освобождения, согласившись принести оммаж за свои земли в ходе частной церемонии, проведенной в октябре.

За церемонией принесения оммажа последовало триумфальное шествие по улицам Неаполя, чтобы все горожане смогли увидеть это зрелище. По словам Маттео Виллани, во время парада произошел зловещий инцидент, который предвещал еще большую трагедию. Узкие улочки Неаполя были заполнены зрителями, что заставило лошадей, чьи украшенные драгоценностями уздечки держали конюхи, нервничать. Когда одна из дам кокетливо бросила Людовику Тарентскому букет цветов с балкона, на котором она находилась, лошадь короля внезапно шарахнулась, и Людовик был вынужден спрыгнуть с седла, чтобы избежать травмы. В этот момент корона слетела с его головы и разбилась на три части о булыжники мостовой. Это, естественно, было воспринято очевидцами происшествия как дурное предзнаменование, но Людовик просто посмеялся над этим и, взяв другую лошадь, как мог, скрепил корону, надел ее на голову и продолжил поездку вместе с Иоанной. Но суеверие все же победило и на протяжении всей оставшейся жизни королеве Неаполя было суждено никогда не испытывать радость, не сменяемой горем. Уставшая, но воодушевленная, Иоанна в сопровождении мужа вернулась вечером домой в Кастель-Нуово и застала придворный персонал в глубоком трауре: за время ее отсутствия двухлетняя Франсуаза, ее единственный оставшийся в живых ребенок и наследница трона, заболела неизлечимой болезнью и умерла.

За десятилетие, прошедшее после смерти деда, Иоанна пережила убийства, измены, гражданские беспорядки, смерть от мучительных пыток своей лучшей подруги и приемной матери, изгнание, суд над собой, чуму, войну, предательство и, наконец, мучительную потерю всех троих своих детей. Ее самопожертвование было сопоставимо только с ее решимостью одержать победу. Несмотря на все горести, ни один монарх в Европе не боролся за свое королевство так упорно, как королева Неаполя, и не добился столь убедительного успеха преодолев такие трудности.

Глава XII

Внешняя и внутренняя политика

Ничто в воспитании Иоанны не могло подготовить ее к проблемам, которые встретили ее по возвращении к власти. Чума, за которой последовали жестокое вторжение и многочисленные разрушения, вызванные затяжной войной, привели королевство в упадок. Статистика настолько ужасна, что не поддается воображению. За три месяца эпидемии погибла почти половина жителей столицы. Кроме того, треть городов и деревень королевства обезлюдели и были заброшены, особенно в низинах Апулии и Абруцци. Но такое происходило не только в Неаполитанском королевстве. Население Флоренции сократилось с 80.000 до 30.000 человек. В Пизе, в которой в начале века проживало около 50.000 жителей, в 1428 году насчитывалось менее 10.000 человек. Такая же ситуация была во всех крупных городах Европы, пострадавших от Черной смерти. "Возможно ли, — писал Петрарка, переживший чуму в Авиньоне, — чтобы потомки поверили в эти вещи? Ведь мы, видевшие их, вряд ли сможем это сделать"[193].

Тем, кому удалось выжить, пришлось столкнуться с лишениями, причиненными войной. Венгерская армия намеренно уничтожала дома и поля как для того, чтобы наказать лоялистов, так и для того, чтобы лишить оппозицию продовольствия и ресурсов. "Я нашел свои апулийские земли в плачевном состоянии и нищими, так что, не имея возможности собирать урожай, я должен был обеспечивать жителей, чтобы они не покинули их ради лучшей жизни в другом месте, — писал Никколо Аччаюоли в письме к одному из своих флорентийских родственников в 1352 году, — я по-прежнему должен тщательно следить за своими замками, так как недавно мы перенесли эту ужасную болезнь"[194]. Никколо не зря проявлял бдительность. Чума снова поразила Италию в 1362 году и еще раз в 1373-м, еще больше напугав жителей и снизив рождаемость. Столица королевства, Неаполь, не смогла восстановить прежний уровень населения в течение 150 лет.

Нищета и отчаяние порождали беззаконие в масштабах, превосходящих прежний уровень. С наступлением мира тысячи наемников, набранных венграми и неаполитанцами, оказались без работы. Привыкшие к возможности безнаказанно грабить находясь на службе того или иного монарха, они объединились в большие банды и продолжили мародерствовать ради собственной выгоды. Вольные компании, как стали называть эти преступные банды, захватывали горожан с целью получения выкупа, вымогали у городов и деревень деньги за защиту, обирали купцов и незадачливых путешественников.

Восстановление экономики в таких условиях было невозможно, поэтому одним из первых шагов Иоанны после коронации стало назначение нового верховного судьи и предоставление ему средств и полномочий для борьбы с преступниками. "В сопровождении 400 всадников, — сообщает Маттео Виллани, — он [верховный судья] разъезжал по всему королевству, преследовал преступников, приводил баронов и сеньоров к повиновению, настаивал на сборе налогов и следил за тем, чтобы феодальные обязанности выполнялись. Благодаря ему дороги стали свободными и безопасными"[195]. Боккаччо, писавший в 1362 году о Иоанне в своем трактате Знаменитые женщины (Famous Women), соглашается: "Если мы внимательно изучим ее владения, наше изумление будет равно ее славе, ибо это могущественное королевство из тех, которыми обычно не управляют женщины. Но гораздо большее восхищение вызывает тот факт, что характер Иоанны соответствует ее правлению, настолько хорошо она сохранила светлые традиции своих предков. Например, после того как ее увенчали королевской короной, Иоанна отважно взялась за дело и очистила от банд разбойников не только города и населенные пункты, но и горные области, отдаленные долины, леса и дикие места… И осада этих мест не прекращалась, пока их крепости не были захвачены, а находившиеся в них проклятые люди казнены. Ни один предыдущий король не был готов или способен сделать это"[196].

Уже через два года после коронации Неаполитанское королевство смогло снова производить зерно — не на том высоком уровне, который когда-то стимулировал рост суперкомпаний, поскольку рабочей силы для достижения этой цели больше не существовало, — но урожаев хватало для удовлетворения собственных нужд королевства и даже немного для экспорта.

Это обнадеживающее начало вскоре было омрачено происками злобных сил, неподвластных королеве, как внутри страны, так и за ее пределами. Первая проблема возникла после смерти Климента VI, 6 декабря 1352 года.

* * *

После смерти Папы, вызванной внутренним кровотечением, Иоанна и ее королевство лишились защитника, чья власть и влияние соперничали с властью и влиянием ее деда, Роберта Мудрого. Что не менее важно, поскольку королева лично знала понтифика и была хорошо знакома с его манерами и привычками, она могла предвидеть его реакцию на любую ситуацию. Но внезапно Климента не стало, а на его место пришел незнакомый ей кардинал, принявший имя Иннокентий VI.

Иннокентий был юристом по образованию и аскетом по характеру. Его избрание, организованное всего за сорок восемь часов кардиналом Талейраном Перигорским, было призвано отвести обвинения в коррупции и разврате, которыми был запятнан понтификат Климента. Тем не менее, Иннокентий был компромиссным кандидатом. Первоначально кардиналы думали избрать генерального приора картезианского ордена, человека, известного своей набожностью, но Талейран, очевидно, отговорил их от этой затеи. "Сеньоры кардиналы, вы не представляете, что делаете, — говорил Талейран, по словам анонимного хрониста того времени, — вы должны понимать, что картезианский приор будет движим такой справедливостью, строгостью и праведностью, что, если мы изберем его Папой, он непременно ввергнет нас в бедственное состояние. Уже через четыре месяца мы будем таскать телеги вместо лошадей. Он никого не боится, и в своем рвении к Матери Церкви он уверен в себе, как лев!"[197] Правдива ли эта история, неизвестно, но против кандидатуры картезианского приора были и другие возражения, более практичные с политической точки зрения. Избрание Иннокентия, с другой стороны, легко объяснимо. Ему было уже за шестьдесят, он был слаб здоровьем и часто поддавался влиянию могущественных людей, окружавших его. "Несомненно, Священная коллегия надеялась легко подчинить его своим желаниям"[198].

Новый Папа был абсолютно непохож на своего предшественника. Если Климент был щедрым и экспансивным, легко тратил деньги и принимал в Авиньоне просителей и их взятки, то Иннокентий первым делом потребовал, чтобы все облагодетельствованные священники вернулись в свои бенефиции, а неповиновение каралось отлучением от Церкви. "Таким образом он освободил папский дворец от толпы бесполезных придворных, единственным занятием которых были интриги и добыча денег. От природы бережливый… он изгнал из своего двора всякую пышность… Он требовал, чтобы кардиналы, многие из которых предавались роскоши и накопили большие богатства, следовали его примеру"[199]. Уже будучи пожилым человеком, Иннокентий был склонен к вспыльчивости и раздражительности. Он скупо питался и был подвержен многим физическим недугам, что не улучшало его настроения. Но преклонный возраст не повлиял на длительность его понтификата и не сократил его срок, Иннокентий упрямо держался на протяжении целого десятилетия.

Осознавая, что своим избранием он обязан Талейрану, Иннокентий в большинстве вопросов следовал советам своего благодетеля, особенно в первые годы своего понтификата. И хотя в прошлом кардинал Перигорский вступал в союз с королевой Неаполя, когда ее интересы совпадали с его собственными, в течение некоторого времени этого не происходило. Талейран был крайне заинтересован в благополучии и улучшении положения своих племянников, младших принцев из дома Дураццо, которые с начала войны находились в плену у короля Венгрии. Он выступал против двойной коронации Иоанны и Людовика Тарентского, поскольку это давало слишком большую власть семье Таранто над семьей Дураццо, но Климент его переубедил. Когда Климент умер, а пленники, освобожденные по мирному договору, возвратились домой в Неаполь, Талейран был полон решимости защитить наследственное право своей семьи и ее главенство в королевстве. Людовик также был же полон решимости сохранить главенство дома Таранто над кузенами и готовился к противостоянию.

В этой неспокойной атмосфере возвратившиеся из плена принцы, как Дураццо, так и Таранто, сразу же разделились на враждующие группировки. Если бы король Венгрии хоть немного представлял, сколько проблем они доставят, он бы освободил их гораздо раньше.

* * *

Первым в Неаполь вернулся Роберт Тарентский, прибывший весной 1353 года, за ним последовал его младший брат Филипп. Новый король Неаполя вернул старшему брату достаточно бывших владений его семьи, чтобы заслужить если не его лояльность, то хотя бы внешнее почтение. Филиппу досталось меньше, но Людовик Тарентский дал понять, что намерен защитить интересы младшего брата, женив его на сестре Иоанны, Марии, которая, избавившись от второго мужа, Роберта дель Бальцо, столь убедительным способом, снова осталась незамужней. Мнение самой Марии об этой перспективной сделке Людовика не волновало. Несмотря на то, что Мария принесла клятву верности и оммаж Иоанне и Людовику, к ней по-прежнему относились с подозрением. Чтобы обеспечить ее хорошее поведение, все четыре ее дочери, любая из которых в один прекрасный день могла бы унаследовать трон, были переданы под опеку Иоанны, в то время как Людовик лично взял под контроль их значительное имущество. Тем не менее, пока герцогиня Дураццо оставалась незамужней, она представляла угрозу для монархии, поскольку любой ее потенциальный муж мог собрать поддержку среди недовольных и через свою жену претендовать на Неаполитанский трон. По этой причине Людовик Тарентский был полон решимости поскорее выдать ее замуж за своего брата Филиппа.

Это решение вызвало яростную оппозицию со стороны двух братьев Дураццо, Людовика и Роберта. Вернувшись в королевство летом 1353 года, Людовик Дураццо, самый старший из оставшихся в живых членов семьи Агнессы Перигорской, попытался вернуть себе родовые владения и имущество племянниц, но получил отказ. Младший из братьев Дураццо, Роберт, вообще не стал возвращаться в королевство, а сразу же отправился ко двору своего влиятельного дяди-кардинала в Авиньоне, чтобы узнать, что можно сделать для улучшения своих перспектив. Роберт Дураццо отличался особой вспыльчивостью и драчливостью. Освободившись из плена, Роберт, не желая, как его брат, тихо удалиться, нагло вызвал Людовика Венгерского на поединок, чем привел в ярость остальных членов семьи и едва не спровоцировал возобновление вражды с Неаполитанским королевством.

Кардинал Перигорский немедленно вступился за племянников Дураццо, посоветовав Иннокентию VI предотвратить брак Марии с Филиппом Тарентским и потребовав, чтобы Папа попытался заставить мужа Иоанны передать имущество дочерей Марии на попечение их дяди Людовика Дураццо. Талейран также предпринял шаги, чтобы обеспечить состояние Роберта Дураццо, обручив своего молодого родственника с племянницей богатого Джованни Висконти из Милана, в надежде, что Роберт сможет использовать деньги своей жены и военную доблесть ее семьи, чтобы вернуть Неаполь для Дураццо.

Официальную позицию Иоанны по отношению к кузенам Дураццо и ее мнение о предстоящем браке сестры с Филиппом Тарентским трудно определить, прежде всего потому, что ее взаимоотношения с собственным мужем в этот период были мягко говоря натянутыми. Смерть их единственного ребенка, Франсуазы, очевидно, разрушила то хрупкое равновесие, которое существовало между супругами в месяцы, предшествовавшие их коронации. Хотя Людовик Тарентский письменно обещал не посягать на суверенитет Иоанны, он не испытывал подобных сомнений, когда дело доходило до навязывания своей власти в их личной жизни. Маттео Виллани говорит об этом прямо: "Он мало почитал королеву; была ли это его вина (а ответственность его была велика) или вина королевы, он часто бил ее, как поступали с женщинами низкого происхождения, к великому стыду короны"[200]. Сама Иоанна жаловалась в письме Иннокентию VI в декабре 1353 года, что она была "унижена" и "страдала"[201] в отношениях с мужем. Людовик регулярно изменял ей и стал отцом по меньшей мере трех внебрачных детей от других женщин. Иоанна, напротив, после рождения Франсуазы, больше от Людовика не беременела. Хотя она явно ненавидела мужа, это не обязательно означало прекращение интимной жизни. После его смерти Иоанна отказалась выходить замуж за сына короля Франции, мотивируя это тем, что близкородственные браки приводят к бесплодию и ранней смерти детей, что свидетельствует о том, что она продолжала пытаться зачать наследника с Людовиком, но безуспешно[202].

Так что не одобряла ли она то, что Людовик продвигал интересы своей семьи в ущерб интересов Дураццо, и просто не могла контролировать действия мужа, или же она ненавидела его, но в целом одобряла эту политику, сказать сложно. Известно лишь то, что королева заботилась о детях своей сестры, как о своих собственных, особенно о младшей племяннице, Маргарите, родившейся в Авиньоне, куда Мария бежала после гибели Карла Дураццо. Наиболее вероятным является то, что Иоанна понимала, что Мария представляет угрозу ее правлению, и одобряла меры, принимаемые ее мужем, даже если не соглашалась с его методами.

Ирония ситуации заключалась в том, что король и королева Неаполя, будучи личностно несовместимыми, тем не менее были едины в своих целях в отношении королевства. Оба желали стабильности и мира в стране, а также восстановления своего влияния в качестве лидеров партии гвельфов по всей Италии, как это было во времена правления короля Роберта. Сразу после коронации Людовик Тарентский основал новый рыцарский орден, воплотивший в себе все возвышенные цели и идеалы средиземноморской державы, которую пытался создать Карл I Анжуйский, главным из которых, как писал Никколо Аччаюоли своему кузену, епископу Флоренции, было "восстановление Иерусалимского королевства после отвоевания Сицилии"[203]. И поэтому Иоанна, похоже, изо всех сил терпела свое личное унижение в интересах более великого дела.

За эти усилия она почти сразу же была вознаграждена перспективами на межгосударственном уровне. Когда стабильность неаполитанской монархии была прочно восстановлена, а ее репутация в Италии стала расти, одна из двух враждующих на Сицилии группировок неожиданно предложила королю и королеве Неаполя захватить остров.

* * *

Как бы ни были бедственны условия в королевстве Иоанны в годы, предшествовавшие ее коронации, на Сицилии они были еще хуже. В 1347 году по острову прошлась чума, одной из жертв которой стал регент, опекавший десятилетнего короля Людовика и его шестилетнего брата Федериго. Без взрослого лидера во главе страны, остров разделился на две партии: каталонскую, союзную Арагону, и латинскую, возглавляемую двумя местными семьями, Кьярамонте и Вентимилья. Затяжная гражданская война не выявившая победителя продолжалась до тех пор, пока восстание в Мессине в 1353 году не привело к тому, что еще несовершеннолетний король Людовик, оказался под контролем каталонской партии. Стремясь использовать это преимущество с максимальной выгодой, каталонские лидеры обратились с предложением к Арагону, предложив женить Людовика на Констанции, одной из дочерей короля Арагона, в обмен на помощь в борьбе с соперниками. Столкнувшись с таким неожиданным изменением баланса сил, латинская партия была вынуждена также обратиться за помощью извне. То, что они обратились к давнему врагу острова, Неаполитанской короне, говорит о том, насколько уважаемым было правительство Иоанны после войны с Венгрией. В обмен на военную помощь семья Кьярамонте, контролировавшая Палермо и Сиракузы, предложила вернуть остров под власть Анжуйской династии, при условии, что латинская партия, сотрудничающая с неаполитанским двором, будет контролировать местное правительство. Соответствующий документ был составлен в Палермо и, 6 февраля 1354 года, представлен королеве ее великим сенешалем Никколо Аччаюоли.

Не было никаких сомнений в том, что короне следует воспользоваться этой возможностью, но проблема заключалась в том, как это сделать в условиях крайне ограниченных ресурсов. Неаполь на какое-то время оказался в безопасности, но вторжения вольных компаний и угроза со стороны недовольных принцев из дома Дураццо требовали от короля и королевы готовности к быстрым действиям. Ни у Иоанны, ни у Людовика не было средств, чтобы ввязываться новую в войну, как бы страстно они этого ни желали. Позже, в 1359 году, после того как королевские финансы достигли некоторой финансовой стабильности, Людовик напишет: "Клянусь… что я сам собрал это богатство, приложив к этому немало усилий; практикуя такую суровую бережливость, что это было оскорбительно для монархии; экономя на всем с целью не остаться без средств, если возникнет острая необходимость защищать королевство, я ранее обжегшись на молоке, теперь дую на воду"[204]. Защита родной страны была приоритетом и для Иоанны. Королева, которая в начале своего правления была вынуждена раздать большую часть владений фаворитам и родственникам, чтобы купить их верность, больше не могла рассчитывать на ренту и налоги, связанные с этими доменами. Она так и не смогла восстановить тот шикарный уровень жизни, который был характерен для ее молодости. Это сокращение королевских доходов сделало Иоанну предметом для критики поздних историков, которые часто приводят ее бедность в качестве примера некомпетентности ее правления по сравнению с правлением ее деда. Однако Роберту Мудрому не пришлось бороться с голодом, вызванным неурожаями из-за чрезмерных осадков, а затем с рецессией из-за краха суперкомпаний, которая впоследствии с приходом чумы переросла в депрессию, и вражеской оккупацией королевства, и все это в течение одного десятилетия.

Однако один человек в королевстве был достаточно богат, чтобы финансировать если не полномасштабную войну, то хотя бы умеренные усилия ― великий сенешаль. За свою службу короне Никколо Аччаюоли был осыпан титулами и земельными владениями. К этому времени он обладал, помимо ряда фьефов, городами и окрестностями Коринфа, Гоццо, Мальты, Амальфи, Канозы и Лучеры, что делало его богаче своих сюзеренов. Сознавая, что его собственная быстро растущая репутация государственного деятеля, не говоря уже о будущих почестях и богатствах, связана с успешным осуществлением грандиозных целей неаполитанского режима, Никколо взял на себя финансирование небольшого флота из собственного кармана. По словам Маттео Виллани, великий сенешаль собрал восемь галер разных размеров, а затем дополнил их множеством гребных судов, чтобы переправить через пролив отряд из 100 рыцарей и 400 пеших воинов. В качестве обеспечения своей армии провизией на случай осады, он также прихватил с собой три баржи с зерном и другими продуктами первой необходимости.

Когда пестрая эскадра Никколо появилась в гавани Палермо, жители города, изголодавшиеся за годы непрекращающейся гражданской войны, которая уничтожила способность острова производить продовольствие, не столько испугались прибывших войск, сколько соблазнились их припасами. Город-порт сдался без боя 17 апреля 1354 года. Когда по Сицилии разнеслась весть о том, что захватчики прибыли с тремя баржами зерна, две трети остального населения последовали примеру палермцев. Удержались лишь города Мессина и Катания, все еще находившиеся в руках каталонцев. Никколо, используя свое преимущество, начал серию набегов на эти опорные пункты противника, но вскоре понял, что у него недостаточно ни людей, ни кораблей, необходимых для полной победы над ними. Он отправил ряд посланников ко двору в Неаполь с настоятельной просьбой о подкреплении, прежде чем королевство Арагон сможет прийти на помощь своим союзникам. Один из них, Заноби да Страда, сообщил, что преследовал Иоанну и Людовика с этой просьбой, отказываясь "покидать их днем и ночью, даже когда они были в постели"[205].

Но Иоанна и Людовик не послали войск в Сицилию, несмотря на постоянные уговоры посланников Никколо. Вместо этого они отозвали великого сенешаля, оставив задачу покорения оставшейся части острова незавершенной. Мудрость сохранения короной собственных сил и средств на случай необходимости вскоре проявилась, когда дом Дураццо, отстраненный от власти Неаполитанским двором, спровоцировал кризис.

* * *

Пока Никколо трудился над покорением Сицилии, Неаполитанская корона продолжала лоббировать при папском дворе разрешение на брак младшего брата Людовика Тарентского, Филиппа, с сестрой Иоанны, Марией. Чтобы противостоять влиянию Талейрана Перигорского, Иоанна и Людовик обратились к кардиналу Ги Булонскому, который в течение следующих нескольких лет стал главным соперником Талейрана за влияние при Святом престоле. Ги был одним из верных сторонников Иоанны. Людовик Тарентский останавливался у кардинала в его дворце в Вильнев-д'Авиньоне, когда они с Никколо бежали из Неаполя в начале войны с Венгрией, и он же был среди тех, кто убеждал Климента VI принять Иоанну и узаконить ее брак. Позже Ги также встал на сторону Климента против Талейрана в критическом вопросе о двойной коронации короля и королевы Неаполя. Теперь кардинал решил использовать свое влияние при папском дворе, чтобы добиться брака Филиппа Тарентского.

Но Талейран был полон решимости не допустить этого союза и сделать все возможное для своих племянников, и на данный момент его интересы возобладали. Иннокентий VI отказался выдать необходимое разрешение на женитьбу Филиппа, но разрешил брак Роберта Дураццо с племянницей Джованни Висконти; Папа также потребовал, чтобы Людовик Тарентский передал Людовику Дураццо имущество дочерей Марии — предписание, которое король Неаполя категорически отказался выполнять. В течение лета антагонизм между Авиньоном и Неаполем углублялся, поскольку тупиковая ситуация сохранялась.

В этой ядовитой атмосфере любая видимая слабость одной стороны была обречена на использование другой. Роберт Дураццо, заручившись согласием Папы на свой брак, в конце июня отправился из Авиньона в Милан. По дороге его заманили ко двору графа Савойского, якобы для обсуждения прав наследования в Ахайе, но на самом деле потому, что жена графа, Сибилла дель Бальцо, тетка Роберта дель Бальцо (которого так драматично приказала казнить Мария), хотела отомстить за убийство племянника. Почему графиня решила направить свою месть на Роберта, который не имел к этому никакого отношения, неясно; скорее всего причиной послужила его доступность, так как он был единственным из дома Дураццо, которого она могла заполучить в свои руки. Как бы то ни было, 12 июля 1354 года Сибилла приказала арестовать Роберта, и он во второй раз за шесть лет оказался в темнице.

Действия графини Савойской застали дом Дураццо врасплох, и семья Таранто, почувствовав свое преимущество, нанесла соперникам еще один удар. Осенью, все еще не имея папского одобрения, Филипп Тарентский женился на Марии в надежде, что, как и его брат до него, Папа согласится на свершившийся факт и узаконит брак постфактум. Но Иннокентий VI был не из тех, кто поддается давлению. Разгневанный таким грубым игнорированием своих желаний, а также заметив, что король и королева Неаполя из-за тяжелого финансового положения не выплачивают ежегодную дань, в январе 1355 года Папа отлучил от церкви Иоанну и Людовика Тарентского и наложил на королевство интердикт.

Преимущество сразу же перешло к дому Дураццо. К 18 марта 1355 года Иннокентий и Талейран, действуя сообща, добились освобождения Роберта Дураццо из савойской тюрьмы. Кипя от ярости, младший Дураццо вернулся ко двору своего дяди, готовый к продолжению борьбы. Этой же весной Дураццо предприняли скоординированную акцию возмездия. Вечером 6 апреля в Провансе Роберт захватил замок Ле-Бо, принадлежащий семье Бальцо, и начал сеять хаос среди подданных Иоанны в окрестностях, используя захваченную крепость как базу для своих операций. Особенно он потрафил своей уязвленной чести, схватив марсельского бургомистра Антонио дель Бальцо, родственника Сибиллы, и бросив его в темницу. Почти в то же время Людовик Дураццо объединил усилия со старшим братом Пипини, пережившим войну с Венгрией и вступившим в одну из вольных компаний. Эти двое проникли в Неаполитанское королевство и возглавили армию бывших наемников и закоренелых преступников, подняв мятеж против короны. Пытаясь воспользоваться наложенным Папой интердиктом, огромная банда из "двадцати пяти сотен хорошо вооруженных и обученных варваров, большого количества конных мародеров, тысячи негодяев, мошенников и куртизанок, общим числом до шести тысяч человек"[206], — по словам Маттео Виллани, шла на юг со знаменами, украшенными церковными символами, так что казалось, что они были посланы Папой в качестве наказания. Мятежники разбили базовый лагерь в Апулии и начали терроризировать жителей сельскою местности.

Поддерживала ли Иоанна изначально план своего мужа лишить наследства Дураццо и женить его брата на Марии или была вынуждена подчиниться его желанию, потому что он угрожал ей физической расправой, внезапно перестало иметь значение; опасность, угрожавшая ее королевству, заставила королеву мгновенно перейти в лагерь дома Таранто. Филипп Тарентский был немедленно отправлен к Ги Булонскому в Авиньон, чтобы доложить о сложившейся ситуации и узнать, что можно сделать для улучшения отношений Иннокентия VI с королевским двором. Не имея наличных денег, Филипп был уполномочен предложить Жанне Дураццо, старшей дочери Марии, "возможно, самой богатой наследнице в Южной Италии"[207], выйти замуж за брата Ги Булонского, Жоффруа, в попытке обеспечить поддержку кардинала. Это предложение было принято кардиналом, который немедленно приступил к лоббированию интересов дома Таранто. Кроме того, королева отправила во Флоренцию и Тоскану Никколо Аччаюоли, который вернулся с Сицилии, чтобы помочь справиться с кризисом и собрать войска для контрнаступления на вражеский оплот в Апулии.

Усилия Ги Булонского убедить Папу вмешаться на стороне дома Таранто совпали с недовольством Иннокентия выходками Роберта Дураццо. Талейран пытался выступить посредником, но племянник его не слушал, и влияние кардинала соответственно ослабевало. Понтифик потребовал от Роберта Дураццо отпустить пленника и сдать захваченный замок, а когда тот отказался это сделать, Иннокентий 2 мая инициировал процедуру отлучения его от Церкви. Папа также осудил мятеж Людовика Дураццо и 20 мая снял интердикт с Неаполя, тем самым лишив мятежников всякой надежды на то, что вольная компания действует под эгидой Церкви. Когда Иоанна и Людовик Тарентский издали прокламацию, в которой просили сенешаля Прованса собрать силы и выступить против Роберта Дураццо, Папа одобрил их действия, отправив личного представителя в Ле-Бо для участия в осаде замка. Прошло два месяца, но в конце концов провансальские войска захватили Ле-Бо и доставили Роберта Дураццо в Авиньон. Поскольку его перспективы при папском дворе значительно угасли, он почти сразу же отправился в Париж, чтобы узнать, как можно улучшить свое положение, поставив свои способности военачальника на службу королю Франции.

Безуспешно попытавшись собрать войска усилиями Никколо, Ионна и Людовик начали переговоры с мятежниками и в следующем году достигли таки компромисса. Король и королева пообещали передать имущество дочерей Марии сначала ее мужу, Филиппу Тарентскому, а затем от Филиппа Людовику Дураццо. Они также согласились выплатить вольной компании денежное вознаграждение за мирный уход из королевства. В конце июля 1356 года, когда кризис был преодолен, компания покинула свою крепость и медленно двинулась к границам королевства.

Но далеко она не ушла. К августу вольная компания, при тайном покровительстве безжалостно честолюбивой миланской семьи Висконти, нашла себе новое занятие, совершая набеги на поселения вокруг Чезены в центральной Италии, всего в нескольких днях пути от границ Неаполитанского королевства.

Глава XIII

Королева Сицилии

Как только угроза со стороны Людовика Дураццо и вольной компании миновала, захват острова Сицилия вновь стал главной задачей правительства Иоанны. В сентябре 1356 года Никколо Аччаюоли, решив на этот раз завершить завоевание, которое он был вынужден ранее приостановить, направил свой небольшой флот прямо в порт Мессины, все еще находившийся под контролем каталонцев. Поскольку великий сенешаль не забыл захватить с собой еще три баржи с зерном, ему не составило труда покорить город, который к ноябрю открыл ворота для захватчиков и их провизии.

На самом деле, каталонская партия была в замешательстве еще до повторного появления неаполитанских военных кораблей. За время отсутствия Аччаюоли чума снова поразила остров, причем на этот раз она забрала и главу каталонской партии, и молодого короля Сицилии Людовика. Наследство перешло к четырнадцатилетнему брату покойного, Федериго III, впоследствии известному как Федериго Простой, и это прозвище более или менее точно описывает проблему каталонцев. Не имея сильного лидера, каталонская партия распалась на враждующие группировки, что серьезно снизило ее военную и политическую эффективность.

Репутация великого сенешаля как военачальника и государственного деятеля, напротив, росла, пока он отсутствовал. Пять лет спустя, в 1361 году, Никколо напишет: "У сицилийцев сложилось такое впечатление обо мне (и я хотел бы соответствовать ему), что, увидев меня лично в Мессине, они испугались этого впечатления больше, чем действительности"[208]. Когда неаполитанцы вошли в Мессину, они обнаружили, что их каталонские противники бежали с такой поспешностью, что оставили в городе двух сестер Федериго III, которых Никколо взял под "учтивую опеку"[209] в королевском замке. Победа неаполитанцев была настолько убедительной, а их захват бывшей цитадели врага — настолько прочным, что Людовик Тарентский почувствовал себя достаточно уверенным, чтобы в следующем месяце тайно посетить Мессину. Убедившись в том, что Сицилия действительно покорена, король Неаполя драматично открыл свою личность местным жителям и даже, под всеобщее одобрение, проплыл вдоль побережья торжественно помахав своим новым подданным с палубы королевской галеры.

Так был подготовлен один из величайших триумфов в долгом правлении Иоанны. В декабре королева Неаполя сама отплыла на Сицилию. 24 декабря 1356 года она и Людовик Тарентский вместе со своим двором вошли в Мессину, и уже на следующий день их официально провозгласили королем и королевой Сицилии. После этого новые государи приняли оммаж от местной аристократии, в подавляющем большинстве связанной с их союзниками из латинской партии, а один из кузенов Федериго III сменил политическую ориентацию и покорился Иоанне и Людовику.

Запланированное включение Сицилии в состав Неаполитанского королевства, кропотливо обговоренное в месяцы, предшествовавшие церемонии коронации, продемонстрировало острую политическую изощренность обеих сторон. Несмотря на более чем полувековой конфликт, правительству Иоанны хватило здравого смысла отнестись к своему бывшему врагу с уважением и великодушием. Сицилийцы, представленные латинской партией, попросили, чтобы Иоанна и Людовик посещали Сицилию каждые три года, с целью контроля ситуации на острове, а также, чтобы ведущие члены латинской партии были приглашены в качестве советников в Неаполитанское королевство, дабы остров стал равноправной частью королевства, а не оставался просто придатком. Корона согласилась на эти условия, оговорив лишь, по рекомендации Никколо, оставить за собой право назначать чиновников для управления островом, как это делал королевский сенешаль в Провансе. Латинская партия согласилась на это, при условии, что все администраторы будут выбираться из ее рядов. Таким образом, каталонская партия фактически лишалась всех прав, и оказалась в скрытой оппозиции, но ожидать иного от средневековых правителей в той ситуации, что сложилась на острове, было нельзя.

На Рождество 1356 года Иоанна добилась долгожданного завоевания острова Сицилия — заветной цели, которой не удавалось достичь ее отцу, деду и прадеду. Только Карл Анжуйский, легендарный основатель династии, владел тем, чем ныне владела Иоанна, получал почести от местного населения, какие были оказаны королеве, был признан государем, как признали ее. Несмотря на огромные прежние затраты людских и финансовых ресурсов, никто другой из ее семьи даже близко не подошел к этому. Лично для Иоанны этот триумф должно быть стал ошеломляющим, ведь не было лучшего способа оправдать свое правление и веру в нее деда, чем вернуть Сицилию в состав королевства.

Более того, эта победа королевы Неаполя резко контрастировала с другими, столь же значимыми событиями того года. Почти в то же время, когда Иоанна отвоевывала Сицилию, ее кузен, король Франции, проводил собственную военную кампанию против своего традиционного врага, короля Англии, но с гораздо менее приятными результатами.

* * *

Филипп VI, брат императрицы Екатерины Валуа, умер в 1350 году, и ему наследовал его сын, Иоанн II, известный, по необъяснимым причинам, поскольку ни его нрав, ни его правление не оправдывали этого прозвища, как Добрый. Когда король Иоанн взошел на трон, ему уже исполнился тридцать один год, он был женат и имел пятерых детей, что должно было внести элемент стабильности в период перехода власти от одного короля к другому, но к сожалению, незрелость суждений Иоанна не соответствовала его возрасту. В первые месяцы своего правления новый король предпринял ряд сомнительных инициатив, включая поспешную казнь коннетабля Франции, чтобы заменить его одним из своих фаворитов, и обесценивание денежной массы в попытке пополнить королевскую казну — политика, которая не способствовала расположению к нему подданным.

И все же он мог бы выкарабкаться, если бы не его кузен, Карл, король Наваррский, чье прозвище Злой, напротив, было весьма метким. Карл был молод, обаятелен, талантлив и амбициозен, но он также был хитер, непостоянен и коварен. Будучи прямым потомком короля Филиппа IV Красивого, он претендовал на французский трон и считал королей из династии Валуа узурпаторами. Не удовлетворившись весьма значительным наследством, Карл не скрывал своего желания сменить кузена на посту короля Франции или, если это не удастся, увеличить собственные владения и престиж за счет Иоанна II. В 1351 году Иоанн попытался откупиться от амбициозного кузена, выдав за девятнадцатилетнего Карла свою восьмилетнюю дочь Жанну, но король Наварры расценил протянутую королем руку мира как проявление слабости и перешел к вооруженному противостоянию. В 1354 году Карл Злой поднял открытый мятеж, дерзко убив нового коннетабля Франции, Карла Испанского (де ла Серда). "Знайте, что это я, с Божьей помощью, убил Карла Испанского"[210], — с гордостью писал он изумленному Папе Иннокентию VI. Когда Иоанн в ответ объявил о конфискации владений короля Наварры, Карл Злой предложил королю Эдуарду III Английскому собрать армию и объединиться с ним в Нормандии, пообещав предоставить в распоряжение англичан свои войска и нормандские замки в качестве базы для операций, чтобы нанести Иоанну удар, "от которого он никогда не оправится"[211].

Эдуард с радостью откликнулся на предложение Карла и в 1355 году две английские армии отплыли к западному побережью Франции. Первая, возглавляемая сыном короля Эдуардом, Черным принцем, и насчитывавшая 1.000 латников и 2.000 лучников высадилась в Бордо тем же летом; вторая, примерно равная по численности, под командованием герцога Ланкастера, направилась в Нормандию несколькими месяцами позже. Большую часть года Черный принц терроризировал мирное население, разоряя города и деревни и грабя все, что попадалось под руку. "Милорд, что касается новостей из этих мест, — писал сэр Джон Уингфилд, сопровождавший принца Эдуарда в этой кампании, в письме епископу Винчестерскому от 23 декабря 1355 года. — Вам будет приятно узнать, что мой господин [Черный принц] совершил набег на графство Арманьяк и взял там несколько обнесенных стенами городов, сжигая и разрушая все, за исключением некоторых мест, где он оставил гарнизоны. Затем он отправился в виконтства Ривьеры, взял главный город этой местности под названием Плезанс, сжег его и опустошил окрестности. Затем он вошел в графство Астарак, взял несколько городов и сжег их и разрушил, а также опустошил окружающую местность… Затем он вошел в графство Лиль и взял несколько обнесенных стенами городов, а также сжег и разрушил большое количество поселений, через которые он проходил"[212].

Такое нельзя было терпеть, и в апреле 1356 года Иоанн II наконец арестовал Карла Злого и бросил его в тюрьму, после чего стал готовиться к войне. "Король собрал все силы королевства Французского; не было ни герцога, ни графа, ни знатного барона, которого бы он не призвал, и все они собрались в Шартре. Согласно списку, у него было более десяти тысяч человек", — пишет хронист того времени известный как Герольд Чандоса[213]. К этому моменту Иннокентий VI был уже основательно встревожен текущими событиями и отправил двух своих самых опытных и влиятельных кардиналов, Талейрана Перигорского и Ги Булонского, чтобы те попытались заключить между враждующими сторонами перемирие и тем самым прекратить кровопролитие. Французская армия выступила на юг из Шартра, а принц Эдуард двинулся из Бордо на север, кардиналы же поспешили из Авиньона на запад. 18 сентября 1356 года все эти люди встретились под Пуатье.

Папские легаты сделали все, что могли, особенно кардинал Перигорский, который, по словам английского хрониста Джеффри Ле-Бейкера, убедил стороны отложить сражение "из почтения к Святой Церкви и во избежание пролития христианской крови"[214]. Талейран воспользовался паузой и разъезжал туда-сюда между французским и английским лагерями в попытке найти мирное разрешение противостояния. "Сражение в тот день было остановлено кардиналом Перигорским, — пишет хронист Жан Фруассар, — который искренне старался заключить мир, но тщетно, поскольку ни одна из сторон его не желала"[215]. Вместо этого обе стороны использовали отсрочку для более тщательной подготовки к сражению: английская армия получила столь необходимый отдых, в то время как "французская армия увеличилась на тысячу латников и гораздо больше простых людей"[216].

На следующий день, когда мирные переговоры провалились, началась битва. Ситуация была похожа на ту, что сложились при Креси в 1346 году. Снова английская армия уступала французам по численности. "Вся армия принца, включая всех, не насчитывала и 8.000 человек; в то время как французы, считая всевозможных людей, имели до 60.000 бойцов, в числе которых было более 3.000 рыцарей"[217], утверждает Фруассар (хотя в действительности общее число французов, вероятно, было ближе к 16.000). И опять же, англичане, вооруженные длинными луками, имели технологическое превосходство, и это превосходство, очевидно, признавал и принц Эдуард, который специально обратился к своим лучникам отдельно от основной части армии. "Случай, время и опасности делают из боязливых людей очень сильных и выносливых, честь и любовь к Англии, и желание получить богатую добычу, должны воодушевить вас"[218], — кричал Черный принц, пытаясь побудить этот важный контингент к выполнению поставленной задачи. И снова английская армия сражалась дисциплинированно и слаженно, в то время как французский король разместил свои войска хаотично, что позволило англичанам отбивать врага по частям, тем самым сводя на нет численное превосходство французов.

Тем не менее обе стороны сражались доблестно, и никто не проявил большего мужества, чем король Франции, который вместе со своим младшим сыном находился в гуще сражения. Наконец, после отчаянной борьбы стало очевидно, что стрелы лучников и оборонительная тактика боя выбранная Эдуарда одержали верх. Молодой рыцарь, сражавшийся на стороне англичан, увидев, что король Франции окружен, обратился к Иоанну: "Сир, сдавайтесь, сдавайтесь, или вы погибните!". Король, видя безнадежность своего положения, протянул ему свою правую латную перчатку и сказал: "Я сдаюсь вам"[219].

Пленение короля вызвало смятение среди еще сражавшихся французов и привело к всеобщему бегству их с поля боя. Среди тех, кто бежал (совершенно бесславно, в глазах народа), был старший сын Иоанна, Дофин Карл; младший же сын короля, Филипп, которому на тот момент было всего четырнадцать лет, попал в плен вместе с отцом. Принц Эдуард обращался с королевскими пленниками с изысканной вежливостью, сопроводив их в Англию с большой помпой. Король Франции вскоре был поселен в Виндзорском замке, где, по словам Фруассара, "к нему относились с величайшим вниманием, для него были организованы охоты с собаками и ястребами и другие развлечения"[220], пока он ожидал выплаты за себя непосильного выкупа, который должны были собрать его подданные.

Тысячи людей, сражавшихся на стороне французов, оказались не столь удачливы, как король; окрестности Пуатье были усеяны знаменами и телами убитых, среди которых было около 2.426 рыцарей и дворян. Это истребление французской аристократии отразилось и на неаполитанской истории. Невезение Роберта Дураццо, из-за которого ему пришлось провести значительную часть жизни в той или иной темнице, продолжилось, и этот молодой человек, изгнанный годом ранее из Авиньона, прибыл во Францию как раз вовремя, чтобы быть принятым на службу королем Иоанном и отправиться в роковой поход к Пуатье. Роберт был убит в пылу сражения во время особенно страшной стычки с войсками Эдуарда. Сам Черный принц опознал Роберта и приказал положить его тело на щит. "Отнесите его кардиналу Перигорскому и передайте, что я приветствую его этим"[221], — приказал, в качестве мрачной шутки, Эдуард, заметивший, что некоторые люди из свиты Талейрана, хотя и якобы нейтральные, сражались в тот день на стороне французов.

Таким образом судьба избавила Иоанну от еще одного опаснейшего противника, а мужская часть семьи Дураццо сократилась до последнего оставшегося в живых Людовика.

* * *

Чтобы закрепить свое положение на Сицилии, Иоанна, со своим двором, еще восемь месяцев оставалась в Мессине. Было создано местное правительство, верное новым королю и королеве, и предприняты усилия, чтобы вытеснить каталонскую партию из ее оставшихся на острове опорных пунктов, но оппозицию, давно укоренившуюся на Сицилии, было очень трудно подавить. В конце мая 1357 года неаполитанский флот предпринял попытку набега на Катанию, но был вынужден повернуть назад, не дойдя до цели, из-за враждебно настроенного населения. Затем, 29 июня, галеры Никколо попали в засаду у побережья, устроенную войсками каталонской партии, которые опирались на местных жителей, проживавших неподалеку от Мессины. Хотя флоту удалось укрыться в безопасной гавани, Иоанна признала необходимость дипломатических мер в дополнение к военным действиям. Она начала переговоры с Федериго III, которые привели к предложению ему брачного союза (излюбленного метода Анжуйской династии для интеграции соперников в свое королевство) с Маргаритой Дураццо, младшей дочерью Марии. Эта сделка подчеркивает политическую важность того, что корона продолжала выступать в роли опекуна дочерей Марии, и не имея собственных детей, племянницы Иоанны, как единственные прямые потомки Роберта Мудрого, были незаменимы в качестве дипломатических козырей.

Однако удержание девочек и их имущества лишь еще больше озлобило Людовика Дураццо, который продолжал обращаться к Иннокентию VI с просьбами о возмещении нанесенного ему ущерба. Но исход битвы при Пуатье существенно изменил политическую ситуацию. Король Франции оказался в плену у англичан, а его место занял его восемнадцатилетний сын, Дофин Карл, слабый и неопытный, находящийся после военной катастрофы во власти соперничающих придворных группировок. Отсутствие сильного политического руководства и наличие большого количества наемников, оставшихся после битвы без определенного занятия, привели, помимо прочих социальных бед, к появлению новых банд бродячих преступников. Самой известной из них была вольная компания из примерно 4.000 человек под предводительством Арно де Серволя, прозванного Протоиереем, солдата удачи и уроженца графства Перигор. К маю 1357 года войска Протоиерея разграбили всю центральную Францию и готовились вторгнуться в Прованс.

Папа Иннокентий был в бешенстве. Маттео Виллани утверждает, что за планами Серволя стоял Талейран, желавший отомстить Людовику Тарентскому за несправедливость, допущенную по отношению к его племянникам, но это кажется маловероятным, поскольку кардинал Перигорский в это время находился в Англии, пытаясь договориться о сумме выкупа за короля Иоанна. Сам Папа считал, что Протоиерей работает на сына короля Иоанна — Карла, и написал множество писем Дофину, а также его отцу, чтобы попытаться остановить вторжение, но все это оказалось тщетным. Компания Серволя напала на Прованс в июле, убив многих людей, и спалив и разграбив большую часть графства. Обеспокоенная Иоанна и ее двор вернулись с Сицилии в Неаполь, а Папа приказал укрепить оборонительные сооружения Авиньона и нанял собственных наемников для охраны папского двора. Кроме того, осенью того же года Иннокентий поспешно санкционировал брак Филиппа Тарентского с Марией. Сейчас явно было не время спорить о пустяках с Людовиком Тарентским, титулярным владыкой Прованса, — Папе нужны были все союзники, которых он мог заполучить.

Но к сентябрю 1358 года Арно де Серволя подкупили 1.000 флоринов из папской казны, чтобы он вывел своих людей из Прованса, а в апреле следующего года кардинал Перигорский вернулся в Авиньон из своей дипломатической миссии и возобновил ходатайства от имени своего единственного оставшегося племянника. И снова под влиянием кардинала Иннокентию VI напомнили, что Людовик Тарентский фактически не вернул контроль над имуществом дочерей Марии Людовику Дураццо, как ему было предписано папством, и что Неаполитанская корона все еще имеет задолженность по ежегодной дани. Маятник резко качнулся обратно в пользу Людовика Дураццо. Папа возобновил интердикт над Неаполем и в письме от 21 апреля 1359 года назначил легатом, кардинала Хиля (Жиля) де Альборноса, который должен был взять королевство под свой контроль.

Назначение Альборноса вызвало в Италии серьезные опасения. Если Папа Климент довольствовался тем, что доверял контроль над папскими владениями местным баронам, пока в Авиньон поступал постоянный поток доходов, то Иннокентий VI был гораздо более тверд в своем подходе к владычеству над церковными фьефами. Уже в 1353 году Святой престол приказал Альборносу отправиться в Италию и поручил ему отобрать власть у различных местных сеньоров, захвативших ее во время несколько вялого режима Климента, чтобы обеспечить официальное церковное управление и сбор доходов в городах, окружающих Рим. За последующие шесть лет Альборнос, которого Папа снабдил небольшим отрядом, дополненным нанятыми на месте войсками, добился немалых успехов. В течение трех лет он отвоевал Орвието, Витербо, Романьи, Анконскую марку и Римини, и его репутация полководца и силы, с которой нужно считаться, резко возросла. К 1359 году контроль над папскими владениями был восстановлен настолько, что кардинал смог обратить свое внимание на растущую угрозу со стороны Милана, который под руководством амбициозного Бернабо Висконти расширил свою военную экспансию на юг, вплоть до Болоньи.

Для борьбы с Бернабо, жестоким разжигателем войны, склонным к буйству и девиантной сексуальной активности, требовалось значительно больше войск, чем было в распоряжении Альборноса, но кардинал был готов использовать бандитов из вольных компаний, которые все еще находились в Тоскане, терроризируя местное население. Однако политика Альборноса шла вразрез с политикой Флоренции, которая, измученная бесчинством банд, обратилась к Неаполю с просьбой помочь избавить Италию от вольных компаний. Когда Иоанна и Людовик Тарентский встали в этом вопросе на сторону Флоренции, а не Альборноса, Иннокентий наказал их, назначив кардинала легатом в Неаполитанском королевстве.

Возмущение и гнев королевского двора по поводу этой унизительной тактики были столь же явными, как и при назначении Климентом VI кардинала Эмери, но Иоанна уже не была политическим неофитом и кроме того, Иннокентий был у власти достаточно долго, чтобы она его изучила. Клименту она послала бы теплые приветствия и единовременную взятку, но Иннокентий предпочитал постоянные налоговые поступления и почтение, поэтому Никколо Аччаюоли был спешно отозван из Ахайи, куда он отправился позаботиться о своих интересах и интересах Роберта Тарентского после триумфа на Сицилии. Отправленный в Авиньон, он привез с собой столько денег, сколько они с Людовиком Тарентским смогли собрать. Аччаюоли, к тому времени уже опытный дипломат, прибыл в марте 1360 года и добился того, что к маю легат был отозван, а интердикт снят. Папа был так впечатлен неаполитанским посланником, что даже вручил Никколо Золотую розу и отправил его в Милан в качестве папского посла, чтобы узнать, можно ли предотвратить войну города с Альборносом. Там Никколо попробовал применить свою обычную тактику, предложив Бернабо Висконти 100.000 флоринов за передачу Болоньи под власть Церкви, но Бернабо отказался. Несмотря на эту неудачу, очевидное уважение Иннокентия к Никколо значительно повысило репутацию великого сенешаля как государственного деятеля во всей Италии, что он не замедлил превратить для себя в ощутимую выгоду. Когда 15 октября 1360 года, с помощью вольной компании и семитысячной армии, нанятой Иннокентием у Людовика Венгерского, Альборносу удалось взять Болонью, Никколо в знак признания его заслуг был назначен ректором города.

Видя, что его преимущество тает, Людовик Дураццо вместе с группой неаполитанских дворян, все еще верных его дому, весной 1360 года вновь попытался поднять мятеж со своей базы в Апулии. Поскольку Никколо покинул королевство, Людовик Тарентский сам возглавил армию против мятежников. Неаполитанский король осадил и разрушил замки многих сторонников Дураццо, вынудив своих противников сдаться и заключить перемирие. Кроме того, Людовик Дураццо был вынужден отдать своего единственного ребенка, Карла, под опеку Неаполитанской короны, чтобы тот воспитывался при дворе Иоанны, как залог хорошего поведения его отца в будущем. Мальчику было всего три года, когда его привезли в Кастель-Нуово, и королева сразу же приняла его. Возможно, он напомнил Иоанне ее собственного маленького сына, Карла Мартела, который был очень близок к этому возрасту, когда она видела его в последний раз, до того как война с венграми заставила ее бежать из Неаполя[222].

* * *

Однако проблемы Иоанны в этот период, были весьма незначительными по сравнению с проблемами ее кузенов из династии Валуа. Правление королевы Неаполя, хотя и подвергалось сомнениям, было стабильным, а ее королевство, по сути, находилось в безопасности. Франции же, грозил полный распад. Помимо бедствий приносимых вольными компаниями, старший сын короля Иоанна, Карл, столкнулся с угрозами своей власти со всех сторон, включая крестьянское восстание 1358 года, известное как Жакерия, и очередной мятеж своего зятя, Карла Злого, который, хотя и был заключен в тюрьму перед битвой при Пуатье, "нашел способ бежать во время этих беспорядков и, собрав армию, объявил войну Франции"[223].

Политический распад королевства его противника не остался незамеченным Эдуардом III. Стремясь закрепить свое преимущество, английский король потребовал огромных территориальных и финансовых уступок в качестве условия освобождения французского короля и отказа от любых будущих притязаний со стороны короны Франции. Когда французы отказались от этих непомерных условий, он вновь начал готовиться к войне. "Получив ответ, Эдуард решил, что войдет во Францию с более мощной армией, чем когда-либо, и останется там до тех пор, пока война не будет закончена с честью и удовлетворением. Соответственно, он предпринял такие грандиозные приготовления, каких еще никогда не видели; огромное количество немцев, богемцев, брабантцев, фламандцев, геннегаусцев, как богатых, так и бедных, стекались в Кале, чтобы служить ему; и Эдуард, высадившись в Кале, не теряя времени на то, чтобы организовать эту огромную армию двинулся через Пикардию к Реймсу"[224]. Выбор Реймса не был случайным; короли Франции издавна короновались на царство местным архиепископом в городском соборе. Эдуард хотел провести собственную церемонию коронации, и все, что стояло между ним и короной Франции, — это ворота города.

Но, торопясь нанести решающий удар, пока враг был уязвим, он не учел погодные условия. Вместо того чтобы дождаться весны, как это было принято, армия Эдуарда III высадилась на континенте в декабре 1359 года, что было очень поздно для крупного наступления. "Погода была плохая и дождливая, и, прибыв под Реймс, англичане не нашли удобных мест для размещения, — сообщает Фруассар. — Люди страдали от холода, а их лошади болели от бескормицы, так как война последних двух или трех лет так разорила страну, что поля оставались невозделанными, и так велика была нехватка зерна всех сортов, что отряды отправлялись на фуражировку за десять или двенадцать миль от лагеря"[225]. Более того, Реймс решительно отверг предложение сдаться. После сорока дней безрадостного прозябания в холоде и грязи король Англии решил, что приз не стоит борьбы. После еще нескольких месяцев грабежей на юге, а затем еще более ненастной погоды в окрестностях Шартра, включая один примечательный град в апреле, Эдуард был готов возобновить мирные переговоры.

8 мая 1360 года Англия и Франция подписали договор в Бретиньи. В обмен на отказ Эдуарда от претензий на французскую корону это соглашение, хотя и не удовлетворило всех его прежних требований, тем не менее передало ему суверенитет над Кале и герцогством Аквитания, которое находилось в руки англичан почти два столетия. Выкуп за короля Иоанна был установлен в размере 3.000.000 экю (около 500.000 фунтов стерлингов), и пленник наконец мог получить долгожданную свободу. "Когда все, что касалось мира, было улажено, король Франции отправился из Англии в Кале. Здесь его встретил король Эдуард, который устроил для него великолепный ужин в замке… После ужина оба короля распрощались друг с другом самым любезным и ласковым образом"[226].

Король Эдуард отплыл в Англию — но большая часть его огромной армии, разочарованная, голодная, лишенная добычи и жаждущая воевать теперь, когда дожди закончились и наступила теплая погода, осталась. Недовольные наемники вновь объединились в вольные компании, нацелившись на грабеж и разрушение. Самой крупной и печально известной из них, была Белая компания, руководимая англичанином, сэром Джоном Хоквудом, отличавшимся деловитостью и эффективностью, которая подошла бы управляющему партнеру одной из флорентийских суперкомпаний. Хоквуд не допускал, чтобы понятие верности нанимателю мешало его стремлению к обогащению; он был готов сражаться за любого, кто заплатит больше, что часто приводило к тому, что он перебегал с одной стороны на другую. Белая компания, состоявшая из 3.500 всадников и 2.000 пеших воинов, была еще более грозной, чем та вольная компания, которой раньше командовал Протоиерей Арно де Серволь. И, как и ее предшественник, эта страшная сила нацелилась на богатства папского двора. 28 декабря 1360 года Хоквуд и его люди заняли город Пон-Сен-Эспри, расположенный на противоположном от Авиньона берегу реки Рона.

Иннокентий VI снова неистово взывал о помощи и даже проповедовал крестовый поход против бандитов, снова жители Авиньона забаррикадировали городские ворота и выставили круглосуточные дозоры на стенах, и снова ситуация разрешилась вымогательством крупной суммы денег из папской казны. В конце марта Иннокентий согласился заплатить Хоквуду внушительную сумму в 14.500 золотых флоринов, за то, что тот согласился покинуть Прованс, и отправиться в Италию, воевать против Бернабо Висконти.

И вот весной 1361 года злобная банда Хоквуда, рукотворная чума, покинула Пон-Сен-Эспри под благородным покровительством Церкви и неумолимо двинулась в сторону Италии, оставляя за собой след из смертей и разрушений.

* * *

Слухи о походе Белой компании на Милан были настолько тревожными, что вызвали волнения по всей Италии еще до того, как это событие произошло. Стремясь создать линию обороны перед ожидаемым вторжением, Бернабо Висконти и его армия поспешно отступили после столкновений с кардиналом Альборносом в Болонье. После ухода миланцев венгры нанятые для защиты интересов Церкви в Болонье, внезапно оказались без работы, но вскоре исправили это, объединившись в еще одну вольную компанию, которая затем самостоятельно отправилась на поиски легкой добычи на юг. Весть о наличии этой грозной боевой силы, готовой продать свои услуги тому, кто больше заплатит, вскоре дошла до Людовика Дураццо, все еще страдавшего от поражения, нанесенного ему Людовиком Тарентским. Он пригласил Ханнекена фон Баумгартена, одного из лидеров Венгерской компании, на тайную встречу в замке Дураццо в Фоджии, и сделка была заключена. К марту 1361 года 2.500 человек из Венгерской компании находились в Абруцци, готовые оказать помощь в мятеже против неаполитанской короны.

За последние семь лет, это был третий мятеж, поднятый Людовиком Дураццо. Позднее Никколо Аччаюоли напишет об этом периоде, что Иоанне и Людовику Тарентскому "приходилось постоянно питаться зелеными плодами… Их так донимали смутные обстоятельства и постоянно меняющиеся и дорогостоящие события, явные или тайные, вызванные внутренними или внешними причинами, что как только одна буря стихала, ее тут же сменяла другая"[227]. Ситуация была настолько опасной, что Людовик Тарентский, в чьем ведении находились военные вопросы, издал эдикт, призывающий всех вассалов сражаться на стороне короны. И король, и королева чувствовали настоятельную необходимость как можно скорее вступить с врагом в сражение, чтобы свести к минимуму потери среди мирного населения, которое, несомненно, будет объектом грабежа и мародерства до тех пор, пока Венгерская компания остается в пределах королевства. "Чтобы наше намерение стало известно всем, — сообщал Людовик Тарентский в эдикте, опубликованном по всему королевству, — мы торжественно обещаем верой и словом короля, засвидетельствованным великим сенешалем Никколо Аччаюоли, сделать все возможное, чтобы это сражение состоялась; поскольку мы предпочитаем отдать свою жизнь за наших подданных, а не ждать от врага разорения, которое потом трудно будет восстановить"[228].

И снова великий сенешаль, спешно отозванный из Болоньи, возглавил оборону королевства. 25 мая 1361 года ему удалось, заплатив значительную сумму серебром, переманить Венгерскую компанию со службы Людовику Дураццо на службу Иоанне и Людовику Тарентскому. Хотя бандиты, к ужасу своих нанимателей, оказались очень ненадежными союзниками, поскольку несколько раз за несколько месяцев меняли сторону между Людовиком Дураццо и Людовиком Тарентским, Никколо, используя дипломатические каналы для связи с венгерским двором, в конце концов добился того, что наемники вновь отправились воевать против Милана. В декабре 1361 года Венгерская компания окончательно покинула королевство и двинулась на север. Людовик Дураццо, лишенный большей части своих войск и преследуемый отрядом рыцарей во главе с сыном Никколо, графом Мельфи, попытался укрыться в святилище Михаила Архангела в Монте-Гаргано, почитаемом месте паломничества, но местное население против него ополчилось. Вынужденный ночью бежать, он был по дороге схвачен и доставлен к королевскому двору Неаполя. 6 февраля 1362 года, признав свое поражение, Людовик Дураццо покорился королю и королеве. Затем последний оставшийся в живых принц из некогда могущественного дома Дураццо был, по воле короны, препровожден в королевскую тюрьму Кастель-дель-Ово.

Заключение Людовика Дураццо в тюрьму ознаменовало конец ожесточенной борьбы за власть между соперничающими группировками внутри семьи Иоанны. Безжалостный план Екатерины Валуа по возведению одного из своих сыновей на Неаполитанский трон, запущенный при ее жизни и реализованный после ее смерти ее протеже Никколо Аччаюоли, казалось, наконец-то окончательно восторжествовал над амбициями ее соперницы Агнессы Перигорской. Людовик Тарентский был женат на королеве, а его брат — на ее младшей сестре, и наследование трона, благоприятствующее дому Таранто, а не дому Дураццо, казалось, было обеспечено.

Но судьба способна расстроить даже самые очевидные результаты. Через два месяца после заключения Людовика Дураццо в тюрьму, к ужасу всего населения, в Неаполитанское королевство неожиданно вернулась чума, и на этот раз ее жертвой стал король. 24 мая 1362 года в возрасте тридцати пяти лет Людовик Тарентский, заразившись смертельной болезнью, принял последнее причастие из рук священника и умер.

Глава XIV

Королева и ее двор

Хотя жестокое поведение Людовика Тарентского и его посягательства на прерогативы жены привели к тому, что королева не стала оплакивать его кончину (в июне королева написала Иннокентию VI, официально известив его о смерти "такого мужа"[229]), но Иоанна к тому времени была достаточно опытна, чтобы предвидеть, что после обнародования известия о кончине короля у ее правительства возникнут проблемы. "Наше положение… [возможно] недостаточно защищено от порочных намерений", — заметила она Папе в том же письме[230]. Два брата Людовика, Роберт и Филипп, несомненно, захотят поучаствовать в управлении королевством и сохранить положение и власть, которых они добились при жизни своего брата; существовала даже вероятность того, что Филипп, теперь уже законно женатый на Марии, попытается совершить переворот, чтобы заменить Иоанну ее сестрой и короновать себя королем. Чтобы выиграть время для подготовки к отпору посягательствам на ее власть, королева держала смерть мужа в тайне, пока принимала меры по установлению полного контроля над двором. Поскольку чума была очень заразной, она приказала тайно, под покровом ночи, вывезти тело Людовика из Кастель-Нуово и временно поместить его в близлежащей церкви Сан-Пьетро, чтобы самой не заразиться. Позже по королю Неаполя устроили государственную панихиду в церкви Сан-Доменико-Маджоре, а затем похоронили рядом с его матерью в монастыре близ Авеллино.

Быстро протекавшая болезнь и скорая кончина мужа способствовала замыслам королевы. Людовик скончался так быстро, что ни у кого за пределами дворца не было причин заподозрить неладное. В течение десяти дней Иоанне тихо отсиживалась в Кастель-Нуово, пока обдумывала свои действия. Людовик Тарентский не оставил завещания, заявив, по словам Маттео Виллани, "что у него нет ничего, что он мог бы завещать лично, и что все принадлежит королеве Иоанне"[231], что свидетельствует о том, что в конце концов король признал более высокое положение и законность правления своей жены. Однако, возможно, сожалея о своем суровом обращении с кузеном, он, находясь на смертном одре, попросил освободить Людовика Дураццо из тюрьмы. Иоанна выполнила эту просьбу и освободила Людовика Дураццо, тем самым заручившись благодарностью кузена. Получив нового союзника против грозных братьев своего мужа, она созвала Большой Совет, и 5 июня в присутствии архиепископа Неаполитанского и самых знатных баронов и прелатов королевства объявила о смерти короля и публично вступила на трон как единоличная правительница королевства, что она, очевидно, намеревалась закрепить навсегда.

Роберт и Филипп Тарентский отреагировали на новость о вдовстве Иоанны с предсказуемой неприязнью. Хотя королева ясно дала понять, что намерена управлять государством без постороннего вмешательства, в тридцать шесть лет она все еще была способна к деторождению и, следовательно, несомненно, снова могла выйти замуж. Поскольку, будучи женатыми, ни Роберт, ни Филипп не могли воспользоваться этой уникальной возможностью, это означало, что в неаполитанской политике вновь появится новый влиятельный игрок. Прежде всего, братья были непреклонны в том, чтобы Людовик Дураццо не был выбран для заполнения вакансии, оставленной недавно скончавшимся королем. По словам хрониста, "они получили от нее [Иоанны] письма с заверениями, что она не выйдет замуж за Людовика"[232], но даже этого заверения оказалось недостаточно, чтобы развеять их опасения. "Все еще не успокоившись, они навязали принцу стражу, которая затем отравила его каким-то снадобьем"[233].

Был ли Людовик Дураццо, умерший 25 июня или 22 июля 1362 года (обе эти даты приводятся в хрониках), действительно отравлен или, ослабев от заточения, скончался от болезни, неизвестно, но ясно, что Иоанна ненавидела семью своего покойного мужа и стремилась ослабить ее влияние в королевстве. После смерти Людовика Дураццо она решила возвысить его пятилетнего сына, Карла Дураццо. Назначив знатного дворянина сенешалем мальчика, королева также распорядилась, чтобы в будущем к маленькому Карлу относились со "всеми почестями, причитающимися королевскому принцу, и содержали его в достойном состоянии",[234] что показало ее намерение возвысить дом Дураццо перед домом Таранто. Затем, понимая, что ей понадобится вся возможная помощь (что добавляет правдоподобия истории с отравлением), она отправила срочного гонца к Никколо Аччаюоли, извещая его о смерти короля и прося немедленно вернуться в Неаполь.

Никколо, который в это время находился в Мессине, пытаясь в очередной раз усмирить каталонскую оппозицию на Сицилии, немедленно ответил на ее призыв. "С большой печалью услышав (находясь в Мессине), что в Неаполе возникли заговоры и лиги мелких и неважных вельмож против моей госпожи королевы, я оставил дела Сицилии в полном порядке в руках моего сына… и вернулся в Неаполь с четырьмя вооруженными галерами, чтобы оказать самую верную поддержку моей госпоже и ее нуждам, — писал он, позднее довольно мелодраматично, в своей автобиографии. — И по правде говоря, мое возвращение было гораздо выгоднее для моей госпожи королевы, чем для меня, потому что мои действия были столь очевидны и последовательны, поддерживали справедливое дело моей королевы и я вместе с другими ее верными сторонниками предпринимали все необходимое против ее врагов, что жестокая ненависть, опасная вражда и безграничная ревность постигли меня"[235].

Прибытие осенью великого сенешаля, не говоря уже о четырех его военных кораблях, в Неаполь оказалось достаточным, чтобы предотвратить затевающийся мятеж братьев Таранто. Впервые Иоанна смогла управлять своим королевством, не отбиваясь от попыток мужа или других членов семьи вмешаться в ее правление. Единственная в Европе, она представляла собой женщину, осуществляющую абсолютную власть. Архиепископ Неаполитанский, который присутствовал при дворе и имел возможность наблюдать за Иоанной в период сразу после смерти ее мужа, запечатлел для потомков ее настроение в это время. "Королеве нравится править, — писал архиепископ в письме к Папе, — она хочет делать все сама, потому что так долго ждала этого момента"[236].

* * *

Несмотря на замечание архиепископа, Иоанна не бездействовала и в годы, предшествовавшие смерти мужа. Уже в 1352 году, когда она только что была коронована, королева возобновила политику увековечивания и узаконивания своего образа и памяти своей семьи с помощью строительства новых общественных зданий и украшений уже существующих. Она начала с возведения новой церкви, которая должна была стать реликварием для хранения частиц Тернового венца, в благодарность за восшествие на трон, как ее бабушка Санция приказала построить Санта-Кьяру после своей собственной коронации. В это же время, в июне 1352 года, королева организовала и посетила церемонию, во время которой останки Санции были перенесены в изысканную гробницу в монастыре Санта-Кроче, в присутствии епископов и других церковных чинов. Иоанна, описывая это событие в письме к Папе, предприняла (в конечном итоге безуспешную) попытку добиться причисления своей бабушки к лику святых, ссылаясь как на чудо, на что во время переноса тело Санции, почившей семь лет назад, было обнаружено "целым и не разлагающимся, не подверженным гниению и зловонию"[237].

Строительство собственной святыни Иоанны, церкви Санта-Мария-Инкороната, было завершено в начале 1360-х годов. Хотя церковь Инкороната не была построена с таким же размахом, как огромный монастырь Санта-Кьяра, она, тем не менее, стала важным дополнением к архитектуре города. Королева приложила все усилия, чтобы обеспечить красоту интерьера, наняв Роберто Одеризи, ученика Джотто и одного из самых знаменитых мастеров своего времени, для росписи фресками стен и потолка церкви. Джотто, самый почитаемый художник в Италии первой половины XIV века, был придворным живописцем Роберта Мудрого с 1328 по 1332 год. Во время своего пребывания при королевском дворе Джотто предпринял необычный шаг, включив женщин в свои изображения знаменитых героев на стенах sala grande (большого зала) Кастель-Нуово; очевидно, это было сделано в знак признания того, что Иоанна стала наследницей трона после смерти своего отца. По забавной, но апокрифической легенде, мудрый король часто беседовал со знаменитым художником. "Когда Джотто был занят своей работой, король Роберт часто приходил и беседовал с ним, ибо ценил его проницательные речи так же высоко, как и его искусство". "На вашем месте, Джотто, — заметил он однажды летним днем, — я бы перестал рисовать сейчас, когда так жарко". "И я бы тоже, сир, — ответил художник, — если бы был на вашем месте"[238].

Для Иоанны Роберто Одеризи создал блестящие изображения семи таинств с использованием современных ему персонажей, включая сцену, изображающую брак и коронацию королевы и Людовика Тарентского, и еще одну, написанную после 1362 года, изображающую смерть короля. Помимо Инкоронаты, Иоанна завершила строительство монастыря Сан-Мартино — проект, первоначально начатый ее отцом в 1325 году, но оставшийся незавершенным после его смерти в 1328 году. Сама королева, а также все оставшиеся в живых члены королевской семьи и многие влиятельные придворные присутствовали на освящении этого монастыря в 1369 году. Показательна величественность, сопровождавшая эту церемонию: Иоанна смогла завершить строительство монастыря, почтив память отца и включив себя в непрерывную череду могущественных королей из Анжуйской династии. В этот же период королева возвела еще одну церковь, посвященную Святому Антонию, к которой был пристроен госпиталь.

Строительство госпиталя, а не монастыря, как это было бы предпочтительно во время правления короля Роберта, отражает очевидную попытку справиться с повторяющимся ужасом чумы. На подход королевы к здравоохранению, особенно в том, что касалось бедных, оказала сильное влияние доктрина благотворительности, которую исповедовали францисканцы, — традиция, переданная ей ее бабушкой Санцией. При Иоанне все лицензированные врачи и практикующие медики были обязаны бесплатно лечить бедняков. Такой просвещенный подход к всеобщему благосостоянию не был характерен для средневековой Европы. В соседней Флоренции, например, "только богатые могли вызвать врача"[239].

Медицинская практика в Неаполе при Иоанне была уникальна и в других отношениях, во многом благодаря наличию на территории королевства Университета Салерно, старейшей и наиболее уважаемой медицинской школы в Европе. Уже в XI веке этот портовый город прославился как центр образования. "Тогда Салерно настолько преуспел в искусстве медицины, что никакая болезнь не могла поселиться там"[240], — хвастался местный архиепископ в 1075 году а сто лет спустя испанский еврей, путешествовавший по Италии, описал Салерно как место, "где у христиан есть школа медицины"[241]. В результате в Неаполе профессия медика процветала, и в период с 1273 по 1409 год в королевстве было выдано 3.670 медицинских лицензий, что превосходило число лицензий, выданных по всей остальной Италии. Еще более удивительным было количество этих лицензий, выданных женщинам.

И снова эту аномалию можно отнести к деятельности медицинской школе в Салерно, которая в XII веке выпустила знаменитый трактат, посвященный женскому здоровью — Trotula. Есть веские основания полагать, что автором по крайней мере некоторых частей Trotula была женщина, и что именно женщина преподавала в медицинской школе в это время. Однако получение женщинами медицинской лицензии было крайне необычным. Во Флоренции в XIV веке только четыре женщины стали врачами, причем две из них были дочерьми врачей, которые "не могли претендовать на звание врачей в строгом смысле этого слова, не имея докторской степени"[242]. С 1100 по 1400 год королевство Франция признало семьдесят четыре женщины в той или иной форме врачами, но большая часть из них были необученными и нелицензированными. В Англии за восемь веков только восемь женщин были "лекарями"; Арагонская корона не признала ни одной.

Напротив, только в XIV веке Неаполь выдал тридцать четыре медицинских лицензии двадцати четырем женщинам. Поскольку для определения каждого заболевания требовалось провести тест или опрос, это означало, что некоторые из женщин получили опыт в нескольких специальностях. Например, лицензия, выданная женщине по имени Раймунда да Таверна в 1345 году, гласила: "Вышеупомянутая Раймунда… была испытана нашими хирургами… и была признана компетентной в лечении вышеупомянутых болезней ["рака", ран и свищей]". "Хотя женщинам не подобает общаться с мужчинами, чтобы не нарушать свою женскую скромность и не бояться порицания за запретный проступок, [тем не менее] они имеют законное право заниматься медициной"[243]. Тринадцать из двадцати четырех женщин, получивших лицензию врача, имели право лечить других женщин, хотя они, очевидно, не ограничивались стандартными женскими заболеваниями. Некоторые из тех, кто получил лицензию, обучались и хирургии.

Историки, столкнувшись с тем что в Неаполе XIV века было так много лицензированных женщин-врачей, пытались объяснить это необычное явление. "Относительная независимость южноитальянских женщин-врачей… могла отчасти быть вызвана повышенным беспокойством южных итальянцев по поводу чести женщин-пациенток при лечении мужчинами-врачами"[244]. Гипотеза о чрезмерной скромности женского населения, казалось бы, должна быть опровергнута рассказами Боккаччо о развратном поведении высших классов, и, конечно же, Карл Дураццо не считал проблемой, когда его мать осматривал врач-мужчина, когда та заболела летом 1345 года. Другим, более правдоподобным объяснением такого большого количества женщин-врачей на юге Италии может быть то, что в рассматриваемый период Неаполитанским королевством правила королева.

* * *

Иоанна также постаралась восстановить высокий культурный уровень, которым Неаполь славился во времена правления ее деда. Для этого нужно было привлечь ко двору хотя бы одного из горстки знаменитых ученых или писателей, составлявших интеллектуальное сообщество Италии в этот период. Очевидным выбором был Петрарка, царствующее светило, тем более что, к большому неудовольствию своих друзей, поэт-лауреат с 1353 года проживал при дворе безжалостной миланской семьи Висконти. "Я хотел бы молчать, — писал потрясенный Боккаччо, когда впервые узнал о новых покровителях своего друга, — но я не могу держать язык за зубами… Мое возмущение обязывает меня высказаться. Как поступил Сильванус [Петрарка]? Он забыл о своем достоинстве; он забыл все слова, которые он обычно говорил о положении Италии… и о своей любви к свободе. Кому мы можем теперь верить, когда Сильванус, который раньше называл Висконти жестоким тираном, теперь сам склонился под иго, которое он когда-то так смело осуждал! Каким образом Висконти получили эту добычу, которую никогда не могли получить ни король Роберт, ни Папа, ни император?"[245] Уже в 1360 году Иоанна и Никколо, принятый в весьма избирательный круг корреспондентов Петрарки, пытались уговорить поэта переехать в Неаполь, предлагая ему престижную должность королевского секретаря, но он, опасаясь возвращения чумы, предпочел поселиться в Венеции. В поисках другого выдающегося кандидата на эту должность двор остановился на старом знакомом Никколо — Боккаччо.

Не имея богатого и влиятельного покровителя, как его друг Петрарка, Боккаччо жил в бедности в Чертальдо, примерно в двадцати милях к юго-западу от Флоренции. Его главный труд, Декамерон (Decameron), сборник из ста историй, рассказанных вымышленной группой аристократов, спасающихся от чумы, был закончен в 1351 году, под всеобщее одобрение и сделал его автору если не имя, то состояние. Книга пользовалась таким успехом в Неаполе, что родной племянник Никколо в письме от июля 1360 года просил копию у своего кузена, избранного архиепископа Патраса: "Преподобный господин, вот Монте Белланди пишет своей жене, что она должна передать Вам для меня книгу рассказов мессира Джованни Боккаччо; поэтому я умоляю Вас, доставить ее мне; и если архиепископ Неаполя еще не уехал, я прошу Вас отправить ее через него, или через его слуг, то есть, он не должен отдавать ее мессиру Никколо Аччаюоли или кому-либо другому, кроме меня. А если архиепископ уже уехал, пусть передаст ее от моего имени Ченни Барделла… в противном случае, отправьте ее мне сами через того, кто, по вашему мнению, доставит ее в мои руки; и будьте очень осторожны, чтобы мессир Нери не завладел ей, ибо тогда я никогда ее не получу… и будьте осторожны, не давайте книгу никому почитать, потому что есть много тех, кто будет рад ее присвоить"[246]. Однако, несмотря на многочисленных поклонников Декамерона, Боккаччо как интеллектуал и литератор не мог сравниться ни с Петраркой, ни даже с предыдущим неаполитанским королевским секретарем Заноби, который сменил Петрарку на посту поэта-лауреата и впоследствии стал апостольским секретарем при Иннокентии VI. Боккаччо еще больше уступал в репутации Аччаюоли, чьи многочисленные дипломатические, политические и военные достижения поставили его в один ряд с Папами и главами государств, заставив даже Петрарку обращаться к нему с подобострастным раболепием. "Всей душой я благоговейно обнимаю тебя, о человек, редчайший в любой эпохе и уникальный в нашей, и законно претендую на тебя, как на найденное сокровище… Когда ты предлагаешь свое величие человеку моего ничтожного положения… ты оказываешь честь не мне, а себе, тем самым представляясь совершенным во всех отношениях"[247], — писал Петрарка Никколо поздравляя великого сенешаля с победами на Сицилии. Тем не менее королевству — а точнее, Никколо, в чьем ведении была эта должность, — требовался секретарь, и летом 1362 года по рекомендации их общего друга, Франческо Нелли, Боккаччо было направлено предложение принять должность секретаря. Автор Декамерона подтвердил это, написав Нелли, что получил "послание, написанное рукой Мецената [Аччаюоли]", в котором тот просит его "разделить с ним его радости и заботы"[248].

У Боккаччо были все основания отнестись к предложению великого сенешаля с подозрением. Двумя десятилетиями ранее писатель был вынужден из-за финансовых затруднений оставить идиллическое существование в аристократическом Неаполе и уехать в буржуазную Флоренцию. Отчаявшись найти способ вернуться в королевство, Боккаччо обратился к своему хорошему другу Никколо, который тогда, как и он сам, был молодым флорентийцем весьма скромного происхождения. "Никколо… Я ничего не пишу тебе о том, что нахожусь во Флоренции не по своей воле, ибо это пришлось бы писать не чернилами, а слезами. Я могу сказать тебе только то, что, как Александр изменил дурную судьбу пирата Антигона на хорошую, так и я надеюсь, на то, что ты изменишь мою"[249], — умолял он в письме от 28 августа 1341 года, первом из длинной серии просьб к Аччаюоли использовать свое влияние, чтобы добиться для Боккаччо должности при дворе, которые, впрочем, все были проигнорированы. Теперь, однако, казалось, что его надежды наконец-то оправдаются. Нелли тоже убеждал Боккаччо согласиться, на что тот ответил: "Наконец-то твое послание сняло с меня, до тех пор недоверчивого, все сомнения, и, с позволения твоего Мецената, да будет известно, тебе, я поверил"[250].

В конце октября 1362 года Боккаччо собрал свои скудные пожитки — большую часть которых составляла его библиотека, среди которой были две новые книги, которые благодарный секретарь специально написал, чтобы преподнести их Никколо и его сестре в качестве подарков, — и уехал из Чертальдо в Неаполь. Его прием у Аччаюоли дает представление о поведении великого сенешаля, без самовосхваления, которое так тщательно культивировал Никколо в своих официальных мемуарах. Новый работодатель Боккаччо находился в одном из своих больших поместий в Кампании, куда секретарь приехал за свой счет. Он застал великого сенешаля дома, но когда Боккаччо попытался поприветствовать его, "ваш Меценат [Аччаюоли] принял меня так, как если бы я возвратился с прогулки по городам или селам близ Неаполя: не с улыбкой, не с дружескими объятиями и любезными словами; напротив, он небрежно протянул мне правую руку, когда я вошел в его дом. Конечно, это не слишком обнадеживающее предзнаменование!"[251], — пишет, вскоре после этой встречи, Боккаччо Нелли. Ситуация сразу же ухудшилась, поскольку, хотя вилла была величественной и наполненной "великолепными вещами", королевский секретарь оказался в "подвале", крошечной, грязной комнате с дырами в стенах и койкой, "только что принесенной из хижины погонщика мулов, наполовину покрытой вонючим куском коврика"[252]. В этом же "подвале" с его неприглядной койкой, по словам писателя, хранилась и всякая домашняя утварь. Что касается самого Никколо, то Боккаччо утверждал, что тот часто "удаляется на закрытые собрания и там, чтобы казалось, что он занимается серьезными делами королевства, ставит у дверей комнаты привратников, которые, согласно королевским обычаям, никого, кто бы ни попросил, не пускают… а в комнате по его приказу поставили кресло, на котором он восседает, не иначе как его величество на троне… среди весьма нестройных звуков, издаваемых животом, и испускания зловонного бремени кишок, проводятся высокие Советы и решаются надлежащие дела королевства… Простофили, ожидающие во дворе, думают, что он, допущенный в консисторию богов, в компании с ними проводит торжественные совещания по поводу всеобщего состояния республики"[253].

Боккаччо отказался от "подвала" и остановился у своего доброго друга, но вскоре после его приезда его благодетель решил снова переехать, на этот раз в свое элегантное поместье близ Байи, и его секретарь и все домочадцы были вынуждены переехать вместе с ним. И снова Боккаччо разместили в помещении, унизительном для его положения — один знакомый молодой неаполитанский дворянин был настолько потрясен койкой автора Декамерона, что велел слугам перевезти в дом Никколо одну из своих кроватей, чтобы Боккаччо мог ею пользоваться. Хуже того, не успел разочарованный писатель перевезти свою библиотеку и багаж на новое место, как великий сенешаль и все его приближенные, забыв о новом секретаре, снова переехали, на этот раз к королевскому двору в Неаполе. Боккаччо остался "один, с грузом книг… на берегу вместе со слугой… без необходимых вещей и не знал что делать"[254]. Он ждал больше месяца, живя в доме своего небогатого друга, пока "он [Аччаюоли] делал вид, что ничего не замечает"[255], прежде чем в марте 1363 года решил покинул королевство и свой пост, "чтобы больше не мучиться из-за этого Мецената… оставив Великого человека с той умеренностью, на которую он был способен"[256].

Иоанна, несомненно, оставалась в неведении о причинах недовольства Боккаччо, так как была в это время чрезвычайно занята дипломатическими делами, да и Никколо был не склонен оповещать ее о Боккаччо. Скорее всего, ей просто сказали, что писатель — "человек с причудами",[257] как упрекал его друг Нелли в письме от 22 апреля 1363 года, и он просто решил уехать. Конечно, королева не разделяла презрения своего великого сенешаля к его бывшему другу, поскольку она попыталась снова уговорить Боккаччо посетить ее двор в 1370 году, когда он приехал навестить своего приятеля Уго ди Сан-Северино. В этот раз Иоанна дошла до того, что предложила оплатить его пребывание в Неаполе, чтобы он мог полностью посвятить себя творчеству. "Чудесный человек [Уго] заботился [обо мне]… всеми своими силами, так что, когда пришла помощь от светлейшей Иоанны, королевы Иерусалима и Сицилии, он разместил меня среди мирных партенопейцев"[258], — благодарно вспоминает позже Боккаччо. Когда писатель вежливо отказался от предложения Иоанны, "королева снова приложила большие усилия, чтобы удержать его"[259], хотя он снова отказался.

Однако история умеет сводить старые счеты. Несмотря на многочисленные неоспоримые дипломатические и военные достижения и попытки увековечить свою славу после смерти, включая строительство огромного монастыря во Флоренции, где он и был похоронен, Никколо Аччаюоли так и не добился желанной славы. Вместо этого обессмертившее его всеобщее признание было уготовано обедневшему и обделенному автору Декамерона, чьи захватывающие образы и блестящее отражение эпохи создали шедевр, который остается популярным на протяжении почти семи столетий.

* * *

В месяцы, последовавшие за смертью Людовика Тарентского, Иоанну больше всего волновали не искусство и культура, а возможность нового брака. Оставаться незамужней для королевы такого желанного королевства, как Неаполь, было непозволительно, и Иоанне нужен был наследник. Вражда и амбиции братьев ее покойного мужа угрожали ее правлению изнутри. Внешние факторы, такие как сохранение с таким трудом завоеванного суверенитета над Сицилией и необходимость оградить границы королевства от жестокости вольных компаний, требовали от нее быстро найти мужа, способного командовать армией. Иоанна не испытывала недостатка в женихах, напротив, ее так завалили предложениями, что главная трудность заключалась в том, чтобы как можно дипломатичнее отбиться от потенциальных кандидатов. Король Франции Иоанн, видя, что такой приз, как неаполитанский трон, внезапно стал доступен, в августе отправил в Неаполь ряд послов, включая епископа Неверского и французского королевского секретаря, чтобы уговорить Иоанну выйти замуж за его младшего сына, Филиппа, которому только исполнилось двадцать лет. Миланское семейство Висконти не менее жаждало пополнить список своих владений в южной Италии.

Отказ королевы от гибеллинского Милана был поддержан папством, но французское предложение имело поддержку Церкви и должно было быть рассмотрено с деликатностью. Иоанне не нужен был такой молодой муж, и она опасалась, что Франция может попытаться поглотить Неаполь, который, прежде всего, она хотела оставить независимой монархией. В письме к Папе она подчеркивала, что королевству необходимо заполучить человека, способного "мудро править и мужественно защищать королевство"[260]. Королю Иоанну, она написала письмо, в котором благодарила его за великую честь, которую он решил ей оказать, но с сожалением отклонила кандидатуру Филиппа на том основании, что брак между кровными родственниками препятствует зачатию детей. Ее брак с сыном Екатерины Валуа уже оставил королевство без наследников, и королева винила покойного мужа в многочисленных несчастьях, включая "противоречивые желания знати и народа, смуты, вторжения, увечья нанесенные некоторым людям, бесчисленные выкупы и бесчисленные трагедии и другие беды, слишком большие, чтобы их перечислять". Иоанна также сообщила послам короля Иоанна, что дала клятву удалиться в монастырь, а не "увековечивать несчастье своего бесплодия, выходя замуж за другого члена дома Валуа"[261].

Но короля Франции было нелегко разубедить, и он попытался принудить Иоанну к браку, оказывая на нее давление через Святой престол, который находился в состоянии разброда и шатаний в связи со смертью Иннокентия VI. Старый Папа, ослабленный и подавленный рядом внешнеполитических неудач, скончался 12 сентября 1362 года. При всей своей добродетельной приверженности реформам, непримиримый подход Иннокентия к своим противникам оставил Церковь гораздо менее богатой и могущественной, чем при его коррумпированном предшественнике Клименте VI, и это положение дел не осталось незамеченным кардиналами. В ходе первого голосования, состоявшегося 22 сентября, Священная коллегия избрала брата Климента, Гуго Роже, с перевесом в пятнадцать голосов против пяти.

Однако Гуго не захотел быть Папой и категорически отказался от этой чести, что заставило провести еще один тур голосования. И снова соперничество между кардиналами Талейраном Перигорским и Ги Булонским привело к тому, что ни один из них не смог получить большинство голосов, и папские амбиции обоих прелатов угасли вместе с этими выборами. Вместо этого 28 сентября Священная коллегия в поисках приемлемого кандидата выбрала другого, более старшего, компромиссного кандидата, пятидесятиоднолетнего Гийома де Гримоара, аббата бенедиктинского монастыря Сен-Виктор в Марселе.

В момент избрания Гийом исполнял обязанности папского нунция при Неаполитанском дворе. Извещенный тайными посланниками о решении кардиналов, он поспешил вернуться в Авиньон, где и был коронован 6 ноября 1362 года, приняв имя Урбана V.

Возведение аббата Сен-Виктора на папский престол оказалось весьма удачным для Иоанны. Ее отношения с Иннокентием VI, с которым королева никогда не встречалась лично, с самого начала были предрешены явной неприязнью Папы (полностью взаимной) к Людовику Тарентскому, из-за чего ее королевство страдало в течение многих лет от интердикта и навязчивого папского вмешательства. Краеугольным камнем внешней политики королей из Анжуйской династии всегда было партнерство с папством, но пока был жив ее муж, Иоанна так и не смогла установить с Иннокентием такие же крепкие и доверительные отношения, какие были у нее с Климентом. Королева была вынуждена полагаться на своего великого сенешаля, чьи усилия, хотя и были в конечном итоге полезными, но в то же время слишком корыстными. Когда дело касалось папского двора, Никколо всегда был больше заинтересован в собственном продвижении, чем в установлении подлинного взаимопонимания между Неаполем и Авиньоном.

Все изменилось с избранием Урбана. Между Иоанной и бывшим нунцием существовали взаимное уважение и симпатия, порожденные знакомством с характерами, религиозными и культурными взглядами друг друга. Хотя Урбан, как и его предшественник, был аскетом (на протяжении всего своего правления он твердо придерживался устава и традиций своего монашеского ордена, в том числе отказался от традиционного папского одеяния в пользу простой монашеской рясы и спал на голом полу), характер нового Папы был гораздо более легким, чем у Иннокентия. При общении с просителями Урбан в первую очередь стремился максимально удовлетворить просьбы каждого; в этом его подход к своим обязанностям напоминал Климента VI (хотя у него не было пристрастия Климента к раздаче привилегий). Урбан также был чрезвычайно щедрым и большим покровителем искусств. Став Папой, он благоустроил свое бывшее аббатство в Марселе, лично контролируя работу архитекторов и украсив церковь прекрасными гобеленами и церковной утварью, отлитой из золота и украшенной драгоценными камнями. Среди прочих проектов Папа построил собор и приорство на юге Франции. Не менее страстной была его приверженность к литературе и просвещению. Урбан активно поддерживал университеты и студентов и даже основал музыкальную школу. Петрарка восхищался Папой и писал ему восторженные письма.

То, что Урбан был человеком, с которым королева чувствовала себя свободно, было очевидно с самого начала его понтификата. Еще до его вступления на престол она попросила официального разрешения на новый брак и была вознаграждена его письменным согласием, выданными 7 ноября, на следующий день после его коронации. По словам Маттео Виллани, когда 20 ноября король Франции Иоанн прибыл в Авиньон, чтобы засвидетельствовать свое почтение новому Папе, и сразу же выдвинул своего сына Филиппа в качестве кандидата на брак с Иоанной, Урбан сначала пообещал заняться этим вопросом, "если принц будет проживать в королевстве, принесет присягу и обязуется платить церковные пошлины, и если королева, которую он будет увещевать, согласится"[262]. Однако королева самым решительным образом не согласилась. Отвечая на папское письмо от 29 ноября, в котором Урбан заметил, что отказ от предложения ее французского кузена может нанести вред ей самой и ее королевству, Иоанна заявила: "В конце концов, решение о вступлении в брак является свободным, и я не вижу причин, по которым это решение должно быть отменено за счет моей свободы… Я прошу Ваше Святейшество со всем возможным уважением простить меня за мои чрезмерные и, возможно, оскорбительные слова, но это та тема, которая побуждает меня выражать свои мысли без обиняков… Я надеюсь, что я дала ясный ответ, что мое потомство будет полностью происходить от крови моего королевского дома, независимого (и я скорее умру но не допущу другого) от других народов", — страстно заключила она[263].

На самом деле королева, из-за давления Франции, вынужденная действовать быстро, уже сделала свой выбор. 14 декабря, не дожидаясь ответа Урбана, Иоанна через посланников официально обязалась выйти замуж за Хайме (Якова) IV, короля Майорки, сына племянника королевы Санции Хайме III, который унаследовал трон Майорки после смерти брата Санции Санчо в 1324 году. Это был тот самый Хайме III, который, в борьбе с Арагонской короной потерял свое королевство и просил помощи у Папы в 1348 году, как раз в то время, когда Иоанна предстала перед Климентом VI и которому одолжила свой флот в 1348 году в благодарность за то, что он отстаивал ее интересы перед Святым престолом. Будущий Хайме IV, которому в то время было двенадцать лет, находился вместе с отцом в Авиньоне и, предположительно, Иоанна могла там с ним видеться.

Однако предоставленные неаполитанской королевой провансальские корабли, принесли ее кузену мало пользы. В 1349 году, получив армию в придачу к одолженному флоту, Хайме III вместе с сыном предпринял атаку на своих арагонских врагов на Майорке. Вторжение потерпело грандиозную неудачу. Король был убит, а его сын, Хайме IV, попал в плен и был заключен в тюрьму, где оставался "заточенным в железной клетке в течение следующих четырнадцати лет"[264]. Наконец, в 1362 году, ему удалось сбежать, и как раз вовремя, чтобы, 14 декабря, жениться на Иоанне по доверенности. Время его побега позволяет предположить, что Неаполитанский двор мог иметь к этому какое-то отношение.

Для Иоанны, по крайней мере теоретически, Хайме IV Майоркский обладал всеми качествами, которые она искала в муже. Ей не пришлось бы беспокоиться о том, что он посягнет на ее титул и будет требовать короновать его неаполитанской короной, как это произошло с Андреем и Людовиком Тарентским. Хайме уже был королем, а значит, равным по рангу своей жене. Более того, он привносил в брак свое собственное королевство (пусть пока еще занятое врагом), которое он был твердо намерен себе вернуть, чтобы не чувствовать себя нахлебником. В двадцать семь лет Хайме мог возглавить ее армию и был не настолько молод, чтобы к нему не прислушивались, и не слишком стар, чтобы воевать самому. Он мог бы держать в узде ее зятя и его брата и обеспечить безопасность границ. Он не был ее кровным родственником, но союз с Майоркой полностью соответствовал традициям Анжуйской династии, заложенным ее дедом, и придавал ее правлению историческую легитимность. Если Хайме отвоюет свое королевство с ее помощью, на что она явно рассчитывала, он станет идеальным союзником, чтобы защитить ее владения на Сицилии и оградить Неаполь от захватнических устремлений Арагонской короны. Никколо Аччаюоли, который вряд ли был политическим неофитом и был заинтересован в сохранении неаполитанской власти на Сицилии, также одобрил этот выбор.

У короля Майорки тоже были все основания согласиться на этот союз. Проведя большую часть своей юности в безнадежном плену, он вдруг оказался свободным и женихом женщины, которую желали все монархи Европы за ее большое и стратегически важно расположенное королевство, и которая могла дать ему возможность отомстить своим врагам.

Иоанна добилась своего. Урбан благосклонно отнесся к ее желанию и одобрил брак буллой от 8 февраля 1363 года. 16 мая жених и его приближенные прибыли в гавань в сопровождении флотилии из семи кораблей. Начался обычный период ликования, включавший пиры, процессии и другие общественные празднества, а затем, во время торжественной церемонии в Кастель-Нуово, Иоанна вышла замуж за своего третьего по счету супруга, Хайме IV, короля Майорки.

Глава XV

В поисках наследника

Четырнадцать лет в темной, тесной тюремной камере не способствуют к появлению самых здоровых или хорошо приспособленных к жизни брачных партнеров.

Неаполь все еще переживал последствия чумы, когда в мае туда прибыл Хайме Майоркский. Ослабленный физически после долгого заключения, король столкнулся с гнетущей жарой итальянского южного лета. О том, что здоровье Хайме оставляло желать лучшего, должно быть, хорошо знали в королевстве, и до того, как жених и невеста успели познакомиться, Роберт Тарентский затеял новый мятеж. В середине июня император Константинополя, при поддержке своего брата Филиппа, захватил один замок, используя в качестве предлога спор о собственности, которая, как утверждала Мария, все еще причиталась ей в качестве приданого.

В принципе задача по усмирению Роберта и Филиппа должна была бы лечь бы на плечи нового мужа Иоанны, но Хайме был слишком болен, чтобы возглавить армию. "Сир король страдает от терциевой лихорадки. Врачи увеличили количество предписаний, учитывая эпидемию, которая уже привела к смерти многих людей"[265], — сообщал Урбану архиепископ Неаполитанский в письме от 1 июля 1363 года. К 5 июля состояние Хайме стало улучшаться. "Но я сомневаюсь, что он поправится, потому что его здоровье весьма неважное. Он спал с королевой, несмотря на то, что принимал лекарства от болезни, так что этот третий приступ лихорадки истощил его, в результате чего 2 июля у него случился четвертый приступ"[266], — сообщал архиепископ Папе в очередном письме.

К счастью, примерно в это же время, Роберт Тарентский также серьезно заболел, и Иоанна смогла разрешить кризис, передав Марии три города и замок, тем самым удовлетворив Филиппа, и политически отколов его от его больного брата. Хотя угроза войны была устранена, константинопольский император продолжал вмешиваться в управление государством. "Он уже четыре раза выступал на заседания Совета, — писал архиепископ Неаполя епископу Авиньона 3 сентября, — особенно когда встал вопрос об отмене пожалований, неразумно сделанных королевой, ибо она очень бедна и не имеет средств, чтобы выплатить долг [Церкви]. [Роберт] осложняет все настолько, что дела остаются почти безнадежными, и все люди считают, что если бы советы графа Нолы [другого советника Иоанны] были соблюдены в сборе и сбережении средств и в некоторых других вопросах, денег у королевы было бы гораздо больше"[267].

Плохое здоровье Хайме Майоркского было лишь одной из составляющих гораздо более серьезной проблемы, с которой столкнулась Иоанна. С самого начала их супружества королева обнаружила, что ее новый муж психически неуравновешен и склонен к приступам агрессии. Хотя Хайме подписал брачный контракт, в котором специально отказался от посягательств на власть своей жены или вмешательства в ее управление страной, уже через несколько дней после прибытия в Неаполь он начал требовать, чтобы ему уступили управление королевством. Когда Иоанна отказала, он впал в ярость, невразумительно разглагольствуя и угрожая как своей жене, так и всему королевству. "Королева, хотя и была поражена его поведением, не набралась смелости открыть это другим и рассказала только мне с большой неохотой. Она боится своего мужа-короля и страшится его как дьявола, поскольку не только длительное заключение повлияло на здравость его рассудка, но и потому, что он, по словам врачей, эксцентричен по натуре и походит на сумасшедшего, о чем свидетельствуют его слова и поступки, но было бы гораздо хуже, если бы он злоупотреблял вином… В частности, нам не удалось, учитывая его недуг, убедить его спать в отдельной от королевы постели, и несмотря на сильные приступы лихорадки, обильное потоотделение, клизмы и другие неудобства, он отказался это сделать"[268], — доносил позже архиепископ Папе.

Иоанна скрывала эти приступы агрессии и пыталась быть терпеливой, но Хайме упорствовал, дойдя до сговора со своим зятем, Джованни II Палеологом, маркизом Монферратским, чтобы призвать Белую компанию Джона Хоквуда в Неаполь для поддержки восстания против королевы. Белая компания прибыла в Тоскану в июле и была нанята пизанцами на шесть месяцев за 150.000 флоринов для войны против Флоренции, своего извечного противника. К сентябрю Хоквуд одержал значительную победу в сражении при Инчизе, взяв в плен многих флорентийских дворян. Угроза вторжения этой компании, состоявшей, по данным Маттео Виллани, из 3.500 хорошо вооруженных всадников и 2.000 пехотинцев, постоянно висела над Неаполитанским королевством, особенно когда выяснилось, что наемники в декабре уже проникли на север страны и от дальнейшего продвижения на юг их удержал только сильный снегопад. "Королева уже давно подозревает, что ее муж ответственен за набеги вольных компаний, и по этой причине сегодня между ними происходит скандальный разлад"[269], — писал архиепископ Неаполя епископу Авиньона 18 января 1364 года.

Иоанна как можно дольше пыталась скрыть психически нестабильное состояние мужа от всех, кроме самых близких советников, но тайна все равно открылась, 4 января 1364 года, когда Хайме устроил публичную сцену с насилием, вызвавшую большой скандал при дворе и во всей столице. Вынужденная признать, что ее третий брак стал катастрофой, королева обратилась с длинным письмом к Папе, которое раскрывает всю глубину ее отчаяния. "Святейший отец, важность этого вопроса вынуждает меня с величайшей тревогой открыть Вам то, что я хотела бы, чтобы Небеса позволили мне хранить в тайне. Через восемь дней после того, как с Божьего соизволения и согласия Вашего Святейшества я сочеталась со своим супругом узами брака, он начал совершать безумные поступки, о которых я поначалу не слишком беспокоилась, полагая, что они вызваны его молодостью и последствиями долгого заключения, которое могло затуманить его рассудок. Но через несколько дней, заболев лихорадкой, он совершил еще более возмутительные поступки, так что, по совету врачей, я приказала убрал из его апартаментов оружие, камни, деревянные дубинки и все подобные предметы, которые он мог бы взять в руки. Но и об этом я умолчала, полагая, что причиной тому стало его заболевание. Позже, узнав его получше, я стала замечать, что каждый месяц, иногда при смене фаз луны, а иногда сразу после полнолуния, у него случаются приступы безумия, с некоторыми периодами прояснения рассудка"[270], — с тревогой сообщала Иоанна Папе.

Королева заметила, что в попытках вылечить Хайме обращались ко многим известным врачам. Она сама тщательно следила за его питанием, что, очевидно, означало ограничение потребления фруктов, поскольку архиепископ Неаполя также заметил Папе, что Хайме часто переедал, что приводило к "поносу и рвоте"[271]. Тем не менее, несмотря на очевидное отсутствие улучшений у мужа и понимание грозящей ей опасности, Иоанна хоть и с опаской но продолжала делить с Хайме постель, о чем она откровенно сообщила Урбану.

"Но совсем недавно, однажды утром, при последней смене фазы луны, он внезапно, как лунатик, скрежеща зубами, начал говорить, что намерен провести реформы правосудия королевства, как, помнится, я уже писала Вам, и что он осуществит все задуманные им меры, невзирая на меня, и что я должна немедленно представить ему отчет обо всех пожалованиях и привилегиях, поскольку он хочет знать все. Я согласилась, чтобы сдержать его приступ безумия, и, чтобы угодить ему и вопреки данному мне совету, отдала приказ представить ему этот отчет. Но злоупотребляя моими добрыми намерениями, он перешел на высокомерный тон и заявил, что все бенефициарии, пользовавшиеся, до сегодняшнего дня, какими бы то ни было привилегиями, будут без промедления их лишены"[272], — продолжала Иоанна в своем письме. Когда Иоанна указала на то, что в их брачном контракте есть несколько пунктов, запрещающих Хайме вмешиваться в государственные дела, и что, подписав этот документ, который был узаконен папской буллой, он согласился с этими условиями, Хайме пришел в ярость. "Выслушав мой ответ с большим нетерпением, он ответил, как часто делал это публично, со многими жестами презрения, что если бы он мог быть господином и повелителем, то никогда не отказался бы от этой власти ни ради Папы, ни ради Церкви, поскольку ему все равно, как им повиноваться. Я посоветовала ему не говорить так на людях. Он повернулся ко мне и сказал, что сделает то, что должен сделать. Я спросил его, что он намерен сделать, а он ответил, что даже готов ударить ножом по телу Христа. Дело в том, мой дорогой отец и господин, что он уже разослал пятьдесят писем с обещаниями пожалований своим знакомым на три тысячи, две тысячи, тысячу флоринов и больше, которые каждый год должны будут выплачиваться из королевской казны".

Затем Иоанна рассказала об инциденте, вызвавшем такой большой скандал при дворе и во всем королевстве. "Несмотря на то что свидетелей было много, я терпеливо переносила нанесенное мне оскорбление и, чтобы не случилось ничего худшего, приказала никому ничего не предпринимать, притворившись, будто он сделал это не со злым умыслом, а шутки ради, и что он не собирался так сильно меня задеть. Он повернулся ко мне и стал сыпать оскорблениями, порочащими мою репутацию, говоря вслух, что я убила своего мужа, что я никчемная куртизанка, что я держу возле себя сводников, которые приводят ко мне мужчин по ночам, и что его месть будет достойна подражания… Я поняла, что такие вещи нельзя держать в тайне и что о них уже говорят во всем городе. Очень быстро прославленный император Константинопольский, принц Ахайский и Тарентский, узнав об этом, прислал ко мне этой ночью императрицу, свою жену, и герцогиню Андрийскую, свою сестру, чтобы они составили мне компанию. Они спали со мной в моей комнате, проявляя большую заботу с надеждой, что приступ безумия моего мужа пройдет, но утром мы нашли его в еще худшем состоянии. Итак, вечером второго дня тот же император прибыл ко мне лично, вместе с моей сестрой, женой сеньора Филиппа Тарентского, в сопровождении немалого числа вооруженных людей, но не для того, чтобы совершить какой-либо неподобающий поступок, а чтобы пресечь дерзость знакомых [спутников] короля, если бы они посмели нагло себя вести… Наконец, мы решили, что мы с моим господином и мужем никогда не будем встречаться наедине в постели или в комнате, пока не определим полностью, что нужно сделать для обеспечения моей безопасности… Что касается меня, то я открыто вхожу днем, в соответствующие часы и с соответствующим эскортом, из своей комнаты в комнату, где он живет, чтобы утешить его, оказывая ему все положенные почести и принося приятные подарки", — печально заключила Иоанна.

То, что Роберт Тарентский, который шесть месяцев назад угрожал Иоанне мятежом, должен был в трудную минуту прийти королеве на помощь, говорит о том, насколько серьезно при дворе воспринималась угроза со стороны короля Майорки и вольных компаний. Изолировав Хайме, семья Иоанны, известная в истории своими раздорами, кажется, наконец нашла предмет, по которому все могли договориться.

* * *

Разлад с мужем и опасность, которую представляло возможное вторжение Белой компании, были далеко не единственными проблемами, с которыми столкнулась Иоанна в этот период. В то время как она пыталась сдержать и скрыть вспышки безумия Хайме (ведь если бы о них стало широко известно, это только усугубило бы и так непростую ситуацию), королева также столкнулась с кризисом на Сицилии.

Несмотря на договор и коронацию 1356 года, власть над островом так и не была полностью установлена. Каталонская партия оставалась в оппозиции, постепенно набирая силу, хотя стратегически важный город Мессина под управлением сына Никколо Аччаюоли оставался верен Неаполю. Еще в 1359 году Иоанна признала, что у нее нет военных ресурсов, необходимых для прочной победы на Сицилии, и что, следовательно, необходимо заключить какое-то дипломатическое соглашение с каталонцами и их наследным монархом Федериго III, если она хочет продолжать оказывать влияние на остров. Поэтому она предложила выдать младшую дочь Марии, Маргариту, замуж за Федериго III, стремясь таким образом отколоть каталонцев от их традиционного союзника — Арагона. Иоанна особенно стремилась поскорее заключить этот договор, пока Неаполь еще удерживал Мессину, поскольку обладание этим городом давало ей тактическое преимущество, позволявшее добиваться гораздо более выгодных условий. Но каталонские советники, окружавшие Федериго Простого, отвергли неаполитанское предложение и вместо этого, в 1361 году, тайно привезли на Сицилию Констанцию, дочь короля Арагона, чтобы выдать ее замуж за Федериго, надеясь, что этот брак побудит ее отца прислать армию, и свергнуть неаполитанское правительство в Мессине.

Однако желанная арагонская военная поддержка так и не была получена, что омрачило перспективы каталонцев. Партия как раз рассматривала возможность возобновления мирных переговоров с Неаполем, когда летом 1363 года на острове вновь вспыхнула чума, унесшая жизнь молодой жены Федериго. Внезапно брачный союз с неаполитанской королевской семьей снова стал актуален, и на этот раз обе стороны ухватились за эту возможность. Единственная проблема заключалась в том, что Федериго хотел заполучить в жены не Маргариту, а ее старшую сестру Жанну.

Жанна, герцогиня Дураццо, была старшей дочерью Марии и вероятной наследницей трона, в связи с бездетность королевы, сложилась ситуация, которая не имела особых перспектив на улучшение, учитывая текущее состояние третьего брака Иоанны. Поскольку Жанна была еще и самой богатой женщиной в королевстве, она представляла собой наиболее привлекательную потенциальную невесту и стала объектом целого ряда матримониальных интриг. Одна из этих интриг, несомненно, самая вредная для неаполитанских интересов, зародилась при папском дворе.

Кардинал Ги Булонский не забыл, что еще в 1355 году Филипп Тарентский обещал выдать Жанну замуж за брата Ги, Жоффруа, в обмен на активную поддержку интересов дома Таранто перед Иннокентием VI. К неудовольствию Ги, этот брак между представителем его семьи и герцогиней Дураццо так и не был реализован, поскольку Людовик Тарентский, по мнению кардинала, отказался от обещания Филиппа, оговорив впоследствии, что Жоффруа может заполучить Жанну, но не ее деньги и владения. Когда Людовик умер, а Урбан V занял папский трон, Ги задумал возродить проект этого брачного союза, заменив Жоффруа в качестве потенциального жениха своим племянником Аймоном Женевским. Чтобы на этот раз ему не помешала политика неаполитанского двора, кардинал, желая найти союзника на месте, тайно привлек архиепископа Неаполитанского в качестве своего личного поверенного в этом деле, поручив прелату деликатную задачу по заключению сделки.

Архиепископу пришлось потрудиться. Аймон, который был настолько беден, что архиепископу пришлось внести свои собственные деньги в качестве залога за кредит в 700 флоринов, чтобы профинансировать поездку жениха в Неаполь, был наименее впечатляющим из претендентов на руку Жанны. Помимо Федериго III, герцогиню Дураццо жаждали заполучить в жены Людовик Наваррский, брат короля Наварры Карла Злого, и Людовик II, герцог Бурбонский, чья мать, Изабелла Валуа, была сестрой матери Иоанны. "Людовика Наваррского здесь очень хвалят, — писал обеспокоенный архиепископ кардиналу Ги Булонскому 5 июля 1363 года, — а мадам [Жанна] до сих пор склонялась к нему и была в восторге от него, пока не услышала, что наш кандидат красивее, но в этом она не желает никому верить, пока сама его не увидит… И поэтому я бы во что бы то ни стало хотел, чтобы он [Аймон] поскорее приехал сюда, ибо мадам тайно сообщила мне, что будет ждать его в течение двух месяцев, и за это время она не обручится ни с кем другим, ни даже после этого, кроме мессира Людовика, и то только после того, как все обсудит со мной"[273]. Далее архиепископ предложил кардиналу обеспечить епископскую должность для канцлера Жанны и каким-либо другим способом подкупить брата канцлера, сенешаля Жанны, поскольку архиепископ считал, что поддержка этих двух людей будет способствовать счастливому завершению "дела о браке"[274].

Послушавшись совета архиепископа, Аймон поспешно отправился на юг и 15 ноября прибыл в Аверсу, где остановился королевский двор. Его любезно встретили члены королевской семьи, включая Иоанну, которая дала ему аудиенцию, и сама Жанна; после этого все приняли участие в пиру и танцах, наспех организованных в честь свадьбы одной из служанок Иоанны. На следующий день Аймона удостоил обедом Хайме Майоркский, у которого, видимо, был один из лучших дней, и претендент снова танцевал с Жанной. Аймон произвел на Жанну чрезвычайно хорошее впечатление, особенно после того, как подарил ей дорогие украшения (приобретенные на деньги архиепископа) в знак своего расположения. Неизвестно, был ли он на самом деле красивее Людовика Наваррского, поскольку тот, занимавший более высокое положение в обществе, отказался приехать в Неаполь, чтобы просто посвататься к Жанне. Должно быть, Аймон был достаточно симпатичен, потому что слишком внимательное отношение герцогини к гостю из Женевы породило слух, что она уже тайно вышла за него замуж. На следующий день королева Иоанна сама высказала это подозрение архиепископу, который опроверг сплетни и потребовал принять решение по сватовству Аймона. "На следующий день я обратился к королеве, — писал архиепископ кардиналу Булонскому 23 ноября, — в присутствии всего ее Совета… Королева тогда наконец кое-что сказала. Ее ответ, в сущности, сводится к тому, что сицилийское предприятие все еще висит над нами, и в случае, если этот брак не состоится, остается вопрос о герцоге [Людовике] Бурбонском, ее близком родственнике… Но если этот брак также не состоится и если наш господин Папа одобрит кандидатуру мессира Аймона, она, со своей стороны, будет удовлетворена, и поэтому, как я полагаю, она напишет нашему господину Папе"[275]. Другими словами, в гонке за руку герцогини Аймон был на третьем месте.

К несчастью для архиепископа, вмешательство кардинала Булонского в брачные планы герцогини к этому времени стало известно кардиналу Талейрану Перигорскому, который не собирался выдавать свою внучатую племянницу, возможно, будущую королеву Неаполя, замуж за обедневшего племянника своего главного соперника. Талейран не стал возиться с представителями на месте, а отправился прямиком к Урбану. В результате архиепископу пришлось с сожалением сообщить кардиналу Булонскому, что Жанна получила "письмо, которое господин Перигорский [Талейран] недавно написал ей, в котором, среди прочего, как я узнал, сообщил, что брак с сицилийским кандидатом одобрен нашим господином Папой, и в случае, если этот брак не состоится, он сам пошлет архиепископа Патраса для переговоров в пользу герцога Бурбонского, и он побуждает мадам остановиться на том или другом из них, несмотря на то, что этот отъявленный мошенник, архиепископ Неаполитанский, которого все, кто его знает, считают таковым, интригует ради какого-то другого кандидата, который не соответствует ее высокому положению принцессы королевской крови, и что ей ни в коем случае нельзя склонять к такому браку"[276].

Урбан тоже написал и Жанне, и королеве Иоанне. Жанне Папа выразил решительное одобрение ее предполагаемому браку с королем Сицилии "как средство вернуть Федериго к послушанию и преданности Святой Римской Церкви"[277] и предупредил ее, чтобы она не связывала себя обязательствами ни с кем другим. "Ваш родной дядя [Талейран], который является человеком большого благоразумия и любит вас как отец… будет мудро направлять и помогать Вам в этом деле, как и в других ваших начинаниях", — отмечал Урбан в письме от 28 ноября. В письме к Иоанне, написанном в тот же день, Папа пошел еще дальше: "Поскольку было бы неуместно, чтобы знаменитый титул дома Дураццо… перешел в чужие руки, на что, как нам стало известно, делается попытка [речь идет о предполагаемом браке с Аймоном], мы желаем и повелеваем Вам, чтобы, если вышеупомянутая герцогиня пожелает передать город и герцогство другому лицу, не принадлежащему к вышеупомянутому дому, вы ни в коем случае не соглашались на это, но прямо запретили ей это делать и препятствовали этому всеми силами"[278].

Но Жанна, которой к тому времени уже исполнилось двадцать лет и которую больше интересовала сексуальная привлекательность, чем государственная политика, не хотела выходить замуж за короля Сицилии, который, как она слышала, был не так привлекателен, как Аймон или Людовик Наваррский, и к тому же получил прозвище Простой. Чтобы продвинуть свои собственные планы, герцогиня предприняла шаги, чтобы сорвать предполагаемый брачный союз. Втайне она отправила одного из своих слуг на Сицилию, чтобы "узнать о некоторых вещах, а именно, правда ли говорят, что состоянии королевства плачевно, король как и покойная королева бедны, а также поподробни о личности упомянутого короля"[279], писал архиепископ Неаполитанский. Однако миссия слуги не ограничивалась шпионажем, что выяснилось, когда он был взят под стражу в Мессине людьми, верными Иоанне и великому сенешалю. Жанна Дураццо также передала вместе с ним письмо Федериго III, в котором предупреждала короля Сицилии, что Никколо Аччаюоли нельзя доверять в мирных переговорах, поскольку он намерен захватить остров Мальта для себя самого "и некоторые другие вещи… касающиеся города Мессины, в ущерб упомянутой мадам королеве"[280], сообщал архиепископ.

Иоанна, хотя, конечно, и была намерена заключить сицилийский брак, чтобы спасти единственное великое внешнеполитическое достижение своего правления, тем не менее до сих пор терпела скандальное отношение своей племянницы. ("Я бы сама вышла за него [короля Сицилии], если бы могла!"[281] — не раз восклицала Иоанна.) Но, то что вскрылось, было настоящей изменой. Королева, которая правильно определила, что причиной упрямства Жанны был архиепископ Неаполитанский, быстро приняла меры, чтобы наказать виновных. 22 декабря 1363 года сенешаль Жанны и другие ее приближенные были арестованы по обвинению в заговоре против короны (или "использовании своего влияния на нее [Жанну] в пользу наших дел",[282] как выразился архиепископ в письме кардиналу Булонскому от 29 декабря). Сама Жанна была помещена под домашний арест в Кастель-дель-Ово. "Упомянутая сеньора герцогиня… все еще находится под строжайшим арестом, причем настолько, что никто, будь то знатный или простой, знакомый или посторонний, не имеет к ней доступа; так что она даже не присутствовала на рождественском богослужении", — писал архиепископ. Хотя сам прелат был защищен своим положением священнослужителя, его обвинили в намеренном подрыве договора с Сицилией, который к тому времени был заключен на весьма выгодных для Неаполя условиях. Между архиепископом и Никколо Аччаюоли шла "открытая война"[283]. Первый опасался, что его корреспонденцию перехватывают и перлюстрируют, и принял меры предосторожности, став использовать шифр. Он также умолял кардинала Булонского попросить Папу назначить легата в королевство, чтобы тот помог ему в его деле.

Для королевы мысль о том, что ее племянница восстанет против брака, который поможет закрепить одну из главных целей всех анжуйских королей и, кроме того, принесет мир и стабильность королевству, была немыслимой. И вот 16 января 1364 года Жанну привезли в дом Роберта Тарентского, где герцогиня Дураццо сдалась перед компанией, состоявшей из ее тети, королевы, ее матери Марии и ее дяди, императора, и согласилась выйти замуж за Федериго III. Казалось, что союз Неаполя с Сицилией все-таки спасен.

А на следующий день неожиданно умер кардинал Талейран Перигорский.

Скорость, с которой папский двор изменил свое мнение о браке Жанны, была поразительной. В одночасье Урбан, который до этого момента был занят умиротворением Талейрана, оказался внезапно освобожден от этой неприятной обязанности, что оставляло широкие возможности для, теперь уже главенствующего в курии, кардинала Ги Булонского. 27 февраля, через десять дней после кончины кардинала Перигорского, Урбан написал Иоанне письмо, в котором приказал ей освободить Жанну из-под стражи, чтобы позволить ей выйти замуж за Аймона, угрожая санкциями, если королева не подчинится его приказу. В конце апреля под нажимом кардинала Урбан подписал буллы, отлучающие и Иоанну, и Марию от Церкви за то, что они не позволили Жанне выйти замуж за того, кого она пожелает, и отправил их архиепископу Неаполитанскому для обнародования. Однако архиепископ не осмелился представить буллы при дворе. "Поскольку нет большего зла, чем злодеяние женщины, особенно этих двух, и по правде говоря, я теперь начинаю бояться, прежде всего потому, что они делают такое приветливое лицо, когда видят меня: с Пасхи королева четыре раза приглашала меня отобедать с ней, и я всегда с оправданиями вынужден был отказываться!"[284] В конце концов, королевству пригрозили интердиктом за отказ разрешить Жанне выйти замуж за Аймона. Как писал кардинал Булонский Никколо Аччаюоли: "И по правде говоря, мой дорогой друг, до сих пор мы не слышали, чтобы в стране какого-либо другого государя в христианском мире людей силой принуждали к браку"[285], — потрясающее заявление, которое, без сомнения, вызвало бы большой интерес у многочисленных владетельных дворов Европы, если бы Курия сочла нужным сообщить им о нем.

После того как брачные договоренности были сорваны, общественное мнение на Сицилии переметнулось от латинской партии к оппозиции. Ободренная очевидной слабостью Неаполя и оскорбленная пренебрежительным отношением Жанны к своему жениху, каталонская партия нанесла удар. 1 июня 1364 года войска Федериго III захватили Мессину, получив помощь изнутри самого города. Падение Мессины положило конец господству латинской партии, перспективному брачному союзу и короткому правлению Иоанны в качестве королевы Сицилии.

Ошеломленная и разъяренная, правящая элита Неаполя ополчилась на архиепископа. 18 июня самые высокопоставленные бароны и придворные, при полном одобрении королевы, направили Папе коллективное письмо в весьма резких формулировках, в которой жаловались на вмешательство в дела королевства и называли архиепископа "великим обманщиком, который совратил одного человека лестью, другого — обещаниями… [который] сумел воспрепятствовать браку герцогини с Федериго, разрушив все надежды на мир и спокойствие в королевстве… [Далее дворяне поклялись] до последнего сопротивляться браку Жанны Дураццо с Аймоном Женевским"[286]. Ги Булонский дал отпор, убедив Урбана прислать папского легата, который прибыл в королевство в начале июля с новыми буллами, отлучающими Иоанну и Марию от Церкви, если Жанна не будет передана под папскую опеку до 20 августа. Буллы были обнародованы в столице 11 июля. Вечером того же дня Иоанна холодно сообщила легату Урбана, что герцогиня Дураццо находится под опекой своей матери, а не королевы. Мария, разгневанная таким вмешательством в то, что она считала частным семейным делом, обрушилась на архиепископа в присутствии папского легата, а затем приказала своим слугам напасть на дворец архиепископа и похитить двух его слуг, которые впоследствии были спасены другими церковниками. Столкнувшись с такой открытой враждебностью, архиепископ счел благоразумным отступить и бежал из королевства. Папский легат дождался крайнего срока — 20 августа, и когда Жанна не была отпущена под его опеку, он объявил отлучение и наложил на королевство интердикт. Затем он тоже бежал.

Наперекор папскому двору Жанна, 23 ноября 1365 года, "по совету королевы Иоанны, ее тетки и… ее матери [Марии]"[287] была обручена с младшим братом Карла Злого Людовиком Наваррским, а в следующем году вышла за него замуж. "18 июня 1366 года Людовик Наваррский вошел в гавань Неаполя с тремя галерами и на следующий день женился на Жанне, герцогине Дураццо, и в ту же ночь переспал с ней"[288], — сообщается в официальной хронике. Со своей стороны, Аймон Женевский, не сумев добиться руки Жанны, отправился, в 1366 году в Константинополь, чтобы принять участие в крестовом походе против турок. Хотя летом 1367 года Аймон благополучно вернулся в Венецию, по дороге домой в Женеву он заболел и умер 30 августа. Мужа Жанны также постигло несчастье: желая утвердить свою власть над владениями своей жены, он нанял вольную компанию наваррских наемников и в 1372 году начал подготовку к нападению на город Дураццо, перешедший в руки врага. Но не успел он прибыть в порт, как заболел или был ранен (сведения разнятся) и вскоре умер.

Однако истинной жертвой вмешательства Святого престола в брачные дела, несомненно, стало Неаполитанское королевство, которое потеряло единственный шанс удержать свои долгожданные территориальные приобретения на Сицилии. К 1372 году Иоанна была вынуждена признать главенство каталонцев на острове и подписать мирный договор с Федериго III. Хотя королеве удалось выторговать ряд условий по которым Федериго III обязался не использовать титул "король Сицилии", который Иоанна оставляла за собой и своими наследниками, а именоваться "королем Тринакрии"; выплачивать ежегодную дань Неаполитанской короне в размере 3.000 унций золота, что составляло около половины суммы, необходимой Иоанне для ежегодной выплаты Церкви в рамках первоначального договора с Карлом Анжуйским, договор, тем не менее, представляло собой окончательный отказ от неаполитанских амбиций на Сицилии. 31 октября 1372 года этот договор был еще более изменен в ущерб Неаполю Папой, который потребовал, чтобы Сицилия перешла под его власть и чтобы и Иоанна, и Федериго принесли Церкви оммаж за остров. Согласие Федериго на это и другие папские условия привело к тому, что 30 марта 1375 года он был коронован как король Сицилии и в дальнейшем пользовался этим титулом, а не титулом короля Тринакрии. Поскольку Иоанна также сохранила за собой титул королевы Сицилии, это могло вызвать некоторую путаницу, но средневековый мир не отличался находчивостью и легко разрешил эту проблему, просто придумав название Королевство обеих Сицилий — гениальное решение, которое сохранялось в течение следующих пятисот лет.

* * *

Несмотря на отлучение от церкви, противостояние в связи с браком герцогини Дураццо представляло собой явную аномалию в отношениях королевы с Папой. Почти во всех остальных вопросах Иоанна неуклонно сотрудничала с Урбаном. В основе этого сотрудничества лежали общие цели и понимание сложившейся политической ситуации. Каждый из них признавал в другом сторонника того, что оба считали важнейшей проблемой эпохи: необходимости возвращения папского двора в его прежнюю резиденцию в Италии.

Возвращение в Рим было заветной целью понтификата Урбана. Он считал, что почти все беды, обрушившиеся на Италию, связаны с переездом папского двора в Авиньон, и, конечно, лучшим способом использовать значительные военные достижения кардинала Альборноса было возвращение под власть Папы патримония Святого Петра. Урбан знал, что его план встретит яростное сопротивление как со стороны Священной коллегии кардиналов, большинство членов которой были французами, так и со стороны европейских государей, таких как король Франции, который привык оказывать значительное влияние на церковную политику в силу близости Авиньона к французской столице. Чтобы осуществить свою мечту, Урбану нужны были влиятельные союзники в Италии, готовые оказать материальную поддержку в виде кораблей для переезда папского двора, солдат для охраны его членов и проведения в жизнь его политики после прибытия в Рим.

В этом стремлении у Папы не было более стойкого союзника, чем королева Неаполя. Возвращение папского двора в Италию означало возобновление тесного сотрудничества, которое было характерно для папства во время царствования предыдущих анжуйских королей. Кроме того, сама Иоанна была очень религиозна и по этой причине также желала, чтобы резиденция церковной власти находилась поблизости. Поэтому, хотя они ссорились из-за брака Жанны, и, конечно же, из-за потери Сицилии, этот вопрос никогда не вызывал серьезных разногласий между Иоанной и Урбаном, как подобные споры отдалили Иннокентия VI от Людовика Тарентского.

Напротив, Урбан часто делал все возможное, чтобы помочь Иоанне, чтобы укрепить ее правление. В мае 1364 года, когда королева не смогла собрать деньги на ежегодную дань Церкви (архиепископ Неапольский сообщал, что в целом королевство в том году получило около 290.000 флоринов дохода, но из-за отчуждения многих доменов доля короны в этом доходе была настолько мала, что королева едва могла позволить себе купить хлеб), Урбан простил девять десятых долга, а затем через посредника одолжил Иоанне оставшуюся сумму в 15.000 флоринов. Когда 17 сентября 1364 года тяжело болевший Роберт Тарентский наконец умер, а Филипп Тарентский попытался помешать Иоанне вернуть земли и доходы, из владений его брата, ранее принадлежавшие короне, Урбан вновь поддержал королеву, особенно после того, как она пообещала направить доходы от этих владений на выплату ежегодной дани.

Следующий 1365 год, стал для королевы поворотным. Очевидно, что несмотря на свой страх перед вспышками безумия Хайме, Иоанна возобновила с мужем интимные отношения, что свидетельствует о том, как отчаянно она стремилась произвести на свет собственного наследника трона. В январе 1365 года ее усилия были вознаграждены. Тридцатидевятилетняя королева Неаполя была беременна.

Радость и облегчение Иоанны по поводу зачатия нетрудно представить. Урбан тоже был доволен и в письме от 5 февраля отменил ее отлучение от церкви (все еще действовавшее из-за сопротивления браку Жанны с Аймоном), чтобы оно не мешало предстоящему рождению ребенка. Но в июне ликование сменилось отчаянием, когда у королевы случился выкидыш.

Резкое прерывание беременности, которой так страстно желали, сильно повлияло на Иоанну. Она выдержала испытание сожительства с третьим мужем только потому, что верила, что сможет родить детей от кого-то, кто не является ее близким родственником. Когда же судьба распорядилась иначе, она обратилась к Церкви. Тем летом, как только она оправилась, королева написала Урбану письмо, приглашая его перевести папский двор в Неаполь под ее защиту и предложила ему свой флот в качестве средства передвижения.

Выбор Неаполя, а не Рима, имел свой прецедент. Иоанна знала, что ее прадед Карл Хромой, в 1294 году, побудил Папу Целестина V короноваться в Аквиле и прожить весь свой понтификат (хотя и длившийся пять месяцев) в маленькой комнатке в Кастель-Нуово. Кроме того, королевство Иоанны обещало быть гораздо более безопасным местом, чем Рим, чьи печально известные склонные к бунту жители лишь недавно согласились вновь подчиниться папской власти, да и то лишь под нажимом кардинала Альборноса и его наемников.

При поддержке королевы и императора Священной Римской империи Карла IV, который был обеспокоен тем, что итальянские правители становятся слишком могущественными, и хотел иметь в качестве противовеса сильную папскую власть, Урбан пришел к судьбоносному решению. 1 октября 1365 года он написал Иоанне письмо, в котором благодарил ее за приглашение и предложение помощи и сообщал, что намерен вернуть папский двор в Италию, как только политические условия покажутся ему благоприятными. Хотя было ясно, что Папа намерен поселиться в Риме, а не в Неаполе, Иоанна не выразила разочарования, а только радость — еще одно свидетельство того, что ее мотивы были скорее духовными, чем политическими. "Я сожалею только об одном, — сообщала королева в ответном письме Урбану, — что Создатель не счел нужным создать меня мужчиной; ведь если бы мой пол позволил мне это сделать, то, увидев прибытие моего господина [Папы]… я бы поспешила отправиться пешком, как когда-то апостол Петр, чтобы с благоговением приветствовать его"[289].

Даже внезапная смерть Никколо Аччаюоли, 8 ноября, не повлияла на планы этого переезда. Или, возможно, кончина великого сенешаля не была такой уж неожиданной. Согласно Маттео Пальмиери, хронисту XV века и одному из ранних биографов Никколо, смерть великого сенешаля была предсказана Святой Бригиттой Шведской, которая той осенью гостила у сестры Никколо, Лапы, в Неаполе. Напуганная пророчеством своей гостьи, Лапа поспешила сообщить об этом брату и застала его на заседании Совета с Иоанной. Он выглядел совершенно здоровым, и Лапа вернулась в свой замок с огромным облегчением, но через несколько дней Никколо заболел и умер. По этой причине Святая Бригитта, Лапа и Иоанна были изображены скорбящими на великолепной фреске Андреа да Фиренце (также известного как Андреа ди Бонаюто) в Испанской капелле флорентийской церкви Санта-Мария-Новелла в 1366 году, на следующий год после смерти Никколо.

Тело великого сенешаля было перевезено во Флоренцию и погребено в Чертозе Галлуццо, пещерном картезианском монастыре, который он построил на доходы от своей весьма прибыльной должности и в котором хранилась большая часть его богатства. Там, в окружении множества драгоценных произведений искусства и библиотеки, не уступающей библиотеке короля Роберта, было установлено надгробное изваяние, изображающее Никколо в полном рыцарском вооружении, а гробница украшена королевскими анжуйскими флер-де-лис (геральдическими лилиями) — честь, обычно оказывавшаяся только ближайшим членам семьи Иоанны. Никколо был похоронен рядом со своим сыном, который не пережил его, и чье столь же великолепное изваяние, по слухам, обошлась его отцу в 50.000 флоринов. Семья Аччаюоли сохранила сказочные богатства Никколо и контроль над княжеством Ахайя вплоть до следующего столетия, являясь представителями вдовы Роберта Тарентского и ее наследников. " Аччаюоли, — напишет позднее Эдуард Гиббон, — был плебеем во Флоренции, могущественный сеньором в Неаполе и государем в Греции"[290].

* * *

Потеря человека, который, по крайней мере, по его собственной оценке, имел самое большое влияние в Неаполитанском королевстве, на удивление мало повлияла на состояние дел в стране, не вызвав ни одной из обычных схваток за власть, характерных для большинства средневековых государств. Вместо этого королева, в значительной степени контролировавшая свое правительство, просто заменила Аччаюоли на Никколо Спинелли, бывшего неаполитанского посла при папском дворе. Не обладая несомненным даром саморекламы, присущим Аччаюоли, Спинелли, тем не менее, был чрезвычайно способным администратором, который служил королеве с большим усердием. Следующие несколько лет были одними из самых спокойных, которые королевство знало за последние десятилетия.

Несомненно, во многом это спокойствие было вызвано улучшением экономической ситуации в стране. Иоанна прилагала целенаправленные усилия для укрепления правопорядка и, соответственно, материального благополучия, защищая права простых людей от посягательств аристократии, о чем свидетельствует ее указ в пользу горожан Кьети, изданный 6 августа 1362 года, сразу после смерти Людовика Тарентского:

Иоанна, милостью Божьей, королева Иерусалима и Сицилии… Генеральному капитану и юстициарию провинции Абруцци… От имени всей общины [universitas] людей Кьети… Недавно по их прошению к нашему величеству выяснилось, что между графом Сан-Валентино и жителями Кьети возник спор из-за нескольких человек из земель графа, которые уехали жить в Кьети. Граф потребовал их вернуть, и к нему были отправлены два посланника для переговоров об урегулировании спора. Граф задержал их и отказался отпустить до тех пор, пока община не обяжется под страхом штрафа в 400 онча [около 30 золотых тари] выпроводить или изгнать его вассалов из города. Община, желая освободить своих граждан от штрафа, под принуждением, обязалась сделать это… В том же прошении добавляется, что граф подал судебный иск против общины и уведомил Вас, как королевского юстициария, о наложенном штрафе и потребовал его взыскания… Памятуя о том, что если обязательство было дано под принуждением, как утверждается, то община не обязана соблюдать его по закону, и поэтому мы приказываем, что если Вы найдете дело соответствующим этой петиции, Вы не должны беспокоить общину по просьбе графа каким-либо образом[291].

Кроме того, королева пыталась наладить производство шелка, чтобы компенсировать убытки от торговли зерном. Другими источниками дохода были продажа пиломатериалов из многочисленных лесов королевства и экспорт сладкого вина. Королева не гнушалась оказывать давление на своих торговых партнеров, требуя от них экономических уступок. В 1363 году Никколо Аччаюоли написал флорентийцам от ее имени:

Вам хорошо известны большие трудности, с которыми сталкивается моя госпожа королева, и опасности, которым она подвергается, не выплачивая дань [Святому престолу]; поэтому чиновники казначейства изучили множество способов найти необходимые ей средства, и все одобрили метод, который заключается в том, чтобы обложить флорентийские ткани, ввозимые по морю или по суше в это королевство, налогом в размере двух унций за штуку. При этом генуэзцы обязались оказать помощь и предлагают ввозить в королевство столько французских, генуэзских и миланских тканей, сколько нам понадобится, если будет запрещено ввозить флорентийские ткани без уплаты двух унций за штуку; действуя таким образом, они [чиновники казначейства] хотят увеличить поступления от налогов и получить немалую сумму денег[292].

Перераспределение имущества Роберта Тарентского также послужило снятию финансовых проблем с короны, что способствовало установлению в стране стабильности. Поскольку Роберт умер бездетным, его брат Филипп унаследовал титул императора Константинополя, а его жена Мария стала императрицей, хотя вдова Роберта, Мария Бурбонская, сохранила все владения в Ахайе и надменно отказалась признать переход императорского титула, так что некоторое время существовали две императрицы Константинополя. И хотя Филипп Тарентский остался непреклонным, отказавшись принести оммаж Иоанне после того, как она присвоила земли из владений его брата, он не имел достаточной поддержки, чтобы оспорить ее правление, и был фактически оттеснен на второй план.

Первые месяцы 1366 года были для королевы одновременно и радостными и печальными. Хайме Майоркский, раздосадованный тем, что его допускают к государственным делам, в начале января внезапно покинул Неаполь и отправился на поиски союзников, готовых помочь ему вернуть свое бывшее королевство. Его отъезд означал конец надежд королевы на рождение наследника, но боль от этого, несомненно, была сглажена облегчением от отсутствия буйного мужа. За уходом Хайме с неаполитанской политической сцены вскоре последовала потеря еще одного вечного противника Иоанны, ее сестры Марии, которая умерла 20 мая. Мария, всегда вторая, не дожила до свадьбы своей дочери Жанны с Людовиком Наваррским той осенью, но непокорность старшей дочери, очевидно, сблизила ее с Иоанной, о чем свидетельствуют погребальные мероприятия. Марию похоронили в церкви Санта-Кьяра, на почетном месте рядом с королем Робертом. Под ее надгробным изваянием изображающим Марию коронованной и облаченной в императорские одежды, была выбита надпись "imperatrix Constantinopolitana a ducissa Duracii"[293] (императрица Константинополя и герцогиня Дураццо) — прощальный дар королевы, которая позволила сестре обрести после смерти то величие, которого она была лишена при жизни.

* * *

Два месяца спустя, 20 июля 1366 года, Урбан V нарушил баланс сил в Европе, публично объявив о своем намерении покинуть Авиньон, чтобы вернуть папский двор на его законное место в Италии.

Глава XVI

Королева и Папа

Так начался период наибольшего влияния Иоанны, когда Неаполитанское королевство поднялось до того положения, которое оно занимало в ранние, благополучные годы правления короля Роберта.

Хотя решение Урбана было объявлено летом 1366 года, переезд Святого престола был отложен по ряду причин на девять месяцев. Несмотря на усилия кардинала Альборноса, папские владения еще не были полностью умиротворены. Преступная деятельность вольных компаний, особенно наемников Джона Хоквуда, угрожала правлению Церкви и ставила под сомнение безопасность переезда папского двора в Рим. Кроме того, вызывало опасение плачевное состояния самого святого города. "Более шестидесяти бурных лет здесь не было ни придворной жизни, ни достойных упоминания паломников, ни великих религиозных праздников, ни обычных источников римского процветания. Дворяне сторонились мрачного города, наемники разграбили его, и даже священники бежали, оставив заброшенными свои монастыри и приходы"[294]. Урбану сообщили, что самые известные и важные здания, включая собор Святого Петра и Латеранскую базилику, находятся в полуразрушенном состоянии, а папские дворцы совершенно непригодны для проживания. Наконец, против переезда выступила французская корона и кардиналы. Шесть десятилетий пребывания в Авиньоне привели к тому, что в Священной коллегии преобладали французы. Только трое из двадцати кардиналов при Урбане были итальянцами по происхождению; Альборнос был испанцем; остальные все были французами. Эти шестнадцать кардиналов не хотели отказываться от своих огромных, великолепных дворцов, превосходных вин и умеренного климата Прованса, чтобы поселиться в полуразрушенном, кишащим опасностями городе, климат которого был столь же нездоровым, как и его жители, и где они даже не могли объясняться на родном языке.

Но Урбан стойко противостоял всем препятствиям и возражениям. Порядок в Риме была восстановлен 18 сентября 1366 года, когда Неаполитанское королевство объединилось с Флоренцией, Пизой и Сиеной в лигу и обязалось отправить в город 650 конных латников и 650 пеших солдат, чтобы противостоять вольным компаниям и обеспечить защиту папского двора. Аналогичным образом армия архитекторов, каменщиков и плотников прибыла в Рим, чтобы вернуть городу былую славу. Только на ремонт папского дворца Урбан потратил 15.569 флоринов. Для перевозки огромных богатств и материальных ценностей, накопленных папским двором, был собран флот из шестидесяти галер, предоставленных Неаполем, Венецией, Генуей и Пизой. Одному кардиналу потребовалось место на кораблях для перевозки своей конюшни, состоящей из более чем двухсот лошадей, и винного запаса из около шестидесяти пяти бочек вина, чтобы обеспечить себя на первые месяцы после переезда.

Противодействие переезду со стороны короля Франции было весьма значительным, но Урбан снова одержал верх. Король Иоанн II Добрый умер в 1364 году, и ему наследовал его старший сын Карл V. Отчаявшись удержать папство, Карл отправил в Авиньон делегацию из самых ученых клириков и знатных дворян, вооруженных схоластическими аргументами, опровергающими решение о переезде. В одну из речей, произнесенных французскими послами, был включен вымышленный разговор между королем и Папой. "Господи, куда ты идешь? — спросил сын [Карл]". "В Рим, — ответил отец [Урбан]". "Там ты будешь распят, — ответил сын"[295], — зловеще закончил посол, тем самым вкратце изложив мнение большинства кардиналов. Действительно, 6 мая 1367 года, когда все было окончательно готово и галеры ждали в Марселе, кардиналы отказались взойти на корабли и были принуждены к отплытию только тогда, когда Урбан, на месте возвел одного из подчиненных в кардиналы и заверил остальных, "что он запросто может произвести других кардиналов"[296]. Но даже после такой наглядной демонстрации власти в тот день с Урбаном отправились только пять членов Священной коллегии, а когда флот наконец отчалил, "подобно плавучему городу"[297], раздались крики и стоны подавленных кардиналов, которые отчетливо были слышны жителям Марселя: "О, нечестивый Папа! О, неразумный отец! Куда он тащит своих сыновей?"[298].

К 1 июня Урбан высадился в Пизе, а 9 июня вошел в Витербо, где его ждал новый великий сенешаль Иоанны Никколо Спинелли, а также другие высокопоставленные члены ее двора и войска, присланные королевой для его защиты. Здесь папский двор обосновался на жаркие летние месяцы, а Спинелли и неаполитанские солдаты отличились тем, что 5 сентября подавили восстание против Папы. Наконец, 16 октября 1367 года Урбан выполнил свое обещание, триумфально въехав в Рим, хотя и в сопровождении значительного военного эскорта. Неаполитанская делегация в этой процессии занимала почетное место.

В марте следующего года Иоанна, окруженная свитой, состоящей из знатных баронов, и сопровождаемая процессией роскошно одетых приближенных, нанесла государственный визит в Рим. Папа встретил королеву на окраине города, и они вместе поехали в центр, где ее, на ступенях немного отреставрированного собора Святого Петра, официально приветствовали кардиналы, а затем повели слушать мессу. 17 марта, в четвертое воскресенье Великого поста, в знак особой благосклонности Урбан преподнес Иоанне Золотую розу — весьма необычный жест, вызвавший пересуды. "Некоторые кардиналы после этого протестовали, говоря, что эта желанная честь никогда прежде не оказывалась женщине. Находчивый понтифик ответил: "Никто из вас также никогда не видел аббата Святого Виктора [бывшая должность Урбана] на кафедре Святого Петра"[299]. Вручение этого знака отличия, должно быть, доставило королеве глубокое удовлетворение, ведь даже ее дед, король Роберт Мудрый, так и не получил Золотую розу.

Однако триумфы Иоанны никогда не были полными. Как раз перед тем, как королева преклонила колени перед Папой, чтобы получить его благословение, пришло известие, что ее муж, Хайме Майоркский, был захвачен в сражении и удерживается в плену для получения выкупа.

* * *

За два года отсутствия Хайме, странствия привели его сначала в Авиньон, а затем в Гасконь, в поисках союзника, готового помочь ему в кампании, против короля Арагона, за возвращение Майорки. Не найдя такового, Хайме оказался втянут в совершенно несвязанный с его делом конфликт: борьбу за корону Кастилии.

Война за Кастилию берет свое начало в любовных похождениях ее бывшего государя Альфонсо XI. Альфонсо был женат на Марии Португальской, от которой у него был сын Педро. Выполнив свой супружеский долг и обеспечив королевству наследника, Альфонсо, который, похоже, не был очарован своей женой, взял в любовницы другую женщину, Леонору де Гусман. Леонора родила Альфонсу нескольких сыновей, старшим из которых был Энрике, которого благоразумно называли бастардом. В этом не было ничего необычного, кроме того, что Альфонсо так благоволил к своим внебрачным детям, что Мария чувствовала себя униженной. Чтобы успокоить уязвленные чувства матери, первым поступком Педро, вступившего на трон после смерти отца, было убийство Леоноры и изгнание Энрике, что принесло новому королю прозвище Жестокий.

Энрике бежал во Францию, где нашел могущественного союзника в лице Карла V. Педро Жестокий был приверженцем Эдуарда III и если бы Карл посадил Энрике на трон Кастилии, Англия потеряла бы (а Франция приобрела) ценного союзника. Хотя Франция якобы находилась в мире с Англией с момента заключения договора в Бретиньи в 1360 году, Карл был готов досаждать англичанам в других местах. Король Франции познакомил Энрике со своим лучшим военачальником Бертраном дю Гекленом, который собрал армию в несколько тысяч человек, перенаправив силы тех вольных компаний, которые еще не покинули Францию и не отправились в Италию. Вместе с Энрике Бертран, в 1366 году, вторгся в Кастилию и успешно сместил Педро Жестокого с трона. "Кажется практически несомненным, что армия из вольных компаний под командованием дю Геклена, была частью блестящей французской стратегии, разработанной Карлом V, чтобы ударить по англичанам с тыла"[300].

Ударившись в бега, Педро вспомнил о своем английском союзнике и объявился в Бордо, где сын Эдуарда III, Черный принц, теперь уже герцог Аквитании, содержал великолепный двор. Изгнанный король Кастилии попросил о помощи, предложив оплатить все расходы и щедро вознаградить своего союзника. Педро привез с собой все сокровища, какие только мог, и не преминул упомянуть, что в Кастилии есть еще много чего, но на его кораблях не хватило места, чтобы все это перевезти. "Мой дорогой кузен [Эдуард], пока хватит моего золота, серебра и драгоценностей, которые я привез с собой из Испании, но которые в тридцать раз меньше того, что там осталось и я готов разделить их между твоими людьми"[301], — заявил Педро. Заинтересованный Черный принц, созвал военный Совет, на котором присутствовал и Карл Злой, король Наварры. Участие Карла было необходимо, поскольку Наварра контролировала перевал через Пиренеи между Испанией и Францией. "Все они, и король Наваррский в том числе, согласились помочь королю Педро вернуть Испанию; поскольку он так смиренно просил их, он заслуживал помощи; в этом они были единодушны"[302], — сообщает хронист Герольд Чандоса.

В эту заваруху и влез муж Иоанны. "В это время мессир Хайме, король Майорки, приехал навестить принца [Эдуарда] в городе Бордо и попросить его о помощи, чтобы отобрать свои владения у короля Арагона, который изгнал его из них и предал смерти его отца"[303], — пишет хронист Жан Фруассар. Вместо этого Черный принц привлек Хайме к участию в кастильской кампании, заявив: "Сир король… я обещаю Вам, что по возвращении из Испании мы обязуемся восстановить Вас на вашем троне Майорки либо путем переговоров, либо силой оружия". Обнадеженный тем, что нашел такого сильного союзника, Хайме согласился присоединиться к экспедиции и сражаться вместе с Черным принцем на стороне короля Педро. В качестве особого знака благосклонности перед самым отъездом Хайме был выбран крестным отцом второго сына Эдуарда, Ричарда, родившегося в праздник Богоявления, 6 января 1367 года. Это был "День трех королей"[304]. Много говорилось о том, что по чудесному стечению обстоятельств в день рождения ребенка в Бордо находились сразу три короля: Педро, король Кастилии, Карл Злой, король Наварры, и Хайме IV, король Майорки. Это напомнило всем о библейской легенде о трех волхвах посетивших младенца Иисуса, однако только один из собравшихся трех государей мог похвастаться тем, что в это время фактически владел своим королевством.

Черный принц и его союзники собрали огромную армию в 30.000 человек и отправились в Испанию в День святого Валентина 1367 года. Стоимость содержания такого количества людей и припасов превышала стоимость сокровищ, которые Педро привез с собой, поэтому Эдуард выделил деньги на экспедицию, которые в итоге составили около 2.700.000 флоринов. Энрике был предупрежден о приближении врага, и хотя его военачальники советовали избегать полевого сражения с такой крупной армией и вместо этого предлагали просто отрезать Эдуарда от поставок продовольствия, "чтобы уморить их голодом, не нанося ни одного удара"[305], новый король, движимый рыцарскими представлениями о войне, в которых честь ценилась превыше всего, упрямо настаивал на решающей битве. В результате две армии сошлись в битве при Нахере, состоявшейся 3 апреля 1367 года. Хайме Майоркский возглавлял отряд, который располагался "на небольшом холме слева"[306] от Черного принца. Армия Энрике уступала противнику по численности, и Эдуард со своими лучниками, вооруженными длинными луками, одержал довольно легкую победу. Энрике бежал с поля боя, а Педро был восстановлен на кастильском троне. "Мой дорогой кузен, я должен поблагодарить Вас, ибо сегодня Вы сделали для меня так много, что я никогда не смогу отплатить за это при жизни"[307], — сказал Педро Эдуарду, когда все закончилось. Это оказалось очень точной оценкой ситуации, поскольку восстановленный король Кастилии впоследствии отказался от выплаты огромной суммы денег, которую он задолжал принцу.

Но хотя битва была выиграна, война вскоре была проиграна. Эдуард, у которого были свои представления о рыцарской чести, настоял на том, чтобы Педро помиловал большинство пленных и назначил за них выкуп, на что новый король Кастилии, хоть и неохотно, согласился. Дю Геклен, который избежал смерти в бою, но попал в плен, добился свободы благодаря своему высокомерию. "Во Франции говорят, — заявил дю Геклен принцу Эдуарду, — что Вы так сильно боитесь меня, что не решаетесь освободить". "Что! Сэр Бертран, — ответил принц, — вы воображаете, что мы держим Вас в плену из страха перед вашей доблестью? Клянусь Святым Георгием, это не так; ибо, мой дорогой сэр, если вы заплатите 100.000 франков, то сразу же будете свободны"[308]. Карл V немедленно выделил деньги на выкуп, и Бертран дю Геклен, чрезвычайно способный полководец, через месяц оказался на свободе.

Однако настоящей проблемой для принца Эдуарда стал Педро Жестокий. Восстановленный на троне король вскоре после битвы при Нахере отправился в Севилью, пообещав вернуться с достаточным количеством денег, чтобы отплатить Черному принцу и его армии за их службу. Но он так и не вернулся. Эдуард ждал шесть месяцев, "и его армия терпела большие лишения, голод и жажду из-за отсутствия вина и хлеба"[309],— сообщает Герольд Чандоса. Вместе с голодом пришли болезни. Разумеется, Хайме Майоркский с его хрупким здоровьем заболел одним из первых. Когда стало ясно, что Педро не выполнит своих обязательств, Эдуард приказал вывести армию из Испании "и все приготовились к отъезду, кроме короля Майорки, который был так болен, что его нельзя было взять с собой"[310], — рассказывает Фруассар. В результате, когда Энрике и дю Геклен, перегруппировав силы, снова вторглись в Испанию осенью 1367 года, незадачливый Хайме, оставленный в городе Вальядолид, был легко захвачен в плен и удерживался для получения выкупа.

Как только король Энрике вошел в город, он сразу же спросил, где находится король Майорки? Ему указали. Тогда король вошел в палату, где лежал Хайме, еще не до конца оправившийся от болезни, и сказал: "Сир король Майорки, Вы были нашим врагом и вторглись в наше королевство Кастилию с большим войском; поэтому я накладываю на Вас руки, сдавайся мне в плен, иначе Вы будете просто убиты". И когда король Майорки увидел себя в таком положении и осознал что никто ему не поможет, он сказал: "Сир король, если Вам это угодно, я с радостью отдаю себя в Ваши руки, но ни в чьи другие. Поэтому, сир, если Вы хотите передать меня кому-либо еще, скажите мне об этом, ибо я скорее умру, чем отдамся в руки моего злейшего врага, короля Арагона". "Сир, — сказал король Энрике, — не бойтесь, я поступлю с Вами по справедливости и если бы я поступил иначе, я бы чувствовал себя виновным. Вы будете моим пленником, и я по своему усмотрению либо освобожу Вас, либо получу за Вас выкуп". Так король Майорки был взят королем Энрике в плен, и его там хорошо содержали[311].

Педро Жестокий попытался сопротивляться, но, лишившись поддержки Эдуарда, его войска потерпели сокрушительное поражение. В конце концов он был захвачен дю Гекленом и передан на попечение своего единокровного брата. Милостивое внимание, проявленное новым королем Кастилии к Хайме Майоркскому, не распространилось на его собственного родственника. Вечером 22 марта 1369 года безоружный Педро был зверски заколот группой людей во главе с Энрике, чьи представления о рыцарской чести явно изменились после предыдущего поражения.

Черный принц также пострадал в результате этого приключения. Погрязший в долгах, он был вынужден повысить налоги на своих подданных в Гаскони, и его правление быстро стало очень непопулярным среди покоренной французской знати. Хуже того, во время пребывания в Испании Эдуард, очевидно, стал жертвой той же болезни, которая поразила Хайме Майоркского, а после возвращения в Бордо недомогание лишь усилилось. К следующему году Черный принц был настолько болен, что уже не мог сесть на коня.

* * *

Таким образом, Иоанна была вынуждена изыскать большую сумму денег из своих и без того скудных ресурсов, чтобы освободить мужа, с которым ей совсем недавно удалось с облегчением расстаться. Урбан, хорошо знакомый с самыми интимными подробностями третьего брака Иоанны, был настолько обеспокоен тем, что королева может вообще отказаться помочь Хайме, что счел нужным написать ей письмо, призывая ее с предоставить необходимую сумму. "Хотя мы и верим, не сомневаясь в этом, что Вы приложите все свои заботы и попечения к его освобождению, — писал Папа 30 января 1368 года, как только стало известно о пленении короля Майорки, — мы призываем Ваше Величество проявить настойчивость и уделить все свое внимание сбору выкупа или любым другим средствам освобождения Вашего мужа"[312]. Иоанна осознавала свою ответственность перед супругом и, в сотрудничестве с сестрой Хайме, маркизой Монферратской, в конце концов договорилась с Энрике. Затребованный выкуп — 60.000 золотых испанских дублонов — был настолько значительным, что единственным средством его получения было прекращение королевой выплат жалованья своему правительству в Провансе на год, что не без оснований вызвало недовольство местных чиновников. "Выкуп, который заплатили эти две дамы [Иоанна и сестра Хайме], был столь велик, что король Энрике остался доволен", — заключает Фруассар[313]. Хайме перевели на попечение его союзника Карла Злого, чтобы держать его подальше от короля Арагона. К 1369 году Хайме вернулся в Неаполь, и успел к торжественной церемонии освящения церкви монастыря Сан-Мартино, который Иоанна достроила в память о своем отце.

Вопрос о выкупе мужа был не единственной проблемой, с которой Иоанна столкнулась в то время. Не меньшее беспокойство у королевы вызывало отсутствие наследника. Неопределенность в вопросе наследования Неаполитанской короны была слишком заманчивой, чтобы спровоцировать вмешательство извне. К 1368 году наиболее серьезная угроза исходила и из той части Европы, которую она больше всего хотела бы забыть — Венгрии.

Прошло восемнадцать лет с тех пор, как король Венгрии, потерпевший неудачу в завоевании Неаполя, отказался от своих наследственных прав и покинул королевство, как казалось, навсегда. За это время авторитет короля Людовика серьезно возрос. Его собственный народ прозвал его Великим за то, что он, благодаря агрессивной внешней политике, превратил Венгрию в значительную региональную державу. Людовик счел мирное правление слишком примитивным для себя занятием и предпочитал воевать, "поскольку желательна не сама королевская власть, а слава, которая к ней прилагается"[314], как сообщал один из клириков короля, хорошо его знавший. Но, несмотря на приобретенную славу, природа (или, что более вероятно, генетическая наследственность Анжуйской династии) была против него, так что, по иронии судьбы, он столкнулся с той же проблемой, что и Иоанна, так как в сорок два года, в том же возрасте, что и королева, король Венгрии был все еще бездетен. Кризис наследования трона в Венгрии очень напоминал Неаполитанский: как и у Иоанны, ближайшей родственницей Людовика Великого была девочка, его племянница Елизавета, дочь его младшего брата Стефана, который умер в 1354 году.

Венгерский король не хотел оставлять королевство женщине, но и не желал отказываться от своей анжуйской родни. В поисках кандидата, который отвечал бы обоим этим требованиям, он нашел только одного — Карл Дураццо, сына Людовика Дураццо, маленького мальчик, который впервые попал ко двору Иоанны в качестве заложника за хорошее поведение своего отца и который впоследствии был возведен королевой в принцы после того, как его отец Людовик Дураццо, в 1362 году, был убит Робертом и Филиппом Тарентскими.

Намереваясь утвердить наследование трона, пока он еще находился на пике своего могущества, Людовик Великий пригласил Карла Дураццо в Венгрию, чтобы поближе узнать юного родственника, а Карл мог познакомиться с обычаями королевства. Приглашение было принято, и Карла привезли к венгерскому двору, возможно, уже в 1364 году, когда ему было всего семь лет. С этого момента Карл был более или менее усыновлен человеком, который держал в тюрьме его отца и приказал казнить его дядю. Хотя официальной церемонии или объявления не было, подразумевалось, что мальчик когда-нибудь унаследует венгерский трон. И, судя по последующим событиям, большая часть венгерской знати и сам Карл в это верили. Поддерживая эти надежды, король проявлял всяческое внимание к Карлу, воспитывал его в великолепии и роскоши и организовал для мальчика очень престижную помолвку с дочерью императора Священной Римской империи. Однако помолвка была расторгнута, когда король Венгрии резко разорвал отношения со своим союзником. Среди прочих политических и стратегических причин разрыва с императором, было объявлено что тот оскорбил мать Людовика, вдовствующую королеву Елизавету, "дерзкими словами"[315]. В поисках другой подходящей для Карла невесты, Людовик и Елизавета вспомнили о Неаполе. В одно мгновение возродилась старая идея объединить два королевства посредством брака следующего поколения, и Людовик предложил помолвку между Карлом Дураццо и его кузиной, Маргаритой, младшей из дочерей Марии и единственной племянницей Иоанны, которая все еще не была замужем.

Несмотря на симпатии к Карлу, этот брак явно не был тем, который королева Неаполя желала для Маргариты или для королевства. Иоанну особенно беспокоил король Венгрии и влияние, которое Людовик имел на Карла. Королева упиралась, требуя, чтобы Людовик Великий дал гарантии, что не будет использовать брак как предлог для вмешательства в дела Неаполитанского королевства. Король Венгрии согласился на это условие, но Иоанна все равно упиралась, поэтому он снова обратился к Папе. Урбан V высказался в пользу брака. Вольные компании, нанятые правителем Милана, вновь угрожали папским владениям, и Урбан надеялся побудить короля Венгрии, предложившего отправить войска для борьбы на стороне Церкви, выполнить свое обещание. 15 июня 1369 года Урбан издал буллу, одобряющую брак который считался кровосмесительным, поскольку будущие супруги находились в довольно близком родстве.

Несмотря на многочисленные опасения Иоанны, одобрение Урбана имело для нее большой вес, и она неохотно но согласилась на этот брак, хотя вряд ли, за исключением, возможно, Климента VI, она сделала бы это для любого другого Папы. 24 января 1370 года, Карл Дураццо, которому было всего тринадцать лет, вернулся в Неаполь в сопровождении изысканного эскорта из венгерской знати и во время пышной церемонии, устроенной Иоанной в королевском замке Капуано, сочетался браком с двадцатидвухлетней Маргаритой Дураццо. Похоже, самого Карла не смущала разница в возрасте между ним и его невестой. Когда спустя некоторое время он покинул Неаполь, чтобы вернуться в Венгрию (король Людовик и вдовствующая королева Елизавета усвоили прошлый урок, и категорически не желали, чтобы жених оставался в Италии и подвергался риску нового покушения), Маргарита была уже беременна. Молодая жена осталась в Неаполе и родила девочку, окрещенную Марией. К сожалению, ребенок умер вскоре после рождения и был похоронен в церкви Санта-Кьяра. Пережив эту тяжелую утрату, Маргарита была вынуждена оставить родственников и друзей в Неаполе, чтобы занять место рядом со своим мужем при королевском дворе в Вишеграде, под покровительством и благосклонной заботой человека, приказавшего убить ее отца, которого она никогда не видела.

Но традиции и права наследования трона так же подвержены превратностям судьбы, как и любая другая политическая система. Не успел свершиться брак Карла и Маргариты, как жена венгерского короля, которая за семнадцать лет брака так и не смогла зачать ребенка, вдруг быстро одну за другой произвела на свет трех дочерей: Екатерину, родившуюся в 1370 году, Марию, в 1371 году, и Ядвигу, в 1374 году.

* * *

Престиж Иоанны и, соответственно, ее королевства продолжал расти. В 1369 году королева принимала византийского императора Иоанна V Палеолога, который прибыл в Рим, чтобы уладить раскол в христианском мире между Востоком и Западом в обмен на обещание Урбана предоставить деньги и войска для борьбы с растущей угрозой Константинополю со стороны турок. Иоанну Палеологу так понравилось пребывание в Кастель-Нуово, что он нанес королеве повторный визит и перед свадьбой Карла Дураццо предложил содействовать союзу между Византийской империей и Неаполитанским королевством, женив своего сына на Маргарите, но Иоанна дипломатично отклонила это предложение. Кроме того, в мае 1370 года, после свадьбы Карла и Маргариты, в Неаполитанском королевстве на праздник Пятидесятницы состоялось собрание генерального капитула миноритов. Около восьмисот францисканцев съехались в столицу, чтобы обсудить в церкви Сан-Лоренцо насущные вопросы своего ордена и воспользоваться гостеприимством Иоанны. "Мадам королева устроила в их честь самый великолепный пир в Кастель-Нуово, на который все монахи отправились торжественной процессией"[316], — сообщает один из хронистов. Подобные зрелища, так напоминающие о знаменитом правлении Роберта Мудрого, показывают, насколько Неаполитанское королевство вернуло себе былой блеск при Иоанне.

Но в Риме ситуация была гораздо более шаткой. При всей своей первоначальной радости по поводу возвращения Папы, местное население вскоре разочаровалось в Урбане V, заподозрив, что он отдает предпочтение французам, а не итальянцам. Это подозрение подтвердилось в сентябре 1368 года, когда Папа возвел в кардиналы шесть французов и только одного римлянина. Итальянцы ненавидели французов, которых они считали надменными и лживыми, а французы в ответ презирали итальянцев, которых они считали грубыми варварами. Особенно итальянцев раздражала кадровая политика Урбана, который ставил французских кардиналов и членов их свит на руководящие посты. В 1369 году эта политика спровоцировала восстание. Жители Перуджи подняли бунт против власти Церкви и изгнали француза, недавно назначенного в город папским легатом. Когда Урбан собрал армию, чтобы восстановить свою власть в городе, Бернабо Висконти, ухватившийся за возможность досадить папству в Италии, вступил в конфликт, отправив Джона Хоквуда и его Белую компанию из 2.000 латников сражаться на стороне перуджийцев. Две армии столкнулись за городом в июне 1369 года. Папские войска добились успеха и даже захватили в плен самого Хоквуда, но успех был недолгим. Через два месяца Хоквуд был освобожден. Воссоединившись со своими людьми и решив отомстить, английский наемник напал на папские резиденции в Монтефиасконе и Витербо, куда Урбан удалился в на период летней жары. Банда наемников пронеслась по селам и деревням, грабя и убивая, поджигая поля и виноградники и даже обстреляла папскую резиденцию. Еще более тревожным с точки зрения Урбана было то, что большинство жителей Рима активно выступали на стороне перуджийцев.

Напуганный, измученный и отчаянно тоскующий по миру и цивилизованности Авиньона, больной Урбан капитулировал. Сославшись в качестве предлога на возобновление военных действий между Англией и Францией, Папа стал строить планы по возвращению в Авиньон. Римляне слишком поздно поняли свою ошибку и отправили посольство в Витербо, чтобы умолять Папу остаться, но, к большому облегчению французских кардиналов, Урбан отказался. В булле, изданной 26 июня 1370 года, Урбан, под видом похвалы народу Рима, косвенно упомянул о враждебности населения к Святому престолу и намекнул на необходимость поддерживать дух сотрудничества, "если мы или наши преемники по уважительным причинам решим вернуться в Рим, нас не остановят никакие неприятности, которые могут там существовать"[317].

Иоанна, откликнувшаяся на призыв Папы и предоставившая войска в армию, которую Урбан отправил против Хоквуда и Перуджи в 1369 году, осталась верна Папе, хотя и сожалела о его решении покинуть Рим. Вместе с королями Франции и Арагона она, 5 сентября 1370 года, предоставила тридцать четыре галеры, необходимые для вывоза папского двора из Италии. Чтобы обеспечить сохранение близких отношений с Папой, Иоанна назначила Никколо Спинелли, который также был в хороших отношениях с папским двором, сенешалем Прованса и наделила его полномочиями, превосходящими полномочия его предшественника, чтобы он мог действовать как ее представитель в Авиньоне. Три недели спустя, 27 сентября, к радости горожан, предвкушавших возрождение богатства и престижа после возвращения Урбана, папский двор торжественной процессией въехал в Авиньон и вновь разместился в великолепных дворцах, пустовавших последние три года.

К сожалению, Урбану было отпущено не так много времени, чтобы насладиться успокаивающей атмосферой Авиньона, которой он так жаждал. Эксперимент по возвращению в Рим заметно сказался на здоровье Папы. Перед самым отплытием папского двора Бригитта Шведская предсказала, что Урбан умрет, если покинет Италию. И ее прогноз полностью подтвердился, когда 19 декабря Папа скончался.

Реакция на смерть понтифика в гвельфской Италии, где большинство людей чувствовали себя обманутыми возвращением Папы в Авиньон, была резкой. Петрарка был одним из самых язвительных критиков. "Папу Урбана причислили бы к самым почетным людям, если бы, после смерти, его останки поместили перед алтарем собора Святого Петра и если бы он со спокойной совестью почил там, призвав Бога и весь мир в свидетели того, что если какой-нибудь Папа оставит это место, то виноват будет не он, а тот кто заставлял его это сделать", — язвительно пишет поэт[318]. Однако эта новость стала ударом для Иоанны, которая искренне оплакивала кончину Урбана. О том, что ее привязанность была взаимной, свидетельствует официальное письмо, направленное Священной коллегией королеве с известием о смерти Папы. "Понтифик питал искреннюю любовь к Вашей Светлости", — отметили кардиналы[319].

Святой престол, решив пресечь любую возможность повторения ошибочной римской авантюры, позаботился о том, чтобы избрать преемником Урбана сравнительно молодого француза, Пьера Роже де Бофора, принявшего имя Григорий XI. Но после того, как Урбан V на короткое время возродил среди итальянцев желание видеть Папу в Риме, оно упорно не желало угасать. Между Францией и Италией вспыхнула ожесточенная борьба за контроль над папством, которая закончится расколом, оказавшимся для Европы не менее разрушительным, чем опустошительная Столетняя война. На пути этой жестокой политической бури набиравшей силу и зловеще несшейся вперед, оказалась Иоанна и ее многострадальное королевство.

Глава XVII

Шесть похорон и одна свадьба

"Святой престол занимал тогда Папа Григорий XI, — напишет позднее Макиавелли о новом Папе, — который, пребывая в Авиньоне, управлял итальянскими землями Церкви, подобно своим предшественникам, через легатов, чья жадность и гордыня угнетали многие города"[320].

Именно такое положение дел имели в виду члены Священной коллегии, когда выбирали преемника Урбана V. Григорий XI, коронованный 5 января 1371 года Ги Булонским, который также организовал его единогласное избрание, был избран за свою национальность, молодость и семейные связи. Хотя большую часть своей карьеры он провел в Италии, изучая право под руководством мастера юриспруденции, Григорий был племянником Климента VI, что делало его французом как по рождению, так и по наклонностям. Его избрание отражало ностальгию кардиналов по пышным временам понтификата Климента, когда Папа правил как великий государь, а Святой престол соперничал по престижу и блеску даже с французским королевским двором. Григорию было всего сорок два года, и он был самым молодым из всех авиньонских Пап. Хотя он страдал от неизвестной болезни, она не представляла угрозы для жизни, и поэтому можно было с полным основанием предположить, что новый Папа будет править еще много лет, а к тому времени кардиналы, все еще потрясенные опасностями и неудобствами недавней римской авантюры, свято надеялись навсегда покончить с мыслью о переезде в Италию.

Григорий XI, получивший юридическое образование, твердо верил в сильную, самодержавную власть и стремился распространить ее в Италии как можно шире. Правительство Иоанны стало первой жертвой новой экспансионистской политики папства. Именно Григорий 31 октября 1372 года переписал первоначальный договор неаполитанцев с Сицилией, изменив его условия и потребовав, чтобы остров стал церковным фьефом и именно Григорий, позже, короновал Федериго Простого и позволил своему новому вассалу называть себя "королем Сицилии". Хотя эти решения понтифика никак не способствовали установлению дружеских отношений с новым Папой, Иоанна не обратила на это внимания и постаралась сохранить со Святым престолом режим сотрудничества. Когда в апреле 1371 года Григорий возродил Гвельфскую лигу, созданную в 1366 году для борьбы с вольными компаниями, королева Неаполя поддержала это решение и согласилась участвовать в ней, а позже по просьбе Папы отправила в помощь коалиции отряд из 300 копейщиков.

Однако территориальные и политические устремления Григория вскоре стали для Иоанны серьезным испытанием. Решив установить контроль над папскими владениями и традиционно гвельфскими городами, многие из которых после отъезда Урбана восстали против церковных чиновников, Папа, чтобы утвердить свою власть, прибег к новым решительным мерам. После того, как весной 1371 года Бернабо Висконти нагло завладел церковным фьефом Реджо, Папа вполне обоснованно решил, что главным противником Церкви в борьбе за контроль над Италией является эта могущественная миланская семья. Григорий отлучил Бернабо от Церкви и объявил крестовый поход против Милана. Война с семейством Висконти была для Григория очень личным делом; сиенский посол, знавший его, сообщал, что Папа был "полностью расположен к уничтожению миланских владык"[321]. Григорий не скрывал своей ненависти к миланским диктаторам. "Либо я уничтожу Висконти так, что не останется ни одного из них, либо они уничтожат Церковь Божью"[322], — однажды заявил он. Со своей стороны, Висконти были настроены не менее решительно, и когда один из легатов Григория должным образом представил Бернабо папскую буллу об отлучении, диктатор заставил его съесть документ вплоть до "шелкового шнура и свинцовой печати"[323].

Война Папы против Милана, организованная из Авиньона, носила тотальный характер и превзошла все предыдущие военные походы кардинала Альборноса. Григорий направил четыре отдельные армии из разных мест — Савойи, Болоньи, Неаполя и Прованса — чтобы попытаться окружить и захватить подчиненный Милану город Павию. Иоанна, главный союзник Папы в Италии, подписала договор с другими членами коалиции против Милана, пообещав всяческую поддержку. В 1372 году она выполнила это обещание, отправив Хайме Майоркского в Авиньон для координации военных действий и уполномочив Никколо Спинелли собрать и возглавить папские войска, прибывшие из Прованса. Неаполитанские же войска были направлены в армию, возглавляемую папским легатом в Болонье.

Но исход конфликта оставался неопределенным, поскольку, хотя Папе и удалось, в рамках единой стратегии, скоординировать действия нескольких отдельных армий, численность войск находившихся в его распоряжении отнюдь не было подавляющей. Бернабо Висконти был опытным стратегом и кроме того, он нанял Джона Хоквуда и его Белую компанию, чтобы сражаться на стороне Милана. Однако прежде чем состоялось хоть одно сражение, Григорию улыбнулась удача. Срок контракта Хоквуда с Бернабо истекал в сентябре 1372 года, поэтому начались переговоры о его продлении. Джованни Пико, дворянин из Мантуи, знакомый с деталями дела, в письме от 12 сентября, объяснил ситуацию следующим образом:

Бернабо хотел снова подписать с ним контракт в соответствии с прежними условиями, по которым англичанин [Хоквуд] должен был иметь 100 копий в Кремоне и 100 копий в других местах. Англичанин не хотел этого, но хотели увеличить свой отряд на 200 копий и 200 лучников. По общему мнению, они направляются к Сан-Бенедикту, остановятся там и заключат соглашение либо с сеньором Бернабо, либо с тем, кто предложит им лучшие условия[324].

Казалось бы, перед самым началом серьезной войны не стоит враждовать с главным контингентом своей наемной армии, но Бернабо решил отвергнуть требования Хоквуда и настаивать на первоначальных условиях. Вместо того чтобы продолжать торговаться с Висконти, Хоквуд, будучи хватким бизнесменом, просто сменил сторону и начал переговоры с папством. В одно мгновение Святой престол превратился из главного гонителя вольных компаний в Италии в их самого выгодного работодателя. Григорий не только пообещал Хоквуду требуемых латников и лучников, но и назначил жалованье в 40.000 флоринов. Поскольку финансовые ресурсы Церкви в это время были несколько перегружены, Григорий обратился за деньгами к Иоанне. Королева, должно быть, ранее уже имела дело с Хоквудом, потому что Папа упомянул в письме, что ему известно, что англичанин несколько лет назад вымогал у Неаполя ежегодную пенсию в качестве платы за то, чтобы оставить королевство в покое. Папа писал в сентябре королеве:

Самая дорогая моя дочь во Христе. Недавно до нас дошли слухи, что Вы, уже много лет, выдаете нашему любимому сыну, благородному рыцарю Джону Хоквуду, некое ежегодное обеспечение… Однако, поскольку тот же самый Джон, который был на службе у Бернабо Висконти, врага и гонителя всей Церкви, намерен перейти на сторону Церкви и не оскорблять, не вторгаться и не наносить ущерба ее подданным и землям… мы настоятельно просим Ваше Светлейшее Высочество, чтобы Вы возобновили упомянутому Джону Хоквуду его обеспечение, которое Вы ранее так любезно предоставили[325].

При поддержке Белой компании Хоквуда папские войска одержали ряд побед. В октябре 1372 года, в Пьемонте, граф Савойский взял Кунео, а к январю 1373 года захватил множество других замков и городов в окрестностях, которые по договору он был обязан передать Иоанне, претендовавшей на них как на часть своего наследства, полученного от Роберта Мудрого. Поскольку граф Савойский, естественно, не захотел этого сделать, желая сохранить завоевания для себя, королева была вынуждена 8 января 1373 года уведомить свое правительство в Провансе о намерении вернуть Пьемонт, и уполномочила Никколо Спинелли получить путем переговоров или вернуть силой захваченные графом территории. Осознавая, что королева Неаполя была его важнейшим союзником в борьбе с Миланом, Григорий вмешался, и 14 февраля граф Савойский передал Кунео Спинелли. Спинелли же, оказавшийся таким же хорошим военачальником, каким был его предшественник Аччаюоли, 2 августа 1373 года, от имени королевы завладел Ченталло, и впервые со времен короля Роберта Неаполь снова стал владеть значительной частью Пьемонта.

Столкнувшись с растущими потерями от действий папских войск на западе и юге, а также с возобновлением чумы, семья Висконти запросила мира. Григорий, у которого не было денег, необходимых для продолжения войны (людям Хоквуда уже задолжали жалованье, что было чрезвычайно опасно), согласился пойти на мировую, и в июне 1374 года был подписан договор. Хотя некоторые территории перешли из рук в руки, в результате, Милан остался влиятельной силой в итальянской политике. Несмотря на все военные усилия Григория, единственным ощутимым результатом конфликта стала уверенность местных правителей в том, что Папа намерен захватывать и удерживать фьефы в Италии гораздо активнее, чем в прошлом. Эта уверенность в итоге окажется гораздо более разрушительной для Европы, чем вызвавшая ее кровавая война.

* * *

Период, последовавший за прекращением военных действий между Миланом и Церковью, был отмечен рядом смертей, которые изменили политический и культурный ландшафт Европы. Еще не успели высохнуть чернила на пергаменте мирного договора с Висконти, как мир к своему великому сожалению узнал о кончине Франческо Петрарки, произошедшей вероятно, вечером 18 июня 1374 года, в его доме в Аркуа, между Венецией и Феррарой. Политические суждения великого поэта могли быть ошибочными, но ни один человек в истории не сделал больше для развития образования. Огромная любовь Петрарки к чтению, его преданность классике и заразительный энтузиазм к литературе породили целое поколение ученых, столь же преданных интеллектуальным занятиям, и заложили основу для эпохи Возрождения. Как и подобает почтенному старцу, Петрарка умер в своем кресле, "положив голову и руки на стопу книг"[326]. В знак признания его многочисленных заслуг его тело было облачено в красный атлас, а гроб покрыт золотой тканью, отороченной горностаем, как это полагалось бы императору или королю. "Теперь ты вознесся, дорогой мой господин, / в царство, к котором еще ждет / каждая душа, избранная [туда] Богом / исхода из этого злого мира… Теперь вместе с Данте ты живешь в вечном покое… Ах! Если ты видишь меня, блуждающего здесь, внизу, / забери меня к себе!"[327], — написал страстный Боккаччо, услышав эту печальную новость. Возможно, Петрарка действительно услышал его мольбу, ведь уже в следующем году, 21 декабря 1375 года, Боккаччо последовал за своим наставником в мир иной. В отличие от всемирно известного Петрарки, похороны Боккаччо были скромными. В его завещании была лишь скромная эпитафия, но один из скорбящих, разделявший со своим покойным другом любовь к литературе, добавил следующие строки:

Почему, о великий поэт, ты так скромен говоря о себе?

Ты своими строками возвысил пасторальные стихи;

Ты трудами своими воспел холмы и горы;

Ты описал леса и реки, болота и топи;

Ты представил нам великих владык, с их радостями и невзгодами….

Твои произведения прославили тебя среди всех людей.

И не наступит век, который обойдет тебя молчанием[328].

Между похоронами этих двух титанов литературы была и третья потеря, менее заметная в истории, но имевшая огромное значение для Неаполитанского королевства. В феврале 1375 года в возрасте тридцати девяти лет скончался третий муж Иоанны, Хайме IV Майоркский. Хотя он участвовал в первых столкновениях с Висконти в Пьемонте в 1372 году, к 1373 году Хайме удалился во Францию, намереваясь организовать еще один поход против своего извечного врага, короля Арагона, с целью наконец-то отвоевать Майору. С помощью короля Наварры ему удалось собрать армию из 1.200 рыцарей и фактически вторгнуться в Арагон, где он "взял небольшие крепости, опустошил равнину, захватил пленных и наложил выкупы"[329], — сообщает Фруассар. Одержав победу, несчастный Хайме был сражен не врагом, а заболеванием, которое поразило его еще в юности, когда он томился в заключения в Испании. "И в то время как эта жестокая война закончилась, король Хайме Майоркский, находясь в долине Сории, снова заболел и от этой болезни умер; и поэтому арагонцы в течение долгого времени после этого жили в мире и покое; а соратники покойного короля, вернулись во Францию"[330], — заключает хронист. Хайме был похоронен в Сории, на северо-востоке Испании, вдалеке от Майорки, вожделенного острова, который он видел будучи еще мальчиком, но которым так и не завладел.

Весть о новом вдовстве дошла до Иоанны как раз в тот момент, когда возникла новая угроза со стороны ее старого врага — Венгрии. В 1374 году у Людовика Великого родилась третья дочь, Ядвига, и король стал пересматривать планы наследования своего трона. Карл Дураццо больше не был его главным наследником, так как теперь эта честь выпала Екатерине, старшей дочери Людовика. Ее младшие сестры тоже должны были получить наследство, но у Людовика было всего два королевства — Венгрия и Польша. Так что требовалось еще одно.

Исходя из этого, Людовик Великий в своей переписке с Папой начал поднимать старый вопрос о своих правах на Неаполитанское королевство. Впервые за более чем два десятилетия он назвал правление Иоанны незаконным, утверждая, что по праву первородства сначала король Роберт, а затем королева Иоанна "узурпировали"[331] королевство у истинного наследника, отца Людовика, Шаробера. Затем король Венгрии подкрепил свои претензии, заключив брачный контракт с королем Франции, Карлом V, согласно которому дочь Людовика Екатерина, которой на момент помолвки было четыре года, должна была выйти замуж за младшего из сыновей Карла, двухлетнего Людовика, герцога Орлеанского. Брачный контракт 1374 года предусматривал, что Екатерина Венгерская должна была получить в приданое Неаполитанское королевство и графства Прованс и Пьемонт.

Этот союз Людовика Великого и французского короля против Иоанны был особенно зловещим. Под мудрым руководством Карла V Франция возвращала себе роль главенствующей державы в Европе. В этом деле французскому королю очень помогла непопулярная налоговая политика и неуклонно ухудшающееся здоровье его главного противника — Черного принца. Представители гасконской знати, разгневанные тем, что им пришлось оплачивать кастильскую авантюру Эдуарда, подняли восстание. К 1371 году тяжело больной принц Эдуард был вынужден вернуться в Англию. Карл V воспользовался его отъездом, чтобы организовать военную кампанию в Аквитании, и ему удалось вернуть большую часть захваченной англичанами территории, включая города Сент, Ла-Рошель и Пуатье. "Как только стало известно, что принц болен и находится при смерти, его враги решили снова начать войну, — сообщает Герольд Чандоса, — и когда война между Францией и Англией началась с новой силой, многие графы, бароны, города и селения перешли на другую сторону, и все отреклись от верности своему господину принцу, потому что он был болен и не мог отстаивать свои интересы"[332]. Принц Эдуард прожил еще достаточно долго, чтобы увидеть, как почти вся владения, за которые он сражался, отошли к Франции. К 1375 году, когда было заключено перемирие, в руках у англичан оставался лишь город-порт Кале и узкая полоса побережья на юго-западе, с городами Бордо и Байонна. 8 июня 1376 года, за неделю до своего сорок шестого дня рождения, "этот столп английского рыцарства, великий лорд Эдуард Английский, принц Уэльский и герцог Аквитанский, покинул этот мир в Вестминстерском дворце"[333], — сообщает Фруассар. "Здесь закончилась жизнь благороднейшего принца Эдуарда, в сердце которого никогда не было трусости", — оплакивал его сэр Джон Чандос[334]. Черный принц был похоронен с большой помпой в Кентерберийском соборе, и даже король Франции почтил великого воина, приказав отслужить в Париже панихиду в его честь. Двенадцать месяцев спустя, король Англии, Эдуард III, постаревший и убитый горем, также скончался, оставив поле боя Карлу V.

Ободренный успехом в борьбе с Англией, король Франции стремился еще больше расширить границы своего королевства, и Прованс, расположенный на юге, представлял собой заманчивую цель. Еще до заключения союза с Венгрией Карл V отправил своего младшего брата Людовика Анжуйского, который очень помог Григорию в войне с Миланом, к папскому двору в Авиньоне, чтобы тот отстаивал притязания французские на Прованс. Соглашение 1374 года с королем Венгрии было всего лишь продолжением существующей французской политики.

Но к этому времени у Иоанны появился сильный сторонник в лице Папы Григория, который признал и оценил ее усилия по оказанию ему помощи в борьбе с Миланом. Когда летом 1374 года король Венгрии отправил в Авиньон посольство, чтобы сообщить Папе о брачном контракте с Францией, Григорий опроверг обвинения в узурпации, сославшись на первоначальное соглашение 1301 года между Карлом Хромым и Церковью, по которому тринадцатилетний Шаробер был отправлен в Венгрию, а король Роберт назван законным правителем Неаполя. Папа также, 22 сентября 1374 года, написал королеве, чтобы предупредить ее о затее лишить ее трона и попросить предоставить дополнительные юридические доказательства, подтверждающие ее право. Иоанна немедленно ответила, ссылаясь в качестве прецедента на гораздо более поздний неаполитанско-венгерский мирный договор 1351 года, подписанный самим Людовиком Великим, в котором король Венгрии официально отказался от всех претензий на Неаполитанское королевство и графство Прованс в обмен на компенсацию в размере 300.000 флоринов, от которых он впоследствии, в рыцарском порыве, также добровольно отказался.

Более того, в течение нескольких месяцев после смерти Хайме Майоркского Папа и королева были глубоко вовлечены в план, который должен был еще больше их сблизить. К весне 1375 года Святой престол осознал, что без физического присутствия в Италии контроль Церкви над папскими владениями никогда не будет более чем номинальным. Влияние Милана в сочетании с растущим стремлением итальянских городов-государств к независимости в конечном итоге свело бы на нет все военные успехи Григория, достигнутые такой огромной ценой для папской казны, и понтифик был полон решимости это предотвратить. В мае, с активного одобрения королевы Неаполя, чья материально-техническая поддержка была необходима для переезда, Григорий официально объявил о своем намерении вновь вернуть папский двор в Рим.

* * *

Объявленное возвращение папского двора в Италию означало еще одну дипломатическую победу Иоанны над происками ее врагов. Ни один монарх в Европе не использовал власть Церкви и не выстраивал отношениями своего королевства с Папой так эффективно, как королева Неаполя после смерти Людовика Тарентского в 1362 году. То, что Григорий, как и Урбан, обоснуется в Риме, где он еще больше будет зависеть от неаполитанских войск, и то, что она сможет находиться в тесном личном общении с ним, гарантировало сохранение прерогатив Иоанны и усиливало ее и без того мощное влияние в Италии.

Но на этот раз, в отличие от предыдущих, настроения в остальной Италии были решительно враждебны плану Григория. Папу считали хватким дельцом стремящимся распространить власть Церкви на ранее независимые территории. Флоренция, в частности, имела ряд претензий к папству. В начале 1375 года город страдавший от нехватки продовольствия и обратился к Григорию с просьбой разрешить ввоз зерна из папских владений, но по непонятным причинам местный легат отказал в этом, хотя Григорий и одобрил просьбу флорентийцев. Летом того же года, после отказа в поставках зерна, последовало вторжение наемников Джона Хоквуда. Мирный договор Папы с Миланом от 4 июня 1375 года оставил Белую компанию без средств существования, и разбойничья армия двинулась на юг в поисках добычи. Очевидцы сообщали, что банда Хоквуда, состоявшее из тысяч солдат удачи и обоза с осадной техникой, являлась "огромной армией, растянувшейся по дорогам на добрый десяток миль"[335], когда она двинулась в Тоскану. В ужасе Флоренция выслала послов навстречу Белой компании и 21 июня согласилась выплатить наемникам ошеломляющую сумму в 130.000 флоринов, чтобы город оставили в покое на пять лет. Пиза последовала примеру Флоренции 3 июля, дав наемникам взятку в 30.500 флоринов; Лукка, 13 июля, заплатила 7.000 флоринов; а Сиена несколькими днями позже — 30.500 флоринов. В общей сложности "Джон и его люди получили 200.000 флоринов с момента создания компании"[336], — писал Джованни Пико, один из послов, участвовавших в переговорах. "Эта огромная сумма более чем в пять раз превышала оборотный капитал предприятий знаменитого купца из Прато, была в три раза больше оборотного капитала великого банка Медичи в следующем столетии и больше, чем совокупный годовой доход городов Лукка и Сиена"[337], — соглашается более поздний хронист.

Ничто так не могло взбудоражить торговый город Флоренция, как выплата огромных денег, и в ярости горожане ополчились на Григория. Все знали, что Хоквуд находится на жалованье у Папы, и в народе было широко распространено мнение, что Церковь намеренно отправила Белую компанию в Тоскану, чтобы расширить свои территориальные владения в преддверии возвращения папского двора в Рим. В отместку, 24 июля 1375 года, Флоренция, исторически являвшаяся ярым сторонником гвельфов, сделала резкий разворот и объединилась с врагом Григория, Миланом, в лигу, чтобы собрать армию из "2.350 копий со вспомогательными отрядами лучников, арбалетчиков и копейщиков"[338] для защиты от папской экспансии. В течение месяца Сиена, Пиза и Лукка, следуя примеру Флоренции, также присоединились к созданной лиге и подписали антипапский пакт.

Неаполь, как основной торговый партнер и союзник Флоренции, оказался в центре развернувшихся событий. Иоанна, убежденная в том, что Григорий не стоит за нападением Хоквуда на Тоскану, сделала все возможное, чтобы уладить раздор между Святым престолом и недовольными городами-государствами. Начиная с августа, как только ей стало известно о создании лиги, королева отправила во Флоренцию ряд своих самых доверенных и высокопоставленных посланников, чтобы попытаться успокоить тревогу коммуны и заверить своего союзника в мирных намерениях Папы. Григорий со своей стороны также заявил о своей непричастности; и нет никаких доказательств того, что вторжение Хоквуда в Тоскану было вызвано чем-либо иным, кроме алчных устремлений самого наемника. Но именно в этом и заключалась проблема, потому, что Папа с самого начала приняв помощь вольных компаний, оказался бессилен контролировать действия нанятых им людей, и поэтому общественное мнение было против него. Первое посольство Иоанны провалилось, но королева повторила попытку в октябре, а затем еще раз в ноябре. Кроме того, она держала Томмазо Сансеверино, члена одной из самых знатных аристократических семей Флоренции, при своем дворе, пытаясь убедить бывшего союзника в своих добрых намерениях.

Усилия Иоанны по посредничеству в достижении мира были подкреплены усилиями другой женщины, занимавшей центральное место в растущей политической суматохе в Италии: Екатерины Сиенской, впоследствии Святой Екатерины. Младшая в семье из двадцати пяти детей, Екатерина с ранних лет проявляла привязанность к Церкви; в возрасте пяти лет она завела привычку подниматься и спускаться по лестнице семейного дома на коленях, как бы в молитве. В семнадцать лет Екатерина приняла монашеские обеты и одела черную рясу Святого Доминика, став одной из самых молодых сестер ордена. Екатерина рассказывала о своих многочисленных видениях, в которых ей являлся Бог и говорил с ней; во время одного из таких откровений в знак божественной благосклонности Иисус подарил ей великолепное кольцо с бриллиантом и жемчугом, которое она потом постоянно носила, хотя видеть его могла только она сама. Кроме того, что, пожалуй, более впечатляюще, находясь в уединении, Екатерина обучилась грамоте.

Приобретя этот навык, будущая святая, посвятившая себя добрым делам и укреплению мира, активно включилась в дипломатический процесс между Флоренцией и папством, предприняв мощную эпистолярную кампанию. Напитанные религиозным рвением, ее страстные послания бомбардировали каждого участника конфликта, высокопоставленных лиц и потенциальных союзников, которых можно было склонить к ее делу. Среди ее корреспондентов были Папа, Бернабо Висконти и его жена Регина делла Скала, Елизавета, вдовствующая королева Венгрии, Карл V, король Франции, и его брат Людовик, герцог Анжуйский, коллегия из восьми флорентийских магистратов, известная как Восьмерка войны, которой коммуна поручила вести военные действия против Папы, и конечно королева Иоанна. Екатерина даже написала самому Джону Хоквуду, призывая его прекратить войну против флорентийцев и вместо этого отправиться в крестовый поход:

Мой дорогой и очень любимый брат во Иисусе Христе. Я, Екатерина, слуга и раба слуг Иисуса Христа, пишу тебе в память его драгоценной крови… О дорогой нежно любимый брат во Иисусе Христе, не будет ли для тебя столь трудным делом подумать о том, сколько боли и мучений ты принес, служа дьяволу? Моя душа надеется, что ты изменишь свой взгляд и поступишь на службу Кресту Христа распятого, ты и все твои последователи… Ты находишь удовлетворение в борьбе и ведении войны, поэтому сейчас я нежно прошу тебя брат мой во Иисусе Христе больше не воевать против христиан (ибо это оскорбляет Бога), но вместо этого пойти сражаться с неверными, как постановили Бог и наш Святой Отец[339].

К неаполитанской королеве Екатерина тоже обратилась за помощью в организации крестового похода и получила сочувственный ответ. Называя Иоанну "почтенной и дражайшей матерью, госпожой королевой"[340], в письме от 4 августа 1375 года Екатерина писала:

Хочу, чтобы Вы знали, моя высокочтимая госпожа, что моя душа ликует после получения Вашего письма. Оно принесло мне большое утешение, потому что, как мне кажется, Вы обладаете святой и здоровой готовностью отдать и свое имущество, и свою жизнь во славу имени распятого Христа. Вы не можете проявить большей жертвенности и любви, чем готовность отдать за Него даже свою жизнь, если потребуется. О, какая это будет великая радость — видеть, как Вы отдаете свою кровь за Его кровь! Да увижу я, как огонь святого желания так разгорается в Вас при воспоминании о крови Сына Божьего, что вы сможете стать предводительницей и покровительницей этого святого крестового похода, подобно тому как вы носите титул королевы Иерусалима[341].

Вряд ли сорокадевятилетняя Иоанна была бы готова зайти так далеко, чтобы самой возглавить военную экспедицию, но поощрение вольных компаний к тому, чтобы они направили свое внимание на Святую землю, имело политический и дипломатический смысл, так что, и королева, и Папа одобрили план Екатерины. Очевидно, гордясь поддержкой королевы, но явно не подозревая, что ее поддержка может быть не самой лучшей рекомендацией, Екатерина специально упомянула Иоанну в письме к ее бывшей свекрови, королеве-матери Венгрии:

Я хочу, чтобы Вы знали, дражайшая матушка, что я писала королеве Неаполя и многим другим правителям по поводу того, о чем я Вас здесь прошу. Все ответили любезно и милостиво, предложив помощь как своим имуществом, так и лично.

Ответ Иоанны на просьбы Екатерины Сиенской отражает ее растущую поглощенность духовными вопросами. В этот период своей жизни королева стала глубоко религиозной, склонной к суевериям, что несколько противоречило нравам ее богатого и эксцентричного двора, который обслуживали слуги африканского, сарацинского и турецкого происхождения; зафиксирован случай, когда королева попросила своих африканских слуг подарить молитвенник главе францисканцев. На Иоанну также оказало сильное влияние продолжительное проживание в Неаполе (1365–1372 годы) мистически настроенной Святой Бригитты Шведской. Одна легенда изображает королеву Неаполя вожделеющей красивого сына Бригитты, который был на двадцать лет младше королевы, и избежал ее похотливых рук только благодаря скоропостижной смерти, но эта история, как и многие другие сплетни, связанные с Иоанной, была чистейшим вымыслом. На самом деле Бригитта характеризовала отношения между собой и королевой как отношения матери, наставляющей смиренную дочь. По настоянию Бригитты Иоанна издала указы, предупреждающие о вреде для спасения души слишком яркого макияжа или слишком откровенно сексуальной одежды ("изменения мужского и женского тела путем нечестивой стилизации одежды"[342]), которые впоследствии зачитывались вслух в неаполитанских церквях. Святая также одарила королеву множеством откровений, часто с неясным смыслом. В одном из них "Святой Бригитте было видение Иоанны, сидящей на своем золотом троне, а перед ней стояли два черных человека. Один из них сказал ей: О женщина-львица, я приношу тебе эту кровь, возьми ее и пролей, а другой произнес: Я приношу тебе эту вазу, наполненную огнем, возьми ее, ты, имеющая огненный дух"[343].

Страстный подход Екатерины Сиенской к религии и политике был похож на подход Бригитты, и королева, понимая и сочувствуя мотивам Екатерины, уважала и поощряла ее. Хотя последующие события разделили их, вначале у этих двоих женщин была общая цель. Как и Иоанна, Екатерина желала, чтобы папский двор был восстановлен в Риме, и специально отправилась в Авиньон, чтобы умолить Григория исполнить свое намерение. Последующие церковные предания рассказывают, что именно этот визит побудил Папу совершить переезд, но роль Екатерины в этом кажется преувеличенной.

Все мы знаем, как Святая Екатерина отправилась в Авиньон, чтобы побудить Григория IX уехать в Рим, и как она свято верила, что именно она в конечном итоге убедила его это сделать. Однако еще до того, как она добралась до графства [Прованс], были сделаны первые приготовления к отъезду, в частности благодаря содействию королевы Иоанны, арендованы галеры в Марселе[344].

Однако несмотря на усилия обеих женщин, флорентийцы оставались непреклонными, и из-за своей приверженности к Григорию Иоанна лишилась расположения своих бывших сторонников. В поисках союзников, и пытаясь обострить вражду, коммуна намеренно обратилась к Карлу Дураццо, предполагаемому наследнику Неаполитанского трона, чтобы подорвать позиции королевы. 2 сентября 1375 года флорентийский канцлер написал Карлу, которому уже исполнилось восемнадцать лет и который был обучен военному делу Людовиком Великим, жалобу на притеснения со стороны Папы:

Нам пришлось искать зерно для пропитания во Фландрии, Бургундии, Испании, и, что еще более неприглядно, у турок и на островах сарацин. Мы получили больше милосердия от иностранцев и неверных, чем от Церкви! Пока мы изнемогали от голода, церковники положила глаз на наш город и на всю Тоскану… Они провели коллоквиум и наняли роту солдат, чтобы они нам досаждали. Таким образом они готовились к нашему уничтожению… В течение одного дня [банда Хоквуда] была реорганизована в так называемое "общество" и направлена в Тоскану[345].

Вдохновленное флорентийской риторикой, которая характеризовала текущий конфликт как героическую борьбу за свободу, а не как месть за прошлые обиды, восстание вскоре распространилось и на папские владения. Один за другим города Перуджа, Витербо, Орвието и Болонья изгоняли своих легатов и присоединялись к антипапской лиге. С каждым новым перебежчиком Флоренция становилась все смелее, и, несмотря на постоянные усилия Иоанны, шансы на дипломатическое урегулирование падали. Именно на фоне этой эскалации конфликта, лишившись своих бывших союзников и столкнувшись с интригами могущественных врагов, королева Неаполя выбрала себе четвертого мужа.

* * *

Его звали Оттон, герцог Брауншвейг-Грубенгагенский. Ему было пятьдесят пять лет против сорока девяти Иоанны, он был опытным военачальником и государственным деятелем, приехавшим в Пьемонт из Германии за дюжину лет до этого и поступившим на службу к своему кузену, маркизу Монферратскому. В 1372 году, после смерти кузена, Оттон был назначен опекуном старшего сына маркиза и тем самым взял на себя ответственность за защиту наследства ребенка от посягательств семьи Висконти, стремившейся к территориальным приобретениям в Пьемонте. Впоследствии герцог блестяще проявил себя в войне Папы против Милана, удержав важный город Асти во время длительной осады, что побудило Григория написать о "нашем дорогом сыне и благородном господине Оттоне, герцоге Брауншвейгском, потомке императорского рода Оттона Саксонского, а также кузене нашего дорогого сына и благородного господина Джованни, маркиза Монферратского [женатого на сестре Хайме Майоркского], армии которого он вел и продолжает вести с большой энергией… которого все знают как самого доблестного, величественного и благородного, способного обеспечить иностранную помощь, хотя и не благодаря своей личной силе, а своему благоразумию и сочувствию"[346]. На герцога Брауншвейгского внимание королевы обратил Никколо Спинелли, который лично знал германского полководца по своему недавнему участию на полях сражений в Северной Италии и рекомендовал союз с ним как средство, позволяющее закрепить неаполитанский контроль над Пьемонтом и заполучить талантливого полководца для защиты королевства.

Будучи довольно мелким германским владетельным князем, Оттон значительно уступал королеве в ранге. Но у Иоанны не было иного выбора, кроме как снова выйти замуж, ведь если бы она оставалась незамужней, то привлекла бы к себе навязчивое внимание многих женихов, некоторые из которых явились бы во главе вооруженной свиты, что подвергло бы королевство ненужному риску. Но то, что королева была готова рассмотреть кандидатуру супруга, который был настолько ниже ее по положению, представляло собой победу прагматизма над традиционным средневековым предпочтением престижной родовитости. К тому времени королева уже имела достаточно опыта общения с молодыми знатными принцами, которые, несмотря на обещания, пытались покуситься на ее прерогативы, запугивая и заставляя подчиняться. Слово Спинелли имело для Иоанны большой вес, и она смирилась с необходимым браком с герцогом Брауншвейгским, ради блага королевства. О коронации ее нового мужа как короля не могло быть и речи, поскольку неаполитанцы никогда бы не приняли в качестве государя чужака столь низкого ранга. Папа намекнул на это, обращаясь с общим воззванием к жителям, рекомендуя им принять весть о новом браке Иоанны "с радостью" и требуя, чтобы они "почитали его как истинного мужа королевы"[347]. 28 декабря 1375 года Иоанна и Оттон сочетались браком по доверенности. Три месяца спустя, 25 марта 1376 года, герцог Брауншвейгский прибыл в Неаполь и, согласно Chronicon Siculum, "в ту же ночь переспал с королевой"[348].

Оттон оказался самым верным и готовым к сотрудничеству из всех мужей Иоанны. Он никогда не вмешивался в ее правление и не пытался отобрать у нее власть. Во время их бракосочетания королева милостиво пожаловала своему новому супругу обычный титул герцога Калабрийского, а также даровала ему принципат Таранто. Благодарный за это и осознавая, каким поношениям подверглась его жена, выйдя за него замуж, Оттон неустанно трудился и сражался за интересы королевы. (Флорентийцы, надеясь спровоцировать вмешательство Венгрии, в письме Людовику Великому, жаловались на этот неравный брак и обвиняли Иоанну в том, что она "унижает Италию, смешивая кровь славной Анжуйской династии с отвратительной кровью германского принца"[349]). Если бы Оттон был ее мужем с самого начала, королева Неаполя могла бы избавить себя и свое королевство от многих потрясений.

* * *

Зимой, пока шли переговоры о ее браке, конфликт между Григорием и Флоренцией продолжал обостряться. Бракосочетание Иоанны едва успело совершиться, как 31 марта 1376 года Папа издал буллу, наложившую на флорентийцев интердикт, одновременно потребовав изгнать их из всех государств, лояльных Церкви, и конфисковать их имущество. Последняя мера, направленная на подрыв флорентийской экономики, оказалась чрезвычайно эффективной. "Мало кто из государей мог устоять перед соблазном обогатиться за счет конфискованного имущества флорентийцев, получив при этом похвалу за послушание своему духовному владыке"[350], — отмечает более поздний историк. Кардинал Лиможский писал, что "ни один флорентиец не смеет оставаться в королевстве [Франция], а все их товары конфискованы; то же самое было в королевствах Англии, Испании, Шотландии, Арагона, Португалии, Наварры и во Фландрии"[351]. Иоанна также обеспечила исполнение папского требования, выселив многочисленных флорентийских купцов, находившихся в границах королевства, и конфисковав их деньги и имущество. Даже Людовик Венгерский подчинился приказу Григория.

Решив вернуть утраченные в результате восстания папские владения и привести Флоренцию к покорности, Папа не ограничился традиционным духовным оружием, имевшимся в его распоряжении. В мае он обязал Роберта Женевского начать войну против мятежной Итальянской лиги. Роберт, которого Григорий возвел в кардиналы в 1371 году, был племянником Ги Булонского и вскоре стал одной из самых противоречивых фигур своей эпохи. О его внешности имеются самые противоречивые сведения. Итальянские хронисты, настроенные резко враждебно, утверждали, что кардинал был горбуном; другие же сообщают, что он был просто хромым и косоглазым. Те же, кто поддерживал его, утверждали, что, как и его старший брат Аймон Женевский (неудачный жених старшей племянницы Жанны), Роберт был "красив и хорошо сложен"[352]. Однако в отношении его характера разногласий не было: кардинал Женевский был общепризнанно хоть и культурным, но очень властным и высокомерным человеком. Когда в 1373 году его могущественный дядя скончался, Роберт принял от Ги эстафету лидерства среди французских кардиналов в Священной коллегии.

В ответ на флорентийское восстание Роберт с одобрения Григория набрал армию из бретонских наемников численностью около 10.000 человек и 20 мая 1376 года покинул окрестности Авиньона во главе этой устрашающей силы. Армия Церкви пересекла Альпы и медленно продвигалась в центральную Италию. Достигнув папских владений в Романьи, кардинал пополнил свою армию, вновь обратившись к услугам Джона Хоквуда и его Белой компании, и нанял его на службу Церкви за солидную сумму в 13.520 флоринов, выплаченную наличными. К этому времени папские силы были настолько подавляющими, что когда Григорий поинтересовался у одного из бретонских капитанов, считает ли он, что папские войска добьются успеха во Флоренции, наемник ответил: "А солнце туда заглядывает? Если да, то и я смогу"[353].

Но уже наступила осень, и не желая сражаться в холодную погоду, армия не пошла сразу на Флоренцию, а вместо этого наемники расположились на зиму у города Чезена, на восточном побережье Италии. Когда в ноябре закончились съестные припасы, Роберт Женевский разрешил армии занять в город, хотя Чезена не состояла к антипапской лиге. "Они вошли в город, — сообщает хронист из соседнего Римини, — где они пожирали, поглощали и выжимали все из мужчин и женщин"[354]. К февралю местным жителям это надоело. Произошел бунт, и несколько сотен наемников были убиты. В отместку папская армия под командованием и с явного одобрения Роберта Женевского устроила резню жителей Чезены, которая потрясла всю Италию. "Все — женщины, старые и молодые, больные, дети и беременные женщины были изрублены мечами на куски. Младенцев брали за ноги и разбивали их головы о городскую стену."[355], — пишет хронист из Сиены. Всего было убито около 4.000 человек, и в итоге "в Чезене не осталось ни мужчин, ни женщин"[356].

Очевидно, даже такой человек как Хоквуд испытывал сомнения по поводу расправы над преимущественно безоружным гражданским населением. Сиенский хронист сообщается, что незадолго до резни между английским наемником и Робертом Женевским состоялся следующий разговор:

"Я приказываю вам войти в город и свершить правосудие", — сказал кардинал.

"Сэр, если вы пожелаете, я пойду и уговорю жителей, чтобы они сложили оружие и сдали его вам…", — ответил Хоквуд.

"Нет, — сказал кардинал, — я хочу крови и справедливости".

"Пожалуйста, подумайте еще раз", — запротестовал Хоквуд.

"Я приказываю вам так сделать", — сказал кардинал.[357].

В этой атмосфере пропитанной враждой и ненавистью Григорий XI, решившийся наконец вернуть папский двор в Италию, отплыл в Рим.

* * *

Святой престол отплыл из Марселя 2 октября 1376 года на галерах, предоставленных в основном королевой Иоанной. События, предшествовавшие папскому отплытию из Авиньона, напоминали драму, связанную с предыдущим отплытием Урбана V. Снова король Франции отправил к Папе посольств во главе со своим братом Людовиком, герцогом Анжуйским, чтобы представить уже употреблявшиеся аргументы против переезда; снова встревоженные и напуганные кардиналы умоляли Святого Отца изменить решение; снова "пролилось много слез, причитаний и стенаний"[358], когда папские придворные поднялись на борт кораблей и флот отчалил от причала. Неутешный, отец Григория, престарелый Гийом, граф де Бофор, в последнем акте отчаяния бросился на землю на пути своего сына, пытаясь его остановить. Но Папа, помня о недавней выступлении кардинала Орсини, одного из немногих итальянцев, членов Священной коллегии, сказал: "Кто когда-либо видел королевство, хорошо и мудрое управляемое в отсутствие государя? Несомненно, если бы король Франции покинул свое королевство и отправился в Грецию, его собственное королевство не было бы хорошо управляемым. Я не представляю, как может наступить мир в его владениях, если Папа не будет проживать в своей резиденции"[359]. Произнеся эти слова, Григорий перешагнул через распростертое тело своего родителя и продолжил путь.

Поскольку путешествие сопровождалось ужасными бурями, произошла значительная задержка. Папа прибыл в Рим только 17 января 1377 года, когда, под звуки труб, он вошел в город во главе процессии, в которую входили знатные прелаты, отряд рыцарей и солдат охраны, танцоры, музыканты, а также делегации высокопоставленных баронов, среди которых было много представителей двора Иоанны. Жители Рима, привлеченные праздничной атмосферой и обещанием увеличения доходов, ликовали.

Поддержка королевы Неаполя, как дипломатическая, так и финансовая, стала еще более важной для Папы после его прибытия в Италию. В марте Иоанна отправила к Григорию Спинелли, и великий сенешаль согласился поспособствовать усилиям Церкви по отделению Болоньи от Флорентийской лиги и возвращению города под папский контроль, что и было сделано в августе 1377 года. Эта последняя военная операция, как и прежде, опиравшаяся на наемников, была очень дорогостоящей. В отчаянии Григорий, исчерпавший свои средства, написал Иоанне, прося денег, "чтобы помочь нам нести груз, который возложен на наши плечи"[360]. Королева проявила щедрость, выплатив 15 апреля 50.000 флоринов, но к осени все они были потрачены, и Папа был вынужден снова просить о финансовой помощи. "Мы не знаем, к кому обратиться, кроме Вас"[361], — сообщал он Иоанне в письме от 12 октября. Далее Григорий благодарил Иоанну за "сокровища Вашего сострадания и за огромную королевскую благотворительность по отношению к нам".

К концу года партнерство между папством и Неаполитанским королевством начало приносить плоды. Столкнувшись с личным присутствием Григория в Италии, которое наглядно и публично продемонстрировало неспособность антипапской лиги достичь своей цели — искоренить господство Церкви над государствами Италии, Флоренция согласилась принять участие в переговорах. В феврале 1378 года в Сарзане, примерно в двенадцати милях к западу от Каррары, была созвана мирная конференция. Главы самых могущественных государств Европы — император Священной Римской империи, короли Франции, Венгрии и Неаполя — направили послов, чтобы положить конец конфликту. Иоанну за столом мирных переговоров умело представлял Никколо Спинелли, чье присутствие свидетельствовало о том, какое значение королева придавала этой конференции. (Григорий попросил великого сенешаля представлять интересы папства на этом форуме, но советник королевы отказался от этой чести, решив действовать только от имени Иоанны). Посредником на конференции выступил Бернабо Висконти, которого угрозами и подкупом склонили к заключению сепаратного перемирия с Папой.

Эта мирная конференция, по своей концепции столь принципиально похожая на современные, стала вершиной не только внешней политики Иоанны, но и, возможно, всей европейской дипломатии XIV века. Впервые используя для разрядки напряженности инструменты дипломатии, а не военное давление, собравшиеся сановники сумели примирить противников менее чем за два месяца. Хроники того периода единодушно сообщают, что в последнюю неделю марта 1378 года было достигнуто приемлемое для флорентийцев и Церкви соглашение, по которому Флоренция согласилась выплатить репарации в размере 800.000 флоринов в течение пяти лет.

Затем, 31 марта 1378 года, в Сарцану неожиданно пришло известие о том, что Григорий XI скоропостижно скончался в Риме 27 марта, и в считанные мгновения надежда на мирное и светлое будущее померкла.

Глава XVIII

Великий раскол

Смерть Папы создала вакуум, в котором быстро столкнулись интересы европейских держав. Однако даже по меркам хаоса XIV века неразбериха и анархия, начавшиеся после кончины Григория, достигли заоблачных высот. Впервые за семьдесят четыре года понтифик умер не в Авиньоне, а в Риме, поэтому на первый план вышла самая острая и жизненно важная политическая проблема эпохи, сводившаяся по суди к одному — кто будет управлять церковью, Франция или Италия.

Шестнадцать кардиналов находившиеся в Риме (одиннадцать из которых были французам) во время смерти Григория и отвечавшие за выбор следующего Папы, прекрасно осознавали эту проблему. Еще в феврале 1378 года, когда Григорий заболел настолько, что врачи запретили ему вставать с постели, по Риму поползли слухи, что Папа уже умер, а французские кардиналы держат его смерть в тайнее, чтобы избрать на его место кого-то из своих. Эти слухи были настолько правдоподобны, что делегация из нескольких высокопоставленных членов городского правительства, желающих узнать правду, настояла на встрече с Григорием и получила аудиенцию в его опочивальне. По словам очевидца, эти чиновники, убедившись, что Григорий еще жив, но быстро теряет силы, и опасаясь, что он, как и Урбан, планирует перед смертью вернуться в Авиньон, когда покидали понтифика уже составляли заговор: "Папе не удастся сбежать. Пришло время показать себя добрыми римлянами. Мы должны позаботиться о том, чтобы на этот раз папство осталось за итальянцами и римлянами"[362]. В начале февраля, а затем в начале марта произошел бунт толпы, который вынудил кардиналов укрыться в замке Святого Ангела, а французских кардиналов, в частности, неоднократно предупреждали о заговорах с целью их убийства. "Кардиналы опасались за свою жизнь еще за несколько месяцев до выборов, и не без оснований"[363]. Еще до смерти Григория члены Священной коллегии, обеспокоенные реакцией принимающего их города на исход папских выборов, приняли меры предосторожности для защиты себя и своего имущества. "Поскольку кардиналы, особенно французы, чувствовали себя несколько неспокойно, они распорядились, чтобы все их личное имущество, особенно деньги, книги, драгоценности и все другие движимые вещи, были перевезены в замок Святого Ангела, как только Григорий умрет"[364], — сообщается в официальном церковном меморандуме того времени.

Папа скончался 27 марта 1378 года, и на следующий день во время церемонии погребения в церкви Санта-Мария-Нова сенатор Рима "и другие должностные лица подошли к ним [кардиналам] и смиренно и вежливо изложили просьбу о том, чтобы был избран достойный человек из итальянского народа… Эта просьба была повторена ими в последующие дни, когда они изложили свои причины: римский собор… сильно пострадал из-за долгого отсутствия Папы; кроме того, состояние самого города Рима было критическим и близким к краху… Единственным способом исправить такое положение дел было избрание Папы-римлянина и, кроме того, чтобы сами кардиналы проживали в Риме и не презирали город, как до сих пор"[365]. Жители Рима не были столь вежливы и 7 апреля, как только кардиналы собрались на конклав, перед дверями дворца собралась разъяренная толпа и начала скандировать: "Нам нужен Папа-римлянин!"[366], а иногда, для острастки, "Давайте убьем их!"[367].

Сложность выбора усугублялась тем, что одиннадцать французских кардиналов, хотя и имели решающее большинство над своими четырьмя итальянскими коллегами (шестнадцатый кардинал, испанец по происхождению, последовательно, голосовал с французами), были разделены между собой по региональному признаку на две партии: лимузенскую и галльскую. Лимузенская партия состояла из кардиналов Лиможа, Эгрефёя, Пуатье, Мармутье и Вернье. Галльская, или французская, партия объединяла остальных французских кардиналов и одного испанца. Последние четыре Папы были выходцами из лимузенской партии. Еще до того, как Григорий умер, а выборщики уединились в конклаве, лимузенцы называли кардиналов Пуатье и Вернье в качестве возможных кандидатов.

Но галльская партия под руководством Роберта Женевского (который жаждал папской тиары для себя) была так же решительно настроена на то, что новый Папа должен быть из их числа, и отвергла кандидатов соперников. "Французы решительно заявили, что никогда не согласятся на такое избрание: лимузенцы не должны думать, что они взяли папство в аренду, потому что последние четыре Папы были их национальности"[368], — сообщалось в официальном церковном меморандуме об этих слушаниях. Итальянские кардиналы, конечно, хотели Папу-итальянца, но из четырех человек, двое римлян, кардинал Орсини и кардинал Святого Петра, были признаны слишком молодым и слишком старым, соответственно, для этой должности, а два других кардинала были объявлены неподходящими, поскольку представляли Флоренцию и Милан, города, выступившие против Григория в недавней войне.

Оказавшись в тупике, кардиналы стали искать компромиссного кандидата, который был бы приемлем для большинства избирателей и чья квалификация удовлетворяла бы главному требованию, с которым они столкнулись: если кардиналы не хотели быть разорванными на куски толпой, новый понтифик должен был быть кем-то из итальянцев. И даже это было рискованно, поскольку разгневанные горожане требовали именно Папу-римлянина, но кардиналы решили, что не стоит идти у толпы на поводу. Как отметил кардинал Лиможский, "народ просил римлянина, поэтому он не может быть римлянином"[369].

В этих затруднительных условиях кардиналы смогли найти только одного человека, который, по их мнению, подходил для этой должности и для защиты их собственных интересов — архиепископа Бари. Неаполитанец по происхождению, архиепископ был карьерным администратором, много лет прослужившим при папском дворе в Авиньоне, и поэтому был знаком как с бюрократическими делами Церкви, так и с привычками и привилегиями Священной коллегии. Привыкшие иметь дело с архиепископом находившимся в подчиненном положении, кардиналы нашли его весьма компетентным, но кротким и угодливым, что отвечало их целям, но лучше всего было то, что "долгое пребывание в Авиньоне дало ему возможность приобрести французские манеры, и узы с равной силой связывающие его и с Италией и Францией"[370].

Выбор неаполитанца не был случайным. Кардиналы прекрасно понимали, насколько важна для Святого престола поддержка Иоанны. Пребывание папства в Италии было бы просто невозможно без ее благосклонности, которая принимала осязаемую форму в виде неаполитанских денег, войск и дипломатов. "По происхождению он принадлежал к Неаполитанскому королевству, которым сейчас правила королева Иоанна, государыня очень набожная и преданная Церкви"[371], — гласил официальный меморандум, освящающий эти события. Выбирая архиепископа Бари, Священная коллегия делала попытку продолжить партнерство с Неаполем, которое оказалось столь выгодным для Церкви во время правления двух предыдущих Пап. Однако в данном случае стремление к сотрудничеству с Неаполем было остро необходимым и выходило за рамки обычной политики. Кто-то должен был противостоять буйной римской толпе, когда она узнает, что кардиналы все-таки избрали не римлянина, и, выбрав архиепископа Бари, выборщики более или менее гарантировали себе, что этот человек будет самым могущественным государем в регионе.

Поэтому, хотя он ни в коем случае не был изначальным претендентом и никогда бы даже не рассматривался этом в качестве, если бы выборы проходили в Авиньоне, 8 апреля 1378 года архиепископ Бари был избран Папой большинством в две трети голосов. Быстрота его избрания — кардиналы собрались на конклав только за день до этого — свидетельствует о том, что этот компромисс был обговорен заранее, за несколько недель до смерти Григория. "В Риме было общеизвестно, что еще до того, как кардиналы приступили к выборам, они имели в виду архиепископа Бари как будущего Папу", — отмечалось в официальном меморандуме[372].

Тем не менее кардиналы, зная об угрожающем настроении толпы, отнюдь не стремились сразу же сообщить городу о своем решении и отложили объявление до окончания обеда, что дало им время перенести ценную утварь, использовавшуюся во время трапезы, в более надежное место. Однако, когда двери дворца были отперты, чтобы все это вынести, возбужденная толпа хлынула внутрь. Испугавшись, члены Священной коллегии убедили пожилого кардинала Святого Петра, римлянина, притвориться новым Папой, чтобы отвлечь внимание, надеясь, что это позволит остальным кардиналам спастись. Затея удалась: "Он [кардинал Святого Петра] был посажен на папский трон и облачен в папскую митру и одежды. Дверь конклава была открыта, и через нее вошла огромная толпа людей. Веря, что он законный Папа, они воздали ему почести. Кардиналы же, под прикрытием всеобщей суматохи, один за другим из дворца исчезли"[373].

Как только выборщики оказались в безопасности и надежно забаррикадировались в своих укрепленных замках, кардинал Святого Петра сообщил толпе, что Папой стал не он, а архиепископ Бари. Возможно, потому, что эту новость сообщил их соотечественник, толпа смирилась с этим решением и затихла (хотя, по словам епископа Марсельского Священная коллегия лишилась драгоценной столовой посуды, к тому же толпа "нанесла большой ущерб папским продовольственным складам"[374] и особенно, как сообщалось, винному погребу). В конце концов архиепископ Бари, который, опасаясь за свою жизнь, прятался в запертой комнате, вышел к народу, а городские власти были поставлены в известность, что избрание состоялось. Узнав, что Папой выбран итальянец, городское правительство результат одобрило. На следующий день, заручившись защитой сенатора Рима, все кардиналы вновь явились во дворец, пропели Te Deum, облачили архиепископа в папскую мантию и официально возвели на трон нового Папу, который принял имя Урбан VI.

Испытания для конклава благополучно завершились, и кардиналы, должно быть, поздравили себя с удачным выбором. Прикрываясь избранием итальянца, они на самом деле выбрали кого-то настолько близкого к французам, насколько это вообще было возможно, кого-то, кто не родившись во Франции, понимал их происхождение и высокое положение, и кто в течение многих лет играл по тем же правилам, что и они. Более того, возвысив архиепископа до такой чести, на которую он не мог рассчитывать ни при каком другом раскладе, они могли быть уверены в его пожизненной благодарности и соответствующей заботе. Они считали, что новый Папа был их собственностью.

Только вот не был.

* * *

Но поначалу не было и намека на проблемы. Жители Неаполя, гордые тем, что один из их соотечественников был возведен на высший пост в христианском мире, устроили праздник, осветив столицу, в честь нового Папы, кострами и факелами. Не менее довольная Иоанна сразу же отправила Оттона Брауншвейгского во главе королевского посольства в Рим, чтобы сообщить о своей личной радости и принести официальные поздравления. То, что королева Неаполя была лично знакома с Папой, подтверждается письмом, написанным через четыре дня после папских выборов послом Мантуи, очевидцем событий в Риме, в котором он сообщал, что Урбан VI "находится в очень дружеских отношениях с королевой Неаполя"[375]. Это наблюдение подтверждается большим количеством придворных Иоанны, которые впоследствии получили назначения при папском дворе — не только Спинелли, который был личным советником Папы, но и, согласно письму от 10 мая, некоторые из ее самых важных и близких вассалов, такие как Никколо Орсини и Томмазо Сансеверино, которые стали великим маршалом и сенатором Рима соответственно. Другие неаполитанцы из числа приближенных королевы также были приняты на влиятельные должности в личном хозяйстве Урбана и в папском казначействе.

Но вскоре переменчивый и крайне неприятный характер нового Папы начал давать о себе знать, и кардиналы начали понимать, что на должность, которая требовала тонкости, изощренности и дипломатичности, они поставили грубого, одержимого, властного политического неофита, склонного к бессвязным бредням и буйству. Урбан VI "считается, как большинством современных хроник, так и большинством позднейших историков, одним из самых склонных к произволу и, по сути, безумных из всех Пап… обычно даже его защитники описывают его как капризного, вероломного, лживого, недоверчивого, непотичного и мстительного"[376]. По всей видимости, за годы своего смиренного раболепства в Авиньоне новый Папа тихо вынашивал ряд претензий к своим работодателям, в основном направленных против притязаний и роскошного образ жизни членов Курии. Теперь в нем вспыхнуло праведное негодование и горячее желание реформировать то, что он считал порочным стилем жизни, причем в основном это было направлено против кардиналов. Так, например, во время консистории Папа так разгневался на кардинала Лиможского, что набросился на ничего не подозревавшего прелата и повалил бы его на пол и если бы не вмешался Роберт Женевский, быстро вставший между ними и обратившийся к Папе со словами: "Святой отец, что вы делаете?"[377] Урбан особенно выделял кардинала Амьенского, который отсутствовал в Риме во время смерти Григория и поэтому не участвовал в выборах, как объект для оскорблений, неоднократно обвиняя его в получении взяток и замыслах измены. Кардинал Амьенский, чья родовитость была намного выше, чем у нового понтифика, ответил на это: "Я не могу ответить Вам сейчас, когда Вы Папа; но если бы Вы все еще были мелким архиепископом Бари, кем Вы были всего несколько дней назад, я бы сказал, что этот архиепископ встал мне поперек горла"[378]. Когда кардинал Миланский, ранее очень уважаемый доктор канонического права Неаполитанского университета и один из самых мягких и разумных членов Священной коллегии, возразил против одного из заявлений Урбана, спокойно объяснив: "Святой отец, отлучение не может быть законно наложено, если вы заранее не предупредили виновного трижды"[379], Урбан прокричал в ответ: "Я могу сделать все — и поэтому я сделаю это".

Провокационное поведение Урбана выходило далеко за рамки его отношений с папским двором. В ходе одного из проявлений грубости, подчеркивающей глубину невежества Папы или, возможно, просто его сознательное неприятие политических реалий, Урбан нанес оскорбление Оттону Брауншвейгскому, а также всей неаполитанской делегации, присланной Иоанной поздравить его с восшествием на папский престол. Герцог, как и подобает его статусу супруга королевы Неаполя, был удостоен высокой чести виночерпия на первой встрече с новым Папой — должности, требующей, чтобы он приклонил колено, поднося понтифику вино. Урбан намеренно игнорировал его, заставляя Оттона оставаться в этой унизительной позе, тщетно пытаясь подать Папе вино на глазах у всего собрания, пока наконец не вмешался один из кардиналов, сказав: "Ваше Святейшество, пора пить"[380]. Когда Оттон, вместе со Спинелли, позже подали Папе прошение королевы, в котором она просила дать ей отсрочку для сбора ежегодной дани (поскольку в предыдущем году она так много пожертвовала Григорию на военные нужды), Урбан обрушил свой гнев и на Иоанну. Как пишет один из хронистов, Папа не только отклонил ее просьбу, но и "пригрозил использовать свою власть над ней, поместить ее в женский монастырь и конфисковать все ее имущество"[381]. Эта угроза была повторена на последующей аудиенции с Оттоном и другими неаполитанскими представителями, на которой Урбан сообщил герцогу Брауншвейгскому, что женщина не должна править Неаполитанским королевством, и что он намерен свергнуть Иоанну и передать ее королевство сыну короля Франции или, возможно, собственному племяннику, которого Роберт Женевский позже назвал "совершенно никчемным и безнравственным человеком"[382]. Урбан мог бесконечно бороться с грехом симонии, но непотизм был совсем другим делом. "Чтобы ослабить эффект от этой шокирующей новости на посольство, прибывшее поздравить его, Папа предложил королеве уйти в женский монастырь добровольно"[383].

Новый скандал произошел 23 мая 1378 года, на обеде в папском дворце, когда Урбан попытался публично унизить Никколо Спинелли, потребовав от него отказаться от отведенного ему места за столом и пересесть на более низкое. "Сенешаль с достоинством покинул свое место, подошел к Папе и сказал, что сидел там по распоряжению церемониймейстера, и добавил, что всегда занимал это место в правление Урбана V и Григория XI, которые знали, как обращаться с сенешалем и канцлером королевы. После этого неаполитанское посольство покинуло зал и вернулось в Неаполь"[384].

Несмотря на открытую враждебность нового Папы, ни Иоанна, ни ее разгневанные послы, только что вернувшиеся из Рима, скорее всего, не восприняли бы всерьез угрозы Урбана низложить королеву и заставить ее, добровольно или нет, уйти в женский монастырь. В пятьдесят два года, имея за плечами более четверти века опыта правления, Иоанна находилась на пике своих сил. Размах и широта ее деятельности поражали воображение. Королева принимала участие, часто самым тщательным образом, в каждом аспекте управления своим королевством. Жители самой маленькой деревни в Неаполе не могли прибегнуть к услугам местного врача, не обратившись предварительно к королеве и не получив от нее одобрения своего выбора. Ни один новый товар не мог быть поставлен на рынок, ни одно время или место рыночного дня не могло быть изменено без ее санкции; ни одно распоряжение или указ не осуществлялись, если они не были скреплены ее печатью. Если другие правители, например ее кузен Людовик Великий, находили управление государством утомительным, то Иоанна наслаждалась им и делала все возможное, чтобы разрешать споры со знанием дела и справедливостью, что во многом объясняет ее долгое правление. Королева вставала по утрам, слушала мессу в своей личной часовне, а затем полностью погружалась в работу, вникая в детали, подобные тем, что содержатся в этом письме, касающемся импорта вина в Прованс:

Мы, Иоанна, милостью Божьей королева Иерусалима и Сицилии, герцогиня Апулии и принцесса Капуи, графиня Прованса, Форкалькье и Пьемонта, сенешалям наших графств Прованс и Форкалькье или их лейтенантам и викариям замков или местности Тараскон в вышеуказанных графствах [и всем] нашим верным подданным, настоящим и будущим, милость и добрая воля[385].

Наша цель и намерение — неустанно по-матерински защищать интересы наших подданных и по мере сил сокращать их расходы. В почтительном прошении от имени общины наших верных жителей упомянутой местности Тараскон, недавно поданном Нашему Величеству их особыми послами и гонцами, отправленными к Нашему двору, говорилось, что хотя упомянутая местность Тараскон так богата виноградниками, что вина, получаемого из них, вполне достаточно для потребления просителей, однако часто случается, что некоторые жители упомянутой местности и другие, посторонние, привозили и привозят вино в эту местность извне, не только для собственного употребления, но и предлагают его на продажу. Вследствие этого тамошние жители, у которых есть излишки вина, не могут его продать, так как продается иностранное вино, от которого упомянутые просители не получают никакой прибыли. В связи с этим Наше Величество решило принять меры по этому вопросу и распорядиться, чтобы ввоз и продажа в вышеупомянутой местности вина, поступающего из-за границы упомянутой местности Тараскон, были запрещены.

Итак, мы, стремясь по нашей монаршей любви [содействовать] выгоде и пользе наших верных… согласились на эти мольбы, и решили дело, следующим образом: Мы сочли уместным, по нашему представлению и особой милости, объявить той общине и ее жителям, до тех пор, пока это будет угодно Нам, никакое вино не может быть разрешено к ввозу в указанную местность Тараскон любым посторонним лицом, какого бы статуса и состояния он ни был, для продажи или просто для собственного потребления, исключение делается только для граждан и жителей указанной местности, владеющих виноградниками за пределами границ вышеуказанной местности. И это вино, происходящее из виноградников, которые последние имеют и которыми владеют за границами территории упомянутой местности, они могут ввозить и продавать, или использовать для собственного потребления по своему усмотрению, при условии, что всякий раз, когда это покажется целесообразным или подходящим, определенный налог на продажу вина — особенно розничную [продажу] — может и должен быть введен вышеупомянутым советом…

Выдано в Аверсе сеньором Лигурио Зурулло Неаполитанским, рыцарем, логофетом и протонотарием Сицилийского королевства, Нашим советником и возлюбленным Нашим верным человеком, в год Господень 1377, 14 декабря, первого индикта, тридцать пятого года нашего царствования.

Это не было письмом женщины, готовой отказаться от своей власти.

В прошлом у королевы бывали конфликты с понтификами, но со временем ей все же удавалось наладить с ними прочные отношения. Она понимала, что Урбан в конце-концов осознает, что ему понадобится помощь королевы, если он надеется остаться в Риме. Этот факт стал очевидным для и Папы, когда летом того же года он был вынужден обратиться к королеве Неаполя с просьбой предоставить ему войска для защиты от бретонских и гасконских наемников, нанятых его врагами. К счастью для Урбана, королева не вняла его совету добровольно удалиться в монастырь, и поэтому в июле смогла прислать Папе 200 копейщиков и 100 неаполитанских пехотинцев для защиты его персоны.

Однако кардиналы, на которых в полной мере отразилось скандальное поведение Урбана, были не столь терпимы, тем более что Папа не ограничился оскорблениями, а очень скоро начал издавать указы, направленные на реформирование их пышного образа жизни. Одним из первых его указов было запрещено членам Священной коллегии принимать деньги или вещи, предлагаемые в качестве подарков теми, кто стремится заручиться поддержкой Церкви. Эта мера серьезно угрожала интересам кардиналов, так как затрагивала источник их доходов. Но когда Урбан приказал ограничить трапезу своих коллег одним блюдом, большинство кардиналов согласились, что он зашел слишком далеко, и стали искать выход из затруднительного положения.

Первой мыслью было исправить ситуацию, сменив место пребывания папского двора. Дитрих из Нихайма, непосредственный свидетель этих событий, сообщает, что "кардиналы пришли к выводу, что внезапное возведение в высший сан совершенно вскружило ему [Урбану] голову"[386] и что это сложившуюся неприятную ситуацию можно исправить возвращением в роскошную обстановку Авиньона (где они в любом случае предпочитали жить). Но Урбан не собирался покидать Рим и отклонил их прошение. Разочарованные отказом, многие кардиналы, используя жару как предлог, уехали из Рима и собрались в Ананьи, чтобы устроить заговор. К 21 июня 1378 года все кардиналы, за исключением четырех итальянцев, покинули Урбана и присоединились к заговорщикам в Ананьи.

У Священной коллегии было всего три способа избавиться от нежелательного Папы. Первый — склонить понтифика к отставке по собственному желанию. Но Урбан уже показал, что не склонен идти на уступки. Второй вариант — устранить его физически, на что кардиналы с радостью согласились, однако Урбан, оповещенный сочувствующим ему епископом о грозящей опасности, отказался принять их любезное приглашение посетить Ананьи.

Третья и самая многообещающая альтернатива предполагала использование лазейки в избирательном процессе. Если бы удалось доказать, что кардиналы были каким-либо образом принуждены во время выборов — например, испытывали страх, который впоследствии повлиял на процесс принятия решения, — то выборы можно было бы признать недействительными, а Папу законно сместить и выбрать другого. И именно в этот момент кардиналы вдруг вспомнили, что во время конклава на них давила римская толпа, требуя, чтобы Папой стал итальянец, и что именно поэтому они выбрали архиепископа Бари — кандидата, которого, как они теперь были абсолютно уверены, в противном случае, они никогда бы даже не рассматривали.

К этому времени вражда между Папой и кардиналами стала достоянием общественности, поэтому Иоанна, пытаясь примирить конфликтующие стороны, отправила новое посольство, снова возглавляемое Оттон Брауншвейгским, в Рим для попытки посредничества. Неаполитанские послы были приняты Урбаном 15 июля и на этой аудиенции присутствовал и Никколо Спинелли. Дипломатическая инициатива Иоанны, к сожалению, была омрачена вторжением бретонских и гасконских наемников, по слухам, нанятых кардиналами, которые 16 июля одержали решительную победу над римскими войсками защищавшими город и Папу. Именно это поражение заставило Урбана просить Иоанну о предоставлении войск, прибытие которых предотвратило дальнейшие вторжения наемников.

Ободренные успехом бретонцев и гасконцев, французские кардиналы в Ананьи направили приглашение своим итальянским коллегам встретиться, якобы для того, чтобы начать переговоры о возможном примирении. Гораздо более склонный к уступкам из-за поражения своих войск, Урбан, 26 июля, отправил трех итальянских кардиналов (кардинал Святого Петра, который умрет в сентябре, был слишком слаб для поездки) на встречу с Робертом Женевским, с предложением созвать церковный Собор для урегулирования разногласий внутри Курии. Но это предложение оппозицией было отвергнуто, а Роберт использовал повод для переговоров, чтобы ознакомить трех итальянских членов Священной коллегии с планом их коллег сместить Урбана, объявив выборы недействительными. Тогда итальянские кардиналы смогут принять участие в последующих выборах, на которых будет избран новый Папа. Роберт прозрачно намекнул, что если итальянцы согласятся с этим предложением, то новым Папой вполне может стать один из них, причем очевидным кандидатом будет римлянин кардинал Орсини.

В результате этой встречи кардинал Орсини в сопровождении Никколо Спинелли, который был хорошо знаком со всеми французскими кардиналами по многолетнему пребыванию на службе у Папы и особенно близко сошедшийся с кардиналом Амьенским, который ненавидел Урбана и одним из первых назвал выборы недействительными, на следующий день отправился в Неаполь с намерением сообщить королеве об этих новых событиях в надежде заручиться ее защитой и поддержкой.

* * *

Встреча с королевой Неаполя, состоявшаяся 30 июля 1378 года, стала поворотным пунктом в конфликте. Решающее значение имело согласие Иоанны с тем, что избрание Урбана прошло под страхом мести со стороны римлян и поэтому не может считаться законным. Будучи самой могущественной государыней в Италии, только королева могла обеспечить Священной коллегии защиту, необходимую для того, чтобы довести эту затею до успешного завершения. Поддержка короля Франции также была бы необходима, но Карл V находился слишком далеко, чтобы предоставить немедленную военную помощь и кардиналы отправили своего эмиссара в Париж только в августе.

На аудиенции у королевы присутствовал Николо Бранкаччи, который сопровождал кардинала Орсини и Никколо Спинелли в Неаполь. Иоанна, очевидно, была проинформирована об обстоятельствах дела еще до этой встречи, так как Николо записал, что ее основной задачей было удостовериться в правдивости предоставленных ей сведений. Вопрос о законности выборов, королева, по-видимому, уже передала на рассмотрение своих юридических консультантов, которыми были многие известные магистры права Неаполитанского университета. Во время разговора Иоанна быстро перешла непосредственно к сути вопроса, спросив у Орсини, правда ли то, что ей говорили о нарушениях, связанных с избранием Урбана VI. "В ответ Орсини положил руку на сердце и поклялся, что Урбан не является истинным Папой, — писал Никколо. — Тогда королева взяла его руку и держала ее в своей, пока он снова не поклялся, что говорит правду"[387].

Свидетельство кардинала Орсини сыграло определяющую роль в решении Иоанны. Он был итальянцем и поэтому (как хорошо знал Роберт Женевский) не мог быть обвинен в предвзятом отношении к Папе-соотечественнику по национальному признаку. Кроме того, его показания поддержал Спинелли, человек, который представлял королеву во всех делах с двумя предыдущими Папами, которому она безоговорочно доверяла и который хорошо знал папский двор. Пребывание великого сенешаля в Риме в течение предшествующих месяцев и его должность папского советника давали ему возможность наблюдать за происходящим находясь в непосредственной близости. Действительно ли он считал, что кардиналы испытывали страх во время конклава, который повлиял на выборы, или, скорее, просто понимал, что раскол между Урбаном и Священной коллегией слишком велик, чтобы его можно было исправить, точно не известно, но вполне ясно лишь то, что, принимая версию кардиналов о выборах, Спинелли, несомненно, полагал, что действует в интересах своей государыни. Желание заменить Урбана новым, более покладистым Папой было, прежде всего, стремлением вернуться к прежним, устоявшимся отношениям со Святым престолом, которые так хорошо служили Неаполитанскому королевству в прошлом. Священная коллегия функционировала в первую очередь как сеть старых друзей и знакомых, и Спинелли принадлежал к истеблишменту более, чем Урбан, которого великий сенешаль в компании с кардиналами считал опасным для статус-кво. Спинелли был в равной степени предан и королеве, и Церкви, поэтому приняв точку зрения о незаконности выборов, он служил обеим сторонам, и впоследствии неустанно трудился для достижения этой цели.

Самым важным для решения королевы было ее собственное благоговение перед Церковью. По современным меркам вера Иоанны граничила с суеверием. Согласно ее убеждениям, Орсини рисковал быть вечно проклятым, если бы солгал ей о чем-то столь святом. Это сделало его заявление еще более правдоподобным, и, вероятно, именно оно убедило королеву в том, что прошедшие выборы Папы на самом деле были подложными. Позже Иоанна утверждала, что, поскольку он был одним из ее подданных, ее личные чувства склоняли ее на сторону Урбана, но после встречи с Орсини "мы приняли совет выдающихся магистров теологии, докторов гражданского и канонического права и иных экспертов в других соответствующих дисциплинах, и прежде всего мы получили правдивую информацию от наших преподобных отцов и господ кардиналов, записанную их собственной рукой и за их печатью в их письмах и грамотах, и ни один член Священной коллегии не придерживался иного мнения"[388]. С этого момента королева Неаполя никогда не отступала от этого заключения, что свидетельствует о том, что она искренне приняла объяснения кардиналов.

Уверенные в покровительстве Иоанны, члены Священной коллегии быстро приступили к реализации задуманного. 9 августа в пространном документе, подробно излагающем доказательства, оправдывающие их действия, кардиналы публично объявили избрание Урбана недействительным и призвали Папу признать это и добровольно уйти в отставку, чтобы избежать конфликта. Затем французские кардиналы благоразумно переехали из Ананьи в город Фонди, который имел то преимущество, что находился в границах Неаполитанского королевства и поэтому был под защитой Иоанны. Трех итальянских кардиналов склонили присоединиться к остальным и принять участие в новом конклаве, посредством интриг, которые имели форму тайных обещаний, данных каждому из них, что остальные кардиналы намерены сделать его Папой. Спинелли также принимал активное участие в этом заговоре. 20 сентября 1378 года состоялись новые выборы, на которых три итальянских кардинала, каждый из которых считал, что его хотят возвести на высший церковный пост, воздержались от голосования. Тогда оставшиеся выборщики единогласно проголосовали за Роберта Женевского, который, без промедления был коронован, приняв имя Климент VII. Иоанна вновь стала первым монархом, которому сообщили об этом решении; прошло менее двадцати часов, прежде чем эмиссар из Фонди явился к ее двору с этим известием.

Выбор Роберта Женевского в качестве нового Папы вря дли мог обрадовать королеву. Иоанна не забыла, что потеряла Сицилию в результате вмешательства старшего брата Роберта, Аймона, в брачные планы Жанны Дураццо, и не могла благосклонно относиться к человеку, ответственному за недавнюю резню жителей Чезены. Николо Бранкаччи сообщает, что "ей не нравился Климент VII, когда он был кардиналом"[389]. Но королева отбросила свои личные чувства и предыдущий опыт общения с семьей Роберта Женевского и 31 октября отправила поздравить нового понтифика великолепную процессию придворных и дворян во главе с Робертом д'Артуа, новым мужем Жанны Дураццо.

Так начался Великий раскол, который на ближайшие сорок лет разделит Церковь и нанесет Европе, и особенно Неаполитанскому королевству, не меньший ущерб, чем любая война.

Глава XIX

Падение королевы

Избрание Климента VII было очевидной победой Франции, и поэтому, почти сразу, христианский мир разделился по линиям конфронтации, ранее установленным Столетней войной и, в некотором смысле, раскол можно рассматривать как продолжение этого затянувшегося конфликта. "Теперь Папа мой!"[390] — ликовал Карл V и 16 ноября официально объявил себя сторонником Климента VII. Большинство магистров богословия Парижского университета, которые изначально выступали за созыв Вселенского собора, хоть и не сразу, но под давлением короля тоже поддержали Климента. Поскольку Франция была "за", Англия, естественно, была "против", как и император Священной Римской империи и король Венгрии. Два года спустя Кастилия (состоявшая в союзе с Францией) также приняла решение в пользу признания Климента, как и Арагон и Наварра.

Италия, в целом, была обеспокоена таким поворотом событий. Хотя Спинелли писал личные письма, рекомендуя Климента VII правительствам Пизы и других тосканских городов-государств, очень немногие хотели продолжения французского господства в Церкви. Рим по-прежнему решительно поддерживал Урбана, особенно после того, как он, сразу после избрания Климента в Фонди, заменил всю Священную коллегию двадцатью шестью новыми кардиналами, двадцать четыре из которых были итальянцами. Чтобы еще больше укрепить свои позиции, Урбан попросил Екатерину Сиенскую приехать в Рим, чтобы помочь ему советом в этот смутный период. Она написала ему сразу после начала кризиса:

Я слышала, что эти воплощенные демоны избрали антихриста, которого они превозносят над Вами, Христом на земле, ибо я исповедую и не отрицаю, что Вы — наместник Христа[391].

Екатерина не ограничила свою поддержку Урбана энергичными обличениями мятежных кардиналов; она вновь непосредственно включилась в конфликт, написав, 7 октября 1378 года, Иоанне длинное письмо:

Дражайшая мать, — в той мере, в какой Вы любите истину и послушны Святой Церкви, я называю Вас матерью, но никак иначе, и не говорю с Вами с почтением, потому что вижу в Вашей личности большую перемену… Вы, которая была законной дочерью, нежно любимой своим отцом, наместником Христа на земле, Папой Урбаном VI, который действительно является Папой… отделились от лона своей матери, Святой Церкви, которая так долго Вас питала… Похоже, что Вы не познали истину Божию в том смысле, о котором я говорила… но в великом невежестве, движимые собственной страстью, Вы последовали самому жалкому и оскорбительному совету, о котором я когда-либо слышала, и поступили в соответствии с ним… Я совершенно уверена, что этот совет исходил от кого-то со стороны. Желание узнать правду; кто эти люди, и почему они заставляют Вас принимать ложь за истину, утверждая, что Папа Урбан VI не настоящий Папа, и заставляя Вас считать, что антипапа, который является просто антихристом и сыном дьявола, истинный представитель Христа на земле. На каких основаниях они это утверждают? Ни на каких; но они говорят это с полной фальшью, находящейся у них на головах.

При всей своей страстности Екатерина показала себя практичным переговорщиком, осознающим политические реалии. Далее в том же письме она попыталась если не склонить Иоанну на сторону Урбана, то хотя бы устранить влияние королевы Неаполя на конфликт, написав:

Если Вы считаете, что не разбираетесь во всех этих вещах, почему бы Вам хотя бы не оставаться нейтральной?[392]

Екатерина прибыла в Рим в ноябре. Будущая святая прекрасно понимала, что, по крайней мере, нетерпимость Папы отчасти ответственна за ситуацию, в которой он сейчас оказался. В своем первом письме к нему, в самом начале его правления, Екатерина указала на необходимость дипломатичности и умеренности. "Действуйте с благосклонностью и спокойным сердцем, — писала она, — и ради Иисуса немного сдерживайте те слишком быстрые решения, на которые вдохновляет Вас природа Вашего характера"[393]. Екатерина предложила свое посредничество, и Урбан, все еще надеясь на примирение, решил отправить ее к Иоанне вместе с дочерью Бригитты Шведской, которая в то время также находилась в Риме. "Была надежда, что две девы, хорошо известные Иоанне, заставят ее отречься от своих великих заблуждений"[394], — писал Раймунд Капуанский, друг и духовник Екатерины, присутствовавший на ее встрече с Папой. Екатерина одобрила эту идею, но дочь Бригитты, которую также звали Екатериной, воспротивилась. "Однако другая Екатерина, шведская, не желала ничего слышать об этом и в моем присутствии отказалась наотрез"[395], — сообщал Раймунд. Шведские предания гласят, что дочь Бригитты отказалась от этого поручения, поскольку опасалась общения с развратной королевой Неаполя и ее двором, но Раймунд, который присутствовал при этом, никогда не упоминал об этом возражении. Скорее, отметил он, что главные сомнения ее самой и Урбана были связаны с опасностью того, что обеих женщин возьмут в заложники или еще того хуже. "Королева, к которой их попросили поехать, подстрекаемая последователями Сатаны — а их было немало вокруг нее! — легко могла приказать беспринципным людям причинить им вред по дороге и помешать им добраться до нее, в результате чего, мы оба потерпели бы неудачу, а они потеряли бы свое доброе имя", — писал он[396]. И Раймунд, и Урбан относились к Иоанне предвзято: в биографии королевы нет ничего такого, что позволило бы предположить, что она одобрила бы насилие над монахинями, а совсем наоборот. Королева почитала Бригитту Шведскую и никогда бы не позволила причинить вред ни одной из женщин. Екатерина Сиенская, которая хотела поехать, несмотря на опасения Раймунда, боролась за это посольство. "Если бы… другие святые девы думали о подобных вещах, они бы никогда не обрели мученический венец! Разве у нас нет Небесного Жениха, который может освободить нас от рук безбожников и сохранить нашу чистоту даже среди бесстыдной толпы людей? Ваши аргументы совершенно неуместны и вызваны недостатком веры, а не благоразумием"[397], — заявила она ему. Однако в конце концов Урбан решил не отправлять Екатерину к Иоанне, и она осталась в Риме.

Хотя ее последователи порицали это решение Папы и гадали, могли ли последующие события повернуться иначе, если бы она поехала, нет никаких основатель полагать, что Екатерина преуспела бы в своей миссии. Иоанна вряд ли поверила бы слову неученой спиритуалистки, даже претендующей на обладание мистическими способностями, а не словам кардиналов. Екатерины даже не было в Риме во время избрания Урбана и ее знания о произошедшем были получены из вторых рук. С точки зрения канонического права, это делало ее мнение бесполезным. Значение имело только свидетельство членов Священной коллегии, и каждый из них утверждал, что говорит правду. Иоанна была не одинока, отвергнув вмешательство будущей святой, никто из монархов и государственных деятелей, которым писала Екатерина, включая тех, кто признавал Урбана, не обратил ни малейшего внимания на ее многочисленные призывы.

И вот конфликт продолжал разгораться, но война, по крайней мере, на данный момент, велась с помощью громких заявлений и публичных символических актов. 22 ноября 1378 года Иоанна официально объявила себя сторонницей нового Папы и передала Клименту VII ежегодную неаполитанскую дань в размере 64.000 флоринов — удар, который поразил Урбана куда эффективнее, чем острие меча. В ответ, 29 ноября, Урбан опубликовал длинный список людей, официально заклейменных как враги Церкви; имя Роберта Женевского стояло на первом месте. Никколо Спинелли также оказалось в верхней части этого списка, как и имена четырех других придворных Иоанны, хотя сама королева там отсутствовала. Спинелли и других неаполитанцев было приказано лишить должностей и имущества, что на словах звучало грозно, но на деле, Урбан не имел ни малейшей возможности привести это распоряжение в исполнение. В отместку Иоанна, которая все же имела возможность воплотить в жизнь свои указы, заменила всех прелатов Неаполитанского королевства, симпатизировавших Урбану, священниками, которые были союзниками Климента. Она также арестовала послов, которых Урбан отправил к ее двору, чтобы убедить ее отказаться от верности Клименту, поэтому Раймунд Капуанский поступил мудро, посоветовав Екатерине Сиенской не приезжать в Неаполь, так как она тоже, скорее всего, была бы задержана.

Но хотя королева Неаполя, ее двор и правительство, а также магистры права Неаполитанского университета были едины во мнении о незаконности избрания Урбана, подавляющее большинство населения королевства смотрело на это дело совсем иначе. Для рядовых жителей Неаполя поддержка их государыней Папы-француза вместо итальянца, да еще и неаполитанца, была преступлением против Церкви, сродни государственной измене. На улицах Неаполя начались беспорядки, а в важном городе Аквила в Абруцци, который находился на пути во Флоренцию, разразилось нечто, очень похожее на гражданскую войну. Впервые после убийства Андрея, за много лет до этого, Иоанна не имела поддержки своего народа.

К весне 1379 года распри в Церкви обострились до такой степени, что Климент и Урбан собрали войска в надежде решить вопрос силой. Сражение между двумя армиями произошло 30 апреля на окраине Рима. У Климента были бретонские наемники, а у Урбана — римское ополчение во главе с полководцем-ветераном, графом Кунео; ходили также слухи, что Хоквуд, находившийся поблизости, выступит на стороне Папы-итальянца. Опасаясь вмешательства Белой компании, некоторые бретонцы, удерживавшие для Климента замок Святого Ангела и его огромные сокровища, внезапно перешли на сторону Урбана. Хотя Хоквуд и его люди так и не появились, римским войскам удалось воспользоваться замешательством противника и нанести армии Климента такое сокрушительное поражение, что тот счел необходимым оставить в Фонди и бежать на юг, ко двору Иоанны, куда и прибыл 10 мая.

С прибытием французского понтифика в столицу королевства, Иоанна оказалась в совершенно новом для себя положении. Если раньше она стояла перед Папой Климентом VI, отстаивая свою корону и легитимность, то теперь Климент VII стоял перед ней, прося защиты для своей тиары и престола. Иоанна оказала ему эту услугу, полностью подтвердив свою веру и преданность его делу. Кастель-Нуово был немедленно предоставлен Папе и его свите, и королева торжественно преклонила колени, чтобы поцеловать туфлю Климента, во время церемонии столь пышной, роскошной и величественной, что не у кого не осталось сомнений в ее намерениях.

Но тут в дело вмешалось недовольство ее подданных. Во главе с Лодовико Боццуто, воинствующим клириком, который был назначен архиепископом Неаполя Урбаном VI, а затем лишен королевой своего поста при избрании Климента VII, на улицах столицы вспыхнули беспорядки. Дворец нового архиепископа Неаполя был атакован и разграблен толпой, как и соседний монастырь. Большая толпа, среди которой было некоторое количество вооруженных людей, зловеще собралась у Кастель-Нуово, скандируя лозунги, унижающие Климента, и требуя, чтобы королева признала Урбана истинным Папой.

В сложившихся обстоятельствах Климент, хотя и ценил поддержку Иоанны, посчитал, что Неаполь, возможно, не лучшее место для проживания его двора. К большой радости кардиналов-французов, было решено, что папский двор должен вернуться в Авиньон. Иоанна согласилась и пообещала предоставить корабли. Через три дня, 13 мая, Климент и его свита поспешно покинули Неаполь и вернулись в Фонди, чтобы дождаться обещанных кораблей, которые прибыли через несколько дней. 22 мая, к их явному облегчению, Климент и его двор погрузились на неаполитанскую галеру и отплыли в Прованс, навсегда покинув Италию. Они благополучно добрались до Марселя 10 июня 1379 года и вскоре снова поселились в своих великолепных дворцах в Авиньоне, среди роскоши, по которой так тосковали в Риме, и где в скором времени лишения и неудобства, которые им пришлось пережить в Италии, особенно ограничение количества блюд, которые могли быть поданы на стол, отошли на второй план.

К сожалению, беспорядки на улицах Неаполя, не прекратившиеся после отъезда Климента, грозили перерасти в бунт. Ситуация стала настолько критической, что королева, лишенная военной поддержки — ее муж, Оттон Брауншвейгский, находился в Северной Италии, контролируя пьемонтские владения, — была вынуждена прибегнуть к уловкам, чтобы умиротворить подданных. 18 мая королевским указом Иоанна внезапно изменила свою позицию и официально признала Урбана истинным Папой. Чтобы еще больше успокоить своих подданных, 30 июня, королева отправила посольство в Рим с поручением объявить Урбану свое повиновение.

Эта уловка сработала: беспорядки прекратились, и порядок в Неаполе был восстановлен. Но эта кратковременная внутренняя стабильность была куплена ценой доверия населения. В июле, когда Оттон вернулся с войсками, Иоанна немедленно отозвала своих послов из Рима и снова официально признала Папой Климента. Вслед за этим ее подданные, возмущенные таким наглым обманом, ополчились против королевы так, что она уже не могла с ними справиться. Иоанна никогда не делала ничего подобного в прошлом и, должно быть, чувствовала для себя серьезную угрозу, раз решилась на такую меру, но это была ошибка, которая в итоге дорого ей обошлась.

В Риме Урбан, зная о волнениях в Неаполе и разгневанный королевским приемом, который Иоанна оказала его конкуренту, готовился нанести королеве ответный удар. 17 июня он выпустил прокламацию, в которой обвинил Иоанну, "новую Иезавель и верх нечестия"[398], в преступлениях ереси и раскола. Затем, что в обычных условиях было бы просто очередной бессильной угрозой, Урбан официально отлучил Иоанну от церкви и сместил ее с Неаполитанского трона в пользу ее наследника Карла Дураццо и его жены Маргариты, племянницы королевы.

Только на этот раз папский указ возымел силу. Ведь такой возможности давно ждал старый противник королевы, у которого действительно были средства, чтобы лишить ее трона — Людовик Великий, король Венгрии.

* * *

Людовик Великий внимательно следил за событиями в Италии. Король Венгрии официально признал Урбана законным Папой в начале июня 1379 года, как раз перед тем, как понтифик низложил Иоанну. Одновременность этих заявлений, похоже, указывает на сговор между двумя дворами. Как бы то ни было, этот последний папский акт очень хорошо отвечал интересам Людовика. Старшая дочь короля Венгрии, Екатерина, первоначально помолвленная с сыном короля Франции, к сожалению, годом ранее умерла, добавив отцу проблем. Две оставшиеся дочери, Мария и Ядвига, должны были унаследовать два его королевства, Венгрию и Польшу, соответственно, но в результате такого расклада Карл Дураццо, его ранее усыновленный наследник, остался без королевства, и Людовик считал эту ситуацию очень опасной. Карл был уже взрослым, опытным воином, давно рассчитывавшим на корону, а поскольку дочери короля Венгрии были еще детьми, в случае смерти Людовика он мог легко одержать верх над своими кузинами, нарушив тем самым законную линию наследования. Людовик понимал, что ему необходимо подыскать своему амбициозному родственнику собственное королевство, чтобы отвлечь внимание Карла от венгерской короны.

Урбан с радостью предоставил ему такую возможность. Осенью 1379 года Людовик уже отправил Карла с армией на севере Италии, чтобы вмешаться в пользу Венгрии в конфликт между Венецией, Падуей и Генуей. Когда Урбан через своих эмиссаров призвал Карла направить его армию на юг и завоевать Неаполь, Людовик Великий разрешил Карлу использовать для этой цели венгерские войска в обмен на клятву Карла об отказе от любых претензий на венгерский трон. Карл принял это условие, и разработал план вторжения в Неаполитанское королевство.

В Авиньоне Климент VII следил за развитием событий с растущим беспокойством. Хотя Иоанна считала, что Оттон Брауншвейгский вполне способен защитить ее и королевство — позже она напишет, что ее муж "наполнит мир славой своих побед"[399], — Климент был настроен гораздо менее оптимистично в отношении венгерской угрозы и искал союзника, который мог бы выступить на стороне королевы. Очевидным выбором стал Людовик, герцог Анжуйский, младший брат короля Франции, амбициозный, энергичный и опытный военачальник. Но, что еще было более важно, как член французской королевской семьи, он имел доступ к государственным финансам, необходимым для набора достаточно большой армии, чтобы бросить вызов Карлу Дураццо. Нельзя было ожидать, что Людовик начнет военные действия от имени Иоанны без какой-либо выгоды для себя, но Климент был уверен, что подходящий стимул можно найти, и пригласил Людовика встретиться с ним в Авиньоне в январе 1380 года, чтобы обсудить этот вопрос.

Результатом этих переговоров стало подробное соглашение, согласно которому герцог Анжуйский предлагал взять на себя обязательства по защите Неаполитанского королевства в обмен на то, что Иоанна усыновит его в качестве своего законного наследника. Людовик конкретно указал, что он готов сделать для королевы, а именно, предоставить в ее распоряжение четыре вооруженные галеры и деньги на случай, если ей придется бежать из Неаполя. Он также обещал своевременно собрать армию для для ее защиты без каких-либо затрат со стороны королевы. (В качестве дополнения к соглашению, Климент обязался финансировать все предприятие из церковных доходов, полученных от налогов во Франции и Испании). Людовик также согласился никогда не посягать на власть Иоанны или ее мужа, пока она жива. Королева должна была продолжать править, как и прежде. Только после смерти Иоанны Людовик мог претендовать на наследство и взять на себя управление королевством. Предложения герцога Анжуйского казались настолько разумными, а внешняя угроза — настолько реальной, что, не дожидаясь ответа Иоанны, Климент, 1 февраля 1380 года издал буллу, официально назначавшую Людовика наследником Неаполитанского королевства и графства Прованс.

Но несмотря на серьезную для себя опасность, королева не хотела идти на этот шаг. Ее королевство было создано ее прославленным прадедом Карлом Анжуйским для соперничества с королевством Франция, а не для включения в его состав. Потеря независимости, подразумеваемая принятием предложения герцога Анжуйского, была бы таким же признанием поражения, как и проигрыш в противостоянии с венграми. Иоанне это не нравилось, и она знала, что ее подданные тоже будут против. Но она еще не была в таком отчаянии, чтобы хвататься за соломинку и тянула время. Никаких официальных заявлений в поддержку соглашения с Францией королева Неаполя в это время не делала.

Возможно, Иоанна также не могла смириться с тем, что Карл и Маргарита, которых она защищала и возвела в достоинство принцев еще детьми, так против нее ополчатся. Она уже сделала их своими наследниками, оплатила их пышную свадьбу и не проявляла к ним ничего, кроме привязанности. Особенно это касалось Маргариты, которая, после возвращения из Венгрии летом 1376 года, жила в Неаполе со своими детьми в течение предыдущих четырех лет. Поведение Маргариты, после состоявшегося церковного раскола, указывало на то, что, по крайней мере, вначале она поддерживала позицию своей тети. Внешне Маргарита не проявляла пристрастия к Урбану, а напротив, присутствовала на церемонии приветствия Климента VII в Кастель-Нуово в мае 1379 года и охотно признала Папу-француза вместе с Иоанной и остальными придворными. Не было никаких свидетельств размолвки или ссоры между королевой и ее племянницей. Более того, своим разрывом с Карлом Маргарита давала понять, что предпочитает общество своей тети обществу мужа.

Однако 6 июня 1380 года Маргарита внезапно покинула Неаполь вместе с детьми. Хронисты дают противоречивые сведения о ее отъезде. Один из них утверждает, что Иоанна держала племянницу под присмотром, но Маргарита, воспользовавшись вспышкой беспорядков на улицах столицы в тот день, сумела, в суматохе, незаметно скрыться с детьми. В другом источнике говорится, что Маргарита попросила разрешения уехать, чтобы присоединиться к мужу, и Иоанна удовлетворила ее просьбу, даже предоставив вооруженный эскорт для обеспечения безопасности ее и детей во время путешествия. Какая бы из этих версий ни была ближе к истине, отказ племянницы от королевского двора в Неаполе заставил Иоанну осознать грозящую ей опасность. В письме Клименту, написанном 29 июня 1380 года, королева официально утвердила Людовика, герцога Анжуйского, в качестве своего преемника и даровала ему права и титул герцога Калабрийского — традиционный почетный титул, предоставляемый наследникам неаполитанского трона. Климент VII быстро утвердил ее решение буллами от 22 и 23 июля.

Согласие королевы на помощь извне подстегнуло ход событий. К июлю Карл Дураццо во главе армии из 5.000 венгерских конных латников и около 2.000 пеших солдат находился в Романье, быстро продвигаясь к Тоскане. К августу он без боя взял города Губбио и Ареццо, а в конце сентября был уже в предместьях Флоренции. В ответ на это Иоанна отправила брата кардинала Орсини в качестве эмиссара в Тоскану, чтобы нанять наемников и заключить союз с Флоренцией против агрессора. Но флорентийцы благоволили Урбану и предпочитали примириться с Карлом, чем сражаться на стороне королевы Неаполя, еще недавно бывшей их противником в борьбе с Григорием XI. В начале октября город-государство провозгласил свой нейтралитет "с благосклонностью к захватчику"[400] (чувствуя, что добрых пожеланий, какими бы благими они ни были, может оказаться, в данном случае, недостаточно для обеспечения своей безопасности, флорентийское правительство также благоразумно подкупило Карла 40.000 флоринов, чтобы он оставил город в покое). К 11 ноября 1380 года, в жутком повторении первого венгерского вторжения, без единого сражения, Карл и его армия добрались до Вечного города, где Урбан немедленно вознаградил своего нового союзника, назначив его сенатором Рима.

Неаполь готовился к войне. В течение следующих нескольких месяцев на границе королевства произошло несколько мелких стычек, но по большей части, в течение зимы, армия Карла ничего не предпринимала. Хотя войска Иоанны хорошо проявили себя в этих первых столкновениях, численность венгерской армии была достаточно удручающей, чтобы вызвать в столице большой страх. Склонившись перед необходимостью, королева призвала Людовика Анжуйского выполнить свое обещание и быстро прибыть в Неаполь, чтобы выручить ее в трудную минуту.

Но герцог Анжуйский оказался не готов ответить на ее призыв. Его старший брат, Карл V, король Франции, умер 16 сентября 1380 года, и Людовику пришлось поспешить в Париж, чтобы стать регентом при старшем сына Карла, будущем Карле VI. Покидать родную Францию, где в данный момент он обладал столь значительной властью, чтобы предпринять опасную и дорогостоящую авантюру в Неаполе, было крайне неудобно, и Людовик остался в Париже.

Преамбула к началу полномасштабного вооруженного конфликта произошла с наступлением лета. 1 июня 1381 года Папа, который так рьяно выступал против коррумпированности французских кардиналов, что спровоцировал раскол, официально передал Карлу Дураццо Неаполитанское королевство с условием, что, как только Карл и его армия сместят Иоанну с трона, племянник Урбана получит под свое управление города Капую, Казерту, Аверсу, Ночеру и Амальфи, а также несколько других богатых владений. Карл согласился на все, как и ранее с требованием Людовика Великого, и на следующий день, 2 июня, он был вознагражден Урбаном торжественной коронацией. Шесть дней спустя Карл Дураццо, теперь уже Карл III Неаполитанский, Сицилийский и Иерусалимский, выехал из Рима во главе свирепой венгерской армии, пополнившейся за зиму дополнительным отрядом итальянских наемников численностью около 1.000 человек. Вся эта сила, состоящая примерно из 8.000 закаленных воинов и обоза с осадной техникой, включая три огромных требюше, вышла из Рима и направилась на юг, в Неаполь.

Иоанна предприняла последнюю, отчаянную попытку заручиться помощью Людовика Анжуйского. В ответ на коронацию Карла III королева, 4 июня, издала прокламацию, в которой публично объявила о принятии герцога Анжуйского в качестве своего наследника и пообещала ему право голоса в управлении страной при ее жизни, но только если он будет придерживаться первоначального соглашения и прибудет в Неаполь с армией. Она также отправила высокопоставленного посла, графа Казерту, в Прованс и Париж со срочным посланием к Людовику и Клименту с требованием как можно скорее отправить к ней обещанные галеры с подкреплением.

Затем Оттон Брауншвейгский оставил королеву в Кастель-Нуово и отважно вывел отряд неаполитанских латников и пехотинцев из столицы, чтобы попытаться перекрыть врагу дорогу и помешать вторжению.

* * *

Две армии встретились у Палестрины, в двадцати пяти милях к юго-востоку от Рима, 24 июня. Силы Оттона безнадежно уступали противнику по численности, и неаполитанцы были вынуждены отступить. Венгры даже не стали преследовать бегущих врагов, а продолжили свой неумолимый марш вперед. Через четыре дня Карл Дураццо пересек северную границу королевства Иоанны.

Оттон перегруппировал войска и отступил к столице, надеясь дать отпор врагу у Капуанских ворот Неаполя. Он и его рыцари прибыли на место 16 июля, в тот же день, когда Карл Дураццо со своей армией достиг окраин Неаполя. Когда наступила ночь и затевать сражение было уже поздно, обе армии разбили лагеря — Оттон у Капуанских ворот, Карл у ворот дель Меркато, — и стали готовиться к предстоящей на следующий день битве.

Но Карлу не пришлось дожидаться утра. Под покровом темноты сторонники Урбана VI предали войска королевы. Как пишет итальянский историк XVII века Пьетро Джанноне, ссылаясь на более ранние хроники, повествующие об этих событиях, "тогда Паламеде Боццуто (брат Лодовико, назначенного Урбаном на пост неаполитанского архиепископа) и Мартуччо Аджес, два неаполитанских рыцаря и капитаны кавалерии, выступили со своими войсками; и, ведомые некоторыми из тех, кто вышел из города, двинулись по берегу моря к воротам делла Консерия и поскольку они не были ни заперты, ни охраняемы вошли через них в город. Оттуда, они дошли до рыночной площади, с громкими криками "Боже, храни короля Карла и Папу Урбана!". Затем, поддерживаемые теми, кто находился на рыночной площади, они легко победили тех, кто поддерживал королеву, и заставили их отступить в замок, а сами открыли ворота дель Меркато, и впустили Карл с его войском. Выставив сильный отряд стражи у этих ворот, он [Карл] направился к Капуанским воротам, где также выставил стражу, и послал другой отряд к воротам Св. Дженнаро, а сам с остальной армией расположился в Санта-Кьяре, чтобы помешать врагу войти через ворота Доннорозо и Реале"[401]. Оттон узнал о предательстве только после того, как Карл Дураццо захватил городские ворота. И хотя неаполитанским войскам удалось разбить венгров охранявших свой лагерь, сторонники королевы оказались фактически заблокированы в столице, а Иоанна в Кастель-Нуово внезапно оказалась без защиты.

Карл ничего не оставил на волю случая и на следующее утро приступил к осаде Кастель-Нуово. Используя требюше, он обстреливал замок каменными ядрами, пока его саперы вели подкоп под стены. Когда ядра закончились, венгры стали забрасывать крепость нечистотами и прочей грязью, включая трупы убитых, пытаясь запугать тех, кто находился внутри. Многие из защитников замка, в результате этого обстрела, были убиты и ранены. Однако Иоанна могла бы выдерживать осаду еще несколько месяцев, если бы не впустила в замок пятьсот своих подданных, включая двух оставшихся племянниц, Спинелли и других членов ее правительства, а также двух кардиналов, оставшихся в Неаполе после возвращения Климента в Авиньон. "На следующий день Карл осадил Кастель-Нуово, где, кроме герцогини Дураццо [Жанны] с Робертом д'Артуа, ее мужем, находились почти все знатные дамы, которые из-за искренней привязанности к королеве боялись, что с ними плохо обойдутся; кроме того, там было огромное количество дворян с семьями, что и послужило причиной падения замка. Королева, отчасти из-за мягкости своего характера, а отчасти надеясь, что из Прованса быстро прибудут обещанные ей галеры, приняла и кормила их всех провизией из замка, которой, возможно, хватило бы гарнизону на шесть месяцев, но она была съедена за один"[402], — вспоминает Джанноне.

Между тем осада продолжалась, и к третьей неделе августа запасы продовольствия истощились настолько, что стало ясно: если помощь не придет достаточно быстро, люди, укрывшиеся в замке, будут вынуждены сдаться или погибнуть от голода. И все же королева в свои пятьдесят пять лет верила, что сможет повторить опыт своей молодости, снова отправившись в Авиньон, чтобы предстать перед папским двором и обратиться за помощью. "Она не только намеревалась совершить побег, но и лично отправиться, чтобы убедить Папу Климента оказать ей помощь, и вернуться вместе с приемным наследником [герцогом Анжуйским] и изгнать врага"[403]. 20 августа, чтобы выторговать время, Иоанна отправила личного эмиссара, графа Сан-Северино, к Карлу Дураццо, чтобы договориться об условиях перемирия. Карл согласился дать ей пять дней, "по истечении которых, если герцог Оттон не придет, чтобы освободить замок и снять осаду, королева должна будет отдаться в его руки"[404].

Чтобы побудить королеву к капитуляции, Карл в качестве рыцарского жеста выразил заботу о ее персоне. "Когда Сан-Северино вернулся с этими условиями, Карл послал за ним нескольких слуг с подарком королеве — птицей, фруктами и другими яствами — и приказал ежедневно присылать все, что она сочтет нужным потребовать для своего стола. И более того, в свое оправдание он [заявил], что искренне почитает ее как королеву, и будет и впредь так поступать и уважать ее; что он не стал бы завоевывать королевство силой оружия, а подождал бы, пока оно перейдет к нему по наследству, если бы не видел, что герцог, ее муж, держит мощную армию и отсюда ясно, что он [Оттон] был бы в состоянии сохранить владение королевством и лишить его [Карла] единственного представителя рода Карла I, законного наследства"[405]. Реакция Иоанны на это бесхитростное объяснение неизвестна, но, скорее всего, она просто была заинтересована в том, чтобы добиться, пусть даже незначительной, отсрочки капитуляции. Прошел первый день из пяти, затем следующий, и следующий, а корабли из Прованса все не появлялись.

И вдруг на четвертый день Оттон нанес удар. Спустившись из замка Сант-Эльмо, откуда открывался вид на город, он со своими всадниками устремился к Пьедигротте и набережной, чтобы прорвать осаду и открыть путь снабжения Кастель-Нуово. Однако венгры быстро собрались и выступили навстречу. Неаполитанские войска под командованием Оттона "сражались с такой отвагой, что долгое время исход битвы был неясным. Наконец герцог [Оттон] бросился вперед к королевскому штандарту Карла с такой отчаянной отвагой, что никто не решился за ним последовать; так что, будучи окруженным лучшей вражеской конницей, он был вынужден сдаться в плен, а, его армия, потеряв командира, была разгромлена"[406].

После поражения неаполитанских войск и пленения мужа у Иоанны не оставалось другого выбора, кроме как сдаться. Она снова послала графа Сан-Северино к Карлу, чтобы договориться о капитуляции. Утром 26 августа королева спустилась в сад Кастель-Нуово и встретилась со своим бывшим подопечным, чтобы выторговать приемлемые для себя условия. Хронисты отмечают, что Карл на протяжении всех этих переговоров бел себя по рыцарски. Переговоры продолжались до вечера, и тогда, очевидно, был составлен документ, в котором излагались условия капитуляции. В первую очередь Иоанна позаботилась о безопасности тех своих подданных и вассалов, которые поддержали ее в трудные времена. "Королева послала Уго де Сан-Северино с предложением сдаться и с просьбой к завоевателю взять под защиту тех, кто находился в замке вместе с ней. В тот же день король [Карл] со своей гвардией и Сан-Северино вошел в замок и приветствовал королеву, заверив ее, что выполнит все, что обещал, и позволит ей остаться в апартаментах замка, не как пленнице, а как королеве, и чтобы ее обслуживали те же слуги, что и раньше"[407]. Утвердив условия капитуляции, Иоанна вернулась в Кастель-Нуово и приказала вывесить на стенах замка знамя Карла, чтобы показать, что теперь он владеет и крепостью, и Неаполем. Затем она официально ему сдалась.

* * *

Что произошло сразу после пленения Иоанны, до конца не ясно. Существует достаточно подробный рассказ хрониста, который утверждает, что 1 сентября 1381 года, менее чем через неделю после капитуляции королевы, обещанные ей ранее галеры — десять вооруженных кораблей под командованием графа Казерты, личного посла, которого она отправила к Клименту и Людовику Анжуйскому просить о помощи, — наконец-то появились. Согласно этому рассказу, Карл Дураццо разрешил капитанам этих галер навестить Иоанну в ее заключении при условии, что королева объявит провансальцам, что решила сделать его, а не Людовика Анжуйского, своим законным наследником. Тогда Иоанна обманула Карла, согласившись поговорить с капитанами не уточнив, что именно она собирается сказать:

Как только они [провансальцы] вошли, королева заговорила с ними следующим образом: "Как память о моих предках, так и священные узы, которыми графство Прованс связано с моей короной, требовали большей поспешности, от вас, чтобы избавить меня, которая, претерпев все те лишения, что тягостны не только для женщин, но и для самых крепких солдат, вплоть до поедания мерзкой плоти нечистых животных, от рук жесточайшего врага. Но если это, как я полагаю, произошло непреднамеренно, а не по злому умыслу, то я убеждаю вас, если в вас осталась хоть искра привязанности ко мне или хоть малейшее воспоминание о ваших клятвах и о милостях, которые вы от меня получили, ни в коем случае и никогда не принимайте этого неблагодарного разбойника [Карла Дураццо] за своего господина, который из королевы сделал меня рабой; и даже если когда-нибудь вам будет предъявлен какой-либо документ, в котором я назначила его своим наследником, не верьте ему, но смотрите на него как на подделку или вымогательство против моей воли; потому что моя воля состоит в том, чтобы вы признали герцога Анжуйского своим господином не только в графстве Прованс и других моих владениях за горами [Пьемонт], но и в этом королевстве, и во всех землях в которых я уже назначила его своим наследником и защитником. Итак, идите и повинуйтесь ему; и если вы не лишены чувства благодарности за любовь, которую я проявила к вашей стране, и жалости к королеве, оказавшейся в таком бедственном положении, вы пойдете и отомстите своим оружием и помолитесь Богу за мою душу, и я не только советую вам это сделать, но, поскольку вы еще мои подданные, я вам приказываю"[408].

Ее гости, продолжает хронист, "с печальными сетованиями оправдывались [за то, что не прибыли раньше] и, казалось, были очень огорчены ее пленением, и обещали сделать все, что она им прикажет, а затем не отважились покинуть свои галеры и отплыли в Прованс"[409].

Хотя чувства и приказы, высказанные в речи Иоанны, безусловно, соответствуют ее характеру, другие хроники свидетельствуют о том, что 8 сентября корабли, о которых идет речь, все еще находились в Марселе и, похоже, вообще не были спущены на воду. И все же, что придает вышеизложенной истории еще больше правдоподобия, 2 сентября, то есть, на следующий день, Карл Дураццо неожиданно отказался от всех своих обещаний данных королеве. Вместо того чтобы позволить Иоанне жить в Кастель-Нуово, где находилось множество высокопоставленных придворных и членов королевской семьи, включая Оттона Брауншвейгского, Никколо Спинелли, Жанну Дураццо и ее мужа Роберта д'Артуа, он внезапно отделил королеву от ее двора и перевел ее в гораздо более жесткие условия в Кастель-дель-Ово в компании всего нескольких фрейлин. С ней также не обращались с уважением, причитающимся ее положению, как это было предусмотрено условиями капитуляции. Вместо этого Иоанна была низведена до положения пленницы. Она содержалась в изоляции, не имея возможности общаться с кем-либо, что еще раз свидетельствует о том, что она отказалась узаконить притязания Карла, публично назвав его своим наследником.

Положение Иоанны стало еще более отчаянным в декабре, когда Роберт д'Артуа, который ранее, чтобы получить свободу, покорился Карлу был арестован и обвинен в заговоре с целью убийства узурпатора и освобождения королевы. После этого во время сильной бури Иоанну спешно перевезли в замок Ночера, расположенный в глубине королевства к юго-востоку от Неаполя, ближе к Салерно. Карл позволил ей оставить при себе только одну фрейлину и трех слуг.

* * *

Однако у королевы все еще оставались влиятельные союзники. В Авиньоне, взволнованный известием о капитуляции и заключении Иоанны, Климент отправил эмиссаров в Париж, чтобы оказать давление на Людовика Анжуйского и заставить его выполнить свои обязательства по недавнему соглашению с Неаполем. К январю 1382 года французскому Папе удалось вырвать у герцога обещание, что армия будет собрана и готова отправиться в Италию к 1 мая. То, что на этот раз Людовик был настроен серьезно, стало ясно, когда герцог Анжуйский покинул свой пост регента в Париже и отправился в Авиньон на встречу с Папой, куда прибыл 22 февраля. В ходе этих переговоров был достигнут достаточный прогресс, чтобы на следующей неделе Климент официально присвоил Людовику титул герцога Калабрийского и направил усилия Церкви на сбор денег для оплаты армии, достаточной для победы над венграми.

Карл Дураццо с некоторой тревогой наблюдал за приготовлениями французов к нападению на Неаполь. Поэтому тюрьма в Ночере внезапно была признана недостаточно надежной на случай попытки освобождения королевы. 28 марта 1382 года новый король Неаполя приказал снова перевезти Иоанну, на этот раз в заброшенный замок Муро, расположенный в отдаленном горном районе Апеннин в Базиликате, недалеко от Венозы, примерно на полпути между Неаполем и Бари. Оттон также был переведен из столицы в укрепленный замок Альтамура, расположенный в Апулии, рядом с городом Бари.

С этим новым переводом положение Иоанны тревожно ухудшилось. В качестве надзирателя в замке Муро Карл назначил Паламедо Боццуто, неаполитанского капитана, который сыграл важную роль в открытии ворот Неаполя перед венграми. Паламедо был яростным сторонником Урбана, а его брат Лодовико, при Карле, вернул себе пост архиепископа Неаполитанского. За то что Иоанна оказывала поддержку Клименту, тюремщик относился к ней с презрением, и в какой-то момент сорвал с ее пальцев все кольца. Еда была скудной и некачественной, и даже этого, по прихоти мучителя, ее могли лишить в любой момент. Королева не видела никого, кроме Паламедо, своей фрейлины и трех слуг.

Однако время играло против венгров. Иоанна в своем заключении не могла этого знать, но помощь была уже на подходе. При поддержке Климента Людовик Анжуйский собрал внушительную армию и 13 июня 1382 года повел свои войска из Карпантра в сторону Италии. Хотя Флоренция, Болонья и Генуя остались верны Урбану и отказались поддержать вторжение, Людовику и Клименту удалось убедить графов Савойских и миланскую семью Висконти предоставить людей и оружие, в результате чего собралась огромная сила — около 60.000 человек (по оценке самого Людовика), самая большая армия, когда-либо пересекавшая Альпы, хотя более поздние хронисты считают, что эта цифра ближе к 15.000. Из-за расходов, которые включали наем солдат и поощрение итальянцев на дезертирство от Урбана, хронисты считали, что герцог Анжуйский вез с собой больше золота, чем можно было найти в хранилищах богатого города Милана. Теперь война была неизбежна, и перевес в людях и деньгах был на стороне союзников королевы, которую большинство Европы по-прежнему признавало законной королевой Неаполя.

Однако все это подписало ей смертный приговор. Без Иоанны законные притязания Карла на королевство были гораздо сильнее. Он был прямым потомком основателя династии, Карла Анжуйского, как и его жена Маргарита, племянница королевы. Подданные Иоанны с гораздо большей вероятностью признали бы, а фактически уже признали, Карла и Маргариту в качестве правителей, чем поддержали бы притязания французского принца. Однако если бы королева осталась жива и была бы освобождена из плена, она, несомненно, узаконила бы притязания герцога Анжуйского и, возможно, изменила бы отношение народа к Карлу, особенно если бы стало известно о плохом с ней обращении.

27 июля 1382 года, когда армия герцога Анжуйского двигалась через Италию, чтобы ее спасти, Иоанна I, королева Неаполя, Сицилии и Иерусалима и графиня Прованса, была тайно убита в замке Муро. Хотя Карл Дураццо в своем официальном заявлении утверждал, что ее смерть наступила по естественным причинам, другие документальные источники единодушно утверждают, что королева была убита. Поскольку убийство было совершено тайно, в отдаленном месте, рассказы о том, как она окончила свой жизненный путь, разнятся. Как и в случае с любым сенсационным событием, хронисты, возможно, были склонны к преувеличениям, а иногда и к откровенным фантазиям. Одни говорят, что ее отравили, другие — что она умерла от голода. Поскольку при этом присутствовали только Иоанна и ее убийцы, невозможно однозначно сказать, какой из этих разноречивых рассказов верен. Тем не менее, среди множества слухов можно выделить две версии, обладающие некоторой степенью достоверности.

Источником первой из них является Тома Нимский, занимавший должность секретаря Урбана VI. Согласно его версии, которая, вероятно, была предоставлена венграми, связанными с Карлом Дураццо, Иоанна стояла на коленях молясь в часовне замка Муро, куда ей разрешили приходить, когда четверо венгерских солдат подошли к ней сзади и задушили королеву шелковым шнуром. Использование удушения в данном случае, очевидно, было повторением смерти Андрея Венгерского и может рассматриваться как возмездие за это.

Второй более или менее достоверный источник — Мария, жена Людовика Анжуйского, которая, в письме от 20 августа 1385 года, сообщила об обстоятельствах смерти Иоанны, основываясь на информации, полученной из источников внутри королевства. Мария, как и Тома Нимский, утверждала, что Иоанна была убита четырьмя мужчинами, предположительно венграми. Но в версии Марии, вместо того чтобы задушить ее шнуром, убийцы просто связали королеве руки и ноги, а затем удушили ее двумя перинами. Хотя в письме Марии не упоминается, в какой конкретной части замка произошло преступление, наличие перин указывает на то, что Иоанна была убита в своей спальне, которая служила ей камерой, а не в часовне, как было указано в рассказе Тома Нимского. История Марии более прозаична, менее насыщена символическими деталями — часовня, удушение, шелковый шнур, — столь излюбленными хронистами того времени, что, возможно, придает ей больше правдивости.

Какими бы ни были конкретные обстоятельства, можно с уверенностью сказать, что после нескольких месяцев лишений Иоанна умерла в жестоком одиночестве, вдали от друзей и семьи, лишенная даже последних церковных таинств, в которых эта самая религиозная из королев должна была найти утешение.

Хотя Карл объявил о ее кончине в официальной прокламации, этого, по-видимому, было недостаточно, чтобы удовлетворить население столицы, поэтому, новый король Неаполя приказал перевезти тело Иоанны из замка Муро в церковь Санта-Кьяра, где в течение нескольких дней оно, в окружении свечей, было выставлено на всеобщее обозрение, чтобы доказать, что королева мертва. Однако это произвело обратный эффект, так как лишения и тревоги, пережитые Иоанной за месяцы плена, в сочетании с жестокостью убийства, очевидно, сильно изменили ее внешность. По сообщениям, многие из тех, кто приходил посмотреть на нее, ее не узнали. В результате в одной из хроник утверждается, что "многие думали, что она мертва, а другие — что нет"[410], что породило слухи о том, что Иоанна осталась жива и что Карл пытается скрыть этот факт, подменив тело королевы телом другой женщины. Из-за этих слухов смерть Иоанны не была официально признана в Провансе в течение почти двух лет.

После демонстрации останков королевы в церкви, возникла проблема, что с ними делать. Поскольку Урбан отлучил Иоанну от Церкви, королева не могла быть похоронена в освященной земле, а Карл Дураццо не чувствовал необходимости почтить после смерти женщину, которая, по крайней мере до недавнего времени, была его благодетельницей. Для Иоанны, даже в память о многочисленных достижениях ее долгого правления, не воздвигли надгробного изваяния, как это было сделано для ее деда короля Роберта, ей не нашлось места рядом с ним или с ее сестрой Марией, или ее отцом Карлом Калабрийским, или ее матерью Марией Валуа, которые все были погребены в великом мраке святилища Санта-Кьяра.

В конце концов, было принято компромиссное решение, очевидно, по инициативе клариссинок, к которым королева была так щедра на протяжении всего своего правления. Сразу за нефом, перед задней дверью, ведущей из церкви Санта-Кьяра в расположенный позади монастырь, находился глубокий склеп, закрытый каменной плитой, в который часто сбрасывали кости умерших. В этот склеп и попали останки Иоанны I, чтобы веками лежать всеми и забытыми.

Эпилог

Два месяца спустя армия Людовика Анжуйского вторглась в Неаполитанское королевство. Поход герцога на юг затянулся из-за его решения обойти стороной Тоскану, и особенно Флоренцию, которая все еще поддерживала Урбана. Чтобы защитить себя от нападения французов, флорентийское правительство наняло Джона Хоквуда и его Белую компанию, а Людовик, зная о репутации англичанина, не хотел вступать с ним в сражение до того, как столкнется с венгерскими войсками Карла Дураццо. Поэтому герцог отправился на восток и выбрал кружной и неблизкий путь к Неаполю по Адриатическому побережью, что было неудачным решением, которое привело к нехорошим последствиям: значительному сокращению запасов провизии и отделению армии от флота снабжения, который был отправлены Климентом из Прованса и, соответственно, находился в Средиземном море. К тому времени, когда герцог Анжуйский наконец добрался до северо-восточной границы Неаполитанского королевства, его войска испытывали голод и болезни. Тем не менее 17 сентября 1382 года он без труда занял Аквилею, где местная аристократия признала его неаполитанским королем. К октябрю герцог был уже в Казерте.

Но к тому времени контракт Хоквуда с флорентийцами закончился, и Урбан смог нанять английского капитана за 40.000 флоринов, чтобы тот выступил на стороне Карла Дураццо против Людовика. В ноябре, Хоквуд во главе 2.200 опытных, хорошо вооруженных кавалеристов прибыл в Неаполь. Узнав об этом, а также о том, что Иоанны нет в живых, Людовик решил не идти на столицу, а отступил в глубь страны к Беневенто, чтобы там зазимовать. Лишенная подвоза продовольствия и других запасов, армия из-за болезней и голода стала быстро редеть. "Они все босые, раздетые и в величайшей нищете"[411], — писал один из очевидцев французского вторжения. Сам Людовик во время рождественских праздников, составил свое завещание. Когда в конце февраля 1383 года его главный союзник, граф Савойский, умер от болезни, герцог Анжуйский разрыдался.

Осознав, что преимущество теперь на его стороне, в апреле 1383 года, Карл Дураццо в сопровождении Хоквуда направил 16.000 армию к Беневенто, чтобы покончить со своим противником. Так как силы Людовика к тому времени сократились до 8.000 солдат, из которых только 2.000 были конными, решающего сражения не произошло. Герцог Анжуйский отступил к Бари, где 30 августа 1383 года короновался как король Неаполя, и запросил из Франции подкрепление. В течение следующего года королевство было разделено на две части: Людовик владел Апулией, а Карл расположился в столице.

С помощью Климента была спешно собрана новая армия под командованием знатного французского барона Ангеррана де Куси. К июлю 1384 года эти силы вошли в Италию и были готовы помочь Людовику. Но было уже слишком поздно. Герцог Анжуйский, ослабевший вместе со своими людьми, простудился и умер в замке в Бари 20 сентября 1384 года. Лишившись своего командующего, остатки некогда могущественной французской армии рассеялись. Услышав печальные новости, Ангеррана де Куси тоже развернул свои войска и направился домой, оставив Неаполитанское королевство Карлу Дураццо.

Однако царствовать ему суждено было недолго. Ободренный успехом, новый король Неаполя обратил свой взор на Венгрию. 11 сентября 1382 года, через два месяца после убийства Иоанны, умер и Людовик Великий, от болезни, похожей на проказу. На следующий день после его погребения одиннадцатилетняя дочь Людовика, Мария, была коронована как королева, а ее мать, вдова Людовика, Елизавета, стала при ней регентом. Многие венгерские дворяне были недовольны перспективой правления женщины и призывали Карла сместить Марию.

В сентябре 1385 года Карл внял их призывам, покинул Неаполь по морю и высадился в Далмации. Он отправился в Буду и созвал Совет своих сторонников, которые с радостью провозгласили его королем. Мария была вынуждена отречься от трона, и 31 декабря 1385 года Карл стал коронованным государем Венгрии, обосновавшись в королевской резиденции в Буде. Но то, что не смог сделать Людовик Анжуйский с армией в 15.000 человек, Елизавета осуществила в кратчайшие сроки. Прикрываясь ложной покорностью, она дождалась, пока пройдут роскошные коронационные торжества и все разъедутся по домам. Затем, 7 февраля 1386 года, всего через тридцать девять дней после коронации Карла, она послала отряд верных ей людей в замок в Буде, чтобы его убить. В произошедшей стычке новый король был тяжело ранен. Елизавета немедленно восстановила свое регентство, а Карла увезли в Вишеград, где две недели спустя, 24 февраля 1386 года, свершилось возмездие и человек, ответственный за убийство королевы Неаполя, умер от ран.

* * *

История не была добра к Иоанне или хотя бы честна с ней. Все рассказы о ней, сосредоточиваются исключительно на ее дурной славе, как королеве, убившей своего мужа, а не на многочисленных впечатляющих достижениях ее правления. Только Климент VII, сохранивший верность и никогда не забывавший, что обязан ей своим положением и властью, додумался публично похвалить ее. "Из всех прославленных женщин этого мира Иоанна, сияющая роза среди терний, окутала нас, всю Римскую церковь и своих подданных, удивительно сладким ароматом… Она перешла от страданий этого мира к блаженству Божьего царства, где она живет и царствует и где, презирая и смеясь над своими противниками, она вернула отобранный у нее скипетр и получила венец святой мученицы"[412], — писал он через несколько лет после ее смерти.

Но факты таковы. Во время своего долгого, богатого событиями правления Иоанна удерживала в своих руках большие и географически далеко разбросанные владения, включавшие Прованс и всю южную Италию, и даже распространила свою власть, пусть и ненадолго, на Сицилию и Пьемонт. Она была последней средневековой правительницей, которой это удалось сделать, так как после ее смерти Прованс отделился от королевства и перешел под власть наследников Людовика Анжуйского, а в итоге был включен в состав Франции. Неаполь же на некоторое время оказался под властью сначала сына Карла Дураццо, а затем его дочери, прежде чем в следующем веке отошел к Арагонской короне. Более тридцати лет эта королева кормила бедных и ухаживала за больными, строила церкви и больницы, боролась с преступностью и укрепляла мир, защищала торговлю и вводила новые отрасли промышленности в своем королевстве. Она вела своих подданных к восстановлению после многочисленных случаев чумы, войны, голода и экономической депрессии, характерных для второй половины XIV века. Шансы на то, что ей удастся удержаться на троне, были весьма скромными, а то, что она продержится на нем тридцать лет, было из ряда невозможного. И все же ей это удалось. Иоанна заслужила право на то, чтобы ее помнили такой, какой она была: последней великой правительницей из Анжуйской династии, достойной преемницей Карла Анжуйского и Роберта Мудрого.

Но и по сей день в церкви Санта-Кьяра нет ни памятника, ни изваяния в память о Иоанне I, а отлучение ее от Церкви все еще остается в силе.

Краткое примечание о деньгах XIV века

XIV век был отмечен появлением золотых монет, точнее, венгерских золотых монет. До этого подавляющее большинство европейских монет, чеканились из серебра. Например, на протяжении всего XIII века короли и королевы всегда использовали серебро в монетах, слитках, а иногда даже в столовой посуде и других декоративных изделиях для финансирования своих войн и выплаты приданого; купцы вели свои счета в серебре; а крестьяне, чтобы купить необходимые вещи, копили маленькие потускневшие серебряные пенсы, известные как денарии в Италии и денье во Франции.

Все изменилось, когда в 1320-х годах Шаробер обнаружив в Венгрии залежи золота, начал чеканить венгерские золотые флорины и активно импортировать товары, в основном из Венеции и Флоренции. Венгерское золото внезапно хлынуло в Италию, а оттуда, благодаря суперкомпаниям, в остальную Европу. Золото, по более ценное, чем серебро, было гораздо более удобным средством для крупных сделок, и золотые монеты быстро стали предпочтительными для аристократии и международного купечества. Хотя среднестатистический средневековый горожанин или крестьянин никогда не видел золотой монеты, не говоря уже о том, чтобы держать ее в руках, все большие платежи эпохи — выкуп короля Франции Иоанна II, финансирование Столетней войны, огромные сделки суперкомпаний, — все они были оплачены золотыми флоринами.

Легко понять, почему. Для того чтобы уравнять покупательную способность золота, требовалось в среднем по весу в четырнадцать раз больше серебра, а поскольку золото тяжелее серебра, серебряные монеты занимали в двадцать шесть раз больше места в седельной сумке или повозке, чем их эквивалент из золота. Так, например, когда представитель одной из флорентийских суперкомпаний отправлялся в Англию, чтобы ссудить деньги Эдуарду III в обмен на лицензию на импорт шерсти, он мог взять с собой золотые флорины, монеты весом в 3,5 грамма каждая, или серебряные гроссо — крупные серебряные монеты, каждая из которых весила 1,7 грамма. Но использовать серебро означало взять двадцать восемь гроссо вместо каждого флорина, так как два гроссо равнялись весу одного флорина, и для получения той же покупательной способности их требовалось в четырнадцать раз больше. И, разумеется, носить с собой двадцать восемь крупных легких серебряных монет вместо одной маленькой более тяжелой золотой монеты означало брать гораздо больший мешок, особенно если речь шла о суммах в сотни тысяч или, в случае Англии, о полутора миллионах флоринов, которые Эдуард III занял у семейств Барди и Перуцци.

Естественно, каждое королевство чеканило свои собственные монеты, название, вес и качество отделки которых варьировались от места к месту, хотя флорентийские золотые флорины повсеместно принимались в качестве основной международной валюты. Неаполитанское королевство продолжало чеканить крупные серебряные монеты, называемые джильято или карлино, и использовало их для оплаты воинов и моряков в нескончаемой войне за Сицилию, или обменивало их на золотые флорины, по приблизительному курсу двенадцать джильято за флорин, для ежегодных выплат Папе. Франция начала чеканить свои собственные золотые монеты, франкдор-а-шеваль, в основном эквивалентный флорину, в 1360-х годах, но до этого королевство чеканило в основном мелкие серебряные денье (пенсы) и, как и Неаполь, обменивало их на флорины, когда короне требовались деньги для крупных политических платежей. Англия начала чеканить свою первую золотую монету, нобль, которая была более чем в два раза больше флорина (англичане всегда стремились отличаться от других народов), в 1351 году, но также чеканила и пенсы. Графство Дофине, расположенное недалеко от Авиньона, начало чеканить свои собственные золотые флорины уже в 1340-х годах, чтобы давать многочисленные взятки и совершать подкупы, при пышном дворе Папы Климента VI.

Все суммы, упомянутые в этой книге, даны во флорентийских флоринах, если не указано иное. Для получения более подробной информации по этому вопросу я настоятельно рекомендую книгу Питера Спаффорда Деньги и их использование в средневековой Европе (Money and Its Use in Medieval Europe) и его же книгу Справочник по средневековому обмену (A Handbook of Medieval Exchange). А если вас интересуют суперкомпании, то лучше книги Эдвина С. Ханта Средневековые суперкомпании: Исследование флорентийской компании Перуцци (The Medieval Super-companies: A Study of the Peruzzi Company of Florence) не найти.

И последний интересный момент: стабильная и сильная валюта является общепризнанным показателем здорового политического режима. Чтобы удовлетворить множество неотложных финансовых потребностей, связанных со Столетней войной, брат Екатерины Валуа, король Франции Филипп VI, в ущерб своему королевству, обесценивал национальную денежную массу семь раз за время своего правления, так что если в 1336 году из слитка серебра одного веса чеканилось шестьдесят серебряных монет, то в 1342 году из слитка того же веса чеканилось двести сорок монет. В отличие от него, Иоанна, чья потребность в деньгах, безусловно, была не менее острой, чем у ее кузена, никогда не прибегала к девальвации, чтобы покрыть свои расходы. Неаполитанская валюта оставалась стабильной и даже укрепилась с двенадцати джильято за флорин в 1350 году до десяти джильято за флорин к концу ее правления — еще одно разумное политическое решение, которое королеве никогда не ставили в заслугу.

Заметка об источниках цитируемых и используемых в книге

Я думаю, что одна из причин, по которой, в этом веке, о королеве Иоанне I не писали на английском языке, может быть связана с трудностями в получении первоисточников, относящихся к ее правлению, после варварского уничтожения архива Анжуйской династии германской армией во время Второй мировой войны. Это печальная история, которую стоит рассказать, особенно в свете недавних случаев разграбления древностей и других ценных артефактов в Ираке. Рассказ очевидца о случившемся, озаглавленный Отчет об уничтожении немцами 30 сентября 1943 года хранилища бесценных исторических документов Неаполитанского государственного архива (Report on the Destruction by the Germans, September 30, 1943, of the Depository of Priceless Historical Records of the Naples State Archives), написанный графом Риккардо Филанджиери (Riccardo Filangieri) из Королевского государственного архива Неаполя, можно найти в журнале American Archivist, vol. 7, no. 4 (October 1944), pp. 252-55. Граф Филанджиери, во время войны, был неаполитанским чиновником, отвечавшим за сохранность большого количества исторических документов. Нижеследующий отрывок взято из его отчета:

В начале Второй мировой войны, обеспокоенный уязвимостью тысячелетних исторических документов, составлявших Государственный архив Неаполя, перед бомбардировками союзников, граф Филанджиери получил распоряжение Министерства внутренних дел Италии проследить за перемещением самых старых и ценных из них в безопасное место. Граф Филанджиери упаковал около 30.000 книг и еще 50.000 пергаментов в 866 прочных деревянных ящиков и перевез их на виллу в двадцати милях от Неаполя. Там они оставались нетронутыми на протяжении почти всей войны.

Однако в сентябре 1943 года немцы узнали, что вторжение союзников неизбежно, и дисциплина в их войсках упала. В окрестностях виллы появились небольшие группы немецких солдат, вооруженных автоматами, которые хотели украсть продукты или какие-либо ценности, а также пограбить общественные здания и частные дома. (Днем 28 сентября одна из таких групп, состоявшая из трех рядовых, явилась на виллу и нашла не телят, которыми солдаты хотели поживиться, а 866 деревянных ящиков. Им объяснили, что в ящиках находятся документы, представляющие исключительно научный интерес, и солдаты ушли.

На следующее утро появился немецкий офицер и приказал открыть один из ящиков. Директор хранилища подошел к офицеру и рассказал ему о содержимом ящика, убеждая его в том, что коллекция не имеет отношения к текущим военным действиям и подчеркнув в то же время ее важность для исторических исследований. Офицер, видимо, удовлетворенный этим объяснением, сказал: "Хорошо", и ушел.

Граф Филанджиери, живший неподалеку, хотя и не испытывал серьезных опасений, написал письмо местному немецкому командиру, в котором еще раз подчеркнул чисто научный характер документов. Это письмо было доставлено на виллу на следующее утро, 30 сентября, как раз в тот момент, когда прибыл еще один отряд солдат из трех человек, на этот раз с зажигательными средствами. Директор попытался зачитать им письмо, но один из немцев отбросил его в сторону с криком: "Командир все знает, и приказал сжечь". Затем солдаты разбросали солому по всей вилле и полив бензином подожгли ее. Коллекция сгорела за считанные минуты. Сотрудники героически пытались спасти несколько картонных коробок, но по большей части все было уничтожено, включая то, что осталось от документов XIII века, времен правления Фридриха II, известного как "Чудо света", одного из величайших германских императоров.

Граф Филанджиери писал об этом трагическом эпизоде: "Их [документов] уничтожение создало огромную пустоту в исторических источниках европейской цивилизации, пустоту, которую ничто и никогда не сможет заполнить". Первым среди самых ценных утраченных документов граф назвал 378 реестров Анжуйской канцелярии, охватывающих 1265–1435 годы — хроники, относящиеся к правлению Иоанны. Погибли записи о том, что ела и носила королева, указы, которые она издавала, письма, которые она писала, деньги, которые она получала и тратила, — все инструменты, необходимые биографу, чтобы воссоздать жизнь, прожитую в давно минувшем прошлом, были бездумно, варварски уничтожены.

Вот тут-то и появляется скромный герой, но тем не менее герой, Эмиль-Гийом Леонар (Émile-Guillaume Léonard). В 1932 году Леонар, в то время аспирант Парижского университета, решил написать докторскую диссертацию о Иоанне I. Поскольку это было до войны, Леонар, который некоторое время провел в Неаполе, чтобы провести свое исследование, имел в своем распоряжении все документы, которые позже были уничтожены, и он широко использовал их в своей диссертации. Его диссертация Юность Иоанны I, королевы Неаполя, графини Прованса (La Jeunesse de Jeanne Ire, Reine de Naples, Comtesse de Provence), написана на французском и латыни и насчитывает более 1.300 страниц в двух томах. Хотя она охватывает лишь первые годы жизни и правления Иоанны, вплоть до ее коронации с Людовиком Тарентским в 1352 году, когда ей было двадцать шесть лет, труд Леонара бесценен. Чтобы донести свои мысли до читателя, Леонар, как и любой аспирант, цитирует длинные отрывки из первоисточников и полностью передает многие письма и другие документы, а также списки счетов из анжуйских регистров того периода. Тем самым он не только получил диплом, но и победил невежество немецкой армии. Более того, после войны, понимая, что он один из немногих ученых, изучивших утраченные документы, он опубликовал другие работы по этому периоду, основанные на копиях, которые он снял, и заметках, сделанных во время написания диссертации, в том числе Les Angevins de Naples. Сегодня каждый историк, интересующийся этим периодом, опирается на исследования Леонара и ссылается на них в своих работах.

Мне повезло, что я живу рядом с Йельским университетом, который владеет одной из немногих опубликованных копий диссертации Леонара, поэтому он стал и моим источником для большей части первичной документации о жизни Иоанны. Хотя у королевы были и более ранние англоязычные биографы — в первую очередь Уилбур Сент-Клер Бэддли (Welbore St Clair Baddeley), в конце XIX века, — никто из них не был столь строг в своем подходе, как Леонар, и поэтому в их трудах отсутствует большая часть материалов, которые я рада впервые представить в своей книге.

Это не значит, что моя книга просто пересказывает работу доктора Леонара. Я во многом не согласна с его портретом Иоанны. Вот лишь один момент: Леонар утверждал, что королева была неграмотной и даже не могла прочитать или написать свое имя. Он основывал это утверждение на письме, которое Иоанна отправила Папе Клименту VI в 1346 году и в котором, в ответ на просьбу Климента защитить себя от обвинения в заговоре с целью убийства Андрея, королева писала, что она всего лишь бедная женщина и не способна писать достаточно хорошо, чтобы сделать это. Поскольку письмо было написано на латыни, а Иоанна и Климент к тому времени уже три года переписывались друг с другом, я полагаю, что Иоанна просто использовала стандартное оправдание "я всего лишь бедная женщина" как уловку, чтобы не излагать на бумаге аргументы, которые могут быть искажены, вырваны из контекста или впоследствии использованы против нее обвинителями. Ее бабушка Санция также называла себя всего лишь ничтожной женщиной в своем письме францисканцам, которое, тем не менее, она отметила, как "написано ее собственной рукой". Если Санция, которая не отличалась особыми способностями или достижениями отвечала за образование Иоанны, умела читать и писать, то вполне вероятно, что и Иоанна могла это делать. Кроме того, латынь, используемая в письмах Иоанны, часто не была отредактирована, что еще раз указывает на то, что она сочиняла их сама. В XIV веке было очень мало красноречивых писателей, а Петрарка был редким исключением. Кардинал Талейран Перигорский, например, очень плохо говорил на латыни и постоянно умолял Петрарку писать проще, чтобы он мог понять поэта.

Другая основная трудность, которую я испытывала работая с трудом Леонара, — это его явное предубеждение против предмета своего исследования. Читая его диссертацию, становится ясно, что это реакция на образ Иоанны, созданный У. Бэддли. Бэддли совершил распространенную ошибку биографов, влюбившись в свой объект исследования; его взгляд на личность и правление королевы слишком романтичен, почти причудливо-рыцарский. Леонар, не без некоторых оснований, счел такой подход в корне неверным и использовал свою диссертацию, чтобы высказать множество язвительных замечаний в адрес Бэддли. Это не совсем справедливо, поскольку Бэддли, который, похоже, опирался в основном на папские архивы и хронистов, был точен во многих вопросах. Но Бэддли был англичанином, а Леонар — французом, и поэтому на этой почве неизбежно возникла конкуренция, что привело к тому, что Леонар неоправданно жестко интерпретировал жизнь Иоанны. Где-то между преклонением Бэддли и критикой Леонара лежит истинный характер правления Иоанны, и хотя необходимо провести больше исследований этой важной исторической фигуры, я надеюсь, что моя книга, которая пытается лавировать между этими двумя крайностями, станет первым шагом в этом направлении.

Конечно, в моем распоряжении было множество других первоисточников. Книга Петрарки Письма о семейных делах (Letters on Familiar Matters) была переведена на английский язык и издана в трех томах Альдо С. Бернардо, и почти все работы Боккаччо также опубликованы в переводе (хотя было бы неплохо, если бы кто-нибудь собрал и опубликовал все его письма в одном издании, как это сделал Бернардо с письмами Петрарки). Письма и документы, относящиеся к авиньонскому папству, в настоящее время доступны на французском и латыни, но лишь изредка на английском и это задача для какого-нибудь предприимчивого церковного ученого, поскольку я уверена, что в Америке этот материал вызовет большой интерес. Отрывки из Хроники Виллани (Villani's Chronicle) до 1321 года были переведены на английский и опубликованы в 1906 году, но там нет текста на английском, охватывающего период правления Иоанны, поэтому отрывки, приписываемые Виллани, взяты мной из других источников, включая Леонара. (На самом деле Виллани было трое — первый, Джованни, начал писать в 1300 году и умер от чумы в 1348 году; его сменил брат, Маттео, который продолжил хронику до своей смерти, также от чумы, в 1363 году. Филиппо Виллани, сын Маттео, продолжил дело отца и закончил хронику в 1364 году). Отрывки из хроники Доменико да Гравина (который также умер от чумы в 1348 году) иногда появляются на английском языке в научных статьях, но в основном они перефразированы, поэтому длинные отрывки, приписываемые этому хронисту, в моей книге, снова взяты у Леонара, поскольку он цитирует их полностью. Наконец, все первоисточники, относящиеся к Столетней войне, включая чудесную хронику Фруассара, были неоднократно опубликованы и легко доступны.

Генеалогические таблицы

Анжуйские предки Иоанны и их связь с королевским домом Франции

Расширенная семья Роберта Мудрого

Династия Валуа и ее отношения с Францией и Неаполем

Браки и дети Иоанны, ее сестры Марии и их кузенов

Карты

Иллюстрации

Роберт Мудрый (стоит на коленях) коронуемый своим старшим братом, Людовиком Святым — знаменитая сцена, которая так и не состоялась, поскольку Людовик умер в 1297 году, за двенадцать лет до того, как Роберт был коронован Климентом V. (Работа Симоне Мартини (1284–1344). Museo di Capodimonte, Naples, Italy).

Коронация Папы Климента VII, 1378 год. (c.1378–c.1400, Roy. 20. C. VII. Folio No: 208v (detail), British Library, London, Great Britain).

Вид Неаполя в Средние века, включая Кастель-дель-Ово на берегу залива и Кастель-Сант-Эльмо на холме. (Certosa di S. Martino, Naples, Italy).

Иллюстрация из венгерской книги про святых под названием Legendary, заказанной Шаробером в 1333 году и, скорее всего, подаренной Андрею для продолжения его образования во время пребывания в Неаполе. (MS M.360.6. By permission of the Pierpont Morgan Library).

Пример книжных миниатюр, созданных при неаполитанском дворе во время правления короля Роберта Мудрого, очень отличающихся по эстетике от венгерских Legendary Андрея. (V.A. 14, Fol. 47, mid-fourteenth century. By permission of Biblioteca Nazionale Vittorio Emanuele III, Naples, Italy).

Распределение зерна во Флоренции во время голода 1335 года. Убытки, понесенные в это время, заставили крупные компании обратиться в поисках новой прибыли к Эдуарду III и английскому рынку шерсти. (Иллюстрация из рукописи "Торговец зерном" Доменико Ленци, XIV век. Biblioteca Laurenziana, Florence, Italy).

Захоронение жертв чумы в Турне, 1349 год, из анналов Жиля де Муизита, аббат Сен-Мартен, 1352. (MS 13076-7, c.24t, Fol. 24v., Bibliotheque Royale Albert I, Brussels, Belgium).

Сцена битвы при Креси, 1346 год, из книги Les Chroniques de France. (Cotton Nero E. II, fol. 152v (detail), British Library, London, Great Britain).

Король Иоанн Добрый сдается Черному принцу в 1356 году во время битве при Пуатье, миниатюра из Хроник Жана Фруассара. (Book 1, MS 873, ex 501, fol. 201v, Musée Condé, Chantilly, France).

Две сцены из "Таинства брака", заказанные Иоанной, в начале 1360-х годов, для украшения церкви Санта-Мария-Инкороната, Неаполь, Италия. Фрески были написаны Роберто Одеризио, учеником Джотто и придворным художником Иоанны.

Миниатюра изображающая поединок рыцарей и наблюдающей за ним королеву Иоанны в окружении неаполитанских дам, из рукописи Le Roman du Roi Meliadus de Leonnoys, автор Хели де Боррон, созданной для Людовика Тарентского в 1350-х годах. (Add 12228, Folio 214v-215 (detail), British Library, London, Great Britain).

Петрарка, явившийся Боккаччо во сне, работы мастера Франсуа и мастера Дюнуа, из книги Джованни Боккаччо Les Cas des nobles homes et femmes, 1465 г. (MS 860, fol. 258r, Musée Condé, Chantilly, France).

Via Veritatis, или Путь спасения. Иоанна (третья справа), увенчанная короной, стоит на коленях, рядом с ней — Екатерина Шведская, с Лапой Аччаюоли (первая справа, изображена в профиль). Святая Бригитта Шведская (в ченом) стоит позади своей дочери. Деталь фрески Воинствующая и торжествующая церковь, Андреа да Фиренце (также известного как Андреа ди Бонауто), 1366–1368 гг. (Spanish Chapel, S. M. Novella, Florence, Italy).

Коленопреклоненная Иоанна, с короной на голове и в государственной мантии (золотые анжуйские лилии на синем фоне), молится Мадонне с Младенцем о даровании наследника — одно из двух сохранившихся изображений королевы, написанных при ее жизни. Работа Никколо ди Томмазо, конец 1360-х годов, люнет над дверью часовни, Чертоза-ди-Сан-Джакомо, Капри.

Благодарности

Из-за уничтожения архивов и скудости переведенных первоисточников эта книга стала самой сложной (и полезной) работой в моей карьере. Не будет преувеличением сказать, что она просто не могла бы быть написана без щедрой помощи некоторых удивительно талантливых людей. Первая и самая важная среди них — моя дорогая подруга Мари-Поль де Вальдивия, коренная француженка, переехавшая Коннектикут, которая ответственна за большинство переведенных материалов, впервые появляющихся здесь на английском языке. Я поняла, что Мари-Поль идеально подходит для этой работы, с самого первого дня, около двух лет назад, когда я принесла ей инструкции вдовствующей королевы Елизаветы своим папским послам относительно неполноценности положения Андрей при неаполитанском дворе, а Мари-Поль взглянула на них, рассмеялась и сказала: "Ну и свекровь! Она слишком настойчиво вмешивается в брак своего сына!" Мари-Поль я обязана, множеством представленных здесь переводов, почти всеми длинными отрывками из хроник Доменико да Гравина и Джованни Виллани; разгневанным посланием Людовика Венгерского Клименту VI, в котором он излагает свой план захвата Неаполя после убийства своего брата; обширным письмом Иоанны к Урбану V, в котором она признается в безумии Хайме Майоркского и жестоком обращении с ней, а также в неудаче ее третьего брака. Возможно, я и создала окно, через которое можно было взглянуть на мир Иоанны, но Мари-Поль открыла его и впустила атмосферу того времени; она оживила голоса прошлого так, как я никогда не смогла бы, и я бесконечно благодарна ей за это.

За большинство переводов с латыни я благодарна доктору Клементу Кюну, ученому, преподавателю школы Хопкинса в Нью-Хейвене, штат Коннектикут. Несмотря на плотный график преподавания и собственные исследования, доктор Кюн всегда находил для меня время. Рассматривая мои жалкие попытки перевода, он неизменно, в самой рыцарской манере, отвечал: "Ваш перевод очень хорош, но вы могли бы еще подумать…" Доктор Кюн ответственен за большинство элегантных переводов, отрывков из Chronicon Siculum, некоторых писем Иоанны и Климента VI, а также за точный перевод списка драгоценностей, приобретенных королевой для церемонии коронации с Людовиком Тарентским в 1352 году. Школе Хопкинса очень повезло, что среди ее преподавателей есть такой опытный и одаренный ученый и мне бы хотелось быть одной из студенток доктора Кюна. Еще раз огромное спасибо за всю вашу помощь.

Также особый поклон Тобиасу Уайлдману Бернсу, в недавнем прошлом сотруднику Гарварда и организатору Нью-Йоркского международного фриндж фестиваля (New York International Fringe Festival), за его переводы с латыни отрывков из De Casibus и Chronicon Siculum, относящихся к пыткам Филиппы ди Катанья и ее внучки Санции сразу после того, как они были выданы Гуго дель Бальцо в марте 1346 года. Кроме того, я снова, как и всегда, в долгу перед сотрудниками Westport Public Library и особенно перед Сью Мадео, за ее доблестные усилия по выдаче мне из фондов библиотеки десятков малоизвестных и ценных книг. Возможность исследовать первоисточник на дому в течение трех недель, а не просто делать по нему заметки сидя по несколько часов в день в читальном зале, значительно облегчила понимание материала и очень помогла, когда наконец пришло время писать книгу. А Венди Канн, которая нашла время, чтобы прочитать рукопись, и всегда была рядом, чтобы поделиться идеями, дать совет и оказать неизменную поддержку, — моя искренняя благодарность.

Несколько прекрасных цветных иллюстраций к моей книге получены из Италии, и я хочу подчеркнуть, что чрезвычайно благодарна за помощь, которую мне оказали в их получении и разрешении для публикации. Я особенно горжусь тем, что мне удалось опубликовать в книге портрет Иоанны, который является частью люнета над дверью часовни в Чертоза-ди-Сан-Джакомо, монастыре XIV века на острове Капри. Сохранилось всего два портрета Иоанны, написанных при ее жизни, и этот портрет, безусловно, более детальный и четкий. Другое изображение Иоанны, также опубликованное в этой книге, можно увидеть на фреске Via Veritatis (Путь спасения) Андреа да Фиренце в Испанской капелле церкви Санта-Мария-Новелла во Флоренции, но на этой фреске королева наполовину скрыта толпой других персонажей. Чтобы получить изображение из Чертоза-ди-Сан-Джакомо, необходимо было сделать высококачественную фотографию, что было бы очень сложно осуществить без помощи Фаун Уилсон Уайт, председателя международной организации Friends of the Certosa di Capri, его ассистентки и помощницы доктора Сары Оливьеро, профессора Николы Спинозы, заведующего отделом по историческому, художественному, этноантропологическому и музейному наследию Неаполя и Аннализы Кьяравола из Pedicini Luciano. Я также благодарна профессору Спинозе за разрешение опубликовать этот уникальный снимок.

Необходимо было также сделать специальную фотографию четырех миниатюр из Книги Святых Андрея Венгерского. Двадцать шесть листов этой рукописи, официально известной как MS M. 360, Hungarian Anjou Legendary, хранятся в Pierpont Morgan Library, и я хочу поблагодарить Хайди Хасс, заведующую справочной коллекцией; Каролин Вега, каталогизатора изображений средневековых и ренессансных рукописей; ассистентов читального зала Сильви Мериан и Мари Изабель Молестин Т. и Еву Соос, фотографа, за помощь в моих исследованиях и за возможность опубликовать это изображение в книге. Я особенно благодарна доктору Уильяму Фолклу, заведующему отделом средневековых и ренессансных рукописей, за предоставленный мне доступ к оригинальным иллюстрациям в читальном зале. Для тех, кто заинтересовался, изображения всех двадцати шести листов MS M.360 теперь доступны через Corsair на веб-сайте Pierpont Morgan Library (http://corsair.morganlibrary.org).

Я также выражаю глубочайшую благодарность всем сотрудникам издательства Walker & Company, которые приложили столько усилий для реализации этого проекта: Эми Кинг за великолепный дизайн обложки; Маргарет Малони за ее административную помощь, особенно в работе над иллюстрациями; Грегу Виллепику и Морин Клиер за всю их кропотливую работу над рукописью; Питеру Миллеру за его усилия по продвижению моей книги. А моему редактору Джорджу Гибсону, который был всегда рядом и который, несмотря на чрезмерное количество обращений к нему, уделил этой книге столько кропотливого внимания, моя самая сердечная и искренняя благодарность. Ваш опыт и понимание были бесценны и привели к значительному улучшению рукописи.

Эта книга не вышла бы в свет без усилий всех сотрудников Inkwell Management, которые так старались продать ее в США и за рубежом. Спасибо за это Итону Бассоффу, Майрид Даффи, Сьюзен Хобсон и Патриции Берк! А моему потрясающему агенту и другу Майклу Карлайлу, который, является единственным человеком, которого я хотела бы видеть в качестве своего представителя, — моя самая сердечная благодарность и признательность.

Наконец, я хочу выразить благодарность своей семье. Моей дочери Эмили, которая последние несколько лет терпела слишком много китайской еды на ужин, а также сочувственно относилась к матери, начинавшей каждое второе предложение с "А вот в четырнадцатом веке…", — моя глубокая и абсолютная любовь. Я так горжусь тобой. А моему дорогому мужу Ларри, который часто откладывал все свои дела, чтобы помочь мне с моей книгой, спасибо за любовь, щедрость, неизменную поддержку и пароль от JSTOR.

Избранная библиография

Abulafia, David. "Southern Italy and the Florentine Economy, 1265–1370", Economic History Review, n.s., vol. 34, no. 3 (August 1981), 377–388.

Adams, Laurie Schneider. Italian Renaissance Art (Colorado, Westview Press, 2001).

Ambrosini, Maria Luisa, and Mary Willis. The Secret Archives of the Vatican (New York, Barnes & Noble Books, 1996; originally published by Little, Brown, 1969).

Astarita, Tommaso. Between Salt Water and Holy Water: A History of Southern Italy (New York, W. W. Norton & Company, 2005).

Audibert, Paul. Histoire des comtes de Provence: rois de Sicile et de Jerusalem (Draguignan, Les Presses des Imprimeries Riccobono, 1969).

Baddeley, St. Clair. Queen Joanna I of Naples, Sicily, and Jerusalem, Countess of Provence, Forcalquier and Piedmont: An Essay on Her Times (London, William Heinemann, 1893).

image. Robert the Wise and His Heirs, 1278–1352 (London, William Heinemann, 1897).

Barber, Richard, editor and translator. The Life and Campaigns of the Black Prince from Contemporary Letters, Diaries and Chronicles, Including Chandos Herald's Life of the Black Prince (London, Folio Society, 1979).

Barraclough, Geoffrey. The Medieval Papacy (New York, W. W. Norton & Company, 1968).

Baxandall, Michael. Giotto and the Orators: Humanist Observers of Painting in Italy and the Discovery of Pictorial Composition (Oxford University Press, 1971).

Bayley, C. C. War and Society in Renaissance Florence: The De Militia of Leonardo Bruni (University of Toronto Press, 1961).

Bell, Mary I. M. A Short History of the Papacy (New York, Dodd, Mead & Company, 1921).

Bellamy, John. Crime and Public Order in England in the Later Middle Ages (London, Routledge & Kegan Paul, 1973).

Bennett, Judith M., Elizabeth A. Clark, Jean F. O'Barr, B. Anne Vilen, and Sarah Westphal-Wihl, editors. Sisters and Workers in the Middle Ages (University of Chicago Press, 1989).

Berenson, Bernard. Studies in Medieval Painting (New York, Da Capo Press, 1975).

Bergin, Thomas G. Boccaccio (New York, Viking Press, 1981).

Binns, L. Elliott. The Decline and Fall of the Medieval Papacy (New York, Barnes & Noble Books, 1995).

Bisson, T. N. The Medieval Crown of Aragon: A Short History (Oxford, Clarendon Press, 1991).

Black, Robert. Humanism and Education in Medieval and Renaissance Italy: Tradition and Innovation in Latin Schools from the Twelfth to the Fifteenth Century (Cambridge University Press, 2001).

Boccaccio, Giovanni. The Decameron. Translated by Richard Aldington (New York, International Collectors Library, translation copyright 1930 by Doubleday & Company).

image. The Elegy of Lady Fiammetta. Edited and translated by Mariangela Causa-Steindler and Thomas March (University of Chicago Press, 1990).

image. Famous Women. Edited and translated by Virginia Brown (London, Harvard University Press, 2001).

image. The Fates of Illustrious Men. Translated by Louis Brewer Hall (New York, Frederick Ungar Publishing Company, 1965).

image. Il Filocolo, vol. 43, series B. Translated by Donald Cheney with the collaboration of Thomas G. Bergin (New York and London, Garland Publishing, 1985).

Boitani, Piero, and Anna Torti, editors. Intellectuals and Writers in Fourteenth-Century Europe: The J. A. W. Bennett Memorial Lectures, Perugia, 1984 (Cambridge, D. S. Brewer, 1986).

Bouard, A. De, editor. Documents en Francais: Des archives Angevins de Naples (règne de Charles I) transcrits par P. Durrieu et A. de Bouard (Paris, E. De Boccard, 1933).

Branca, Vittore. Boccaccio: The Man and His Works. Translated by Richard Monges (New York University Press, 1976).

Brodman, James William. Charity and Welfare: Hospitals and the Poor in Medieval Catalonia (Philadelphia, University of Pennsylvania Press, 1998).

Brown, Judith C., and Robert C. Davis, editors. Gender and Society in Renaissance Italy (London, Longman, 1998).

Brown, Virginia. Terra Sancti Benedicti: Studies in the Palaeography, History and Liturgy of Medieval Southern Italy (Rome, Edizioni Di Storia e Letteratura, 2005).

Browning, Oscar. Guelphs and Ghibellines: A Short History of Mediaeval Italy from 1250–1409 (London, Methuen & Company, 1894).

Brucker, Gene A. Florentine Politics and Society, 1343–1378 (Princeton University Press, 1962).

Bruzelius, Caroline. The Stones of Naples: Church Building in Angevin Italy, 1266–1343 (New Haven, Yale University Press, 2004).

Burckhardt, Jacob. The Civilization of the Renaissance in Italy. Translated by S. G. C. Middlemore (New York, Modern Library, 2002).

Caferro, William. John Hawkwood: An English Mercenary in Fourteenth-Century Italy (Baltimore, Johns Hopkins University Press, 2006).

Cambell, Thomas. Life of Petrarch (Philadelphia, Carey and Hart, 1841).

Cantor, Norman F. The Civilization of the Middle Ages: A Completely Revised and Expanded Edition of Medieval History (New York, HarperPerennial, 1994).

Catherine. Letters of Saint Catherine. Edited and translated by Suzanne Noffke (vol. 1, New York, Medieval and Renaissance Texts and Studies, 1988; vols. 1 and 2, Tempe, Arizona, Center for Medieval and Renaissance Studies, 2001).

image. Saint Catherine of Siena as Seen in Her Letters. Translated and edited by Vida Dutton Scudder (London and New York, J. M. Dent and E. P. Dutton, 1905), http://www.domcentral.org/trad/cathletters.htm.

Chamberlin, E. R. The Count of Virtue: Giangaleazzo Visconti, First Duke of Lombardy (New York, Charles Scribner's Sons, 1965).

Cheney, Liana De Girolami. "The Cult of Saint Agatha", Woman's Art Journal, vol. 17, no. 1 (Spring — Summer 1996), pp. 3–9.

Cohn, Samuel K., Jr. "The Black Death: End of a Paradigm", American Historical Review. http://www.historycooperative.org/journals/ahr/107.3/ah0302000703.htm.

Collins, Amanda. Greater Than Emperor: Cola di Rienzo (ca. 1313–54) and the World of Fourteenth-Century Rome (Ann Arbor, University of Michigan Press, 2002).

Contamine, Philippe, editor. War and Competition Between States (Oxford University Press, 2001).

Cotterill, H. B. Medieval Italy During a Thousand Years (304–1313): A Brief Historical Narrative with Chapters on Great Episodes and Personalities and on Subjects Connected with Religion, Art and Literature (New York, Frederick A. Stokes Company, 1915).

Coulter, Cornelia C. "The Library of the Angevin Kings at Naples", Transactions and Proceedings of the American Philological Association, vol. 75 (1944), pp. 141–155.

Cox, Eugene L. The Green Count of Savoy: Amadeus VI and Transalpine Savoy in the Fourteenth Century (Princeton University Press, 1967).

Crinelli, Lorenzo, and Anna Rita Fantoni. Treasures from Italy's Great Libraries (New York, Vendome Press, 1997).

Croce, Benedetto. History of the Kingdom of Naples. Translated by Frances Frenaye (University of Chicago Press, 1965; originally published as Storia del regno di Napoli, 1925).

Curtayne, Alice. Saint Catherine of Siena (Illinois, Tan Books and Publishers, 1980).

Dean, Trevor, translator. The Towns of Italy in the Later Middle Ages (Manchester University Press, 2000).

Dean Trevor, and K. J. P. Lowe, editors. Marriage in Italy, 1300–1650 (Cambridge University Press, 1998).

Déprez, E., and G. Mollat, editors. Clément VI (1342–1352): Lettres closes, patentes et curiales interessant les pays autres que la France publiées ou analysées d'apres les registres du Vatican, Premier Fascicule, Tome 1 (Paris, Éditions E. de Boccard, 1960).

Drane, Augusta Theodosia. The History of St. Catherine of Siena and Her Companions with a Translation of Her Treatise on Consummate Perfection. 2 vols., 2nd ed. (London, Burns and Oates, 1887).

Duby, Georges. France in the Middle Ages, 987–1460. Translated by Juliet Vale (Oxford, Blackwell Publishers, 1993).

Duby, Georges. Rural Economy and Country Life in the Medieval West. Translated by Cynthia Postan (Columbia, University of South Carolina Press, 1968).

Duggan, Anne J., editor. Queens and Queenship in Medieval Europe: Proceedings of a Conference Held at King's College London, April 1995 (Woodbridge, Boydell Press, 1997).

Dumas, Alexander. Celebrated Crimes, vol. 6 (New York, P. F. Collier & Son, 1910).

Dunbabin, Jean. Charles I of Anjou: Power, Kingship and State-Making in Thirteenth-Century Europe (London, Longman, 1998).

Engel, Pál. The Realm of St. Stephen: A History of Medieval Hungary, 895–1526 (London, I. B. Tauris, 2005).

Epstein, Stephan R. An Island for Itself: Economic Development and Social Change in Late Medieval Sicily (Cambridge University Press, 1992).

Filangieri, Count Riccardo. "Report on the Destruction by the Germans, September 30, 1943, of the Depository of Priceless Historical Records of the Naples State Archives", American Archivist, vol. 7, no. 4 (October 1944), pp. 252–255.

French, Roger, Jon Arrizabalaga, Andrew Cunningham, and Luis García-Ballester, editors. Medicine from the Black Death to the French Disease (Aldershot, Ashgate, 1998).

Froissart, Jean. Chronicles of England, France, Spain, and the Adjoining Countries, from the Latter Part of the Reign of Edward II. to the Coronation of Henry IV. Translated by T. Johnes (London, 1839–55).

Gibbon, Edward. The Decline and Fall of the Roman Empire, vol. 3, A.D. 1185 to the Fall of Constantinople in 1453 (New York, Modern Library, 1977).

Gies, Frances, and Joseph Gies. Women in the Middle Ages (New York, Barnes & Noble Books, 1978).

Gill, Joseph. Byzantium and the Papacy, 1198–1400 (New Jersey, Rutgers University Press, 1979).

Godkin, Edwin Lawrence. History of Hungary and the Magyars. Notable Authors Series (Reprint Services Corp., June 1992).

Goldstone, Nancy. Four Queens: The Provençal Sisters Who Ruled Europe (New York, Viking Penguin, 2007).

Goodich, Michael E. Violence and Miracle in the Fourteenth Century: Private Grief and Public Salvation (University of Chicago Press, 1995).

Green, Louis. Castruccio Castracani: A Study on the Origins and Character of a Fourteenth-Century Italian Despotism (Oxford, Clarendon Press, 1986).

Green, Monica H., editor and translator. The Trotula: A Medieval Compendium of Women's Medicine (Philadelphia, University of Pennsylvania Press, 2001).

Hare, Augustus J. C. Cities of Southern Italy and Sicily (New York, George Routledge, 1895).

Harvey, John. The Black Prince and His Age (London, B. T. Batsford, 1976).

image. Medieval Gardens (Oregon, Timber Press, 1981).

Hay, Denys. Europe in the Fourteenth and Fifteenth Centuries (New York, Holt, Rinehart & Winston, 1966).

Headlam, Cecil. The Story of Naples (London, J. M. Dent & Sons, 1927).

Heers, Jacques. Parties and Political Life in the Medieval West. Translated by David Nicholas. Vol. 7 of Europe in the Middle Ages Selected Studies, edited by Richard Vaughan (Amsterdam, New York, Oxford, North-Holland Publishing Company, 1977).

Henneman, John Bell, Jr. "The Black Death and Royal Taxation in France, 1347–1351", Speculum, vol. 43, no. 3 (July 1968), pp. 405–428.

image. The Medieval French Monarchy (Illinois, Dryden Press, 1973).

Hoch, Adrian S. "The Franciscan Provenance of Simone Martini's Angevin St. Louis in Naples", Zeitschrift für Kunstgeschichte, 58 bd., h. 1 (1995), pp. 22–38.

Holmes, George, editor. The Oxford Illustrated History of Medieval Europe (Oxford University Press, 1990).

Housley, Norman. The Italian Crusades: The Papal-Angevin Alliance and the Crusades Against Christian Lay Powers, 1254–1343 (Oxford, Clarendon Press, 1982).

image. "King Louis the Great of Hungary and the Crusades, 1342–1382", Slavonic and East European Review, vol. 62, no. 2 (April 1984), pp. 192–208.

Hunt, Edwin S. The Medieval Super-companies: A Study of the Peruzzi Company of Florence (Cambridge University Press, 2002).

Hunt, Edwin S., and James M. Murray. A History of Business in Medieval Europe, 1200–1550 (Cambridge University Press, 1999).

Hunt, John Dixon, editor. The Italian Garden: Art, Design and Culture (Cambridge University Press, 1996).

Hyde, J. K. Society and Politics in Medieval Italy: The Evolution of the Civil Life, 1000–1350 (New York, St. Martin's Press, 1973).

Jamison, Evelyn M. Studies on the History of Medieval Sicily and South Italy. Edited by Dione Clementi and Theo Kölzer (Scientia Verlag Aalen, 1992).

Johnson, Eric A., and Eric H. Monkkonen, editors. The Civilization of Crime: Violence in Town and Country Since the Middle Ages (Urbana, University of Illinois Press, 1996).

Johnson, Lonnie R. Central Europe: Enemies, Neighbors, Friends. 2nd ed. (Oxford University Press, 2002).

Johnson, Paul. The Papacy (Phoenix Illustrated, 1998).

Jones, Michael, editor. The New Cambridge Medieval History. Vol. 6, c. 1300–c. 1415 (Cambridge University Press, 2000).

Joost-Gaugier, Christiane L. "Giotto's Hero Cycle in Naples: A Prototype of Donne Illustri and a Possible Literary Connection", Zeitschrift für Kunstgeschichte, 43 bd., h. 3 (1980), pp. 311–318.

Jorgensen, Johannes. Saint Catherine of Siena. Translated from the Danish by Ingeborg Lund (London, Longmans, Green and Co., 1938).

Kirkham, Victoria. Fabulous Vernacular: Boccaccio's Filocolo and the Art of Medieval Fiction (Ann Arbor, University of Michigan Press, 2001).

Kirshner, Julius, and Suzanne F. Wemple, editors. Women of the Medieval World: Essays in Honor of John H. Mundy (Oxford, Basil Blackwell, 1985).

Klaniczay, Gábor. Holy Rulers and Blessed Princesses: Dynastic Cults in Medieval Central Europe. Translated by Éva Pálmai (Cambridge University Press, 2002).

Kristeller, Paul Oskar. Studies in Renaissance Thought and Letters (Rome, Edizioni di Storia e Letteratura, 1969; offset reprint of the 1956 edition).

Landsberg, Sylvia. The Medieval Garden (New York, Thames and Hudson, 1995).

Larner, John. Italy in the Age of Dante and Petrarch (London, Longman, 1980).

Lasareff, Victor. "A New Panel by Roberto Oderisi", Burlington Magazine for Connoisseurs, vol. 51, no. 294 (September 1927), pp. 128–133.

Leff, Gordon. Medieval Thought: St. Augustine to Ockham (London, Merlin Press, 1959).

Léonard, Émile-G. La jeunesse de Jeanne I, reine de Naples, comtesse de Provence, thèse présentée a la faculté des lettres de L'Université de Paris (Paris, Librairie Auguste Picard, 1932).

image. Les Angevins de Naples (Paris, Presses Universitaires de France, 1954).

Lock, Peter. The Franks in the Aegean, 1204–1500 (London and New York, Longman, 1995).

Lopez, Robert S., and Irving W. Raymond. Medieval Trade in the Mediterranean World: Illustrative Documents Translated with Introductions and Notes (New York, Columbia University Press, 1955, 1990, 2001).

Luzzatto, Gino. An Economic History of Italy from the Fall of the Roman Empire to the Beginning of the Sixteenth Century. Translated from the Italian by Philip Jones (New York, Barnes & Noble Books; first published by Routledge & Kegan Paul, 1961).

Macartney, C. A. Hungary: A Short History (Chicago, Aldine Publishing Company, 1962).

image. The Medieval Hungarian Historians: A Critical and Analytic Guide (Cambridge University Press, 1953).

Machiavelli, Niccolo. History of Florence and the Affairs of Italy from the Earliest Times to the Death of Lorenzo the Magnificent (New York, Harper Torchbooks, 1960).

Maginnis, Hayden B. J. "Giotto's World Through Vasari's Eyes", Zeitschrift für Kunstgeschichte, 56 bd., h. 3 (1993), pp. 385–408.

Marino, John A. Pastoral Economics in the Kingdom of Naples (Baltimore, Johns Hopkins University Press, 1988).

Marongiu, Antonio. Medieval Parliaments: A Comparative Study. Translated by S. J. Woolf (London, Eyre & Spottiswoode, 1968).

Martines, Lauro, editor. Violence and Civil Disorder in Italian Cities, 1200–1500 (Berkeley, University of California Press, 1972).

Mazzaoui, Maureen Fennell. The Italian Cotton Industry in the Later Middle Ages, 1100–1600 (Cambridge University Press, 1981).

McKisack, May. The Fourteenth Century, 1307–1399 (Oxford University Press, 1959).

Menache, Sophia. Clement V (Cambridge University Press, 1998).

Mesquita, D. M. Bueno de. Giangaleazzo, Visconti, Duke of Milan (1351–1402): A Study in the Political Career of an Italian Despot (Cambridge University Press, 1941).

Miskimin, Harry A. The Economy of Early Renaissance Europe, 1300–1460 (Cambridge University Press, 1975).

Mollat, G. The Popes at Avignon, 1305–1378 (New York, Harper Torchbooks; originally published by Thomas Nelson & Sons, 1963).

Moorman, John. A History of the Franciscan Order from Its Origins to the Year 1517 (Oxford, Clarendon Press, 1968).

Muir, Dorothy. A History of Milan Under the Visconti (London, Methuen & Co., 1924).

Newton, Stella Mary. "Tomaso da Modena, Simone Martini, Hungarians and St. Martin in Fourteenth-Century Italy", Journal of the Warburg and Courtauld Institutes, vol. 43 (1980), pp. 234–238.

Nicol, Donald M. The Last Centuries of Byzantium, 1261–1453. 2nd ed. (Cambridge University Press, 1993).

Norwich, John Julius. Byzantium: The Decline and Fall (New York, Alfred A. Knopf, 1996).

O'Callaghan, Joseph. F. A History of Medieval Spain (Ithaca, Cornell University Press, 1975).

Ormrod, W. M. The Reign of Edward III (Charleston, Tempus Publishing, 2000).

Panache, Madame. Historical Life of Joanna of Sicily, Queen of Naples and Countess of Provence with Correlative Details of the Literature and Manners of Italy and Provence in the Thirteenth and Fourteenth Centuries. 2 vols. (London, Baldwin, Cradock, and Joy, 1824).

Park, Katharine. Doctors and Medicine in Early Renaissance Florence (Princeton University Press, 1985).

Parsons, John Carmi, editor. Medieval Queenship (New York, St. Martin's Press, 1993, 1998).

Pastor, Ludwig. The History of the Popes, from the Close of the Middle Ages, vol. 1. Edited by Frederick Ignatius Antrobus (St. Louis, B. Herder, 1902).

Pennington, Kenneth. Popes, Canonists and Texts, 1150–1550 (Great Britain, Variorum, 1993).

Percy, William. "Review of La politica napoletana di Urbano VI by Salvatore Fodale", Speculum, vol. 51, no. 4 (October 1976), pp. 740–741.

Perkins, Charles C. Historical Handbook of Italian Sculpture (New York, Charles Scribner's Sons, 1883).

Perkins, F. Mason. "Andrea Vanni", Burlington Magazine for Connoisseurs, vol. 2, no. 6 (August 1903), pp. 309–325.

Petrarch, Francesco. Letters on Familiar Matters, I–XXIV. Translated by Aldo S. Bernardo. 3 vols. (New York, Italica Press, 2005).

Petrucci, Armando. Writers and Readers in Medieval Italy: Studies in the History of Written Culture. Translated by Charles M. Radding (New Haven, Yale University Press, 1995).

Postan, M. M., editor. The Cambridge Economic History of Europe, Vol. 1 The Agrarian Life of the Middle Ages. 2nd ed. (Cambridge University Press, 1966).

Power, Eileen. Medieval People (BiblioLife, 2008).

Quatriglio, Giuseppe. A Thousand Years in Sicily: From the Arabs to the Bourbons. Translated by Justin Vitiello (New York, Legas, 1997).

Raymond of Capua. The Life of St. Catherine of Siena. Translated by George Lamb (New York, P. J. Kenedy & Sons, 1960).

Ridder-Symoens, Hilde de, editor. A History of the University in Europe. Vol. 1, Universities in the Middle Ages (Cambridge University Press, 1992).

Rodax, Yvonne. The Real and the Ideal in the Novella of Italy, France and England: Four Centuries of Change in the Boccaccian Tale (Chapel Hill, University of North Carolina Press, 1968).

Ruggiers, Paul G. Florence in the Age of Dante (Norman, University of Oklahoma Press, 1964).

Runciman, Steven. The Sicilian Vespers: A History of the Mediterranean World in the Later Thirteenth Century (Cambridge University Press, 1982).

Sandys, John Edwin. Harvard Lectures on the Revival of Learning (Cambridge University Press, 1905).

Saunders, Frances Stonor. The Devil's Broker: Seeking Gold, God and Glory in Fourteenth-Century Italy (New York, Fourth Estate, 2004).

Sedgwick, Henry Dwight. Italy in the Thirteenth Century, vol. 2 (Boston, Houghton Mifflin, 1912).

Setton, Kenneth M. "Archbishop Pierre d'Ameil in Naples and the Affair of Aimon III of Geneva (1363–1364)", Speculum, vol. 28, no. 4 (October 1953), pp. 643–691.

Sevcenko, Ihor. Society and Intellectual Life in Late Byzantium (London, Variorum Reprints, 1981).

Sinor, Denis. History of Hungary (London, George Allen & Unwin, 1959).

Smith, Denis Mack. A History of Sicily: Medieval Sicily, 800–1713 (New York, Viking Press, 1968).

Smith, Lesley, and Jane H. M. Taylor, editors. Women and the Book: Accessing the Visual Evidence (British Library and University of Toronto Press, 1996).

Spufford, Peter. Money and Its Use in Medieval Europe (Cambridge University Press, 1988).

Starn, Randolph. Contrary Commonwealth: The Theme of Exile in Medieval and Renaissance Italy (Berkeley, University of California Press, 1982).

Steele, Francesca M. The Beautiful Queen, Joanna I. of Naples (London, Hutchinson & Co., 1910).

Swanson, R. N. Universities, Academics and the Great Schism (Cambridge University Press, 1979).

Toynbee, Margaret R. S. Louis of Toulouse and the Process of Canonisation in the Fourteenth Century (Manchester University Press, 1929).

Treadgold, Warren. A History of the Byzantine State and Society (Stanford University Press, 1997).

Trexler, Richard C. "Rome on the Eve of the Great Schism", Speculum, vol. 42, no. 3 (July 1967), pp. 489–509.

Tuchman, Barbara W. A Distant Mirror: The Calamitous 14th Century (New York, Alfred A. Knopf, 1978).

Ullmann, Walter. The Origins of the Great Schism: A Study in Fourteenth-Century Ecclesiastical History (Hamden, Archon Books, 1967).

Van Buren, A. W. "Art Activities in Italy", Parnassus, vol. 2, no. 8 (December 1930), pp. 13–18.

Vardy, S. B., G. Grosschmid, and L. S. Domonkos, editors. Louis the Great, King of Hungary and Poland (New York, Columbia University Press, 1986).

Villani, Giovanni. Villani's Chronicle. Translated by Rose E. Selfe and edited by Philip H. Wicksteed (London, Archibald Constable & Co., 1906).

Villani, Giovanni, Matteo Villani, and Filippo Villani. Chroniche di Giovanni, Matteo e Filippo Villani (Trieste, 1858).

Waley, Daniel. The Italian City-Republics (New York, McGraw-Hill, 1978).

Ward, Jennifer. Women in Medieval Europe, 1200–1500 (London, Longman, 2002).

Welch, Evelyn. Art in Renaissance Italy, 1350–1500 (Oxford University Press 1997).

Wilkins, Ernest H. "Petrarch's Ecclesiastical Career", Speculum, vol. 28, no. 4 (October 1953), pp. 754–775.

Wood, Diana. Clement VI: The Pontificate and Ideas of an Avignon Pope (Cambridge University Press, 1989).

Zacour, Norman P. "Petrarch and Talleyrand", Speculum, vol. 31, no. 4 (October 1956), pp. 683–703.

image. "Talleyrand: The Cardinal of Périgord (1301–1364)", Transactions of the American Philosophical Society, n. s., vol. 50, no. 7 (1960), pp. 1–83.

Об авторе

Нэнси Голдстоун — автор шести книг, в том числе Daughters of the Winter Queen: Four Remarkable Sisters, the Crown of Bohemia, and the Enduring Legacy of Mary, Queen of Scots; The Rival Queens: Catherine de' Medici, Her Daughter Marguerite de Valois, and the Betrayal That Ignited a Kingdom; Four Queens: The Provençal Sisters Who Ruled Europe. В соавторстве с мужем, Лоуренсом Голдстоуном, она написала шесть книг. Проживает в Сагапонаке, штат Нью-Йорк. nancygoldstone.com

Примечания

1

Боккаччо Д., О знаменитых женщинах. Перевод Н. Соколовой. Касталия, 2022, стр. 395.

2

Baddeley, Robert the Wise, p. 264.

3

Cohn, "The Black Death: End of a Paradigm" (https://historycooperative.org/journal/the-black-death-end-of-a-paradigm/).

4

Wood, Clement VI, p. 66.

5

Baddeley, Queen Joanna I of Naples, p. 88.

6

Boccaccio, The Elegy of Lady Fiammetta, p. 34.

7

Croce, History of the Kingdom of Naples, p. 45.

8

Boccaccio, The Elegy of Lady Fiammetta, p. 72.

9

Petrarch, Letters on Familiar Matters, I–VIII, p. 239.

10

Bruzelius, The Stones of Naples, p. 133.

11

Machiavelli, History of Florence and the Affairs of Italy, p. 76.

12

Ibid., p. 76.

13

Panache, Historical Life of Joanna of Sicily, vol. 1, p. 107.

14

Ibid., p. 109.

15

Bell, A Short History of the Papacy, pp. 211–212.

16

Headlam, The Story of Naples, p. 267. Документальные свидетельства о смерти Марии Валуа, матери Иоанны, см. Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 142.

17

Petrarch, Letters on Familiar Matters I–VIII, p. 182.

18

Toynbee, S. Louis of Toulouse and the Process of Canonisation in the Fourteenth Century, p. 59.

19

Ibid., p. 69.

20

Musto, "Queen Sancia of Naples", p. 207.

21

Mollat, The Popes at Avignon, 1305–1378, p. 311.

22

Musto, "Queen Sancia of Naples", pp. 213–214.

23

Norwich, Byzantium: The Decline and Fall, p. 179.

24

Анонимное описание Восточной Европы, http://www.albanianhistory.net/1308_Anonymous-Description/index.html.

25

Branca, Boccaccio: The Man and His Works, p. 23.

26

Bergin, Boccaccio, p. 33.

27

Branca, Boccaccio: The Man and His Works, p. 24.

28

Boccaccio, The Fates of Illustrious Men, p. 236.

29

Ibid.

30

Ibid.

31

Ibid.

32

Ibid.

33

Ibid., p. 238.

34

Ibid., p. 237.

35

Ibid.

36

Ibid.

37

Ibid., p. 238.

38

Ibid.

39

Engel, The Realm of St. Stephen, p. 129.

40

Ibid., p. 130.

41

C. A. Macartney, Hungary: A Short History, p. 41.

42

Engel, The Realm of St. Stephen, p. 141.

43

Ibid., p. 138.

44

Baddeley, Robert the Wise, p. 240.

45

Ibid., p. 216.

46

Miskimin, The Economy of Early Renaissance Europe, p. 135.

47

Jones, The New Cambridge Medieval History, vol. 6, p. 167.

48

Boccaccio, The Elegy of Lady Fiammetta pp. 72–73, 84.

49

Petrarch, Letters on Familiar Matters, XVII–XXIV, p. 165. О короне Иоанны см. Hoch, "The Franciscan Provenance of Simone Martini's Angevin St. Louis in Naples", p. 32.

50

Boccaccio, The Elegy of Lady Fiammetta, p. 83.

51

Petrarch, Letters on Familiar Matters, I–VIII, p. 234.

52

Baddeley, Robert the Wise and His Heirs, p. 131.

53

Dean, The Towns of Italy in the Later Middle Ages, p. 167.

54

Ibid., pp. 165–166.

55

Coulter, "The Library of the Angevin Kings at Naples", p. 154.

56

Baddeley, Robert the Wise, p. 272.

57

Petrarch, Letters on Familiar Matters, I–VIII, pp. 188–189.

58

Ibid., p. 196.

59

Ibid., p. 193.

60

Froissart, Chronicles, vol. 1, p. 12.

61

Hunt, The Medieval Super-companies: A Study of the Peruzzi Company of Florence, p. 49.

62

Ibid.

63

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 175. Документальные свидетельства, касающиеся даты рождения Роберта Тарентского, см. Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 178.

64

Boccaccio, The Elegy of Lady Fiammetta, pp. 85–87.

65

Baddeley, Queen Joanna I of Naples, p. 36.

66

Godkin, History of Hungary and the Magyars, p. 74.

67

Baddeley, Queen Joanna I of Naples, p. 36.

68

Baddeley, Robert the Wise, p. 282.

69

Ibid.

70

Ibid., p. 284; и Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 224.

71

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 221.

72

Hoch, "The Franciscan Provenance of Simone Martini's Angevin St. Louis in Naples", p. 35.

73

Ibid.

74

Zacour, "Talleyrand: The Cardinal of Périgord (1301–1364)", p. 21.

75

Giovanni Villani, Villani's Chronicle, p. 427.

76

Zacour, "Talleyrand: The Cardinal of Périgord (1301–1364)", p. 20.

77

Mollat, The Popes at Avignon, p. 38.

78

Ibid.

79

Baddeley, Robert the Wise, p. 289.

80

Ibid., p. 290.

81

Ibid.

82

Ibid., p. 291.

83

Ibid.

84

Ibid., pp. 291–292.

85

Ibid., p. 292.

86

Engel, The Realm of St. Stephen, p. 156.

87

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 265.

88

Hunt, The Medieval Super-companies, p. 240. Информацию о персонале суперкомпаний см. ibid., p. 105; и Hunt and Murray, A History of Business in Medieval Europe, 1200–1550, p. 109. Информацию о производстве зерна см. Hunt and Murray, A History of Business in Medieval Europe, p. 104.

89

Hunt, The Medieval Super-companies, p. 47. Статистику по осадкам см. Hyde, Society and Politics in Medieval Italy, p. 184.

90

Baddeley, Robert the Wise, p. 245.

91

Ibid., p. 294.

92

Petrarch, Letters on Familiar Matters, I–VIII, p. 237.

93

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 319.

94

Petrarch, Letters on Familiar Matters, I–VIII, p. 235.

95

Ibid., p. 155.

96

Ibid., p. 228.

97

Ibid., p. 227.

98

Ibid., p. 181.

99

Ibid., p. 249.

100

Bellamy, Crime and Public Order in England in the Later Middle Ages, p. 77.

101

Petrarch, Letters on Familiar Matters, I–VIII, p. 250.

102

Ibid., p. 235.

103

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 301.

104

Baddeley, Robert the Wise, p. 299.

105

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 322.

106

Zacour, "Talleyrand: The Cardinal of Périgord (1301–1364)", p. 34.

107

Baddeley, Robert the Wise, p. 316.

108

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 339.

109

Petrarch, Letters on Familiar Matters, I–VIII, p. 249.

110

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 397.

111

Mollat, The Popes at Avignon, p. 102.

112

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 354.

113

Baddeley, Robert the Wise, p. 310.

114

Ibid., p. 304.

115

Boccaccio, The Fates of Illustrious Men, pp. 238–239.

116

Ibid., p. 239.

117

Petrarch, Letters on Familiar Matters, I–VIII, pp. 245–246.

118

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 410.

119

Baddeley, Robert the Wise, p. 335.

120

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 410. Информацию о размере венгерской взятки см. Baddeley, Robert the Wise, p. 321; и Panache, Historical Life of Joanna of Sicily, p. 230.

121

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 455.

122

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 437.

123

Baddeley, Robert the Wise, pp. 343–344.

124

Ibid., p. 343.

125

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, pp. 482–483.

126

Baddeley, Robert the Wise, p. 357.

127

Ibid., p. 347.

128

Ibid., pp. 345–346.

129

Ibid., p. 353.

130

Ibid., p. 351.

131

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 491.

132

Baddeley, Robert the Wise, pp. 360–361.

133

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 516.

134

Ibid.

135

Ibid., p. 503.

136

Ibid., p. 533.

137

Ibid., p. 525.

138

Ibid., p. 526.

139

Ibid., p. 531.

140

Ibid.

141

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 573.

142

Ibid., p. 587.

143

Ibid., p. 388.

144

Froissart, Chronicles, vol. 1, p. 40.

145

Ibid., pp. 39–40.

146

Ibid., p. 43.

147

Ibid., p. 45.

148

Harvey, The Black Prince and His Age, p. 84.

149

Wood, Clement VI, p. 138.

150

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 640.

151

Baddeley, Robert the Wise, p. 372.

152

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 606.

153

Baddeley, Robert the Wise, p. 392.

154

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 1, p. 628.

155

Ibid.

156

Ibid.

157

Ibid., p. 633.

158

Ibid., p. 634.

159

Ibid., p. 635.

160

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 2, p. 44.

161

Ibid., p. 38.

162

Ibid., p. 41.

163

Baddeley, Robert the Wise, pp. 433–434.

164

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 2, p. 89.

165

Wood, Clement VI, p. 97.

166

Panache, Historical Life of Joanna of Sicily, vol. 1, pp. 313–314.

167

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 2, p. 93. См. также Wood, Clement VI, p. 97.

168

Panache, Historical Life of Joanna of Sicily, vol. 1, p. 313.

169

Ibid., p. 314.

170

Ibid., pp. 314–315.

171

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 2, pp. 99–100.

172

Ibid., p. 117.

173

Ibid.

174

Baddeley, Robert the Wise, p. 330.

175

Boccaccio, The Decameron, pp. 3–6.

176

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 2, p. 144.

177

Ibid., p. 145.

178

Ibid.

179

Baddeley, Robert the Wise, pp. 456–458.

180

Ibid., p. 460.

181

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 2, p. 245.

182

Ibid., p. 264.

183

Ibid., p. 266.

184

Ibid., p. 268.

185

Ibid., p. 269.

186

Ibid.

187

Ibid., p. 280.

188

Ibid. Рассказы о втором браке Марии и смерти Уго и Роберта дель Бальцо, см. Ibid., p. 281; Baddeley, Robert the Wise, p. 481; и Zacour, "Talleyrand: The Cardinal of Périgord (1301–1364)", p. 36.

189

Léonard, La jeunesse de Jeanne I. tome 2, p. 300.

190

Ibid., p. 313.

191

Ibid., p. 331.

192

Ibid., p. 347. Подробности несчастного случая с Людовиком Тарентским и смерти Франсуазы, см. Panache, Historical Life of Joanna of Sicily, vol. 2, p. 17; и Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 2, p. 359.

193

Larner, Italy in the Age of Dante and Petrarch, 1216–1380, p. 265.

194

Léonard, La jeunesse de Jeanne I, tome 2, p. 377.

195

Ibid., p. 373.

196

Boccaccio, Famous Women, p. 471.

197

Zacour, "Talleyrand: The Cardinal of Périgord (1301–1364)", p. 21.

198

Mollat, The Popes at Avignon, p. 45.

199

Pastor, History of the Popes, p. 93.

200

Léonard, Les Angevins de Naples, p. 373.

201

Ibid.

202

Ibid., p. 403.

203

Ibid., p. 373.

204

Ibid., p. 386.

205

Ibid., p. 375.

206

Ibid., p. 378.

207

Zacour, "Talleyrand: The Cardinal of Périgord (1301–1364)", p. 40.

208

Léonard, Les Angevins de Naples, p. 396.

209

Setton, "Archbishop Pierre d'Ameil in Naples and the Affair of Aimon III of Geneva", p. 644.

210

Tuchman, A Distant Mirror, p. 136.

211

Ibid., p. 136.

212

Barber, The Life and Campaigns of the Black Prince, p. 50.

213

Ibid., p. 94.

214

Ibid., p. 73.

215

Froissart, Chronicles, vol. 1, p. 52.

216

Barber, The Life and Campaigns of the Black Prince, p. 73.

217

Froissart, Chronicles, vol. 1, p. 53.

218

Barber, The Life and Campaigns of the Black Prince, p. 75.

219

Froissart, Chronicles, vol. 1, p. 60.

220

Ibid., p. 65.

221

Ibid., p. 56.

222

О возрасте Карла Дураццо см. Léonard, Les Angevins de Naples, p. 392. Engel, The Realm of St. Stephen, p. 195, сообщает, что Карл "воспитывался в Венгрии", будучи увезен туда в 1364 году (р. 169), что также указывает на дату его рождения в конце 1350-х годов.

223

Ibid., p. 67.

224

Ibid.

225

Ibid.

226

Ibid., p. 71.

227

Léonard, Les Angevins de Naples, p. 398.

228

Ibid., p. 393.

229

Léonard, Les Angevins de Naples, p. 401.

230

Ibid., p. 401.

231

Ibid., p. 398.

232

Ibid., p. 402.

233

Ibid.

234

Ibid.

235

Ibid.

236

Ibid.

237

Kirshner and Wemple, Women of the Medieval World: Essays in Honor of John H. Mundy, p. 189. Sadly, Giotto's frescoes at the Castel Nuovo are no longer extant. Чтобы узнать о этом больше, см. Joost-Gaugier, "Giotto's Hero Cycle in Naples: A Prototype of Donne Illustri and a Possible Literary Connection", p. 317.

238

Headlam, The Story of Naples, p. 269.

239

Park, Doctors and Medicine in Early Renaissance Florence, p. 50.

240

Green, The Trotula, p. 9.

241

Ibid., p. 4.

242

Park, Doctors and Medicine in Early Renaissance Florence, p. 72. Статистику о количестве женщин, работавших врачами, см. Bennett et al., Sisters and Workers in the Middle Ages, pp. 43–47.

243

Judith C. Brown and Robert C. Davis, Gender and Society in Renaissance Italy, p. 135.

244

Ibid., p. 137.

245

Campbell, Life of Petrarch, p. 254.

246

Branca, Boccaccio: The Man and His Works, pp. 197–198.

247

Petrarch, Letters on Familiar Matters, XVII–XXIV, p. 298.

248

Branca, Boccaccio: The Man and His Works, p. 134.

249

Ibid., p. 56.

250

Ibid., p. 134.

251

Ibid., p. 135.

252

Ibid.

253

Ibid., p. 136.

254

Ibid., p. 137.

255

Ibid.

256

Ibid.

257

Ibid., p. 138.

258

Ibid., 169.

259

Ibid., p. 169.

260

Léonard, Les Angevins de Naples, p. 403.

261

Ibid.

262

Ibid.

263

Ibid., p. 404.

264

Ibid., p. 403.

265

Léonard, Les Angevins de Naples, p. 405.

266

Ibid., p. 406.

267

Setton, "Archpishop Pierre d'Ameil in Naples", pp. 655–656.

268

Léonard, Les Angevins de Naples, p. 406.

269

Setton, "Archpishop Pierre d'Ameil in Naples", p. 668, footnote 73.

270

Léonard, Les Angevins de Naples, p. 407.

271

Setton, "Archpishop Pierre d'Ameil in Naples", p. 655, footnote 38.

272

Léonard, Les Angevins de Naples, pp. 407–409.

273

Setton, "Archpishop Pierre d'Ameil in Naples", p. 653.

274

Ibid.

275

Ibid., p. 660.

276

Ibid., p. 662.

277

Ibid., p. 664.

278

Ibid.

279

Ibid., p. 682.

280

Ibid.

281

Ibid., p. 656, примечание 44.

282

Ibid., p. 665.

283

Ibid., p. 671.

284

Ibid., p. 689.

285

Ibid., p. 686.

286

Ibid., p. 690.

287

Léonard, Les Angevins de Naples, p. 418.

288

Ibid.

289

Ibid.

290

Gibbon, The Decline and Fall of the Roman Empire, vol. 3, p. 599.

291

Dean, The Towns of Italy in the Later Middle Ages, p. 182.

292

Abulafia, "Southern Italy and the Florentine Economy", p. 377.

293

Hare, Cities of Southern Italy and Sicily, p. 106.

294

Bell, A Short History of the Papacy, p. 224.

295

Mollat, The Popes at Avignon, p. 157.

296

Ibid., p. 57.

297

Bell, A Short History of the Papacy, p. 223.

298

Tuchman, A Distant Mirror, p. 250.

299

Baddeley, Queen Joanna I of Naples, p. 217.

300

Harvey, The Black Prince and His Age, p. 106.

301

Froissart, Chronicles, vol. 1, p. 95.

302

Barber, The Life and Campaigns of the Black Prince, pp. 109–110.

303

Froissart, Chronicles, vol. 1, p. 100.

304

Harvey, The Black Prince and His Age, p. 108.

305

Tuchman, A Distant Mirror, p. 231.

306

Barber, The Life and Campaigns of the Black Prince, p. 128.

307

Ibid., p. 130.

308

Froissart, Chronicles, vol. 1, p. 111.

309

Barber, The Life and Campaigns of the Black Prince, p. 132.

310

Froissart, Chronicles, vol. 1, p. 110.

311

Baddeley, Queen Joanna I of Naples, p. 205.

312

Léonard, Les Angevins de Naples, pp. 421–422.

313

Baddeley, Queen Joanna I of Naples, p. 206.

314

Engel, The Realm of St. Stephen, p. 158.

315

Ibid., p. 168.

316

Léonard, Les Angevins de Naples, p. 431.

317

Mollat, The Popes at Avignon, p. 160.

318

Bell, A Short History of the Papacy, p. 226.

319

Léonard, Les Angevins de Naples, p. 428.

320

Machiavelli, History of Florence and of the Affairs of Italy, p. 110.

321

Caferro, John Hawkwood, p. 151.

322

Léonard, Les Angevins de Naples, pp. 440–441.

323

Tuchman, A Distant Mirror, p. 240.

324

Caferro, John Hawkwood, p. 150.

325

Ibid., p. 152.

326

Tuchman, A Distant Mirror, p. 259.

327

Branca, Boccaccio: The Man and His Works, p. 189.

328

Bergin, Boccaccio, p. 65.

329

Baddeley, Queen Joanna I of Naples, p. 206.

330

Ibid., p. 207.

331

Léonard, Les Angevins de Naples, p. 445.

332

Barber, The Life and Campaigns of the Black Prince, pp. 134–135.

333

Froissart, Chronicles, vol. 1, pp. 148–149.

334

Harvey, The Black Prince and His Age, p. 117.

335

Caferro, John Hawkwood, p. 163.

336

Ibid., p. 168.

337

Ibid., pp. 168–169.

338

Ibid., p. 169.

339

Catherine, The Letters of Saint Catherine, vol. 1, p. 106.

340

Ibid., p. 129.

341

Ibid., p. 133.

342

Léonard, Les Angevins de Naples, p. 432.

343

Ibid.

344

Ibid., p. 451.

345

Caferro, John Hawkwood, pp. 169–170.

346

Léonard, Les Angevins de Naples, p. 439.

347

Ibid., p. 450.

348

Ibid.

349

Ibid.

350

Brucker, Florentine Politics and Society, p. 311.

351

Ibid.

352

Tuchman, A Distant Mirror, p. 321.

353

Caferro, John Hawkwood, p. 188.

354

Ibid., p. 189.

355

Ibid.

356

Ibid.

357

Ibid., p. 190.

358

Mollat, The Popes at Avignon, p. 63.

359

Ibid., p. 169.

360

Léonard, Les Angevins de Naples, p. 452.

361

Ibid., p. 453.

362

Trexler, "Rome on the Eve of the Great Schism", p. 503.

363

Ibid., p. 508.

364

Ullmann, The Origins of the Great Schism, p. 12.

365

Ibid.

366

Ibid., p. 16.

367

Ibid., p. 36.

368

Ibid., p. 16.

369

Ibid., p. 17.

370

Pastor, The History of the Popes from the Close of the Middle Ages, vol. 1, p. 118.

371

Ullmann, The Origins of the Great Schism, p. 16.

372

Ibid.

373

Ibid., pp. 19–20.

374

Ibid., p. 33.

375

Pastor, The History of the Popes from the Close of the Middle Ages, vol. 1, p. 121.

376

Percy, "Review of La politica napoletana di Urbano VI by Salvatore Fodale", pp. 740–741.

377

Ullmann, The Origins of the Great Schism, p. 46.

378

Ibid., p. 47.

379

Ibid., p. 48.

380

Curtayne, Saint Catherine of Siena, p. 159.

381

Ullmann, The Origins of the Great Schism, p. 49.

382

Ibid., p. 96. См. также Pastor, The History of the Popes from the Close of the Middle Ages, vol. 1, p. 136.

383

Ullmann, The Origins of the Great Schism, p. 49.

384

Ibid., p. 50.

385

Lopez and Raymond, Medieval Trade in the Mediterranean World, pp. 331–332.

386

Pastor, The History of the Popes from the Close of the Middle Ages, vol. 1, p. 122 footnote.

387

Léonard, Les Angevins de Naples, p. 456.

388

Ibid., p. 456.

389

Ibid., p. 457.

390

Pastor, The History of the Popes from the Close of the Middle Ages, vol. 1, p. 134.

391

Drane, The History of St. Catherine of Siena and Her Companions, vol. 1, p. 151.

392

Catherine, Saint Catherine of Sienna, http://www.domcentral.org/trad/cathletters.htm.

393

Drane, The History of St. Catherine of Siena and Her Companions, vol. 1, p. 145.

394

Raymond of Capua, The Life of St. Catherine of Siena, p. 306.

395

Ibid.

396

Ibid.

397

Ibid., p. 307.

398

Léonard, Les Angevins de Naples.

399

Ibid., p. 462.

400

Ibid., p. 463.

401

Baddeley, Queen Joanna I of Naples, p. 286.

402

Ibid., p. 287.

403

Ibid., p. 288.

404

Ibid., p. 289.

405

Ibid.

406

Ibid., p. 290.

407

Ibid.

408

Ibid., p. 291.

409

Ibid., p. 292.

410

Léonard, Les Angevins de Naples, p. 467.

411

Caferro, John Hawkwood, p. 239.

412

Léonard, Les Angevins de Naples, p. 468.

Content

Нэнси Голдстоун
Иоанна I
Печально известное правление неаполитанской королевы

Судебный процесс

Глава I Неаполитанское королевство

Глава II Двор Роберта Мудрого

Глава III Венгерское королевство

Глава IV Королевское воспитание

Глава V Наследие Роберта Мудрого

Глава VI Папская политика

Глава VII Змеиное кубло

Глава VIII В осаде

Глава IX В преддверии войны

Глава X Весы правосудия

Глава XI Возвращение королевы

Глава XII Внешняя и внутренняя политика

Глава XIII Королева Сицилии

Глава XIV Королева и ее двор

Глава XV В поисках наследника

Глава XVI Королева и Папа

Глава XVII Шесть похорон и одна свадьба

Глава XVIII Великий раскол

Глава XIX Падение королевы

Эпилог

Краткое примечание о деньгах XIV века

Заметка об источниках цитируемых и используемых в книге

Генеалогические таблицы

Карты

Иллюстрации

Благодарности

Избранная библиография

Об авторе

Примечания