Жизнеописание Парацельса или Теофраста фон Гогенгейма (1493–1541)

в изложении Анны М. Стоддарт, редактора издания «Жизнь Изабеллы Берд (г-жи Бишоп)»

THE LIFE OF PARACELSUS

THEOPHRASTUS VON HOHENHEIM

149З—1541

BY ANNA M. STODDART

EDITOR OF "THE LIFE OF ISABELLA BIRD (MRS. BISHOP)”

WITH ILLUSTRATIONS

LONDON

JOHN MURRAY, ALBEMARLE STREET, W.

1911

Перевод с английского Л.Б. Бабушкиной

© ООО «Арт-Лайт», 2021

Предисловие

В 1833 году в возрасте двадцати одного года Роберт Браунинг написал стихотворение «Парацельс», которое по сей день считается, пожалуй, самым проницательным из его откровений, вызванных состраданием.

Сам поэт определял это стихотворное сочинение как изображение воплощённой души, потрясшей его воображение, изображение во всех отношениях фантастической личности. По этой причине многие из тех, у кого прочтение «Парацельса» вызывало восхищение, ставили это произведение в один ряд с другими, которые были проявлением субъективного хаоса творческой способности поэта. Но были и другие читатели, которые смутно осознавали, что человек, носивший это имя и слывший сумасбродным шарлатаном с претензиями на что-то, наделал немало шуму в шестнадцатом веке и не воспринимался всерьёз, поскольку считался выпивохой и хвастуном, необразованным, задиристым и самонадеянным человеком сомнительной репутации. Браунингу было известно больше, чем его читателям, так как он располагал несколькими рукописями Гогенгейма и некоторыми биографическими сведениями относително его жизненного пути, добытыми, главным образом, из трактатов, написанных его злейшими врагами, чьи труды известны ныне как лживые измышления. Изумляет тот факт, что при такой скудости сведений и такой завесе враждебного замалчивания поэт разглядел его высокую сущность.

Около четверти века тому назад учёные в Лейпциге, Берлине, Вене и Зальцбурге занялись изучением оставшихся без внимания вех в профессиональной деятельности Гогенгейма и оценкой их значимости для науки. С безграничным терпением, скрупулёзным подходом к делу, квалифицированным суждением, что отличает немца от других учёных, эти люди сняли запутанную сеть ложных представлений и явили миру золотую нить истины, высвободив её из западни. Д-р Зудхофф очень умело провёл большую исследовательскую работу с собранными сочинениями, которые приписывались Парацельсу, и опубликовал полученные результаты в двухтомном издании своей «Попытки критической оценки подлинности Парацельсовых сочинений», первый том которого вышел в свет в Берлине в 1894 году.

Д-р Карл Аберле изучал всевозможные изображения, пластические и графические, картины маслом, эскизы, гравюры на медных пластинах и гравюры на дереве и систематизировал их; и в ходе этой кропотливой работы он предпринял почти столько же длительных путешествий, сколько выпало на долю самому Парацельсу, а из преданий и легенд он узнавал массу не главных по значению, но важных биографических данных.

Кроме того, он продолжил хирургические исследования черепа и костей Гогенгейма, начатые его отцом в Зальцбурге, и опубликовал подтверждающие доказательства в чрезвычайно полезной книге «Надгробный памятник, череп и изображения Теофраста Парацельса», изданной в Зальцбурге в 1891 году.

Д-р Юлиус Гартман провёл тщательное исследование тех книг, которые д-р Зудхофф счёл подлинными сочинениями Гогенгейма, и извлёк из них все упоминания о его деятельности, его перемещениях и о событиях, касавшихся его лично, разместив все сведения в хронологическом порядке и составив, таким образом, своего рода автобиографию, которая являет собой то, без чего невозможно обойтись всем изучающим его борьбу за реформирование медицины.

Профессор Франц Штрунц в Лейпциге и профессор Карл Штрунц в Вене делают поразительную гениальность этого подвергавшегося гонениям человека предметом своих лекций, которые они читают студентам; и первый из упомянутых редактирует издание его трудов на их исконном немецком языке с пояснительными заметками, и «Парагранум» и «Парамирум» уже увидели свет.

Эти мужи – пионеры в деле изучения научной и исследовательской работы Парацельса, и их деятельность привлекает внимание тех, кто занимается научными изысканиями.

Именно стихотворению Браунинга предлагаемое «Жизнеописание Парацельса» обязано своим вдохновляющим началом, именно этим первопроходцам, а также его собственным трудам оно обязано своей аутентичностью.

Первые, но недостаточные шаги, предпринятые Обществом Браунинга, членом комитета которого я была в течение нескольких лет, заинтересовали меня, и двадцать лет тому назад я помыслила о возможности написания общедоступного жизнеописания, которое, будучи основанным на скрупулёзном исследовании, должно, насколько это возможно, восстановить последовательность событий его жизни и деятельности и спасти память о нём от презрительного отношения и забвения. В 1840 году д-р Меньян, талантливый биограф Амбруаза Паре, признавал и подчёркивал особые заслуги Гогенгейма перед наукой; в 1895 году английский литератор, писавший на темы истории медицины, пригвоздил его к позорному столбу как шарлатана, самозванца и фанфарона.

Пришло время представить читателям в Англии жизнеописание, которое возвело бы его на должное место в европейском возрождении, жизнеописание, свободное от предвзятости устарелых теорий, не преследующее цели создания объекта поклонения, поражающего своей необычностью.

Разного рода занятия препятствовали осуществлению этого замысла вплоть до первых дней весны 1910 года, когда я обрела возможность исполнить замысел, который за годы размышлений обрёл характер императива и священного долга. Приступая к работе, я с самого начала черпала вдохновение в отзывах и советах д-ра Джона Комри, магистра медицины, чьи лекции в университете Эдинбурга по истории медицины успели пробудить широкий интерес ко всему, что проливает свет на тему его выступлений, и ему я выражаю свою глубокую благодарность.

Я признательна за неизменную любезность и помощь библиотекарям Королевского медицинского колледжа, Адвокатской Библиотеке в Эдинбурге и всем другим библиотекам здесь и за границей, в которых я знакомилась с самыми ранними изданиями трудов Гогенгейма.

А также г-ну Мюррею, чьё искреннее одобрение первых глав позволило мне ощутить именно то знакомое мне родство душ, которое как ничто иное сближает и укрепляет дух и устремлённость, я спешу выразить сердечную признательность.

Анна Стоддарт,

Сиена

Портрет Парацельса, подписанный Яном Ван Скорелем (1495–1562), в том виде, как он был напечатан в английском переводе книги Парацельса «Философия к афинянам». Лондон, 1657 г.

Глава I

Д-р Вильгельм фон Гогенгейм

В те времена Айнзидельн и его зелёные холмы были для нас целым миром.

Долина, где расположен Айнзидельн[1], протянулась от двух Митенов[2] на юге до Эцеля[3] на севере. До конца восьмого века эта высокогорная долина была безлюдна. Её речушки и ручьи пробивали себе путь через лесные заросли к Цюрихскому озеру. Этим лесам доводилось слышать и волчий вой, и клёкот стервятников, но человеческий голос не долетал до края леса и редких лачуг на его опушке. Вся местность представляла собой явление девственной природы и вызывала опасения у людей, обитавших около озера. Высокие, покрытые снегом горы, протянувшиеся вдоль долины кантона Гларус, по Швицу, Ури и Унтервальдену[4], теснили её с юга, и ей оставалось лишь устремиться к северу, к приозёрным лугам; на западе она простиралась до Альматта, а на востоке окаймляла верхнее озеро и упиралась в п граничную полосу.

Этот малообжитый район принадлежал алеманнским[5] герцогам, а христианская община подчинялась епископату города Констанца; и хотя алеманнская знать, возможно, иногда и охотилась на лесных окраинах этого места, известного как Шварцвальд (Мрачный Лес), его обычно старались избегать из-за дурной славы.

Так было до тех пор, пока не пришло время Майнрада, родившегося в конце восьмого века. Его семья принадлежала к ветви рода, от которого произошли предки Императорского Дома Германии. Его отцом был граф Цоллерн. Он жил близ Роттенбурга в долине реки Неккар; там Майнрад, или Мегинрат, провёл детство. У мальчика проявился серьёзный склад ума, и отец увидел в этом указание, что его сын более подходит для служения церкви, чем для мирской жизни. Он отвёз его в знаменитую школу при монастыре на острове Райхенау, руководствуясь в этом выборе, по-видимому, тем обстоятельством, что одним из тамошних учителей был его родственник по имени Эрлебальд. Значительная часть людей, населявших берега Цюрихского озера и озера Констанц [Боденского озера], уже приняла христианство; многие вследствие горячих проповедей ирландских миссионеров Колумбана и Галлуса. Память о последнем живёт в имени Св. Галлена. Ведь в те времена Ирландия была опорным пунктом миссионерской деятельности, и под знаком Креста она несла людям свет знаний. Германия и Франция обращались к ней за содействием в организации школ, потому что её уровень образованности, её музыкальное искусство, её ремёсла и промышленное производство опережали незрелые цивилизации англов и алеманнов.

Как бы то ни было, часть Гельвеции и Алеманнии всё ещё оставалась языческой, и только знать стремилась дать образование своим сыновьям в монастырских школах.

Мудрая проницательность графа Цоллерна нашла своё подтверждение в принятом им важном решении. С самого начала Майнрад с большим желанием внимал своим наставникам. Он с усердием взялся за учёбу, овладел латынью и теологией, был прилежен на занятиях в скриптории[6], стал знатоком христианских догматов и ритуалов. Исполнение строгих правил монашеской жизни было для него желаннее ребячьих игр и развлечений. Такой послушный и старательный ученик внушал монахам любовь к себе, и они поощряли его тягу к священнической жизни. Майнрад провёл юность и первые зрелые годы в [монастыре] Райхенау и в двадцать пять лет принял духовный сан диакона и священника. В 822 году аббатом был назначен Эрлебальд. Вскоре после этого Майнрад вступил в орден Св. Бенедикта и полностью подчинил себя его суровому Уставу. Эрудиция подготовила его скорее к научной работе, чем к физической, и он переписал всю Библию, а также несколько требников. Он преподавал в школе и, спустя некоторое время, был направлен в Боллинген, что на верхнем Цюрихском озере, где Райхенау имел в своём подчинении монастырь и школу. Они были основаны по желанию Императора [Священной Римской империи] Карла Великого, который стремился насаждать в этой местности как можно больше образовательных учреждений.

Майнрад послушно и старательно исполнял свои обязанности, но душа звала его к занятиям в духовной, а не мирской сфере монашества. Он часто любовался первозданным безлюдным лесом на другом берегу неширокого озера, когда, после ночи в молениях, наблюдал восход солнца над горами. Тёмные углубления на горных склонах неодолимо притягивали его к себе. Там было его убежище, там он жаждал найти единение с Богом. Разве не призывал Св. Бенедикт в своём Уставе «к единоборству духа в пустыне, где присутствует лишь Бог и где нет никакой иной помощи, чтобы поддержать дух в его борьбе с искушением?»

Всякий раз, гуляя по берегу озера и неотрывно всматриваясь в дальний берег, он испытывал волнующее чувство притяжения. Наконец, он решил переправиться туда и осмотреть местность. Несколько учеников сопровождали его. Карабкаясь по горному склону, они добрались до Верхнего Эцеля. Здесь мальчики сделали остановку, чтобы порыбачить в реке Зиль, а Майнрад продолжил подъём и, углубившись в лес, нашёл место на нижнем уступе, подходящее для уединённого обитания. На обратном пути, спускаясь к южному берегу озера, учитель и ученики набрели на деревушку – сейчас это Альтендорф, – где одна добросердечная женщина пообещала снабжать его средствами к существованию и необходимыми вещами и приносить их к оговорённому месту на лесной опушке, откуда он мог бы забирать их в установленное время.

Со своими мальчиками Майнрад возвратился в Боллинген и тут же разыскал Аббата Эрлебальда, чтобы изложить ему мечту своего сердца. Вникнув в суть вопроса, Эрлебальд осознал, что уединение для Майнрада есть воля Божия, и её следует исполнить. Майнрад получил разрешение и, готовясь к перемене в жизни, передал монастырю Райхенау почти все экземпляры книг, переписанных им за время пребывания там. Себе он оставил Устав Св. Бенедикта, Требник и несколько страниц Священного писания. В один из дней 829 года он отправился в сторону Эцеля и как раз там, где сейчас стоит часовня, построил себе хижину. Так началась его жизнь в уединении.

К сожалению, уединённость, которую искал Майнрад, была нарушена. В те неспокойные времена переселений происходило великое брожение в умах и душах людей; и явление человека твёрдых убеждений, который решил добиться такого близкого общения с Богом, которого даже монастырь не был в состоянии предоставить ему, взволновало многих томившихся беспокойством мужчин и женщин. Одни пробирались по труднопроходимым склонам холма к его уединённому жилищу в поисках совета, утешения и заступничества. Другие шли следом из любопытства. Казалось, что цель его самоотречения могла не осуществиться. Он стойко переносил эти вторжения в течение семи лет. Вполне вероятно, что зимой, когда Верхний Эцель покрывался снегом, Майнрад имел возможность восстановиться, но на протяжении большей части года паломники стекались толпами в надежде получить его благословение. Его жилище находилось слишком близко к миру, и чтобы с ним не соприкасаться, он решил уйти подальше, в самое сердце тёмного леса. Он продвинулся мили на четыре в сторону высоких пирамидальных Митен, которые, словно стражи, оберегали лес с юга. Там он нашёл ровное место, густо поросшее лесом и, словно стеной, укрытое с восточной стороны цепью высоких образующих полукруг вершин Фрайгерренберга. У подножья этих гор он остановился и с помощью дровосеков снова построил себе жилище. Поблизости, меж пихт журчал Альп, ручей, и его чистая вода благоприятствовала ему в повседневных нуждах.

По берегам Цюрихского озера располагалось много монастырей. Один из них, женский, возглавляла аббатиса Хильдегард, дочь короля и благочестивая женщина. Полная восхищения и движимая сочувствием к явлению самоотречения, для исполнения которого у монаха не было даже самых нужных вещей, чтобы ревностно молиться Богу, она послала Майнраду изображение Мадонны с Младенцем, выполненное резьбой по дереву. Она, как полагают, помогла ему построить небольшой санктуарий[7], чтобы поместить туда это сокровище. Другая аббатиса, Гельвига из Шэнниса, подарила ему алтарь, подсвечники, ладан и воск, а также, по-видимому, предметы священнического обихода, необходимые для ежедневных молитвенных ритуалов. «Богоматерь в Айнзидельне» заняла своё место, чтобы никогда более не покидать пьедестал своей славы. Ибо Мадонна с Младенцем из Святого Придела монастырской церкви в Айнзидельне, к алтарю которой ежегодно приходят более ста тысяч паломников, чтобы возносить молитвы и каждый день пополудни внимать коленопреклонённо Salve Regina[8] – несомненно, самой трогательной молитве о заступничестве, когда-либо звучавшей, с её плачем, подобным ветру среди еловых ветвей, с её мольбой о спасении, как молит одинокая, страдающая душа – это та деревянная статуя, присланная аббатисой по имени Хильдегард почти одиннадцать столетий тому назад.

Здесь Майнрад жил спокойно, не соприкасаясь с миром, хотя изредка к нему приходили за помощью люди, мучимые разными бедами. Время от времени его навещал один из братьев из Райхенау. Майнрад претерпевал свирепые нападки внутренних бесов, а также сил тьмы, но он преодолевал всё, осеняя себя всемогущим Крестом. Как говорят, Бог являл ему своих вестников утешения однажды и в облике Иисуса, Иисуса-младенца. Свои силы он восстанавливал в прогулках по лесу, во время которых к нему всегда подлетала пара молодых воронов. Он кормил их с руки крошками от своей скудной трапезы. Вот так же столетия назад два ворона подружились со Св. Бенедиктом.

Для трудоёмких работ у него был топор, и он расчистил пространство вокруг часовни и своей кельи. Затем он стал расчищать место перед постройками и тем самым преображать дикую первозданность этого места. В течение двадцати пяти лет Св. Майнрад пребывал в этом уединении, или Пустыне Айнзиделай. В последующие годы паломники – среди них было немало людей благородного происхождения – искали общения с ним, когда их настигали времена печалей и скорбей и потребность в раскаянии. Так тропинка в пустынь Айнзиделай превратилась в протоптанную дорогу. Он выслушивал исповеди, поднимал дух и утешал их, служил для них мессу и отпускал от себя возрождёнными и укрепившимися духом. Однако молва об этих посещениях достигала ушей и злокозненных людей. Они считали, что в своём уединении он, должно быть, скопил немалое состояние, дары храму в виде золотых и серебряных сосудов и что всё это можно обратить в материальные ценности. Один немец и один ретиец[9] решили убить его. Отец Одилио Рингхольц рассказывает историю их преступления. Когда Майнрад совершал утреннюю мессу, ему было дано узнать о приближающейся смерти и об особой, божественной, подготовке к ней. Он провёл в молитвах весь день. К вечеру пришли убийцы. Он встретил их дружеским приветствием и поделился с ними хлебом и водой. Когда стемнело, они набросились на него с дубинами и забили до смерти. А когда он умер, они увидели вспыхнувшие язычки пламени вокруг его тела и ощутили благоухание ладана, исходившее от него. В страхе они бежали прочь, не посмев войти в часовню. Вороны, видевшие их преступление, снялись со своего привычного места на дереве и с пронзительными криками преследовали их на протяжении всего пути до Цюриха, так что у преступников не было никакой возможности найти укрытие. Их бросили в тюрьму. Жестокое кощунство было раскрыто, и Эрцгерцог Адальберт приговорил их к сожжению на костре.

Когда эта весть достигла Райхенау, Аббат Вальтер и несколько монахов отправились в горы к уединённому жилищу Майнрада и перенесли его сердце в построенную им часовенку на Эцеле, а его тело в – Райхенау, чтобы похоронить там с соблюдением всех религиозных обрядов. Это произошло в январе 861 года.

До сих пор наше повествование ограничивалось историей Айнзидельна, значимость которого прорастала из памяти о святом и не угасала, благодаря паломничеству, которое давало ему жизнь. И теперь мы можем окинуть лишь беглым взором события следующих шести веков, которые отделяли смерть Св. Майнрада от рождения Парацельса и оказали влияние на возрастание значения Айнзидельна.

В течение полувека не происходит ничего достойного упоминания в повествовании. Часовня и келья почти превратились в руины, так как редкие паломники не содействовали поддержанию строений в должном состоянии. Но в начале десятого века прелат Кафедрального Собора в Страсбурге вместе с несколькими учениками пришёл туда, влекомый указующей мыслью удвоенной силы: памятью о Св. Майнраде и горячим стремлением к уединению. Бенедикт, более известный как Бенно, взялся за восстановление построек и добавил ещё несколько келий для уединённого проживания каждого монаха, ибо они устраивали отшельническую жизнь иного, отличного от принятого, порядка. Когда строительство было закончено, они последовали примеру Майнрада и стали вырубать лес перед своим поселением и вокруг него. Широкий луг, ныне известный как Брюэль, обязан своим появлением их упорному труду, как и широко раскинувшееся поле пахотной земли к западу от Альпа[10], до сих пор называемое Беннау. Однако в 927 году Бенно против своей воли был назначен Епископом в Мец[11] и вынужден был покинуть свою небольшую паству в Шварцвальде (Мрачном Лесу). Он нашёл город Мец погрязшим в пороках и предостерегал его жителей в проповедях. Наградой ему была их ненависть. И когда король Генрих, который и назначил его, отсутствовал, они наняли двух подлых людей, чтобы те напали на него из засады и выкололи ему глаза. Негодяи добавили и побои к этому преступлению. В итоге Бенно упросил Синод отпустить его, и он вернулся в Айнзидельн. Его встретили с радостью и радушием; он ощущал заботу о себе и прожил одиннадцать спокойных и наполненных мыслями о Боге лет до самой смерти, которая случилась в 940 году. За шесть лет до его смерти к нему пришёл ещё один последователь – другой каноник из Страсбурга, так же как и он сам, человек благородного происхождения и обладатель большого состояния. Он привёл с собой нескольких учеников, и Бенно назначил его аббатом.

Этот человек по имени Эбергард предложил использовать все свои деньги на строительство церкви и монастыря на месте кельи Св. Майнрада, чтобы преобразовать отшельническую жизнь в монастырскую и принять Устав Св. Бенедикта. На всё это Бенно с радостью дал согласие, но строительные работы начались только после его смерти. Среди родственников Эбергарда были состоятельные люди: герцог Герман из Швабии и его жена герцогиня Регинлинда. Герцог пожаловал большие суммы на это строительство – его имя неотделимо от имени Эбергарда как основателя Церкви в Айнзидельне. Он даровал монастырю землю, на которой она построена, а также прилегающие земли до самого Эцеля. Он же добился от Императора Отто I издания Указа, согласно которому монахам давалось право избирать аббата без постороннего вмешательства. Этим указом аббат поднимался до чина князя-аббата.

К концу 947 года строительство было завершено. Церковь укрывала, словно куполом, скромную часовню Св. Майнрада, которая находилась внутри храма, сохранённая в своём первозданном виде с алтарём и Мадонной. Церковь и часовня были готовы к освящению. Они находились в ведении епархии Констанца, к которой Айнзидельн относился вплоть до начала восемнадцатого века, и к епископу обратились с просьбой провести торжественную церемонию. На праздник был приглашён епископ Аугсбургский; в качестве дара он привёз с собой частицу мощей Св. Мориса.

Епископ Констанца Конрад, будучи по натуре человеком глубоко набожным и благочестивым в поступках, проснулся около полуночи накануне освящения, чтобы помолиться в новой церкви. Когда он вошёл туда, изумительной красоты пение достигло его слуха. В церкви находилось несколько монахов-бенедиктинцев. Вслед за епископом они направились к двери в маленькую часовню, откуда доносились звуки. Заглянув туда, они впали в благоговейное изумление, обнаружив, что часовня залита светом, и прекрасный хор ангелов совершает её освящение исполнением хоралов, молитв и церемоний в соответствии с церковным ритуалом. Они внимательно слушали, пока божественное действо не закончилось. Затем они вернулись в монастырь – сердца их были полны воодушевления и изумления. Епископ понимал, что людям уже не надо проводить освящение часовни, поскольку Бог уже освятил её.

Когда Эбергард и собравшиеся монахи узнали о происшедшем, они изумились и встревожились, и у них возникло опасение, что Конрад и их собратья-монахи наблюдали явление от лукавого, или же игра воображения завела их слишком далеко. Они умоляли епископа провести церемонию от начала до конца, как заведено. Он сдался с большой неохотой, и в часовне началось освящение. Едва прозвучали первые слова, как голос сверху трижды произнёс с громоподобной мощью: «Остановись, брат, часовня уже освящена Богом».

Впоследствии, когда Епископ Конрад был в Риме, он рассказал обо всём, что видел и слышал, Папе Льву VIII и получил от него Буллу[12], согласно которой навсегда запрещались какие бы то ни было попытки повторного освящения часовни.

Это событие взволновало всю округу, и началось паломничество к месту, удостоенному такой чести от Небес. Паломники продолжали идти туда в течение девяти с половиной веков, и их количество постоянно возрастало. И в наши дни не наблюдается ни сокращения числа паломников, ни ослабления их рвения в соблюдении обрядов. В тринадцатом веке монастырь получил разрешение иметь свою печать и избрал для оттиска изображение Мадонны с Младенцем, а на щите аббата поместили двух преданных воронов Св. Майнрада, летящих на полной скорости, что символизирует погоню за его убийцами.

Старейшее изображение Айнзидельна относится примерно к 1513 году. На картине видны церковь и монастырь на фоне поросшего деревьями склона, густо усеянного небольшими домиками; на Брюэле стайки мальчишек, играющих близ церкви, по всей видимости, в снежки, а неподалеку несколько серьёзных и почтенных немолодых людей, наблюдающих за детской забавой. За три столетия до указанной даты бенедиктинцами была организована школа, и в начале четырнадцатого столетия наставник школы сочинил несколько стихотворных строк в честь церкви, которые в свободном переводе звучат следующим образом:

Иные храмы монастырские известны, благодаря мощам святых.

Другие помнят почести прелестны – им из приязни короли дарили их.

А нашему дано гордиться тем и этим, но гордость та превыше всех,

Что освящён он Богом Всемогущим и хором ангелов, сошедших к нам с небес.

О Дева Пресвятая! В этом храме по воле Бога тебе мы воспоём.

У алтаря святого мы тебя восславим и возвещённое спасенье обретём.

Паломники идут к тебе с мольбой, в любви и изумлении склоняясь пред тобой.

И в силах кто, и тот, кто немощен, – любой получит от тебя любви дар неземной.

Во все времена, добрые и недобрые, Дева Мария в Айнзидельне держалась стойко. В маленький городок стали приходить ремесленники и торговцы, чтобы обеспечивать всем необходимым множество людей, устремлявшихся к Святой Часовне. Так начали складываться общественные отношения в миру, развитие которых протекало под одобряющим руководством бенедиктинцев. Но к концу пятнадцатого столетия на долю этой сильной общины выпало немало бед. Бенедиктинцы были миссионерами, строителями церквей, основателями монашеских обителей, покровителями воспитательных и учебных заведений. На эти важные предприятия тратилась часть их доходов, которые поступали или в виде даров, или в виде прибыли от возраставшей земельной собственности.

Первое несчастье случилось в 1029 году, когда церковь и монастырь были сожжены дотла, то ли по злому умыслу, то ли по причине несчастного случая, но уж непременно при участии врага по имени Эбергард, поскольку его вмешательство пресекало назначение аббата по их выбору. Окрестной знати очень не нравилась привилегия, которой пользовались монахи, выбирая себе аббата, и она старалась возбудить враждебное отношение к такому положению дел. Однако в дополнение к сказанному можно предположить, что эта враждебность проистекала из их стремления всеми силами содействовать преобразованию жизни обойдённых вниманием обитателей обширных окрестностей Айнзидельна. Борьба продолжалась пятьдесят лет, и на какое-то время титулованной знати удалось силой оружия навязать монастырю некого аббата по их выбору. Когда угроза этого дамоклова меча миновала, последовала затяжная, с перерывами, распря с горожанами Швица, которые в 1314 году в неистовом порыве ворвались в церковь, разграбили всю ценную утварь, а монахов бросили в тюрьму. В 1315 году в борьбу на стороне Айнзидельна вмешалась Австрия, но посланное войско потерпело поражение в битве при Моргартене.

Напасти продолжались так долго по времени и были такими ожесточёнными, что бенедиктинцы в результате лишились доброй половины земель в Шварцвальде, но сумели сохранить свою независимость и свои привилегии. Мир со Швицем был заключён при третейском посредничестве Аббата из Дизентиса, бывшего некогда монахом в Айнзидельне. Такая череда раздоров отравляла жизнь на протяжении более двух столетий. Когда в 1326 году в Швице произошли волнения, монастырь был сожжён во второй раз. Ещё до начала четырнадцатого века экономическое процветание, достигнутое в десятом, казалось, истощилось. Но даже при самых плохих имущественных обстоятельствах аббатов из Айнзидельна постоянно призывали на епископальную службу в другие места.

Аббату Иоанну I пришлось немало потрудиться над восстановлением утраченного. Будучи человеком дела, благочестия и большой учёности, он поднял уровень соблюдения церковных обрядов как в практическом, так и в духовном смысле; он улучшил методы ведения научных занятий и не покладая рук трудился, чтобы находить средства для восстановления сильно повреждённых зданий. Во времена распрей паломничества совершались реже, но возродились при его поддержке. Иоанн I умер в 1327 году и, к счастью, ему на смену приходили те люди, выдвижению которых он сам способствовал; и к началу пятнадцатого века Айнзидельн частично возвратил свои былые владения. А своего духовного достояния он никогда не терял.

В последующие годы наступившего века в окрестностях Айнзидельна было основано несколько подчинявшихся ему монастырей; некоторые из них были женскими, в следующем столетии они были объединены в общину монахинь-бенедиктинок.

Общественное спокойствие и времена успешного развития наступили в долине. Монастырь стал аристократом в своей общественной репутации. Никто из монахов не мог стать аббатом, если не выдерживал проверки заслуг его рода. Он должен был предъявить свидетельства о четырнадцати знатных родственниках по восходящей линии. Декан[13] Альбрехт фон Бонштеттин пишет в своих хрониках за 1494 год: «Этот Божий дом и церковь, определённо, будут спасительным приютом для принцев, графов, землевладельцев и их детей, как сказано в летописях и вошло в обычай с давних пор».

Четыре аббата высокого ранга сменяли один другого в течение пятнадцатого века. Последним из них, избранным в 1480 году, был Конрад из Гогенрехберга. Уже при нём строгое соблюдение этого ограничения подвергалось серьёзному обсуждению. Высказывалось мнение, что репутация монастыря как оплота духовности страдает от светского влияния на него, и что послушание весьма ослабло. Как и большинство других монастырей того времени, Айнзидельн навлекал на себя критику и порицание.

Первое дуновение ветра реформации вызвало серьёзные размышления в Богемии и Англии: а когда начинает дуть Божественный ветер, он быстро переносится из страны в страну. Мы можем высказать осторожное предположение, что неудача Христианской Церкви в сохранении её высокого назначения на протяжении четырнадцатого и пятнадцатого веков стала главной причиной крутого перелома, который люди называют Реформацией. Подобно науке, Церковь в те времена превратилась в диссонирующее эхо своего прошлого. Её духовная жизнь приходила в упадок, и в людях, искавших Бога, медленно и молчаливо нарастало недовольство Церковью, отошедшей и от Бога, и от человека. Накопив заряд, оно вырвалось из них, как из жерла вулкана, и проявилось в неукротимых действиях и в жажде огненного очищения.

При благородном Конраде Гогенрехбергском Айнзидельну ни разу не пришлось ни опровергать обвинения, ни доказывать их несостоятельность. Он был аббатом с 1480 по 1526 год; к тому времени тревожные предвестники потрясений переросли в переворот.

Вскоре после его избрания потребовался врач для присмотра за страждущими в городе и в госпитале для паломников. Выбор должен был сделать аббат. Он пригласил д-ра Вильгельма Бомбаста фон Гогенгейма, о котором архиепископ Нецхаммер в своей превосходной «Жизни Парацельса» говорит так:

«Вильгельм фон Гогенгейм не занимался ни лечением ваннами, ни кровопусканием, но был знаменитым врачом, обучавшимся в лучших учебных заведениях и получившим учёную степень Лицензиата Медицины в городе Тюбинген, о чём сообщает нам летописец из Филлаха».

Имя указывает на его высокое происхождение, но более полную информацию мы имеем, благодаря новейшим авторитетным свидетельствам относительно родословной Парацельса таких специалистов, как Д-р Зудхофф, Д-р Карл Аберле, Д-р Штрунц и Д-р Гартманн, которые провели тщательное исследование его статуса по рождению. Если бы не злокозненность врагов его сына, прижизненных и посмертных, не было бы нужды в подробном рассмотрении родословной Вильгельма фон Гогенгейма, но лживые биографии Парацельса так долго пользовались доверием, что задача представить в кратком изложении результаты новейших исследований стала моральным долгом.

В 1270 году человек по имени Конрад Бомбаст фон Гогенгейм состоял на военной службе у графа Вюртембергского и был также известен как землевладелец-феодал. Он умер в 1299 году, оставив в качестве своего душеприказчика некого Фридриха фон Гогенгейма. Тесная связь между графами Вюртембергскими и этой семьёй подтверждается землями и доходами, на которые могли претендовать Бомбасты фон Гогенгейм. Упомянутый Конрад жил в замке Гогенгейм близ Штутгарта и собирал десятину с Плинингена и половину дохода в Обер-Эслингене. Эти привилегии существовали на протяжении четырнадцатого и значительной части пятнадцатого века. В 1432 году с разрешения графа Ульриха Вюртембергского семейство Шпет выкупило у них феодальное землевладение и привилегии. Вильгельм фон Гогенгейм женился, найдя супругу в этом семействе. Будучи рыцарем[14], он в 1461 году выступил на стороне графа Ульриха против пфальцграфа[15] Палатина Фридриха, а в 1492 году участвовал в походе на Ландшут под водительством графа Эбергарда Вюртембергского. В этом походе его сопровождал брат Георг Бомбаст фон Гогенгейм. Это происходило как раз за год до рождения Парацельса, отец которого уже одиннадцать лет пребывал в Айнзидельне.

Упомянутый Георг фон Гогенгейм сопровождал графа Эбергарда в его паломническом походе в Святую Землю в 1468 году, а впоследствии вступил в рыцарский орден Св. Иоанна, в котором занимал высокое положение. У него был племянник, Вильгельм Бомбаст фон Гогенгейм, известный нам как молодой врач, вызванный из Швабии Конрадом фон Гогенрехбергом в 1481 году. Имя Бомбаст, Бамбаст, Баумбаст, или в его позднейшей транскрипции Банбаст, было отличительным знаком этой ветви Гогенгеймов. Их состояние приходило в упадок, а отец Вильгельма Бомбаста не состоял на военной службе и не был богатым человеком. Юноша обучился профессии, в которой мог сам проложить дорогу в жизни.

По прибытии в Айнзидельн он, по всей вероятности, жил в мире и спокойствии, погрузившись в работу, а также в изучение химии и ботаники и проявлял особый интерес к изготовлению препаратов на основе трав. У него было много ценных рукописей – возможно, переписанных им в Тюбингене, – которые содержали важнейшие концепции его современников в области медицины, химии, астрологии и других близких гуманитарных наук. В тридцать четыре года он женился. Его избранница происходила из известного в Айнзидельне рода Окснеров. Её отцом был, по-видимому, тот самый Руди Окснер, который жил у моста через реку Зиль. Она управляла хозяйством в госпитале для паломников, находившемся в ведении монастыря, и врач в силу своей должности часто виделся с ней, когда посещал больных паломников.

В честь своей женитьбы, которая состоялась в 1491 году, д-р Вильгельм фон Гогенгейм заказал свой портрет. Теперь он находится в Зальцбурге, в музее Каролины Августы и поясняет нам многие обстоятельства, которые иначе могли бы вызвать у нас сомнения. На портрете указан его возраст на свитке, слева от него, прямо под щитом фон Гогенгеймов, на котором изображены три синих шара на белой ленте. Справа от него, в левом углу картины видна воловья голова, изображённая не как геральдический символ, но, вероятно, в связи с родовым именем невесты[16]. В правой руке он держит гвоздику – цветок жениха, согласно обычаю. Маленькое сводчатое окно смотрит на дорогу, пролегающую под сенью скал и пихт, по которой держат путь двое мужчин – всадник и пеший. Возможно, это намёк на тропу паломников, направляющихся в Верхний Эцель. Портрет чрезвычайно интересен и превосходно исполнен маслом по дереву. На нём изображён человек тридцати четырёх лет, одетый в чёрный костюм, как было свойственно людям его профессии, и в берете, который закрывает верхнюю часть головы, оставляя видимой лишь волну густых вьющихся волос, ниспадающих со лба довольно низко до самой шеи. Его лицо благородно очерчено, оно полно мысли, спокойствия и добродушия; вокруг рта глубокие складки; у него тонкие дугообразные брови и глаза, в которых читается мудрость, весёлость нрава и немного грусти. Он носит два кольца – по одному на среднем пальце каждой руки. [Исходя из вышесказанного], можем судить, что в 1491 году Вильгельм фон Гогенгейм любил заниматься научными изысканиями, был человеком в высшей степени доброжелательным, а также имел благородное происхождение с правом на герб своего рода и мог передать его по наследству сыну, который всегда пользовался этим правом.

Портрет отца Парацельса, Д-ра Вильгельма фон Гогенгейма

Д-р Карл Аберле вносит свой вклад рассказом о вероятных приключениях картины, прежде чем она заняла своё место в музее в Зальцбурге. По слухам, в 1760 году её видели в доме некого купца этого города, и её владелец говорил, что картина, якобы, висела в гостиной Парацельса при его жизни. Столетием позже она принадлежала господину по имени Йозеф Мосл, который умер в 1885 году. Он унаследовал её от отца, а тот приобрёл её у некого Шамгубера, служившего у зальцбургского архиепископа в конце восемнадцатого века.

Окснеры жили за мостом через реку Зиль, где начинался подъём на Эцель. Их родовой дом сгорел дотла около 1838 года, и то сооружение, которое выросло на его месте, ни в коей мере не воспроизводит прежнее. На плане старого Айнзидельна и его окрестностей мост и дом представлены такими, какими они были, когда д-р фон Гогенгейм пришёл с женой в дом её отца. В том строении удлинённой формы было два просторных этажа, и верхний был отведён молодой чете. До нас дошло мало сведений о супруге врача. Она, несомненно, была спокойной, благочестивой, толковой женщиной, которая, выйдя замуж, исполняла свои обязанности по дому.

Дом был расположен в живописном месте. Со стороны Айнзидельна по холмистой местности к нему вела дорога, которая, сбегая с крутого склона, доходила до самого моста. Быстрая река бежала по ущелью мимо берегов, поросших пихтами среди изобилия трав и цветов. Дом находился в некотором отдалении от того места, где начинался крытый мост. Его окна смотрели на тропу паломников, уходившую вверх по Эцелю. За домом расстилались луга, где паслись коровы. Мост, известный как Чёртов, спустя полтора столетия отстроили заново, но как можно ближе к оригиналу, так что в наши дни можно увидеть почти всё из того, что было привычно взору обитателей дома Окснеров.

Глава II

Рождение, детство, обучение

Века земные приходили и уходили чередой – пока не вспыхнула заря Его явления в должный срок.

Итак, 10 ноября 1493 года родился мальчик. Его окрестили Теофрастом в честь греческого мыслителя и ученика Аристотеля (Теофраста Тиртамоса из Эрезуса), врача, ботаника и минералога, который вызывал у его отца особое восхищение. К этому имени могло быть приставлено имя Филипп, но сам Парацельс совсем не употреблял его, а что касается имени Ауреол, оно, по-видимому, было подарено ему позднее почитателями, а в 1538 году он вписал его в название документа. Почётное имя Ауреол дано было в своё время Теофрасту Тиртамосу, и доктор в шутку мог употреблять его в отношении своего сына. Наверное, ощущалось какое-то неуловимое истечение света от его лица, как это бывает у других гениев, чем он и заслужил это замечательное имя. При рассматривании портрета, ошибочно приписываемого Тинторетто и написанного, когда Парацельсу было двадцать восемь лет, несомненно, возникает желание увидеть такое сияние вокруг его головы. Но только после его смерти это имя стало широко использоваться его биографами и издателями. Его полное имя, записанное без гипотетических добавлений, звучит так: Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм.

Растить мальчика было нелегко. Маленький, слабенький, рахитичный, он требовал постоянного внимания. Его он получал от своего отца, который следил за ним с тревогой и нежностью. Д-р фон Гогенгейм сделал для себя открытие, обнаружив лечебное и оздоровительное значение свежего воздуха. Теофраст подрос и стал его постоянным спутником. Он учился у отца названиям и свойствам лечебных трав – для примочек, настоек, ядов и противоядий. Так он начал читать первую страницу Божественной книги природы. Не было более полной или более привлекательной книги для чтения, чем окрестности его родного дома. Отец Мартин Гандер составил каталог флоры Айнзидельна, гор, леса, луга, озера, болота и придорожной полосы. В его небольшой книжечке, изданной господами Бензигерами, мы можем открыть для себя то, что открыл маленький мальчик при первом её прочтении.

В Европе фармация не достигла того официально принятого и признанного статуса, какой она имела в Китае, Египте, Иудее и Греции более чем за тысячу лет до наступления христианской эры. Действительно, первая европейская фармакопея была составлена в Нюрнберге в 1542 году, спустя год после смерти Парацельса. Но б<эльшая часть известных нам препаратов на основе трав была известна в средневековье, а монастыри выращивали их на своих огородах и применяли постоянно. Но они часто назначались без указания точных предписаний, и пациенты должны были глотать микстуры, которые добавляли им страданий, а иногда и приближали смерть. Отвары из трав, однако, вызывали меньшее отвращение, чем варево из минералов и животных, которое выдавалось с молитвами, святой водой и строжайшим запретом свежего воздуха.

На лугах, горных склонах и в лесах, вдоль ручьёв, бегущих в Зиль, и в зильской долине, изобилующей болотами, весна, лето, осень и зима благоприятствуют цветению и плодоношению неисчислимого множества растений. На лугах сменяют друг друга примулы, горечавка, маргаритки, шалфей, лютики, ятрышник, ромашка, безвременник, огуречник, дудник, фенхель, тмин, мак и царские кудри. В лесах растут грушанки пяти разных видов, ясменник душистый, белладонна, дурман, фиалки и ягоды. Крутым склонам и придорожным пространствам отдают предпочтение колокольчики, наперстянки, цикорий, васильки, вероники разных видов, гравилаты, мята, тимьян, вербена, сарсапарель, лихнис, ясменник Св. Иоанна, лапчатки, подорожник и пырей. На болотах растут первоцветы, образуя многочисленные островки – сиреневые и лиловые, росянки, незабудки, жирянки, мальвы, хвощи, селагинелла – редкий вид реликтовой орхидеи, сохранившийся с древнейших времён; а на моховых болотах и горных склонах растут вереск, азалия, рододендрон, камнеломка, белозор, турецкая гвоздика, дикая слива и ягоды. Это лишь несколько растений из списка отца Гандера, в котором множество других лекарственных трав и даже несколько таких, которым приписывались магические свойства.

Теофраст, несомненно, изучил их все, находясь рядом с отцом, когда доктор совершал свои профессиональные пешие прогулки. Это были долгие походы, иногда уводившие его за Эцель к деревушкам на берегах Цюрихского озера, иногда на юг, к Айнзидельну. В иные дни он ограничивался более короткими вылазками до селений и ферм, находившихся не далее одной или двух миль от моста через реку Зиль. Вместе с первыми летними днями появлялись паломники, и тогда он вёл приём больных, деля время между Эцелем и Айнзидельном.

Напрашивается мысль, что дом д-ра Вильгельма фон Гогенгейма использовался как место отдыха для паломников, когда они спускались от часовни. В дни паломничества подвешивалось колесо как знак того, что здесь можно купить вина. Такое предположение обусловлено присутствием колеса у обочины дороги в пейзажной части его портрета, но нигде нет подтверждения этому. Что определённо возможно, так это то, что уставшие и болезненного вида паломники находили там отдых и уход, а может быть и несколько глотков вина для восстановления сил.

В такие дни появлялось много поводов для вопросов, которые задавал маленький Теофраст, и для ответов, которые давал его отец. Любого, кто пытается воссоздать картину детства Парацельса, преследует печальная догадка, что его мать ушла в мир иной, когда он был ещё совсем мал. Ребёнок всецело находился на попечении отца и немало страдал от недостатка соответствующего питания. Тот факт, что воспитывался мальчик в религиозном духе, подтверждается его глубокой убеждённостью в абсолютной важности религии. Для Парацельса существовало лишь две реальности первостепенного значения в жизни: Бог на Небесах как объект почитания и веры, Бог в природе и в человеке как цель воодушевляющего устремления. Ребёнком он воспринимал всё, чему его учили, в юности и зрелом возрасте имел своё мнение, но никогда не забывал великих и вечных истин. Для него Иисус Христос был божественным учителем и примером, чьё слово требовало безоговорочного исполнения, а не схоластической интерпретации известного некогда указания. Из его воспоминаний, написанных позднее, мы узнаём, что отец был его первым учителем латыни, ботаники, алхимии, терапии на основе лекарственных трав, хирургии и истории монашества. Но на него воздействовали и те факторы, за которые д-р фон Гогенгейм не мог отвечать. Эти влияния объяснялись духом того времени и зародились не только в его мыслях, они быстро завоёвывали многие умы и души.

Несмотря на юный возраст, он, по всей вероятности, был осведомлён о том, что происходило в Швейцарии: в XIV веке она объединила в государство много своих кантонов, а в XV – защитила конфедерацию от Карла Бургундского и от Австрии. В тот самый год, который привёл отца Теофраста в Айнзидельн, в Штанце состоялся Конвент, который не только принял в конфедерацию новые кантоны, но и утвердил прежние конституционные декреты, а его решения были основой Швейцарской Конфедерации в течение трёх столетий. Дух самоуправления каждого отдельного кантона вкупе с объединённой исполнительной властью находил своё выражение на протяжении тех столетий, и Теофраст, должно быть, слышал о быстром росте свободолюбия и правосознания, так как Швиц всегда играл видную роль в войнах, как внешних, так и внутренних, которые вела Швейцария.

А за пределами Швейцарии происходили события, которые не могли не вовлечь Конфедерацию в водоворот неизбежных последствий, и на грани таковых оказалась большая часть Европы.

Д-р Франц Штрунц в проникновенном и ярком вступлении к своему труду «Биография и Личность Парацельса» обращает на них наше внимание. Нарождалась новая эра. Её предшественница в муках давала жизнь славному поколению людей и достижений; изобретение книгопечатания; обращение гуманитарных наук к природе; пересмотр стереотипов и догм в естествознании; богословие, призванное к ответу за свои методы и ограничения; небывалая свобода, открывшая простор человеческому мышлению – исполинский Антей пробуждался от сна на груди своей матери-земли, чтобы возобновить борьбу с невежеством, суевериями и предрассудками. Раннее детство новой эпохи совпало с ранним детством Парацельса.

«Начало Возрождения, – говорит д-р Штрунц, – проявлявшееся и в философии, и в искусстве, несомненно, волновало Парацельса множеством вдохновляющих идей, множеством мнений, и нам придётся приложить усилия, чтобы отследить, как это замечательное явление его времени повлияло на одинокого исследователя в области природы человека и медицины – одинокого среди толп заблуждающихся людей, приверженцев философских методов средневековья – каким путём он пришёл к мысли, что старые подходы обречены остаться в прошлом и что должны появиться новые… Возрождение несло в своей духовной основе некую имеющую глубокие корни данность духовного плана – колоссальный внутренний раскол между уходящей эпохой с её убеждёнными пленниками и миром, оставленным во власть дьявола; между отсутствием закона и несоблюдением закона. Именно дух Возрождения был для Парацельса побудительной причиной его устремления к свету знаний, которые хранит в себе природа, к индуктивному методу и методу сопоставления в науке. Союз Возрождения с духовными силами Реформации, и в узком и в широком смысле слова, наряду с влиянием Возрождения на человеческие души – влиянием, не связанным напрямую с Лютером, – объясняет нам другую сторону его характера».

Такие влияния активно циркулировали, пока Лютер, с одной стороны, и Парацельс – с другой не выразили своего мнения по этому поводу. Двумя с половиной веками ранее другой отшельник получил дар предвидения, пронзивший толщу тьмы пятнадцати веков, и поведал о ключе, которым можно открыть Божественную сокровищницу природы. Но люди решительно осудили такое кощунство, и прошение Роджера Бэкона[17] об экспериментальной научно-исследовательской работе было отклонено, упоминания его сочинений избегали, и они были забыты. Его „Opus Majus“ освободили из заточения на страницах потрёпанной рукописи лишь спустя год после смерти Парацельса, настолько не готов был западный мир принять объяснение величайших, непостижимо-загадочных явлений. И лишь Возрождение и Реформация освободили его из плена рабского мышления.

Пришло время дать начало новому. В 1483 году родился Лютер[18], в 1493-м – Парацельс; Пико делла Мирандола[19] умер спустя год после его рождения; в 1510 году родился Джироламо Кардано[20] в 1517-м – Амбруаз Паре[21], их современником был Коперник[22]. Всё это было рождением одного начала с новым религиозным восприятием, новым мышлением, новой наукой, новым искусством. Они зазвучали исключительно ко времени и к месту среди множества беспокойных голосов, охваченных нетерпением выразить то, что они сумели сформулировать только с их приходом.

Сейчас невозможно оценить, в какой степени маленький Теофраст испытывал влияние монахов-бенедиктинцев. В монастырских архивах Айнзидельна сохранилось лишь одно упоминание, записанное после его смерти, когда он уже не мог возразить. [Согласно записи], он был лишь девяти лет от роду, когда покинул [монастырь], но достаточно опытен и сведущ в жизни церкви и в отправлении её служб. Монастырь сжигали трижды: в 1465, 1509 и 1577 годах. Нам не известно, как он выглядел в 14931502 годах; но имеется старинный рисунок Айнзидельна, сделанный в 1577 году, который сохранил для нас его тогдашний вид перед последним уничтожением в пожаре. Восстановление долго откладывалось из-за нехватки средств, так что нынешняя церковь была отстроена лишь в конце семнадцатого века, на что указывает её архитектура в стиле барокко.

В 1502 году д-р Вильгельм фон Гогенгейм был назначен городским врачом в Филлахе, в Каринтии. Мы располагаем заслуживающим доверия свидетельством о тридцати двух годах, проведённых им там, в документе от 12 мая 1538 года, написанном спустя четыре года после его смерти. Он был составлен, чтобы подтвердить право его сына на оставленную им собственность, о чём документ и свидетельствует в следующих выражениях:

«Мы, члены магистрата, совет и вся община Филлаха, сим документом свидетельствуем под присягой, что обладающий глубокими знаниями и знаменитый Вильгельм Бомбаст фон Гогенгейм, Лицензиат Медицины, жил вместе с нами в Филлахе в течение тридцати двух лет и за всё время пребывания проявил себя человеком благородным и благовоспитанным. По доброй воле мы свидетельствуем о его добродетели, о его праведном и безупречном поведении, что мы и считаем своим долгом сделать. В 1534 году, точно в день рождения нашей Возлюбленной Царицы Небесной, он ушёл из жизни здесь, в Филлахе. Да явит Бог Всемогущий милосердие душе его. Вышеуказанного Вильгельма Бомбаста фон Гогенгейма благороднейший и высоко учёный господин Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм, доктор обоих Искусств Медицины, является сыном, рождённым в браке, и прямым наследником вышеупомянутого Вильгельма Бомбаста фон Гогенгейма. И чтобы этот документ заслуживал доверия как абсолютно надёжный, мы заверяем его приложением печати города Филлаха».

Итак, теперь Теофраст достаточно подрос, чтобы пойти в школу, а в Филлахе была школа, основанная известными всем Фуггерами из Аугсбурга, которые занимались добычей свинцовой руды в Блайберге[23] неподалеку от Филлаха. Их Горное училище предназначалось для подготовки мастеров и лаборантов, чтобы те руководили работами, обучали горнорабочих и проводили анализ разведанных металлов и руд. Многими годами позже в своих «Хрониках Каринтии» Парацельс писал о её полезных ископаемых:

«В Блайберге имеется отличная свинцовая руда, которая обеспечивает свинцом Германию, Паннонию, Турцию и Италию; в Гутенберге много железной руды с особенно высоким содержанием чистого металла и глинозёма, есть также купорос высокого качества; золотоносная руда в Санкт-Патернионе; а ещё цинк(ит), очень редкий металл, не найденный нигде более в Европе; превосходная киноварь, не обделённая ртутью, и другие ископаемые такого же качества – перечислить их все невозможно. Таким образом, горы Каринтии – это закрытый сундук, который, если подобрать к нему ключик, покажет свои великолепные сокровища».

Таким ключиком оказалась разработка полезных ископаемых, начатая Фуггерами, и доктор вместе с сыном, должно быть, часто совершал переходы по вековым лиственным лесам, доходя до Блай-берга, что на склоне Добрача, чтобы наблюдать за превращением руды в процессе её дробления, плавки и отливки в гладкие бруски свинца.

В Горном училище доктор преподавал химию, или алхимию, по мере продвижения в изучении химии.

Отец и сын жили на Гаупт Плац (Рыночной площади) Филлаха в доме № 18, а училище находилось на Ледерер Гассе. Теофраст ходил туда ежедневно и сидел на скамье, пока его отец преподавал. Тот факт, что Фуггеры выбрали д-ра Вильгельма фон Гогенгейма на эту должность, свидетельствует о его больших познаниях в химии, и мы полагаем, что мальчик в то время уже был знаком с некоторыми её законами и испытал притягательную силу химических опытов. У его отца была собственная небольшая лаборатория в доме на Рыночной площади, в которой он сам проводил опыты. В 1879 году д-р Карл Аберле видел эту комнату, а во внутреннем дворе отметил шар на перилах, ограждавших несколько ступеней, которые вели в дом, и ему пояснили, что шар украсил позолотой Теофраст.

Для дальнейшего обучения мальчика отправили в знаменитую бенедиктинскую школу в монастыре Св. Андрея в долине Лаванталь. И можно предположить, что там он сблизился с Епископом Эрхартом, или Эберхартом, Баумгартнером, который помогал Фуггерам в их алхимической лаборатории. Не вызывает сомнений, что высокий уровень преподавания и его врождённая наблюдательность вооружили мальчика знаниями для дальнейшего. Климат Каринтии благоприятствовал его физическому развитию и переходу в весьма здоровое отрочество. Местность, где он жил, как и Карниола, совсем недавно пережила ужасную битву с турками, которых удалось отогнать от самых ворот Филлаха в 1492 году.

Теперь Теофраст готовился к поступлению в университет, или в колледж, скорее всего в Базеле. Он даже занимался изучением оккультных наук с отцом и с помощью отцовской подборки книг. В то время невозможно было стать врачом без знаний гуманитарных наук, относившихся к оккультизму. Такого понятия, как «точные науки» не существовало. Всё университетское и монастырское обучение строилось на выродившемся и в большой степени искажённом наследии в виде догм, сформулированных греческими и римскими врачами; они усердно переписывались столетиями и стали бессмысленными из-за ошибок при переводе с греческого на латынь, с латыни на арабский и с арабского вновь на средневековую латынь.

В V веке до рождества Христова на смену Гиппократу, великому «Отцу Медицины», пришёл Аристотель Стагирит, обладавший внутренним чутьём непревзойдённого гения и почти осязаемым мастерством эмпирика. Он писал на все темы: его интересовали физика, метеорология, механика, анатомия, философия, биология, происхождение жизни, животные, органы животных, размножение, память, сон, сновидения (мечты) и т. д. Его наследие огромно, он открыл врата и указал точный путь в науку. В течение шестисот лет одна школа в медицине сменяла другую в Греции, Александрии и Риме. Но переложение с одного языка на другой ухудшало и запутывало основы, заложенные Гиппократом и Аристотелем, в то же время трансцендентализм[24] Платона[25] и блуждания в метафизических сферах производили сбой в логическом мышлении и разжигали людское воображение в ущерб терпеливому научному исследованию.

Второй век христианской эры дал миру Галена – врача из Пергама, который знал всё, что можно было познать в его время, и кое-что ещё, познанное им самим и основанное на некомпетентном экспериментировании. Он написал пятьсот крепких трактатов по каждому разделу того знания, которое называется философией. Из них уцелело лишь сто. Его заслуга состояла в том, что он отстаивал важность знания анатомии. С другой стороны, Гален навязал систему терапии, смесь теории и практики – реакционную саму по себе, не развивавшую здравые принципы Гиппократа и Аристотеля – оказавшуюся столь влиятельной в низведении всех отраслей знания до непререкаемого утверждения, что она господствовала над Европой в течение двенадцати столетий, а несогласие с ней считалось кощунством. В то время как Гиппократ настаивал на важности наблюдения, Гален отвергал его теоретическими утверждениями.

Когда арабы проникли в сферу европейской просвещённости, они преисполнились восхищения при виде такой массовой учёности и приняли её не колеблясь.

В результате были сделаны копии трактатов Галена и латинских версий греческих врачей в переводе на арабский язык.

Авиценна[26] и Аверроэс[27] были твёрдыми приверженцами галеновой системы, зачаровавшей их своим обманчивым ореолом всеведения. Их поддержка не только заклеймила объявленный Роджером Бэконом протест, но сплела из определений Клавдия Галена путы, стеснявшие человеческое мышление на протяжении трёх веков после Бэкона. Так как латынь была общепринятым языком обучения, копии на арабском языке переводились на средневековую латынь, и ошибки возрастали и числом, и разнообразием. Даже труды Аристотеля до такой степени обесценились во времена Бэкона, что их концепции стали считать бесполезными. В своём крупнейшем труде „Opus Majus“, написанном для Папы Клемента IV, учёный францисканец писал, что «если бы он мог, он сжёг бы все труды Стагирита, поскольку их изучение есть не только потеря времени, но и причина ошибок и умножения невежества».

Не удивительно, что оккультизм стал дополнительным фактором в усилении доктринёрского невежества. Св. Амброз Миланский говорил: «Свидетельство природы ценнее аргумента доктрины». Однако такое отношение к природе как к советчику наказывалось как колдовство. И тем не менее, на него отваживались.

Вильям Хауитт, квакер и мистик, пишет: «Истинный мистицизм состоит в непосредственной связи человеческого сознания с Богом; ложный мистицизм не приводит ни к какому истинному единению и умиротворению между Богом и человеком». Допустимо ли, чтобы беззащитная душа оставалась во власти греха? Человек, познавший Бога, защищён от искушений. Теофраст стремился познать истинный мистицизм, и для этого достичь единения своего сознания с Божественным Сознанием, чтобы ему было позволено постичь проявление законов природы.

Ко времени отъезда в Базель он уже был практически знаком с хирургическим лечением и помогал отцу при обработке ран. В своей работе „Surgical Books and Writings“ («Хирургические тетради и записки») он повествует, что у него были самые лучшие учителя и что он много читал из написанного знаменитыми авторами и прошлого, и настоящего. Среди них упоминает епископа Эрхарта Лавантальского и его предшественников. [Монастырь] Лаванталь располагался в долине, где у Фуггеров были плавильные печи и лаборатории; там епископ, вероятно, и приобщился к алхимическим опытам с металлами.

Нам почти ничего не известно о жизни Теофраста в Базеле в 1510 году. Высшая школа, или Университет, была во власти схолиастов и педантов того времени. Вскоре он понял, что ему нечего почерпнуть из их бестолковых повторений древних, как вечность, формул, которых он не признавал. Покрытые пылью веков догмы, в плену которых пребывали эти иссохшие умы, «потрудились немало и утвердились в своей известности, и плоды этого лучше всего видны на жизни мирян, невежественных и страдающих, обречённых на слепую и бесконечную борьбу с пороком, что совсем не прибавляет им практических знаний».

К этому времени относится один эпизод. Среди учащихся было в моде принимать латинизированный вариант своего родового имени, а в некоторых случаях его эллинизированную форму. Эрасмус, Фробениус, Меланктон – примеры таких изменений. Этот обычай был широко распространён в Базеле, и Теофраст трансформировал Гогенгейм в Парацельс. Существует предание, что его отец наградил его этим именем, когда он был ещё ребёнком, имея при этом в виду, что уже тогда мальчик был более эрудированным, чем Цельс – врач, живший во времена императора Августа и написавший сочинение о терапевтическом лечении, более прогрессивном в отношении гигиены, чем было принято в то время. Но д-р Зудхофф и д-р Карл Аберле сходятся во мнении, считая, что «Парацельс» является переносом имени Гогенгейм (Хоенхайм), что означает «Высокий Дом», в духовную сферу, и мы ничем не рискуем, признавая их мнение.

С 1510 года он был известен под этим именем, и хотя редко включал его в свою подпись, он присоединял его к более значительным произведениям, в частности – по философии и религии, и его повсюду называли этим именем, будь то ученическая среда, дискуссия или словесная перепалка.

Можно представить себе его нетерпимое отношение к устаревшему и почти бесполезному университетскому преподаванию. Ему нужна была истина, а не тарабарщина, порядок, а не хаос, водительство, а не блуждание. И всё время „Opus Majus“ Роджера Бэкона, потёртый и потрёпанный, был его настольной книгой в Риме и Оксфорде.

Парацельсу была известна рукопись аббата Тритемия, прочитанная им, вероятно, в копии, находившейся в собрании его отца. Она побудила его отправиться в Вюрцбург и постараться стать одним из его учеников. Тритемия называли так по месту рождения в Трайтенхайме близ Трира. Его собственное имя было Иоганн Гейденберг. Ещё молодым монахом-бенедиктинцем он выделялся эрудицией и был назначен аббатом в Шпонгейм, когда ему был лишь двадцать один год. В 1506 году его перевели из Шпонгейма в монастырь Св. Якоба недалеко от Вюрцбурга, где он умер в декабре 1516 года. Он был весьма знаменит, и особенно тем, что занимался оккультными исследованиями, считая, что скрытые явления природы охраняются божественными силами. К нему приходили интересующиеся студенты, и если оказывались подходящими, он брал их в учение и проводил свои беспощадные опыты. Он обладал эрудицией во всех отраслях знаний своего времени; Возрождение также оказало на него влияние; он был любителем искусства и поэзии, а кроме того – историком, врачом, алхимиком с лекарством собственного изготовления – панацеей от всех болезней, рецепт которого цитирует д-р Франц Гартман.

Итак, Парацельс предпринял долгое путешествие до Вюрцбурга, возможно, по тем же дорогам, которые Эразм описывал в письме о своём путешествии из Базеля в Лувен. Он окреп, тем не менее всегда оставался стройным и худощавым, храня свой великий талант в хрупком сосуде. Он снял жильё в Вюрцбурге,

ради которого Майн величавый

своё русло меняет и его обнимает многоструйной рукой.

Тритемий считался опасным человеком у большинства невежественных людей. Он постиг некоторые скрытые явления природы, в частности магнетизм и телепатию. Во время мистических опытов он мог читать мысли других на расстоянии. Он использовал тайный язык и секретные хронологические таблицы, с помощью которых давал толкования пророческих и мистических сюжетов Библии и каббалистических текстов. Превыше всего он ставил изучение Священного Писания, к которому питал глубочайшую любовь и требовал, чтобы его ученики изучали его с тщанием и благоговейным вниманием. В этом его влияние на Парацельса сказывалось всю его жизнь, ибо изучение Библии было одним из важнейших его занятий в последующие годы, и в его сочинениях мы неизменно находим свидетельства того, что он не только в совершенстве овладел её языком, но и проникся её глубочайшим духовным смыслом.

То, что Парацельс изучал оккультизм с аббатом и знал о его таинственных силах, не вызывает сомнений, так как позже он пытался систематизировать по-новому. Но он избегал наиболее опасных опытов, потому что считал их противными произволению божьему, а более всего он питал отвращение к чёрной магии, которую практиковали менее щепетильные люди, убеждённые, что она даёт выход силам зла. Он отказывался от всякого личного дохода от применения благотворной магии и считал, что только благо других может оправдать её, а особенно исцеление других по воле Божьей.

Роберт Браунинг[28] нашёл верное определение его отношению к любым каббалистическим попыткам управлять людьми путём воздействия на сознание в эгоистических целях:

Отринуть в силах я все праздные ремёсла

Педантов искушённых, что тайно тщатся всех учить

И Чёрной Магии, и Чудесам, и Тайнам Запредельным.

Поистине – другим оставим место хвалы им возносить.

Сердечно-сокровенна невидимая нить,

Меня соединяющая с нашим Богом!

Зловещ тот друг, кто жаждет власти надо мной.

Низки и отвратительны стихии порожденья,

Чтоб мне их помощи просить.

И, в лучшем случае, что значат все они

В сравнении с Богом, помощь всем дарующим,

В сравнении с Богом, путь всем указующим?

И мир земной воздаст, секреты открывая.

И каждое открытие способно

Воображение собою поразить,

Учить и радостью дарить

Наставника, которого нам Бог даёт.

Именно с этой не вызывающей сомнения целью он вновь приступил к свойственной ему практической экспериментальноисследовательской работе. Он видел разницу между подходящей ему духовной пищей и той, что не позволяла его устремлённой душе восходить к Богу. Лучше всего было бы лечить людей так, как лечил их Христос, и со временем единение с Богом могло бы наделить его такой исцеляющей силой, но в то время ему было дано божественное повеление и божественное поручение изучить все способы лечения, которые Творец заложил в природу. За годы учения у Тритемия Парацельс, несомненно, ощущал внутреннее влечение, которое подтолкнуло его к тому, чтобы занять место в повозке Божественного обоза, ибо это было время перелома в его жизни, и он должен был выбрать, идти ему вперёд в неизведанное или отказаться от высокого и смелого предприятия. Он отказался от всего, что вело к мирскому благополучию, и начал странствие в поисках знаний. При себе он имел столько пожитков для поддержания телесного комфорта, сколько было у poverello из Ассизи[29].

Глава III

Три первоосновы

Настало время первого прозренья

В тот мир, куда мой замысел проник,

В стремлении постичь творенья Бога,

И Бога Самого, и всё идущее от Бога

Пытливым человеческим умом.

«Алхимия не должна заниматься ни золотом, ни серебром; её назначение в том, чтобы создавать максимально эффективные экстракты и назначать их от болезней». Таков был результат научных изысканий Теофраста фон Гогенгейма в Шваце[30]. Но шёл он сюда не без желания узнать, возможно ли найти соединение, которое превращало бы неблагородные металлы в золото. Он так много читал и слышал о якобы достигнутом успехе, что ему было трудно избежать соблазна возможного достижения цели.

Ему было, наверное, около двадцати двух лет, когда он стал работать у Фюгера в Шваце и влился в небольшую компанию рабочих, занятых на серебряных рудниках и в лабораториях. Его пребывание там было самым значимым периодом подготовки к новому походу в науку. Эти Фюгеры никоим образом не были связаны с Фуггерами из Аугсбурга, которые занимались горными работами в Блайберге. Это были графы из Фюгена, что в Тироле. И их рудники находились в Тироле, километрах в тридцати от Инсбрука. Зигмунд Фюгер относился с особым дружелюбием к Парацельсу и принял его у себя в Шваце.

Парацельс открыл для себя два типа рабочих – рудокопов с их управляющими и химиков с их плавильными тиглями, ретортами и склянками. Химики были ещё и алхимиками. Их исследования – анализы и химические соединения – были частью оккультного экспериментирования. Они искали тайные пути постижения тайн Природы с помощью обрядов, жертвоприношений и старинных обычаев; с учётом дня и часа, а также астральных влияний; с колдовством и вызыванием духов и таинственными измерениями и взвешиваниями. При всей опасности таких действий они пытались овладеть знанием, принимая каббалистические меры предосторожности, и надеялись на внезапное откровение, для чего постились и медитировали. Считая себя христианами, они принесли свои оккультные пристрастия и методы из более древних времён, чем мы можем себе представить, из того мира, о котором они не знали ничего, кроме отрывочных сведений, тайных преданий и странных обычаев – тех, что практиковали шумеры, акадийцы, вавилоняне, ассирийцы, египтяне, индийцы, персы, финикийцы, арабы, иудеи, греки, римляне, готы, кельты, тевтоны, татары, монголы и оставили после себя в наследство. Однако многобожие в большей степени благоприятствовало оккультизму, чем Христианство, ибо многобожие и было оккультизмом, и алхимики унаследовали его терминологию и обычаи.

Парацельс работал с обеими группами. Он познал опасности и тяготы горных работ и изучил природу залегания жил благородной руды, некогда подвергшейся расплавлению способом, о котором он мог лишь догадываться, протекшей в трещины и расселины внутри гор и застывавшей там сверкающими прослойками. Три силы работали над ними: огонь, текучесть и отвердение.

Его первые биографы или, скорее, те из них, кого не совратила злоба, настаивают на его способности проникать в самую суть явлений природы.

«Парацельс, – писал Петер Рамус[31], – проникал в самые сокровенные тайники природы, исследуя и различая виды и свойства металлов и их руд, обладавших невероятной направленностью на лечение болезней».

Адам Мельхиор[32] свидетельствовал, что «в философии метафизического бытия, такой труднодоступной, такой сокровенной и такой таинственной, не было никого, равного ему».

Кроме исследований природы металлов непосредственно в рудниках, Парацельса весьма привлекала лаборатория, где он часто бывал и где алхимики продолжали свои иллюзорные поиски. Однако по прошествии некоторого времени он покинул их, убедившись в ненужности «золотоварения». Но можно было совершенствовать полученные соединения и растворы для изготовления лекарств. Он полагал, что все минералы, подлежащие анализу, могут открыть свои целительные и животворные секреты и подсказать новые и отвечающие потребностям соединения, весьма полезные и при душевном, и при физическом заболевании. Он воспринимал как абсолютную основу божественного творения тот факт, что каждое вещество, наделённое органической жизнью или на вид безжизненное, содержит некий целебный потенциал. Алхимические эксперименты ради получения золота он считал занятием, совершенно лишённым божественного познания, и называл людей, что-то шепчущих и потеющих над огнём плавильных тиглей в Шваце, «глупцами, которые молотят пустую солому». Но огни под плавильными тиглями имели важное назначение, и те, для кого Бог был указующим началом, могли обратить их в очищающее пламя для исцеления человечества.

Парацельс был хорошо знаком с процессами экспериментальной алхимии: ещё в Филлахе и Шпонгейме он помогал при проведении множества анализов, и теперь он начал подвергать имевшиеся в его распоряжении минералы пробам путём их растворения, расщепления и соединения, чтобы обнаружить, какое сокровище каждый минерал хранит в себе и может им поделиться.

В своей ранней работе „Archidoxa“ («Книга основных начал») он привёл некоторые результаты подобных исследований в Шваце. Она была впервые опубликована в 1570 году, спустя почти тридцать лет после его смерти, хотя в течение сорока лет она была известна его ученикам и последователям в рукописи. Его первым издателем был Петер Перна в Базеле. Феодосий Рихель опубликовал её позже, в том же году, в Страсбурге, а к концу столетия появилось много изданий. По мнению д-ра Зудхоффа в издании Перна „Archidoxorum“ присутствуют признаки торопливости в подготовке к печати. Последовательность в оглавлении такова:

О тайнах микромира —

I. Первая книга обновления и восстановления.

II. О разделении стихий.

III. О пятом элементе.

IV. О сокровенном.

V. Указания / наставления (о целебных свойствах).

VI. О лекарствах.

VII. Об эликсирах.

VIII. О средствах наружного применения.

IX. О долголетии.

Хотя в названии упомянуты десять книг, это издание содержит только девять, если не включать лекцию о микромире, которая указана без номера. Вероятно, Перна прослышал о предстоящем выходе книги в Страсбурге и спешно собрал рукописные копии у давних последователей Парацельса, напечатав их без должной проверки, чтобы опередить Рихеля. Погрешности многочисленны и в значительной мере не были внесены в список исправлений в конце книги после перепечатки издания.

Вариант Рихеля лучше. Издание озаглавлено „Archidoxa“ Филиппа Теофраста Парацельса Бомбаста, весьма сведущего и знаменитейшего Доктора Философии и обеих ветвей Медицины[33], повествующего о Тайнах Природы».

Перечень разделов этого издания таков:

I. Тайное учение о микромире.

II. Тайное учение о стихиях.

III. Тайное учение о пятом элементе.

IV. Тайное учение о сокровенном.

V. Тайное учение об экстрактах.

VI. Тайное учение о специальных целебных средствах.

VII. Тайное учение об эликсирах.

VIII. Тайное учение о средствах наружного применения.

IX. Обновление и Восстановление.

X. Долголетие.

В конце этого списка указаны два дополнительных трактата: „De Tinctura Physica“ («Природные тинктуры[34]») и „De Occulti Philosophia“ («Оккультная Философия»), которые не относятся к „Archidoxa“.

Эти книги содержат описание методов врачевания Парацельса. Чтобы понять их, нам понадобится помощь глоссария. В те времена у алхимиков было принято скрывать свои секреты от непосвящённых путём обозначения их каббалистическими терминами. Парацельс был знаком с теми, которые использовал аббат Тритемий, и не только включил большую их часть в свою собственную систему терминов, но добавил много других специальных слов и словосочетаний, некоторые из них попали к нему из Индии и Персии. Имеется глоссарий таких слов „Lexicon Alchemicum“ («Алхимический словарь»), составленный Мартином Руландом[35] и опубликованный в Праге в 1612 году. Через пятьдесят лет он был переведён на английский язык и напечатан в Лондоне Уильямом Джонсоном, который присвоил себе авторство. Ныне он находится в Женеве, в собрании Дж. Ф. Мангельса, которое называется Biblioteca Chy-mica Curiosa. Любопытно, что современные оккультисты и теософы всё ещё используют тайнопись. В публикации „Light on the Path“ («Свет на пути») я читаю следующие строки:

«Он на самом деле расшифровывает запутанную тайнопись. Все труды по алхимии зашифрованы кодом, о котором я говорю. Он использовался великими философами и поэтами всех времён. Он систематически применяется и в обычной и в научной среде адептами[36], которые, как и подобает выказывая свою великую учёность, фактически прячут её за таинственной завесой именно этих слов, призванных подчеркнуть её фактическую таинственность».

В этом глоссарии мы находим, что Парацельс считает принцип мудрости Adrop, Azane, или Azar вероятным божественным проявлением так называемого философского камня. Azoth – есть созидательный принцип в природе, или божественная животворящая сила. Cherio – это quinta-essentia тела, будь оно минеральным, растительным или животным, его пятый элемент, или потенция. Derses – тайное, исходящее от земли дыхание, обеспечивающее рост. Ilech Primum – зародышевая сила, или причинность. Magic – это знание, осознанное применение духовных сил, направленное на проявление зримых следствий, таких как воля, любовь, воображение – высшее свойство человеческого духа, сдерживающее все низшие влияния ради блага, но не магии ради.

Можно представить ещё много страниц «Алхимического словаря», но приведённые примеры из перечня д-ра Франца Гартманна в достаточной степени характеризуют его. С помощью словаря новый комплекс идей в натурфилософии, к формированию которого Парацельс приступил около 1515 года, после исследований в Шваце, по его собственному выражению, начал своё восхождение. Его ученики и последователи, конечно, имели ключ к терминологии, и лишь её непонятность ограждала его книги от враждебного искажения.

Мы приходим к заключению, что Парацельс, подобно древним философам, делил элементы, поддающиеся обнаружению во всех телах – животных, растительных и минеральных, – на воду, огонь, воздух и землю; эти элементы в большей или меньшей степени присутствуют в каждом теле, органическом или неорганическом, и могут быть отделены один от другого; для проведения такого рода разделений необходимы были лаборатории с соответствующими приспособлениями и сосудами. Обычного очага было мало, не подходил и более горячий кузнечный горн. Требовались же рефлекторная печь и вращающийся огонь, способные довести тигель до высочайшего накала, а также печь, температура нагрева которой могла быть постоянной или повышаться в ходе длительных процессов, требовавших соблюдения температурного режима. Необходимо было обеспечивать непрерывную подачу воды, пара, песка, железных опилок для поддержания ровной температуры и для постепенного охлаждения печи.

Для исследования веществ при такой высокой температуре требовались отражатель и изоляционный материал. На лабораторных полках и столах должны были находиться точные весы, ступки, склянки и перегонные кубы, тонко отшлифованные тигли, банки и другие стеклянные сосуды, а также перегонный куб с наконечниками для выхода наружу большей части продуктов перегонки. В такой лаборатории алхимик, способный работать скрупулёзно и ревностно и обученный замечать мельчайшие изменения, мог тестировать различные вещества, подлежащие анализу, и извлекать из каждого из них элексир, под которым Парацельс подразумевал его сущностные качества лечебного значения как для наружного, так и для внутреннего применения. Такие свойства присущи quinta-essentia, пятой субстанции, или virtue, силе, каждого вещества. Часто это была количественно бесконечно малая величина, даже в больших телах, но, тем не менее, она обладала силой воздействия на большую массу в целом, подобно тому, как одна капля жёлчи придаёт горечи или несколько крупинок шафрана окрашивают большой объём воды. Металлы и полуметаллы, камни и их разнообразные виды наделены quinta-essentia, пятой субстанцией, так же, как и органические тела, ибо, хотя они и воспринимаются как безжизненные в отличие от животных и растений, они содержат субстанции, воспринятые из тел, которые были живыми.

Это замечательное утверждение, подкреплённое теорией превращения металлов в разнообразные вещества, которая стала теоретической базой оккультистов-экспериментаторов, но, по мнению Парацельса, целесообразной в отношении лекарств, а не драгоценных камней, свидетельствует о весьма прогрессивном взгляде на царство минералов. Говоря предельно объективно, мы утверждаем, что Парацельс был истинным учёным, и, проводя исследования с непостижимо высокой точностью, он достиг высот, позволивших ему узреть проблески тайных явлений в той сфере, которую мы называем неживой природой; и лишь сейчас они начинают проясняться, благодаря удивительным открытиям, совершаемым такими наблюдательными исследователями, как мадам Кюри[37] и её сотрудники.

Рассматривая новое учение натурфилософии, выстроенное Парацельсом, мы не должны забывать, что прошло почти четыре века исследований, начиная с его времени, исследований, которым он практически дал рождение и которыми он вдохновил большие умы своего и следующих поколений. Исторический дух имеет первостепенное значение для верной оценки его труда. Его великий предшественник Роджер Бэкон подвергся поношениям и тюремному заключению по праву «мёртвой руки» со стороны клана схоластов, и, что касается этого обстоятельства, Парацельс не был осведомлён о задушенном желании проводить экспериментальные исследования в тринадцатом веке. Мы должны честно взглянуть на условия шестнадцатого века, чтобы оценить по достоинству то, чего Парацельс достиг, чтобы представить себе его высоконравственные принципы, которые возбуждали неослабную ненависть в низких, подлых и умственно недалёких людях, и его непоколебимое мужество, несмотря на злобное противодействие.

Исследованиям учёного подвергались различные действующие факторы и реагенты – огонь, купорос, уксус, агрессивные вещества, вызывающие коррозию, и медленная перегонка. Его основным объектом изучения в Шваце были металлы, а его собратом-химиком в лаборатории был известный епископ Эрхарт Лавантальский, которого он указывает в числе своих наставников. Одним из веществ, которое он особенно подробно изучал, был висмут, и он отнёс его к полуметаллам. Именно из этого вещества мадам Кюри выделила полоний, и, возможно, именно благодаря висмуту он предвещал существование активных сил в минералах, которые наводили на мысль о процессах трансмутации. Парацельс открыл цинк и также причислил его к классу полуметаллов. Этим он внёс очередную лепту в развитие аптечного дела. Среди его открытий препараты железа, сурьмы, ртути и свинца. Сера и серная кислота были предметами особого экспериментального интереса; они представлялись ему данным от природы веществом, материализующим воспламеняемость. Он исследовал сплавы с ртутью, в частности сплав меди; квасцы и их применение; газы, образующиеся при растворении и прокаливании. То, что оставалось в виде золы при обжиге, он считал неразрушимой и тайной частью вещества, его солью и вечной сутью.

Эти исследования вылились в теорию о трёх основных веществах, неотъемлемых составляющих всех тел. Он назвал их серой, ртутью и солью, согласно своей зашифрованной терминологии. Сера символизирует огонь, ртуть – воду, а соль – землю, иными словами, горючесть, текучесть и твёрдость. Воздух он сюда не включил, считая его продуктом огня и воды. Все тела, органические или минеральные, – человек или рудная порода, железо, алмаз, лилия, трава – были для него различными комбинациями этих основных элементов. Его учение об основных компонентах и свойствах материи исходит из этой теории Трёх Начал. Они являются предпосылками любой деятельности, пределом любого разложения и конечными составляющими всех тел. Они есть душа, тело и дух какой бы то ни было материи, которая едина. Но формообразующая способность природы, которую он назвал Archeus, сотворила из материи мириады форм, и каждая несёт в себе свою собственную alcol, или животную душу, и каждая со своей ares, или характерной особенностью. В человеке, кроме того, имеется чистое тонкое тело. Формообразующая способность природы есть невидимый и высокий дух, художник и искусный мастер природы, видоизменяющий типы и воспроизводящий их. Парацельс воспринимал Макрокосмос и Микрокосмос как великий мир Вселенной и малый мир отдельного человека, при этом один отражается в другом. Кроме уже упомянутых результатов экспериментальных исследований, ему принадлежат открытия хлорида и сульфата ртути (каломелей), серного цвета и множества продуктов перегонки. Ещё в конце прошлого [девятнадцатого – прим. переводчика] века клубничное варенье неприятным образом ассоциировалось с серым порошком и назначалось по чайной ложке нежелающим принимать его детям, то есть с лекарством, благодаря хитроумному терапевтическому приспособлению Парацельса. Также и цинковая мазь, которая назначается и поныне, используется со времён Шваца.

Он отслеживал применение лекарств; позднее в своих трактатах он серьёзнейшим образом советовал врачам хорошо знать болезни, при которых они назначаются.

«Ибо, – говорил он, – каждый эксперимент с лекарством подобен применению оружия, которое должно использоваться соответственно его роду: если это копьё – колоть, если дубина – бить наповал, и так в каждом опыте. Как дубина не будет колоть, а копьё не будет валить с ног, так и лекарство не может применяться иным образом, кроме как по своему прямому назначению. Следовательно, чрезвычайно важно досконально знать каждое лекарство и его свойства. Применение лекарства в опытном порядке требует опытного человека, который различает укол и удар, то есть, как говорится, испытал природу каждого воздействия и справился с ней… Врач должен во всех подробностях знать болезнь, прежде чем сможет знать, каким лекарством победить её. Резчик по дереву должен применять много разных инструментов, чтобы его произведение искусства получилось удачным. Итак, поскольку работа врача также является искусством, он должен искусно владеть средствами, которые применяет».

Парацельс писал не только чётко и логично, излагая свои суждения, но и ярко, о чём говорят приводимые им примеры. В его стиле нет нагнетания сложностей, нет никаких россыпей вычурных оборотов речи, что характерно эпохе Ренессанса. Он говорит, как человек, имеющий полномочия. В некоторых его сочинениях мы отдаём должное лаконичному и насыщенному смыслом слогу провидца, а его воззрения облечены в язык, который поднимает их до категории афоризмов, полезных для любого времени:

«Вера, – говорит он, – есть лучезарная звезда, вводящая простого любознательного человека в тайны природы. Ты должен пытаться найти свою точку притяжения в Боге и с полным доверием войти в истинную, обращённую к Богу, искреннюю и глубокую веру и прильнуть к ней душой, и телом, и мыслью, полный любви и доверия. Если ты обладаешь такой верой, Бог не утаит Свои истины от тебя, но откроет плоды трудов Своих достоверно, зримо и утешительно… Вера в земные богатства должна основываться на Священном Писании и на учении Христа, и тогда она будет стоять на прочной основе».

Ни в одном из сочинений его прямолинейный стиль не проявляется так ярко, как в «Книге о трёх первоосновах, их формах и действии», краткий обзор которой даст лучшее понимание его системы, чем многостраничное описание.

Она была опубликована в Базеле в 1563 году Адамом фон Бо-денштайном; в предисловии от издателя он утверждает, что Парацельс был подло оклеветан и что многие доктора выдавали за своё то, чему они от него научились и что у него украли.

В этой небольшой книге Парацельс обращается к своей доктрине «Трёх Первооснов» применительно к болезням и их лечению. Стиль изложения явно свидетельствует о том, что главы книги являются изложением одного или нескольких наставлений, обращённых к ученикам.

Он начинает с уже упоминавшегося тезиса о том, что каждое вещество или плод формируются солью, серой и ртутью и являются соединением этих трёх элементов; вследствие этого в каждом теле происходят троякого рода процессы – очищение посредством соли, расщепление и поглощение посредством серы и выведение того, что поглощено, посредством ртути. Соль есть щелочной осадок, сера – смазочный материал, ртуть – раствор. Каждый компонент обладает одной, свойственной ему способностью, отличной от других. При болезнях сложного характера необходимы смешанные средства лечения. Требуется тщательное изучение, чтобы сделать вывод о каждой болезни: является она простой или осложнённой двумя или тремя причинами, проистекает от телесной соли, серы или ртути и в какой мере от каждого элемента или от всех, как соотносится с прилежащими частями тела, чтобы указать, нужно ли извлекать жидкость, щёлочь или масло; одним словом, врач должен соблюдать правило: недопустимо блуждать меж двух болезней.

Во второй главе он описывает три способа, которыми соль постоянно дезинфицирует и очищает тело посредством Archeus, или верховной жизненной силы в каждом органе, которая предопределяет метод очищения в каждом и для каждого из них. В мире природных стихий существует много видов щелочей: например, кассия[38], на вкус сладкая, в царстве минералов её называют сурьмой[39]; или соль зародышевых почек с кислым вкусом; или ацетат[40] олова, придающий остроту; или колоквинт[41], который привносит горечь. Некоторые щёлочи природного происхождения, иные в виде экстрактов, другие коагулированы, и применять их следует соответствующим образом: или путём изгнания посредством выделения пота, или по иным схемам.

В третьей главе объясняется действие серы как телесной, так и природной (элементарной). Каждое заболевание, поясняет он, вызванное избыточностью чего-либо в теле, имеет своё противодействующее средство в элементарной природе, так что род заболевания можно распознать по видам растений и минералов; одно указывает на другое. Ртуть берёт на себя то, от чего отказываются соль и сера, – лечение болезней артерий, связок, суставов и сочленений и тому подобные недуги; в таких случаях текучую ртуть следует применять в специальном виде, который соответствует типу заболевания. Нечто, утраченное в болезни, берёт это нечто в природе в качестве лечебного средства.

Далее Парацельс переходит к определению болезней, возникающих в отдельности из-за соли, серы и ртути, которые следует лечить соответственно солями, серными препаратами и ртутными препаратами. По своему типу болезни разделяются на ветви, ветки и листья – то же и с их лечением. Вследствие этого ртутные болезни регулируются ртутными препаратами, или обыкновенной ртутью, металлической, или сурьмяной ртутью, и выбор лекарств должен быть обоснован. Некоторые обладают общеукрепляющей и ранозаживляющей силой. Ртуть разнородна. Металлическая ртуть проявляется как минерал; в можжевельнике, hebeno, как дерево; в prassatella и в перце как растение, и всё-таки это та же ртуть во многих проявлениях. Некоторые язвы вылечиваются перцем, другие – мышьяковой ртутью, иные – ртутью самшита. Три компонента должны присутствовать в древесине для лечения болезней: соль, сера и ртуть, каждый в двух ипостасях, как проявление стихии и как целебное средство. Никому из врачей не нужно разрубать дерево надвое, чтобы извлечь одно лечебное средство. В сущности, есть только три болезни и три лекарственных препарата, посему оставим в покое бесконечную болтовню и выискивание недостатков у этих древних обманщиков – Авиценны[42], Месе[43]и иже с ними!

В шестой главе Парацельс подчёркивает необходимость называть все болезни по их лечению (лекарственному средству). Лепру (проказу) лучше назвать болезнью золота, поскольку это название верно с лечебной точки зрения и оно указывает на средство излечения. Эпилепсию лучше назвать болезнью купороса, ибо она лечится купоросом.

«Мои высокочтимые предшественники не разъяснили мне, с какими бедствиями покончено, благодаря теоретическим знаниям. Врачебное искусство вырастает из тайн природы, которые известные теоретики упрятали под замок. Я же в доказательствах моей теории иду от природы и от её жизнедеятельности во всех порождениях».

Седьмая глава рассматривает различные образования и их первопричины:

«Исключительно из-за ртути возникают следующие заболевания: раны, язвы, раковые опухоли, рожистые воспаления; они могут быть излечены только особыми свойствами ртути в минералах и растениях. Каждый врач должен изучать и находить их сам, чтобы знать те формы, в которых содержится ртуть, и знать, как препарировать каждую: одним способом в топазе, другим – в определённом растворе, каждый раз путём возгонки, при которой субстанция находится в наилучших условиях для извлечения из удерживающей её массы. Вас можно будет назвать врачами, если вы научитесь обращаться с каждым веществом и будете знать, как экстрагировать из него. Необходимо экспериментирование, ибо ничто не может быть выучено вприглядку».

Восьмая глава посвящена продуктам перегонки и бальзамам, разновидностям камеди[44] и пахучим веществам, а также перкутированию[45] на серу. Весь трактат завершается главой об Archeus, «сердце стихий», формирующем, оберегающем, оживляющем духе, который присущ как макрокосму, так и микрокосму.

«Он взращивает дерево из семени. Он проявляется энергией духов стихий, благодаря которой дерево растёт, живёт и устремляется ввысь. Он в той энергии, благодаря которой животные живут, действуют и умирают. В человеческом теле он пребывает в каждом органе, который иначе погиб бы; у каждого органа есть свой собственный способ укрепления и восстановления – и таким образом энергия Archeus проявляется в его членах, энергия макрокосма – в микрокосме».

Глава IV

Годы странствий

В дороге я, я подвергаю душу испытанью!

Я нахожу свой путь, как птицы знают

свой извечный путь незримый…

Когда-нибудь, в тот час, который

Он сочтёт полезным, достигну цели я;

Ведь путь мой Он мне указует, и птица тоже.

В Шватце Парацельс пробыл около десяти месяцев, а потом решил, что, поскольку его университетский опыт оказался столь же бесплодным, как если бы он находился «в саду с вырубленными под корень деревьями», лучше «он пересадит себя в другой сад», где деревья тянутся ввысь и приносят разнообразные плоды.

Ему было двадцать три года, когда он покинул Филлах, чтобы пройти университетский курс жизни. Он не был готов к тому, чтобы осесть где-то врачом, погружаться в скуку и коснеть душой. Он следовал тому, что было для него зовом небес, «Бога великим поручением»; он ощутил, что дух Всевышнего коснулся его души и ниспослал ему способность постичь безбрежность Вселенной и потенциальных возможностей, материальных и духовных, неведомых схоластам, и что этот дух подвигнул его идти на зов – странником, первооткрывателем, покорителем или мучеником.

Как мне иначе осознать судьбы моей прекрасный путь,

Как не в живой неодолимой силе,

Которая пульсирует во мне?

Возможно ль волей человека

Столь мощный импульс пробудить?…

Уверен будь, Бог на бездействие ту силу никогда не обрекает,

Которой удостоил наградить.

В своих «Хирургических Тетрадях и Записках» („Surgical Books and Wtitings“) Парацельс объясняет мотивы, побудившие его провести долгое время в странствиях – в общей сложности около девяти лет. «Врач, – говорил он, – не может обрести умение в университетах: возможно ли за три или четыре года осмыслить человека, астрономию, алхимию или физику?» В то время физика означала медицину. «Это невозможно, ибо искусство врача вмещает в себя так много, что незрелый юноша двадцати четырёх лет от роду не может ознакомиться со всем этим и не готов быть врачом». «Одно лишь знание минералов и их лекарственных препаратов не рождает врача, оно рождает алхимика».

В те времена в учёной среде было обычай объединяться в тайное общество алхимиков, предаваться занятиям алхимией и астрологией и, несомненно, изучать многое другое, но под зароком молчания. Парацельс отказывался вступать в любые объединения такого рода и давать какой-либо обет хранить тайну. Он желал добывать знания открыто и делиться их благами со всеми, кому они могут помочь.

Д-р Р. Юлиус Гартманн облегчил нам задачу отслеживания маршрута его странствий. В сочинении «Теофраст фон Гогенгейм», опубликованном в 1904 году, он собрал путевую статистику из его трудов и представил её нам в превосходно составленной последовательности. Мы можем воспользоваться этим списком без риска ошибиться, расширяя его за счёт находок д-ра Карла Аберле и других видных исследователей.

«Врач должен быть путешественником, – говорил Парацельс, – потому что он должен глубоко исследовать мир. Поставить опыт недостаточно. Жизненным опытом должно проверять, что можно допускать, а что нельзя».

Несмотря на разочарованность в опыте с одним университетом, он не сторонился других, а подвергал их проверке в каждой стране, которую посещал, в надежде найти некий конгениальный[46]настрой, или кого-нибудь, в ком есть «божья искра» любознательности.

Сначала его путь лежал в Вену, а потом в Кёльн, чьи университеты были среди старейших в Европе. Из Кёльна он отправился в Париж, но нам ничего не известно о его пребывании там, за исключением того, что он изучал эндемические[47][48] болезни.

В картинной галерее Лувра имеется его портрет, на котором он предстаёт в возрасте лет двадцати четырёх; это превосходное изображение, исполненное маслом по дереву, некогда находившееся в музее в Нанси. Подпись под ним гласит: „Famoso Doctor Paracelsus^6; авторство приписывают французскому или бельгийскому художнику по имени Скорел[49], жившему с 1495 по 1562 год.

Д-р Аберле сообщает нам некоторые подробности, связанные с этим портретом. Суждений высказывается много, но мало таких, которые можно проверить. Одна копия с незначительными изменениями некогда принадлежала галерее Бленгейма[50]. Портрет, находящийся ныне в Лувре, приписывался до недавнего времени Альбрехту Дюреру, так же как портрет в Бленгейме приписывался Рубенсу. Возможно, Скорел был учеником дюрерской школы, так как по стилю и трактовке портрет, несомненно, напоминает работы великого немецкого художника. Приятное, спокойное лицо, глаза большие, ясные, и взор задумчиво-отстранённый, и кажется, «куда свой взор он ни направит, сияет там звезда». Но если глаза являются глазами провидца, то широкие брови, крупный нос, твёрдо очерченный рот и крепко слепленные подбородок и челюсти говорят о нём, как о человеке энергичном. На нём красный бархатный берет, отороченный мехом, а в правой руке полуоткрытая книга. Кисти рук лежат спокойно, слегка касаясь поперечного свитка с уже упоминавшейся подписью. Задний план занимает пейзаж, выполненный в манере фламандских, голландских и итальянских художников: замок и скалы, каменный мост и небольшой городок. Критики пытаются угадать в этом пейзаже Динан[51] с его скалой Байяр.

Бленгеймская копия меньшего размера, но имеет близкое сходство с первой картиной. В 1886 году её убрали из галереи. Существует много гравюр по дереву и эстампов этого портрета; самой известной среди них является гравюра Холлара[52], но, к прискорбию, они отличаются от оригинала. Мы можем лишь догадываться, что портрет Парацельса был написан талантливым современником, таким же молодым, как он сам, или в Нанси, или в Париже или в Монпелье[53] во время его пребывания во Франции.

А в 1517 году, во время пребывания Парацельса во Франции, на свет появился Амбруаз Паре, которому впоследствии суждено будет стать «отцом современной хирургии». Те, кто относились к нему с почтением, не знали или не помнили об одном обстоятельстве – в первом издании его трудов, опубликованном при жизни, Паре выразил признательность Парацельсу за всё, что имеет отношение к хирургии раневого процесса. Эти признательные слова были изъяты из всех позднейших изданий сочинений Паре, за исключением издания М. Дж. Ф. Мальгеня[54] в 1840 году.

Из Парижа Парацельс отправился на юг, в Монпелье, делая на пути остановки там, где представлялась возможность вести наблюдения. В Монпелье было засилье мавританской системы медицинского образования, и Парацельс вновь столкнулся лицом к лицу с теориями Галена в одной из их цитаделей. Он досконально знал эти теории и мог цитировать их наизусть.

«Книги старцев никогда не убеждали меня, – писал он впоследствии, – потому что они не доходят до сути, а вызывают сомнения и служат, скорее, для введения в заблуждение, чем для выведения на верный путь».

Он, должно быть, задержался на довольно длительное время в Монпелье, поскольку часто ссылается на пребывание там.

После Франции судьба позвала Парацельса в Италию, где он посетил Болонью, Падую и Феррару – центры учёности, где отдельные философы испытали на себе преобразующее прикосновение Ренессанса.

В это время Джироламо Кардано[55] из Милана был мальчуганом, таскавшим тяжёлые связки отцовских книг и документов, когда адвокат отправлялся из дому по делам, и не видевшим много ласки дома.

Парацельс, вероятно, побывал в Салерно, а также в северных городах.

Потерпев неудачу в Германии, Франции и Италии в поисках основополагающих истин в медицине, он сел на корабль, идущий в Испанию, чтобы добраться до Гранады. «Поскольку у меня не было желания отдавать себя на потребу тем, кто обучал и писал свои труды в этих университетах, – повествует он в своей книге «Большая Хирургия», – я направился в Гранаду, а потом, через всю Испанию, в Лиссабон».

Из Лиссабона отплыл в Англию, о пребывании в которой мы имеем лишь одно упоминание без каких бы то ни было подробностей. Однако, учитывая его цель, мы с полным основанием можем полагать, что он побывал в Оксфорде, и что часть времени посвятил свинцовым рудникам в Камберленде и оловянным рудникам в Корнуолле. Возможно, он слышал о Роджере Бэконе, когда посещал Оксфорд. Слава этого великого человека начала пробивать завесу умалчивания, которая в течение трёх веков держала его в тени. Предпринимались попытки разыскать и вернуть к жизни его труды. Попытки более серьёзные во Франции, чем в Англии, что не делает чести последней, поскольку Франция проявила большее рвение в признании и отстаивании его великих заслуг, чем его родина, где открытия Бэкона использовались в корыстных целях, принося славу другому человеку. Когда Парацельс был в Англии, его настигла весть о сражениях в Нидерландах. Он отправился к месту боевых действий и нанялся на службу в качестве фельдшера в армии голландцев. Об этом он рассказывает в своей „Hospital-Book“ («Госпитальной Книге»).

Прежде он прибегал к книге природы для обретения компетенции в научных исследованиях, теперь же использовал раненых для своей книги по хирургии. «Больные должны быть книгами врачей», – наставлял он своих учеников, совсем как Гиппократ за две тысячи лет до него. Война была возможностью углубить знания в раневой хирургии, которую он уже практиковал со своим отцом, и он с жадностью искал себе применения в нескольких военных кампаниях, случившихся в годы его странствий. Д-р Юлиус Гартманн считает, что там, в Нидерландах, Парацельс, возможно, подобрал или купил длинный меч, бросающийся в глаза на всех его портретах, написанных позднее.

В 1518 году Христиан II, король Дании, появился с мощным флотом на рейде Стокгольма, и в 1520 году он был признан королём Швеции. Парацельс предпринял путешествие из Голландии в Данию и поступил на службу в армию в качестве хирурга. Он был направлен в Стокгольм, который он называет «датским городом», что было естественно при тогдашних обстоятельствах. Своих подопечных – и датчан, и шведов – он лечил, следуя своим методам, изучая также народную практику самолечения и чудодейственные снадобья и жаропонижающие средства, которые применялись в народе для лечения раненых. В своей «Большой хирургии» он рассказывает об одной женщине, шведке, которая изготовляла такой чудесный по составу напиток, что он залечивал даже разорванные вены после трёх приёмов; возможно, здесь он преодолел своё обычное нежелание общаться с женщинами, чтобы раздобыть его рецепт.

Он бывал в шведских рудниках не только из-за добываемых минералов, но чтобы больше узнать о несчастных случаях и заболеваниях, которым подвергались рудокопы. Спустя многие годы он написал книгу «Болезни рудокопов», когда глубже изучил их в Саксонии, Богемии, Венгрии, Трансильвании, Польше и Пруссии.

Теми минералами, которые Парацельс выявил в Швеции и Дании, были железо, медь, цинк, свинец, квасцы, сера и золото. Закончив работу и исследования, он оседлал своего коня и продолжил путешествие через Бранденбург в Пруссию; затем в Богемию, Моравию, Литву и Польшу; далее в Валахию, Трансильванию, Карниолу[56], Хорватию, Далмацию и вдоль южного побережья в город Фиуме[57]. Эти страны он упоминает в нескольких книгах. По-видимому, в Трансильвании он заболел или подверг свою жизнь смертельному риску.

Это была череда удивительных стран, отвечавших его живому интересу, и каждая из них была новой скамьёй в университете жизни или, как он сам говорил, новой главой в книге природы.

Попытаемся живописать его, не обременённого личными вещами – разве что одеянием врача и беретом в мешке – одетого в удобный камзол из прочного твила, верхом на наёмной лошади в пути от одного постоялого двора до другого; а вот он, воспользовавшись случаем, присоединился к купцам, едущим на какую-нибудь ежегодную ярмарку, с их караваном вьючных лошадей; или ему посчастливилось найти местечко в тряской повозке, направляющейся на базар; в другой раз он в обозе шумной армейской ватаги с её бесшабашным командиром; а теперь он с вереницей паломников на пути к целебному источнику или к месту поклонения; или мы видим его с компанией весёлых парней, оставивших родной дом в поисках обучения ремеслу; а бывает, что он идёт в попутчики к коробейнику, монаху, к цыганам, к странствующему подёнщику, а возможно, он не гнушается обществом нищего и устраивается на ночлег, где придётся. Но несомненно одно – где бы и с кем бы он ни скитался, он был полезным, облегчал боль, исцелял, утешал и учился.

В городах, где он останавливался на какое-то время, его приглашали в дома и дворцы богачей и платили ему за лечение, которое он практиковал, так что у него были деньги на проживание в гостинице и на еду, и он мог обновить себе камзол и берет при необходимости. Конечно, его методы лечения принесли ему известность, но также и враждебное отношение со стороны местных практикующих врачей, и эта враждебность могла облечься в опасные формы.

Парацельс был человеком, который воздавал благодарность всему: вот он восхваляет Бога за детство в бедности, за тот хлеб из овсяной муки грубого помола и за домотканую одежду, которые научили не придавать значения лишениям и подготовили к поиску невидимых и непреходящих явлений, а не к стремлению к бьющей в глаза роскоши, которая тленна. Он находил пациентов среди людей разных сословий и состояний – на дорожной обочине, в лепрозориях, на постоялых дворах, в деревнях, и платой ему за их исцеление могла быть примочка от какой-нибудь старой мудрой женщины, мистический намёк прорицателя, ловкий приём какого-нибудь цирюльника, возможно, и жестокий опыт палача. Ему этого было довольно, ведь то, что увеличивало его запас знаний, не требовало вьючной лошади для перевозки.

Он, вероятно, уже хорошо знал Карниолу, так как она находится лишь в нескольких лигах[58] от Филлаха, где он, несомненно, остановился на несколько недель, чтобы отдохнуть по пути на юг. Нет более прекрасного места, чем долина Савы[59] с её озёрами и целебными водами, с её тёплым, пронизанным солнцем пространством меж благоуханных сосен, с её изумительной флорой и её рекой, струящей свои аквамариново-золотистые воды, вспыхивающей подобно иволгам, порхающим меж зелёных зарослей на её берегах. Туда он мог добраться через узкий проход, находившийся ниже разбойничьего замка Катценштайн, где в незапамятные времена волшебный конь Пегас пребывал в стойле; он мог видеть тамбурины, помещённые над входом в каждую церковь, где можно было найти убежище и защиту от турок, и [застывший] каскад [некогда] горячего, расплавленного металла в Яуербурге, где, как повествует древнее словенское сказание, «мечи истёрлись от отрубания турецких носов».

Он свернул у Цойга, что южнее Фиуме, сел на судно, идущее через Адриатику в Венецию, и на какое-то время задержался в должности армейского хирурга у венецианцев, не желавших подчиняться императору Карлу V[60]. Одна из их военных операций заключалась в обороне острова Родос от войск Сулеймана II[61] Великолепного, и Парацельс, по всей видимости, участвовал в этой кампании. Венеция помогала рыцарям ордена Святого Иоанна, но их усилия были тщетны, и в 1522 году Родос был сдан Султану. Это предположение основано на названии „Rodiss“, занесённом им в список посещённых мест, и на записанных им наблюдениях в отношении ран от стрел. На западе лук и стрелы уже не использовались в войнах. Он также упоминает о болезни, которую встречал у «сарацинов[62], турок, татар, германцев и валахов».

Существует мнение, что якобы молодой Тинторетто встречался с ним в Венеции, и его облик произвёл на него такое сильное впечатление, что он написал его портрет с натуры. Однако это утверждение было опровергнуто д-ром Аберле. Тинторетто был двухлетним ребёнком во время его первого посещения Венеции и не более чем четырёхлетним ко времени второго. Вероятно, какой-то другой венецианский художник был тем живописцем. Парацельс изображён сидящим в старинном кресле в одеянии врача; его волосы, поредевшие надо лбом, достаточно густы на висках и затылке. Правой рукой он сжимает подлокотник кресла. Это портрет человека в возрасте от тридцати до сорока лет, а кода он был в Венеции, ему было или близко к тридцати или только что исполнилось тридцать. Огромный объём работы и лишения, вероятно, состарили его уже тогда, но портрет не мог быть написан Тинторетто, хотя работа превосходна. Это, несомненно, портрет Парацельса, и с него часто делают клише и фотографии. Окажись он в Венеции восемью годами позже, приписывание авторства Тинторетто вполне бы заслуживало доверия.

В то время он находился среди татар, возможно, казаков Балканского полуострова и кочевых племён южной России, так как слово «татарин» использовалось на Балканском полуострове применительно ко всем без разбора мигрирующим ордам, бродившим по степи, а также к туркам и казакам. Двигаясь на север, он дошёл до Москвы, разделяя бивачную жизнь и лишения тех, кто брал его в попутчики; у них он мог научиться большему в отношении лечения лошадей, коров и коз, чем у любых жителей запада. С их стороны он не мог не снискать уважения, которое личность, столь храбрая и милосердная, и энергия, столь щедро отдававшаяся другим, вызывает у простых людей, не испорченных своекорыстием и не ослеплённых трескучей бессмыслицей образования.

Считается, что он совершил путешествие вместе с татарским принцем от Москвы до Константинополя и там провёл несколько месяцев в доме знаменитого колдуна.

Он не пошёл дальше ни на юг, ни на восток. Он сам говорит так: «Я не побывал ни в Азии, ни в Африке, несмотря на то, что об этом ходили разговоры».

Турки и татары внесли свою лепту в его копилку знаний, так же как и в его осведомлённость относительно той силы, которая напряжением воли и мысленного образа делается всесильной как для добра, так и для зла, способной подавить болезнь или вызвать её, успокоить и укрепить или подвергнуть пагубным и вредным влияниям. Мы знаем, что Парацельс уже изучал оккультизм и отверг многое, что представлялось ему «не более чем суеверием и необоснованным предположением». Он признавал его доктрину более тонкого плана о вездесущей работе животворящего духа с его удивительными явлениями в мире стихий, с его проникающей способностью и связующими способностями для осуществления контакта макрокосма с микрокосмом, принимая во внимание, что человек живёт не только хлебом, но во всём обращаясь мыслями к богу.

В лаборатории при [монастыре] Св. Якоба[63] он пошёл ещё дальше, но испытал отвращение к пагубным экспериментам с некромантией[64]. Он уже проводил опыты с магнетизмом, телепатией и медиумическими предсказаниями. Но только странствуя с восточными кочевниками, научившись у сарацинов и турок дошедшим из глубины веков знаниям и умениям их святых и выведав у иудейских целителей и астрологов тайны их внушающей благоговейный страх Каббалы[65], он убедился в реальном существовании той скрытой силы, которая у всех народов с древнейших времён признавалась высочайшим даром священнослужителей. Эта сила была знанием, полученным Моисеем в Гелиополисе[66], знанием, которое сделало его правомочным спасти свой народ и научить его правилам жизни. Это было знание Соломона, который познал все явления и был допущен к управлению могущественными энергиями. Это было знание Самуила[67] и пророков, и ему обучали в предназначенных для пророков школах; а по своей сути это была и есть устремлённость к Богу. Оно предсказало приход Христа в далёкой восточной земле, такой как Иудея; мудрецы были его адептами, а восточные цари его носителями.

Для Парацельса ценность знания заключалась в исцеляющей способности и прозрении, которыми оно наделяет искателя истины. Он возвратился из восточных стран с величайшим уважением к тайным талантам, к многочисленным возможностям отмеченной Богом и наделённой энергией воли.

В Четвёртой Книге о способах защиты он пишет:

«Университеты не учат всему необходимому, поэтому врач выискивает старух, цыганок, колдунов, встречает кочующие семейные кланы, старых разбойников и прочих изгоев и берёт у них уроки. <…> Мы должны доискиваться до всего сами, исходить много стран и многое испытать, и когда мы проверим на опыте всевозможные явления, мы должны крепко-накрепко усвоить то, что есть благо».

И опять в Четвёртой Книге Защиты он повторяет:

«Мои путешествия развивали меня: ни один человек не станет знатоком своего дела, сидя дома, да и учителя не сыщет за печкой. Ведь знание не упрятано под замок, но разлито повсюду в мире. Его следует разыскивать и забирать, где бы оно ни было».

«Болезни странствуют повсюду на протяжении всего существования мира, а не остаются на одном месте. Если человек хочет получить представление о них, он должен странствовать тоже. Разве странствия не приносят больше знаний, чем пребывание за печкой? Врач должен быть алхимиком. Следовательно, он должен представлять себе землю-матушку, видеть, где залегают минералы, и если горы не идут к нему, он должен идти к горам. Как может алхимик серьёзно изучить работу природы, пока не будет искать её там, где залегают минералы? Достойно ли осуждения то, что я обращался к минералам и открывал их душу и сердце и надёжно хранил в себе эти сведения, чтобы знать, как отделить добродетельную часть от руды, для осуществления чего я прошёл через многие тяготы?»

«Почему царица Савская[68] прибыла из-за дальних морей и пожелала услышать мудрые речи Соломона? Потому что мудрость есть дар от Бога, который Он даёт таким образом, что люди должны искать её. Поистине, те, кто не стремятся к ней, имеют больше богатства, чем те, которые ищут её. Учёные мужи, сидящие за печкой, одеты в шелка и обвешены цепями; другие, странствующие, с трудом могут позволить себе рабочую блузу. Сидящие за печкой едят куропаток, а идущие путём познания едят молочную тюрю. И пусть у них нет ничего, они знают, что, по словам Ювенала[69], „лишь тот в пути благополучен, кто неимущ“. Полагаю, меня следует хвалить, а не стыдить за то, что мои странствия не стоили больших расходов. А что касается Природы, я подтверждаю истину: те, кто стремятся познать её, должны пройти по её книгам своими ногами. Письмом овладевают посредством букв, Природу познают, проходя страну за страной, ибо каждая страна есть книга. Таков Закон Природы, и только так человек должен переворачивать его страницы».

В один из дней 1522 года Парацельс оставил Константинополь, чтобы отправиться в Венецию, где он в качестве хирурга принял участие в войне за Неаполь между императором Карлом V и королём Франции Франциском I. Венецианцы выступили против императора. Эта война длилась несколько лет, и Парацельс занимал свою должность до 1525 года и присутствовал повсюду, где проводились сражения, некоторое время он провёл в Романье[70]. К тому времени он был опытным хирургом и известным терапевтом и получил докторскую степень обоих искусств, вероятно в Салерно. Он славился как целитель, куда бы ни приходил; за ним часто посылали люди высокого положения, и он успешно вылечивал их от болезней, которые обычные врачи признавали неизлечимыми. Он вылечил около двух десятков правителей, и где бы он ни останавливался на короткое время, вокруг него собирался учёный люд, чтобы наблюдать за его исследованиями или слушать его наставления. В Богемии, когда он исследовал минералы Исполиновых Гор[71], в Польше и Славонии[72] давал наставления многим и обрёл последователей. Но уже тогда находились практикующие лекари, цирюльники, странствующие монахи, колдуны, которые поднимали на смех его учение, незнакомое для них, подсматривали за его методами лечения и объявляли их своими. Непритязательность его твидового камзола, поскольку он бывал в своей чёрной мантии лишь в особых случаях, давала им повод для грубых насмешек над ним, а его удивительное мастерство возбуждало в них бурную злобность, так что ему приходилось иногда спасаться бегством от этой опасности. Так он бежал из Пруссии, Литвы и Польши. Он признаётся сам: «Я не нравился никому, кроме больных, которых лечил».

Мы теряем его из вида на несколько месяцев 1525 года. Возможно, он побывал в Филлахе у своего отца. В начале 1526 года он дошёл до Вюртемберга на западе, поселился в Тюбингене и стал практикующим терапевтом и хирургом; там он собрал вокруг себя группу последователей, любителей научных занятий. Но его пребывание оказалось кратким. В университетском городе было слишком много врачей старой школы, чтобы они допустили его до своей клиентуры и позволили вторгаться в их учение. Парацельс отправился во Фрайбург-в-Брайсгау[73]. Он предпочитал университетские города, потому что в них было много студентов, и именно среди молодого поколения он мог найти слушателей, несмотря на то, что зависть профессоров, равно и врачей, была неизменным ответом на его замечательное учение и столь же замечательное лечение. Приходившие к нему студенты больше не были склонны послушно соглашаться с косной, оторванной от жизни практикой в учении Галена, стоило им только вникнуть в его доктрину живой, передовой науки, возможности которой были беспредельны, и которую он упорно защищал от клеветы.

Это была удивительная страница в истории научного прогресса, повествующая о превосходном человеке, одиноком, тонко чувствующем, неимущем; бросая вызов всей Европе, он отстаивал своё право продолжать великое дело исследования природы, не падал духом перед жестокостью, презрением и неудачами, оставался непоколебимым перед злобствующими выходками объединившихся докторишек и доктринёров; он не отступил от истины, которой посвятил свою жизнь. Каков был его шанс против такого перевеса не в его пользу? С Сократом разделались чашей ядовитого зелья из болиголова; с Роджером Бэконом – тюремным заключением; с Галилеем – темницей и пытками; с Джордано Бруно – сожжением заживо.

Неоднократно жизнь Парацельса была под угрозой, и он вынужден был бежать.

Когда он был в Вюртемберге, он посетил несколько минеральных источников – Гёппинген, Вильдбад, Целлербад, или Либенцелль, и Нидер Баден, ныне Баден Баден. Он исследовал их воды и обнаружил, что три последних имеют один общий исток, и это заключение было подтверждено только в прошлом [XIX] веке геологом Вальхнером. Парацельс посещал Либенцелль не раз, и, как говорят, снова посетил его в год своей смерти. Иоган Ройхлин[74] побывал там в 1522 году для поправки здоровья после жёлтой лихорадки; имеется и много других письменных свидетельств популярности минеральных источников на протяжении всего XV века.

Парацельс вылечил аббатису в Роттенминстере на пути во Фрайбург, где оказался таким же нежеланным, каким был в Тюбингене, поэтому он решил попытать счастья в Страсбурге. Университета там пока ещё не было, но было много разговоров о его учреждении, хотя город несколькими годами позже удовлетворился сооружением Академии. К концу декабря 1526 года Парацельс купил гражданство Страсбурга и готовился поселиться там. Согласно местному закону, он должен был стать членом одной из городских гильдий или корпораций, и он выбрал гильдию розничных торговцев зерном и мельников, в которую в то время допускались хирурги. Складывалось впечатление, что странник обретает свой дом и покой.

В Страсбурге не было такого большого соперничества между хирургией и терапией, как в любом другом месте, и человек мог практиковать и то и другое, не опасаясь, что его сочтут самозванцем. Но стоило Парацельсу поселиться там, как он оказался востребованным со стороны пациентов, от которых отказались докторишки, а его способы лечения возбудили тайную ненависть, которая шла а ним по пятам повсюду.

Он получил вызов встретиться с Венделинусом, знаменитым приверженцем галеновой школы, в «Диспуте» и испытал такое отвращение к потоку краснобайства своего оппонента, что не удостоил его ответом. Собравшиеся докторишки торжествующе загудели. Как бы то ни было, не дававшие им покоя успешные излечения продолжались, и обрушиваться на них стало их профессиональной обязанностью. Ему случилось быть приглашённым к Филиппу, маркграфу[75] Бадена, который был болен дизентерией, тогда уже появились опасения за его жизнь. Парацельс настолько быстро остановил дизентерию, что придворные лекари настояли на том, что это они добились излечения и что он не заслуживает вознаграждения. С их подачи в вознаграждении было отказано, и он так и не забыл об этом оскорблении, таком злонамеренном и таком незаслуженном.

•

Глава V

Городской врач и профессор университета в Базеле

На том стою я здесь

И здесь пребуду – всяк в том уверен будь – до тех пор, пока не буду принуждён искать спасенья путь.

Ко времени возвращения Парацельса в западную Европу там произошли большие изменения. Вызов, брошенный Лютером, придал смелости протестным настроениям также и в других странах, кроме Ганновера, Пруссии и Англии. Швейцарская реформация отставала от северной, потому что её лидер, Цвингли[76], не был в полной мере готов к своей великой миссии до 1518 года.

Он был капелланом в Айнзидельне с 1516 по 1518 год, и там, стоя за кафедрой, выступил против торговли индульгенциями[77]. Реформация занимала его мысли не меньше, чем Возрождение. В монастырской библиотеке в Айнзидельне хранились труды отцов Церкви – Оригена[78], Иеронима[79], Иоанна Златоуста[80][81] и Августина[81]. Небезынтересно отметить, что именно это чтение подвигло его к более глубокому изучению Нового Завета, а особенно Посланий Апостола Павла[82] и его Послания к евреям, которые он переписал в специальную тетрадь из первого издания, подготовленного Эразмом[83] и вышедшего в свет в марте 1516 года.

Он нашёл единомышленника в лице монастырского казначея, и вместе они дискутировали о надвигающихся неизбежных переменах и сходились во мнении, что поклонение Деве Марии увело христианскую веру от Христа, и что грубая уловка продажи индульгенций при посредстве объезжающего свой приход монаха является надругательством по отношению к всепрощающему милосердию Бога, который прощает кающегося грешника без предъявления условий. В своих проповедях в монастырской церкви Девы Марии Айнзидельна Цвингли выступал против того и другого и убедил аббата Конрада снять прикреплённое к вратам объявление, предлагавшее полное отпущение грехов за деньги.

В конце 1518 года его перевели в Цюрих, в одну из малозначительных церквей, и его вдохновенные службы в течение 1519 года, когда в городе свирепствовала чума, способствовали его назначению каноником[84] Гроссмюнстера[85] в 1521 году. С этого года он стал глашатаем Реформации в Швейцарии. В проповедях он выступал против соблюдения Великого поста, отстаивал приоритет Священного Писания перед церковным уставом и опубликовал шестьдесят семь «Тезисов», которые содержали первое публичное заявление о реформатской вере в Швейцарии, отвергавшей главенство Папы, мессу, обращение к святым, посты, паломничество, обет безбрачия и чистилище. Он признавал Иисуса Христа единственным Спасителем и Посредником.

В 1523 году в публичном диспуте магистратура объявила решение в пользу «Тезисов» Цвингли. Были проведены два следующих диспута, и епископы вместе с представителями кантонов отказались присутствовать на них или посылать своих представителей. Кантон Цюриха обошёлся без них и узаконил реформацию в пределах своих границ. Все прихожане Реформатской церкви отпраздновали это событие торжественной службой в Великий Четверг, Страстную Пятницу и Пасхальное Воскресенье в апреле

1525 года. Цвингли и Лео Юд стали инициаторами перевода Швейцарской Библии, которая была опубликована в Цюрихе в 1530 году, за четыре года до появления Библии Лютера. Волна Реформации докатилась и до Базеля, и с её пришествием были тесно связаны важные события в жизни Парацельса.

Признание Реформации Базелем осуществилось, благодаря, главным образом, Эколампадию[86], пастору церкви Св. Мартина и профессору теологии в университете. Он добивался дружбы Цвингли и строил планы осуществления задуманного ещё в Цюрихе. Среди его помощников в этом деле оказался знаменитый Иоганн Фробен[87], чей гость, Эразм Роттердамский, приветствовал реформы, хотя они были более широкого охвата и высокого интеллектуального уровня, чем это было возможно в то время. Эразм прожил у Фробена восемь лет. Однажды последний из упомянутых покалечил себе правую ступню и очень страдал как от неумелости и безграмотности местных лекарей, так и от самой травмы. Летом 1526 года мучения достигли критической стадии, и ему предложили ампутацию. К счастью, молва о Парацельсе достигла Базеля, и Фробен отправил за ним в Страсбург посыльного. Тот прибыл в указанный дом и сразу же приступил к лечению своим методом, сначала как опытный хирург, а затем назначил соответствующий уход, и началось выздоровление. Через несколько недель Фробен смог не только передвигаться, но возобновил длинные походы, которых требовала деятельность книгопечатника и книготорговца. За эти недели Эразм сдружился с Парацельсом, который вызвал в нём чувство глубочайшего восхищения. Эразм консультировался у него в письмах относительно своего здоровья, которое Парацельс находил подорванным подагрой и болезнями печени и почек с очевидным наличием камней в последних. В своём ответе (приложение 1) он поставил Эразму этот диагноз, отверг медикаменты, которые тот принимал, и предложил лекарства от его недугов. На это Эразм дал такой ответ (приложение 2):

«Есть все основания, О Целитель, чьим посредством Бог даёт нам телесное здоровье, пожелать неизменного здоровья твоей душе… Я ощущаю боли в печени, о причинах которых догадываться не могу. Уже много лет я знаю о проблемах в почках. Третий недуг я не вполне представляю себе, тем не менее, как мне кажется, есть какая-то напасть. Если существует какая-нибудь лимонная микстура, которая способна умерить боль, прошу тебя прислать её мне. Я не могу предложить вознаграждение, соответствующее твоему искусству и твоей учёности, только неизменную признательность души. Ты вернул из царства теней Фробениуса мою вторую половину, и если ты вылечишь меня, ты вылечишь двух в одном лице. Прощай,

«Эразм Роттердамский».

Проницательность в постановке диагноза изумила Эразма, которому хотелось, чтобы Парацельс мог продлить на какое-то время своё пребывание в Базеле; и его восхищение великим целителем, несомненно, повлияло на решение членов магистрата, принятое ими несколькими неделями позже.

Базель пребывал в состоянии раскола в вопросе Церкви. Во главе католиков стоял Людвиг Бер, проповедник кафедрального собора и профессор факультета теологии в Университете. Эколампадий возглавлял партию протестантов. Он согласился принять назначение в церковь Св. Мартина при условии, что не будет обязан соблюдать католический чин богослужения; и начал отправлять обряд Святого Причастия в скромной манере реформаторов по сочинённому им самим ритуалу. Партия католиков ненавидела его. Члены магистрата не были едины, но в Великий пост 1526 года большинство поддержало католиков, и магистратура издала указ о запрете забоя скота и продажи животной пищи в течение всего поста.

Людвиг Бер послал делегацию поблагодарить их за этот указ и предложил в знак признательности удлинить скамью каноников в кафедральном соборе за счёт включения туда горожан и предоставить этим новым членам равные защиту жизни и имущества, налоги, а также право войти в любую гильдию.

Однако по прошествии нескольких месяцев разделение на партии стало более явным, и большинство членов магистрата высказались за реформы. Вскоре во многих церквях использовали сборники псалмов для прихожан на немецком языке, а в сентябре члены магистрата приняли постановление о том, что Евангельские чтения во время проповедей следует осуществлять без сокращений и изменений, как написано в четырёх Евангелиях, в Посланиях Павла и в Ветхом Завете, и что всякое каноническое учение, не признанное этими источниками, следует прекратить. 29 октября было издано новое постановление, согласно которому монастырская собственность забиралась в пользу бедных и на всеобщее благоденствие.

Такие быстрые перемены происходили благодаря Эколампадию, чьё личное влияние достигло высшей точки. Но в университете католики ещё сохраняли авторитет и враждовали с реформаторами, которые пытались умерить их власть. Должность городского врача оставалась вакантной, весьма важная должность, так как в придачу к лечебному присмотру за Базелем она включала обязанность чтения лекций по Медицине в Университете и надзора за городскими аптеками, основная часть которых жила за счёт непомерных цен, запрашиваемых за негодные пилюли и отвратительные отвары по канонам школы Галена.

Право назначать на эту должность принадлежало магистрату, а не Университету. Однако медицинский факультет мог вмешиваться и во врачебную работу, и в чтение лекций, если назначенный доктор не отвечал их требованиям. В предыдущих назначениях он, вероятно, давал рекомендации и даже имел решающее слово в выборе. По-видимому, для представления членам магистрата, которые находились в зависимости от Эколампадия, кандидат был уже определён. Он являлся близким другом Фробена и Эразма, которые горели желанием привлечь Парацельса в Базель.

Нет точных сведений, чтобы охарактеризовать симпатию Парацельса по отношению к реформаторам в то время, но она, определённо, была такой, что вызывала их доверие. Ему было хорошо известно, сколь низко пала Церковь, как она возводит в правило невежество и препятствует прогрессу. Нам предстоит узнать из его собственных высказываний, что он думал о поповской братии. В своей работе „Five Qualifications of a Doctor“ («Пять Специальностей Врача») он утверждал, что ни священник, ни монах не годятся в целители, настолько невежественна, алчна и безнравственна вся эта компания. Самыми злостными из его недругов были монахи нищенствующего ордена, самозванцы-врачеватели, которые прогнали его от постели больного маркграфа Филиппа Баденского и мошеннически лишили его вознаграждения.

Здесь вздор молол один знаток,

Отвар его чудесный больному не помог.

И вот уже астролог задрожал,

Чей гороскоп бессмертье предвещал.

Сменить его спешит монах,

Благое средство мнёт в руках,

У рта страдальца теребит,

Бесспорно, подлинный реликт —

Платочек Девы Пресвятой,

А тут ещё один, другой

Мошенник шайки плутовской,

Ни мук не зная, ни стыда,

(Любил он жуликов всегда)

Суёт под нос больного зелье,

Им спешно сваренное в келье,

Которым, если воскурить,

В миг можно пациента отравить,

Едва он смрад вдохнёт зловонный,

И стона не успеет испустить.

И я того врача анафеме предал.

Монаха-брата к совести призвал,

Кудесника премудрого прогнал,

И клятвенно я им пообещал,

Что с первым облаком зловонным

От смеси адской, подожжённой,

Проснётся демон непокорный,

С трудом вместившийся в мой меч.

В итоге часа не минуло,

Как князь владетельный заснул

Тем сладким сном, каким не спал

С тех самых пор, как князем стал.

Браунинг представляет картину жизни в соответствии с тем, как её описал Парацельс.

Вот что он говорил о Лютере:

«Противниками Лютера являются, по большей части, фанатики, беспринципные люди, ханжи и негодяи. Почему вы называете меня Лютером от медицины? Вы же не имеете в виду удостоить меня чести, присваивая мне такое имя, потому что вы презираете Лютера. Но мне не известны никакие иные враги Лютера, кроме тех, чьи потребительские перспективы нарушаются его реформами. Его враги те, на чью тугую мошну он покушается. Я предоставляю Лютеру отстаивать то, что он утверждает, я же должен отвечать за то, что я говорю. Кто бы ни был противником Лютера, он заслуживает моего презрения. То, что вы желаете Лютеру, вы также желаете и мне; вы желаете нам обоим оказаться на костре».

Эколампадий надеялся, что Парацельс укрепит протестантскую партию в Университете, и настаивал на его назначении. Но вполне вероятно, что как бы решительно Парацельс ни выступал на стороне противников «поповской братии», он прежде всего был занят реформированием врачебного дела и имел слишком много поводов для столкновений и споров со своей стороны, чтобы взять на себя ещё и споры других людей. По своим убеждениям он был, несомненно, ближе к реформаторам, чем к отступившим от веры церковникам. Возможно, его удерживала некоторая неопределённость относительно того, как далеко порыв свободомыслия может завести протестантов; или до какого предела могут дойти люди в отношении отделения от церкви, допущенного однажды; или относительно признания Библии, как единственного авторитетного источника, без проверки неминуемых и многочисленных неправильных представлений в её учении, что, в сущности, подрывало основы Протестантизма. Он уже сталкивался с неправильным пониманием Библии в естественных науках; не было ли опасности появления злоупотреблений со стороны невежественных людей в религии?

Когда в конце 1526 года в Страсбурге его застало приглашение на должность в Базеле (оно исходило от протестантского большинства в магистрате), он принял его, и, отказавшись от гражданства и дома в Страсбурге, переселился в старый университетский город. Он сразу же почувствовал, что оказался яблоком раздора. Одно время университет имел право выбирать себе профессоров, но с постепенным усилением власти города это право находилось в подвешенном состоянии. Когда Эколампадий был назначен магистратом на должность лектора теологии, он не обрёл популярности в Университете, и его ходатайство о Парацельсе вызвало предубеждение к последнему. Как и следовало ожидать, светило галеновой школы, рекомендованный медицинским факультетом, оказался заранее подготовленным противником. Парацельсу удалось читать лекции лишь несколько недель, после чего университетская администрация вмешалась и запретила ему продолжать работу. Он апеллировал к членам магистрата. «Они считают, – писал он, – что я не имею ни права, ни полномочий читать лекции на факультете без их ведома и согласия; и они указывают, что я объясняю своё искусство врачевания способом, ещё не ставшим общепринятым, чтобы обучать любого человека».

Их раздражало не содержание лекций, а отход от старых методов, которые предписывали объяснение и комментарии в рамках канонических правил. Он же вместо этого осмелился предложить свой собственный жизненный опыт и свои собственные эксперименты. Более того, он посмел читать лекции на немецком языке, чтобы все могли понимать и чтобы новое учение могло освободиться от древних оков. «Я благодарю Бога, – писал он много позже, – что родился немцем».

Будучи немцем, он вёл рассказ о своих исследованиях словами немецкого языка. Но, ко гневу профессуры, изложение живых истин живым языком вело к принижению мёртвой науки с её мёртвыми догмами.

Англия обрела свой, присущий ей язык и своего Чосера[88]и вскоре должна была узнать своего Шекспира[89]; Италия обрела своё, присущее ей и прекрасное наречие, своего Данте[90], своего Тассо[91]; Лютер готовил для немцев немецкую Библию. Эберлин[92], Гейлер[93] и Эколампадий произносили свои проповеди на немецком языке, и их паства пела немецкие псалмы и гимны. Но то, что приветствовалось церковью, было запрещено в лекционных залах университетов. Парацельс был новатором университетского образования. Он дал определение врача на немецком языке – «чтобы все могли понимать». «Я презираем, потому что я одиночка, потому что я иной, потому что я немец».

Со временем запрет был снят, и он возобновил лекции. К нему стекались толпами студенты, лекари Базеля, его недруги и некоторые, немногочисленные, титулованные слушатели, такие как Ба-зилиус Амербах[94], способный понять и оценить. Кроме этих слушателей, присутствовала и неподготовленная публика, которую приглашал Парацельс, а все погрязшие в своём невежестве цирюльники, банщики и алхимики Базеля, приходили, чтобы поглумиться.

Д-р Юлиус Гартманн говорит так:

«Слава первого человека, который начал преподавать на немецком языке в немецком университете, принадлежит этому истинному немцу, Теофрасту фон Гогенгейму, до скончания времён».

Они, как им и полагалось, язвили, будто ему неведома латынь, хотя прекрасно знали, что обманывают сами себя. Они старались бросить тень сомнения на его учёную степень и вкрадчиво внушали мысль, что он её никогда не получал. Они стремились ожесточить его попытками заставить сделать неверный шаг. А он продолжал читать лекции и находил единомышленников среди своих студентов и почитателей среди благородных душ в лекционном зале.

Он не применял красного жезла[95], не расхаживал с самодовольным видом, не носил золотых цепей и колец. Он стремился завоевать доверие точной постановкой опыта, чётким объяснением. Мы почти наяву видим его в длинном зале с низким потолком; на нём простой дуплет[96]; он занят показательными химическими опытами, манипулирует ретортами и тиглем, стоящими перед ним на столе; он описывает каждое действие понятными словами и всегда очень точными, а за окнами течёт вечно прекрасный Рейн.

А ещё мы можем представить, как он идёт по улицам Базеля, совершая профессиональный обход больных, в рабочей одежде из серой дамастной ткани и в чёрном головном уборе тоже из дамаста. В этой одежде он зачастую работал в лаборатории, и она пачкалась и покрывалась пятнами от растворов и медикаментов, которые он готовил сам. Но он не считал пятна чем-то заслуживающим осуждения, пока их не становилось слишком много; тогда он покупал себе новую одежду, всегда из серого дамаста, а старую выбрасывал.

Его мало заботили холёные доктора Базеля. Он ценил скромность внешнего вида в купе с умной головой и умелыми руками.

«Хвалю испанских врачей, – говорил он, вспоминая Гранаду, – потому что они не разгуливают, подобно бездельникам, разряженным в бархат, с серебряным кинжалом на боку, в белых перчатках, а работают день и ночь с пациентами. Они не занимаются постоянным выгуливанием себя, а устремляются в лаборатории, надевают кожаную одежду и фартук из шкуры, чтобы вытирать об него руки; они не носят колец на руках, которые им приходится совать в древесный уголь, от чего их руки так же черны, как руки угольщиков. Поэтому они обходятся без излишества сверкающих драгоценностей».

Так он писал в своей «Большой Хирургии».

Во что бы он ни был одет, он пристёгивал к поясу свой длинный меч, за который держался так же цепко, как разряженные доктора за свои кольца и красные жезлы.

«Врач должен наполнять себя жизненным опытом, а не слоняться в красном плаще с блёстками. Называться врачом и не исполнять работу врача – лишено смысла; два явления должны гармонично сочетаться: звание врача и дело врача, целитель и целительство, мастер и мастерство».

Его мастерство подтверждалось выздоровлением его пациентов, и остальные врачи, мучимые завистью, изыскивали способ подвергнуть его проверке всем врачебным сообществом Базеля. Ставился вопрос, правомочен ли он практиковать в городе. Университетский устав содержал необходимую для таких случаев статью, которая предписывала любому вновь прибывшему штраф в тридцать гульденов, в случае если новичок проигнорирует это условие. Парацельс отказывался подвергать себя любой процедуре такого рода, но эта попытка уничтожить его в преддверии назначения членами магистрата принудила его подать прошение. Он написал членам магистрата, к которым он обращался как к своим «уважаемым, добродетельным, здравомыслящим, предусмотрительным, мудрым, любезным и доброжелательным господам». В этом обращении усматривается ироническая нотка, поскольку их предусмотрительность и житейская мудрость отсутствовали, когда они подставляли своего кандидата под удар, от которого эти качества должны были его защищать. Он просил их восстановить его в правах. Они должны оставить его в этой должности и подтвердить полномочия, чтобы он мог исполнять свои обязанности. Он не был предупреждён о праве профессуры вмешиваться, и оставил работу в Страсбурге, чтобы принять их приглашение.

Другой вопрос, затронутый в этом письме, касается руководства городскими аптекарями. Он привёл в ярость этот класс, отказавшись оказывать им содействие или прописывать их лекарства, которые приносили огромные доходы. Он сам изготовлял лекарства в своей лаборатории и применял их вместо их тошнотворных отваров. Он применял свою тинктуру опия, лабданум, как он её называл, свои растворы сурьмы, ртути и мышьяка, свои препараты цинка, железа и серы.

Аптекари и понятия не имели о таких вещах. Он считал их медикаменты устаревшими и негодными, а цены до нелепости высокими. Как городской врач, он осуществлял надзор за аптекарями и обнаружил не только их безответственность и нерадивость, но и факт тайного сговора с врачами. Обо всём этом можно прочитать в его обличающем письме. Он требовал провести тщательную проверку аптекарей и их запасов сырья, чтобы их деятельность строго контролировалась, чтобы их рецепты оценивались городским врачом и чтобы аптекари сдавали экзамен перед получением места, потому что в их власти тела и жизни больных, чтобы лекарства оценивались в соответствии с твёрдо установленными нормами. А также требовал покончить с непомерными ценами, которые разоряют людей.

Это замечательное воззвание – смелое, решительное и полезное – возымело действие, и Парацельс был избавлен от немедленного изгнания.

5 июня 1527 года он вывесил программу своих лекций на доске в университетской аудитории, приглашая приходить на них всех желающих. Объявление начиналось с приветствия всех интересующихся искусством врачевания. Далее он провозглашал его благородную и важную сущность – дар человеку от Бога, и необходимость развивать это искусство, делая его более значимым и известным. Он принимал на себя эту миссию не для возвращения к учению древних, но для продвижения вперёд – туда, куда указывает природа, через исследовательское проникновение в сущность явлений, где он сам сделал открытия и находил истину, постоянно опираясь на экспериментирование и накопленный опыт. Он был готов противостоять покорному следованию устаревшим взглядам, будто бы они были непреложными истинами, которым никто не дерзнёт возразить. Вероятно, знаменитые доктора получили дипломы, обучаясь по книгам, но ни один целитель не учился по книгам. Чтобы быть врачом требуется не учёная степень, не беглость речи, не знание древних языков, не прочтение множества книг, но знание вещей как таковых и их свойств. Врач обязан различать типы заболеваний, их причины, их симптомы и знать надлежащие лечебные средства. Именно этому Парацельс намеревается обучать, ибо он обрёл это знание опытом – мудрейшим учителем – и упорным трудом. Он заявлял, что обучает тому, чему научился сам, и его лекции будут основаны на трудах, которые он уже написал, о лечении внутренних и наружных болезней, о терапии и хирургии. «Во исполнение Божьего предписания, желаю вам найти себе такое применение, чтобы наша попытка сделать шаг вперёд в лечебном искусстве достигла цели». Такими словами заканчивалась его программа, и такими словами он ответил своим оппонентам.

Через две недели наступил Праздник Святого Иоанна. Студенты сложили и разожгли костёр перед университетом. Костёр полыхал во всю силу, когда подошёл Парацельс с книгой Авиценны «Канон врачебной науки» в руках и бросил её в огонь со словами: «В Огонь Святого Иоанна, чтобы все неудачи растаяли в воздухе вместе с дымом». Это был вызов сторонникам старой школы. Такой же вызов бросил Лютер папству, когда сжёг папскую буллу[97]и Устав за Эльстерскими Воротами Виттемберга. И Роджер Бэкон высказывал желание сжечь все труды Стагирита[98]. Парацельс сжёг всё связанное с отжившими традициями Галена и Авиценны. Это был символический акт, как он объяснял позже в своём труде „Paragranum“ («Парагранум»[99]): «Что кануло в вечность, должно сгореть в огне, оно больше не годится к применению; что истинно и полно жизни, в огне не горит». Человек находился в кабале у изжившей себя церкви и у оторванной от жизни науки – да будет с этим покончено навсегда. День и ночь работал Парацельс над лекциями, надиктовывал их своим секретарям с необычайной живостью, энергично вышагивая взад и вперёд по комнате, с горящим взором «человека, охваченного вдохновением».

Он пренебрёг каникулами, которые длились в Базеле с середины июля до 21 августа, полный решимости выиграть время, которое университетская оппозиция растрачивала без пользы, и зал был всегда переполнен. Он неизменно стремился делать всё, что было в его силах, ради тех, кого учил, «не утаивая ничего, что могло быть полезным для больных». Разве не сделал Христос исцеление страждущих душ и тел первостепенной заботой и, следовательно, для Его последователей первостепенной обязанностью?

Он дополнял свои лекции практическими наглядными показами. Самые подготовленные из его студентов сопровождали его к лежащим в постели пациентам и учились, наблюдая, как он ставит диагнозы и как он лечит. «Опыт, – говорил он, – лучше, чем все уроки анатомии в лекционном зале. Если они хотят понять болезнь, пусть они разберутся в ней как следует, рассмотрят симптомы, изучат её стадии, определят её продолжительность, выяснят для себя её причину и последовательность её течения, найдут способы облегчения страданий, сами составят лечебные препараты».

Он водил их по окрестностям, чтобы они сами изучали лекарственные травы там, «где Бог определяет их место произрастания». Как иначе они должны узнавать их в микстурах и порошках, даже умело соединённых? Лучше всех книг, лучше аптекарских огородов, при всей их насыщенности, были открытые пространства, где садовником была Природа, ибо там целебные травы росли вольно, забирая из земли и воздуха полезные вещества, которые делали их целебными, «в окружении Природы, которую укрывает лишь один купол, где аптеками являются луга, долины, горы и леса, из которых мы получаем припасы для наших аптекарей».

Он вовлекал их в занятия алхимией, химией, экспериментированием, так как они должны были стать аптекарями для самих себя и уметь дистиллировать, смешивать, растворять приготовленные ими лекарства, а научить и развить это умение можно было только непрерывным наблюдением и непрерывной практикой. Мы располагаем списком, где перечислены некоторые из его лекций, и даже этот список затрагивает многие разделы медицины:

I О пропорциях и ингредиентах в рецептах и природных веществах.

II О диагностике по пульсу, внешнему виду и другим симптомам.

III О болезни, возникающей от повышенной кислотности.

IV О болезнях кожи.

V Об открытых ранах и язвах.

VI Хирургические лекции о ранах, полученных на войне.

VII Об аптечном деле.

VIII О кровопускании.

IX Об изготовлении лекарственных средств.

«Я хочу, чтобы вы учились так, – не уставал он убеждать, – что если вашему ближнему потребуется ваша помощь, вы будете знать, как оказать её, не стоять, задрав нос, подобно книжнику, священнику и Левиту[100], от которых не получить никакой помощи, но поступать как добрый самаритянин[101], который был человеком, сведущим в природных явлениях, которому дано было знать и помогать. Ни от кого иного не ждут большей любви, чем от врача».

Кое-кого из беднейших студентов он приводил к себе домой, кормил, давал одежду и учил всему, что нужно. В ответ они были его секретарями, а когда им позволяли их знания – его помощниками. Им приходилось выдерживать немалую нагрузку, поскольку он сам не ведал усталости и заставлял их трудиться далеко за полночь. Иногда он поднимал их среди ночи, потому что ему приходило в голову какое-либо воспоминание, некий случай из жизни или новое направление мысли. Но он обучал этих людей на таком высоком уровне, что им было по силам работать вместе с ним, самостоятельно проводить опыты в лаборатории, вести наблюдения и делать заключения о процессах. Будучи искуснейшим среди них, он оказался однажды у постели больного и бедного пациента и спросил его, откуда он. «Я родом из Мейсена, – ответил юноша, – и я потратил все деньги в Гейдельберге. Этой зимой я хотел бы преподавать, чтобы оплачивать жильё и стол».

«Если у тебя нет никакого лучшего занятия, – сказал Парацельс, – ты можешь придти ко мне, и я обеспечу тебе стол».

Вскоре молодой человек стал известен как «студиозус[102]Франц». Он заслужил это прозвище неизменной преданностью своей работе и своему учителю, о котором он спустя многие годы говорил как о «блаженной памяти о дорогом учителе Теофрасте Парацельсе». Его прилежание было вознаграждено – он стал выдающимся врачом.

Однако среди многих приходивших к нему встречались люди, преследовавшие свои узкие и подлые цели. По их мнению, его искусство исцелять было обусловлено знанием определённых секретов и магических лечебных средств, которые они намеревались разузнать, делая вид, что оказывают ему услуги, и надеялись таким способом выгодно устроиться в жизни – стать известными врачами без упорной и нелёгкой учёбы и без опыта. Но именно на этих двух опорах и зиждилось его искусство врачевания, а также на силе его личного воздействия. Он обладал великолепным даром вызывать стремление к выздоровлению, а также желание применять лекарственные средства, содействующие этому. В те времена люди перешёптывались о его чудодейственных снадобьях и колдовских приёмах, эти подлые души надеялись застать его врасплох за их применением и научиться использовать их для своей собственной выгоды. Его самым эффективным лекарством была, несомненно, настойка опия, из которой он не делал секрета и которую давал, чтобы восстановить сон у страдающих от бессонницы, унять боль и настроить на выздоровление.

Вероятно, у него был небольшой запас опия, приобретённого в Константинополе, из которого он готовил свой Лабданум и который хранил надёжно спрятанным, предположительно, в рукоятке своего меча. Он считал настойку Лабданума своим лучшим химическим открытием. Именно препарат опия, или Лабданум, был тем средством, которое исцелило маркграфа Филиппа Баденского; и за которое он, по пробуждении от лёгкого сна, вызванного препаратом, втиснул в руку Парацельса драгоценный камень, прежде чем целитель был изгнан без вознаграждения из дома. Этот камень Парацельс носил до конца дней своих как протест против незаслуженного оскорбления. Но то, что превышало по действенности настойку опия, была его вера в могущество Бога, его безупречная жизнь, его искреннее желание помогать своим ближним. Что-то от божественной силы Христа было ниспослано ему.

Одним из этих приспособленцев, возможно, не худшим из них, хотя и с самой дурной славой, был Иоганнес Хербст, по прозвищу Опоринус. Чтобы заполучить деньги на учёбу, он женился на пожилой вдове, которая изводила его своим брюзжанием. Он пошёл к Парацельсу в надежде, что, возможно, подсмотрит секреты, обладание которыми он приписывал ему, и таким образом сможет сам прославиться и разбогатеть. Два года пробыл он у него, и поначалу пользовался доверием и, очевидно, заслуживал его.

Но или потому что он был пристыжён, так как Парацельс читал его мысли и знал, что у него в душе, или потому что был подкуплен врагами своего учителя, он оклеветал его в доносе, который предал гласности и о котором в старости горько сожалел. Кто из спасителей мира не имел своего предателя?

Опоринус не обнаружил никакого магического средства от всех болезней, ибо его и не существовало. Парацельс сам сравнивал применение такого лекарства, панацеи от всех болезней, с «верховой ездой с одним седлом для всех лошадей, что приносит больше вреда, чем пользы».

Глава VI

Лекционный зал

Все уголки амфитеатра заполнены

учёным людом.

Эколампадий, здесь сидящий, как

кладезь мудрости вселенской,

И Кастеллани тут же, рядом,

ему познанием не уступит,

А вот и Мюнстера посланец,

а там Фробениус преславный.

Intimatio Theophrasti (Объявление Теофраста), как Хузер[103]называет программу в алфавитном указателе к седьмому тому своего издания «Научных Трактатов и Сочинений Парацельса», было напечатано в Базеле, и его экземпляры ещё встречались в начале XVII века. И если бы не перепечатки, которые сделали Токситес[104] (Михаэль Шютц) в своём Paragraphorum в 1575 году и Хузер в 1591 году, нам бы не привелось узнать о курсе лекций, прочитанных Гогенгеймом в течение первого года проживания в Базеле, так как все экземпляры первоначального тиража затерялись.

Вероятно, программа была подготовительной и предназначалась для введения в курс терапии и хирургии во всей его полноте и со всеми деталями – в курс новейших методов лечения наружных и внутренних болезней, который был неожиданно прерван событиями 1528 года. В течение тринадцати лет, прошедших после его отъезда из Базеля, кипучая профессиональная деятельность Гогенгейма находила ежедневное применение почти в любых мыслимых проявлениях нездоровья, которые ему встречались, будь то вспышка бубонной чумы, лихорадочные состояния и эпидемии или органические, случайные и заразные заболевания.

Мы можем предполагать, что некоторые из прочитанных лекций содержатся в десяти книгах, озаглавленных «Архидокса», и в «Книге трёх начал», и что к этому периоду относятся трактаты об особых растениях, о соли, о купоросе, о мышьяке, о сере, о сурьме; о целебных источниках; о фармации и её препаратах; о микстурах и порошках; об открытых ранах, о язвах и способах их излечения; о припадках и параличе, о переломах, контрактурах и травмах, которым люди подвергаются при несчастных случаях, при нарушениях процессов пищеварения и кровообращения или в случае ранений, полученных на войне. Очень важными были лекции о том, что определяет хорошего врача в противовес другому, который по окончании всех школ не знает болезни, с которой встречается, и не имеет опыта, который указал бы ему способ её лечения.

Нелегко сделать выбор среди такого изобилия материала. Но и краткий precis[105][106] одной или двух лекций в дополнение к уже представленной, о его основных принципах может показать, какого рода обучение получали студенты в Базеле в 1527 и 1528 годах от этого вдохновенного и вдохновляющего реформатора медицины.

Рассматривая эти лекции, мы должны хорошо представлять себе время, когда он преподавал, чтобы не отождествлять его точку зрения с уровнем развития, достигнутым медициной за последнее столетие, уровнем, к которому его мужество и упорство направляли все последующие поколения. Он покинул башню без окон и обратил свой взор к далёкому горизонту, который постоянно отступает, когда люди стремятся приблизиться к нему.

„Le progress des sciences rend inuile les ouvrages qui ont le plus aide a ce progress / Comme ces ouvrages ne servent plus. La jeunesse croit de bonne foi qu’ils n’ont jamais strvi a rien“[106]. Этими знаменательными словами Анатоль Франс обнажил неблагодарность современных интеллектуалов, нашу неспособность осознать выдающиеся события прошлого, которые дали жизнь удивительному настоящему.

В 1571 году Токситес напечатал в Страсбурге при посредстве Кристиана Мюллера «Непревзойдённый Трактат Филиппа Теофраста Парацельса, знаменитого и сведущего немецкого алхимика и учёного мужа». Эта книга включает в себя также лекции по четырём другим темам. Позднее «Непревзойдённый трактат» был издан у Хузера под названием „Antimedicus“ («Антимедикус») в «Хирургических Тетрадях и Сочинениях». Это самый впечатляющий призыв Парацельса к своим студентам применять силу духа наряду со знаниями в их профессиональной работе. Издание Токситеса выгодно отличается тем, что напечатано непосредственно с рукописи Гогенгейма и, следовательно, ничего не утратило из действенной мощи оригинала. Мы обнаруживаем трактат после обращения к читателю и длинного предисловия – оба написаны Токситесом на латыни.

Парацельс указывает на «Три качества, которые должен хранить в себе добродетельный и безупречный хирург».

Первое из них касается собственно нрава врача и рассматривается в семи трактовках:

«1. Он не должен считать себя способным излечивать во всех случаях.

2. Он должен ежедневно учиться и усваивать опыт других.

3. Он должен лечить каждое заболевание с полным знанием дела и не должен дезертировать или отказываться.

4. Он всегда должен быть сдержанным, серьёзным, целомудренным, жить праведно и не быть хвастуном.

5. Он должен думать о потребностях больных, а не о своих собственных: о своём умении лечить, а не о своём гонораре.

6. Он должен предпринимать все меры предосторожности, которые подсказывают ему опыт и знания, чтобы не быть поражённым болезнью.

7. Он не должен допускать дурной репутации своего дома, так же как не должен быть палачом, вероотступником и иметь отношение к клану священников ни в какой форме».

Далее он даёт более пространные пояснения к каждому пункту:

1. Врачи, которые сделались врачами за деньги или после продолжительного ученичества, торопливо прочитывают свои учебники, после чего немногое задерживается в их головах. Однако глупцы ходят по городу с таким видом, что попытка со стороны больных возразить врачу могла бы считаться преступлением. Цирюльники, банщики и прочие убеждены в том же и думают, что они познали всё о кровопускании, выскабливании, об ударах молотком[107], как будто это является соответствующим болезни лечением, и эти простофили считают себя великими специалистами; и если они не держали экзамен в Нюрнберге, где же, в самом деле, многих из них всё-таки аттестуют?

2. Врачу желательно быть как можно более наблюдательным и знающим, так как, возможно, наступит час, когда какой-нибудь случай посрамит все книги и весь опыт и поразит его своей небывалостью, так что, каким бы умудрённым он ни был, он в этом отношении проиграет. Вот почему вы должны ежедневно учиться, примечать, наблюдать с усердием, не отказываться с презрением ни от какого урока, как и не слишком полагаться на самих себя, а главное – осознать, как мало вы ещё умеете, несмотря на звание врача и умельца. По этой причине вы должны всегда учиться, ибо кто умеет делать всё, или кто может предвидеть всё, или кто может знать, где могут быть обнаружены разные лечебные средства? Вы не должны сидеть на месте, вы должны принимать, не гнушаясь, всё, что попадётся вам под руку, и не позорить звание врача и знатока. Ибо псевдоврач – это всего лишь самодовольный глупец и франт при дворе, из-за которого истина и подлинное знание подвергаются презрению.

3. Когда за лечение больного берётся безграмотный доктор, дела идут плохо, и виноват в этом он по причине своего сребролюбия. А вот премудрый лекарь не поступает опрометчиво, как и не считает себя способным вылечивать все болезни; такой не станет ездить или ходить пешком по улицам к одному и тому же больному, поскольку эти действия всё равно не помогут. Но если он знает, что больной может излечиться только с его помощью, потому что более знающий доктор не появится, он продолжит намеченное им лечение из чувства долга и совести ради.

4. Если доктор воздержан, его не будут занимать множества иных дел; он не заговорит первым, как и не примет приглашение первого встречного, и не будет вовлечён в любовные интриги, и не поддастся на кулинарные соблазны, и не заинтересуется хождением из лавки в лавку. Он будет трезвенником, не запятнает себя никакими хитрыми выходками, он не подмешает ни капли жульничества в то, что делает. И он обуздает низменные влечения, ибо врач, если он не целомудрен, отвратителен. Он не стоящий врач, ему нельзя доверять.

5. Если врач живёт только своими желаниями, он перестаёт заботиться о том, каким должен быть врач. Он усваивает приёмы сплетен и лести, и он учится умасливать монахов и монахинь в монастырях, выпрашивая себе прокорм, и он наобум раздаёт советы, на которые не имеет права. Ибо долга отсрочка, которую Бог даёт вору, прежде чем тот будет повешен; а зачастую он вообще ускользает. Те, кто черпают материал для своих лекций из книг, просто остаются в живых дольше, чем вор: они вводят в заблуждение слепых, будучи сами слепы. Они как глыба на дороге. Но если врач любит своё ремесло, делает всё необходимое для заболевших, он берётся за лечение не двадцати пациентов, а пяти, ибо мы можем найти подход ко всем болезням не в большей степени, чем мать может родить своё дитя императором. Если же он праведник, он не заботится только о гонораре, он не говорит себе: «Давай работай, иди своим путём, стряпай рецепты». А если он вступает на эту дорожку, то люди говорят: «Ну и времена! Кто может всех на свете сделать здоровыми?» Если вы желаете почестей и денег и подарков от женщин, придерживаетесь мнения, что вы можете излечить весь свет, тогда прочь отсюда, избавьте больных от мучений, так как вам хорошо известно, что вы принесёте им только вред, и ни на что иное вы не способны.

6. Те, кто думают только о своём гонораре, не нуждаются ни в знаниях, ни в опыте, ибо они занимают позицию стороннего наблюдателя. Кто тебя осудит? Или скажет, что это твой промах? Ты знаешь своего Авиценну (и то плоховато!), ты знаешь Гиппократа и ещё много чего! «Будь что будет, – думаешь ты. – Смерть ли, исцеление ли, меня не за что винить, поскольку либо одно, либо другое неизбежно случится». А если кто-либо, если только не д-р Бононский или давно забытый древний софист, не столь высоко образованный и обвинит, он не будет знать, что сказать. Такой врач не должен иметь практики. Пусть он обратится к опыту другого врача и учится на его практике и на его советах.

7. Если врач содержит дом, пользующийся дурной славой, он ввергает врачевание в бесчестье. Он превращает свой дом в вертеп, бесполезный для медицины, но приносящий ему деньги. Если он сделается палачом, он будет лишать жизни своих пациентов. Он должен сохранять своё сознание чистым и не ликовать, что никто не дерзнёт обвинить его. Он должен постоянно обращать свой взор к Богу и бояться Его, поскольку Он может увидеть замышляемое в душе убийство, когда ты его усердно готовишь, и Он не примет во внимание ни сокрытие преступления императором, ни папское отпущение грехов. Он примет решение в отношении убийцы.

«Если он отошёл от веры, от него, будьте уверены, не было пользы в монастыре, тогда что он должен делать во врачебном деле? Ведь монахи, которые занимаются врачеванием, делают это не из чистых побуждений. – Если он станет отступником иного рода, он превратится в весьма сомнительного врача и будет работать за звонкую монету. Ни один из поповского клана, ни один из какого-либо святого ордена не пригоден для врачебного дела, потому что врачевание требует человека особенного склада. Никто не может быть слугой двух господ; каждый будет требовать немалой работы на себя. У священника свои особенности. Жребий против него. Дух врачевания не может смириться с ним по причине его распутства. Есть ещё и множество других, у которых не должно быть ничего общего с хирургией, например доктора, имеющие алчных жён, и тому подобные, ибо из-за них врачевание приходит в упадок и практикуется только за монету. – Актёры и племя стихотворцев не должны иметь доступ к врачебному делу, они слишком насмешливы, а быть серьёзными не благое дело для них».

Второе качество касается пациентов. Врач должен знать больных и все обстоятельства, имеющие отношение к их болезни, как плотник знает дерево.

Это качество Парацельс разделил на шесть частностей:

«1. Врач должен знать, сколько видов ткани имеется в теле и как ведёт себя каждый вид в отношении человека.

2. Он должен знать все кости, такие как рёбра, и их оболочки, и различие между тем и другим, их взаимозависимости и сочленения.

3. Он должен знать все кровеносные сосуды, нервы, хрящи и то, как они скреплены.

4. Он должен знать протяжённость, количество, форму, состояние и назначение каждого органа тела, его специфическую плоть, костный мозг и все остальные подробности.

5. Он должен знать, где расположены все выводящие протоки и как должны происходить выделения; а также то, что находится в каждой полости тела, и всё о кишечнике.

6. Всеми своими силами и всем существом он должен стремиться понять жизнь и смерть, каково значение основных органов человека и что каждый орган способен перенести и чему его можно подвергать».

Парацельс объясняет эти тезисы более подробно:

«1. Если врач не знает разнообразия человеческой плоти, и где размещён каждый её вид, как он должен будет распознавать, что нужно каждой ране, и выбирать то, что будет полезным? Каждый отдельный вид повреждается по-своему, и даже если бы все они могли быть вылечены одним методом, результат был бы в каждом случае разным, поскольку каждая плоть имеет свою неповторимую природу. Хирург, который не знает, как распознавать их, не подходит для искусства хирургии, даже если он имеет звание доктора и магистра. Ибо оба эти звания относятся к научным знаниям, а знаний у него нет.

2. Если он не знает костей, как он будет исправлять то или иное повреждение? Как он поймёт его характер или то, какими могут быть его последствия? Наружная обработка раны недостаточна; мы должны знать её внутреннее состояние лучше, чем наружное, поскольку тот, кто хорошо знает кости тела, понимает повреждение черепа, ранение в области рёбер, а также в состоянии оценить, на что можно решиться в обоих случаях и чего категорически нельзя делать. Если он не знает, он прибегает к описаниям в книгах, и будет оправдывать это выдумками, и будет усугублять травму больных упущением по причине своего невежества; и пусть он хоть десять раз и сверх того получает звание доктора и корифея, он, тем не менее, остаётся всего лишь искателем удачи и неким типом, которого больным следует избегать.

3. Каждый сосуд в теле имеет свою отличительную особенность, и врач, который не знаком с каждым, не сможет вылечить ни одного из них, так как если вы не знаете степень опасности в ранении, как вы будете лечить его? Вам неведомо, где расположены вены, как и то, как их быстро зажать, чтобы раненый остался жив, поскольку такие приёмы осваиваются только знанием. И всё-таки вы можете стать доктором и магистром, подобно другим глупцам.

4. Если вы не знаете протяжённость, количество, форму, расположение и назначение каждого органа вместе со всем тем, что к нему относится, это признак того, что вы совсем ничего не знаете, потому что это самое меньшее, что вы должны знать: ведь вы даже не знаете, что у вас самих есть и в каком состоянии вы сами. Прекрасный знаток, воистину! ловкий цирюльник и банщик, которому приходится щеголять краснобайством, потому что делать ничего не умеет.

6. Врач должен иметь способность к прогнозированию и делать заключение на основании изученных симптомов. Нет смысла гордиться схоластической учёностью, книжными знаниями и странствиями. Вся эта болтовня есть мишура, если нет знаний!»

Третье качество касается лечения и того, что надлежит знать врачу; это качество подразделяется на семь частностей:

«1. Он будет знать все виды растений и хорошо представлять себе, как их можно применить.

2. Он будет знать, какие лекарственные средства очищают и залечивают быстро, а какие медленно, и применять их в зависимости от характера ран.

3. Он должен быть готов к любой возможной случайности и распознавать, что это и когда оно случается.

4. Он должен знать, что разрешать и что запрещать больному; что пригодно и что не пригодно.

5. Он должен знать, какое лекарство наиболее полезно в данных обстоятельствах и не должен экспериментировать с другими, в которых он не сведущ.

6. Ему должно быть известно о действии каждого лекарства, о том, как усилить или ослабить его при необходимости, и он не должен замыкаться на одном и том же.

7. Он не должен гнушаться никаким опытом, как и наукой, и учиться у всех, чтобы знать больше.

Знай, есть два типа врачей: те, кто внимают звону монет, и те, кто внимательны к нуждам больных».

Эти цитаты бросают мрачный свет на состояние медицинской профессии в первой половине XVI века и на характер и поведение её практикующих представителей. Парацельс не упускал возможности разоблачать последних и делал это, глядя им в лицо, потому что как раз такие и протискивались в его лекционный зал, и с его стороны это был акт исключительного героизма. Он был вынужден разоблачать бесстыдное невежество, оскорбительное высокомерие и алчность докторов-хищников своего времени, чтобы воспитать своих студентов умелыми врачами и побудить их учиться, экспериментировать, искать истину всеми силами души и разума, чтобы возвысить до подобающего им места законные претензии раненых, больных, страдающих. Он делал это бесстрашно, возможно, не без подспудного чувства удовлетворения в разоблачительной борьбе с развращённой корпорацией. Он считал, что его справедливое негодование было необходимо для крушения вредоносной системы, которая господствовала в лечебном ремесле.

Для иллюстрации его метода врачевания мы должны подобрать один-два трактата, в которые он вложил свою теорию трёх основных начал.

Выбирая трактат об открытых ранах или кожных болезнях, который логически вытекает из трактата только что цитированного, в томе, изданном Токситесом в Страсбурге в 1571 году, мы встречаем поразительный образец метода, к которому обращался Парацельс в применении своей теории на практике. Невозможно воспроизвести эти лекции полностью по причине их пространности, но приводимые цитаты даны как можно ближе к его манере изложения.

Трактат начинается с теории и повторяет его точку зрения, что Бог предоставляет лечебные средства исключительно в природе и что Он направляет на их открытие и применение.

«Все кожные повреждения вызываются солью: как она разъедает ржавчиной железо, так она разъедает и ткани тела. В минералах встречаются разнообразные виды ржавчины, или повреждений, так как каждый металл имеет свою собственную, особую природу: так, медь повреждается иначе, чем железо. И знание этих особенностей помогает нам осознать, что такое же разрушение возникает и в человеке. К примеру, есть у человека больное место, и оно заживляется лечением. Металл тоже имеет болячку, и она может заживляться лечением. Что происходит с одним больным, происходит и с другим; ибо это есть секреты естества, Magnalia Artium, которыми Бог наделяет врача. Он подготовлен к восприятию этого чудесного знания, чтобы находить его в подсказках природы и у больных, которых он может наблюдать и у которых может вычислить его. Следовательно, врач должен знать, что наносит вред коже и что излечивает это повреждение, ответы на оба вопроса следует искать в природе.

Природа соли такова, что она пожирает и гложет подобно скрытому огню, который никто не может видеть в вещественной форме, или подобно ожогу крапивы. Обращайте внимание на травы, особенно на пряные; их листья, их цветы, их плоды обжигают подобно маленьким язычкам пламени; к таким растениям относятся кресс водяной, горчица, крапива. Таким же образом подмечайте животных, которые кусают и жалят. Все они обладают и действуют невидимым огнём, результат чего виден. Как в явлениях внешней среды, так и внутри человека. В нём пребывают разнообразные соли, которые со временем уподобляются маленьким язычкам пламени в теле. Одна соль может воспламенить другую, и такая способность дана ей природой. Также много солей можно обнаружить в деревьях. В некоторых имеется вид соли, который точит древесину на манер червя. Также и в человеке, в волке, в других животных имеются соли, например, мышьяк, который расползается, действуя разлагающе и разрушающе. Это происходит всюду, где могут быть соли, и это соответствует их природе. А в человеке много типов и видов их, так что ни одно повреждение не походит на другое. Одни соли обжигают, как это делает крапива, некоторые, как купорос, другие вызывают зуд, подобно свинцу, от некоторых появляются волдыри, как от горчицы; что бы там ни было, эти явления в человеке должны быть выделены, как выделяются явления в природе, и классифицированы соответственно с тем или иным семейством и видами.

Соль действует в своей, присущей ей, манере, то есть она пожирает себя, но она также пожирает собой ртуть и серу и является причиной своего собственного разрушения, как это происходит со всеми порождениями, достойными уничтожения, которые не поглощают ржавчину и не останавливают разъедание и обдирание. Эти заботы во власти природы, которая забирает их и уничтожает. Следовательно, человек должен посоветоваться с врачом, который осведомлён о могуществе природы. Ибо врачевание есть талант, и тот, кому он дан, владеет им, а узнавать то, чем владеет природа, есть начало таланта. В этом мудрость. Ведь доктор постепенно становится целителем на примерах, доказательствах, на освоении знаний и предписаний в работе и на божественном откровении природы. Вследствие этого каждый врач должен понимать это, при условии, что он вооружён способностью к целительству, какой её создал Бог, и не делать попыток обходиться без неё. Таким образом, в явлениях природы и в человеке есть тайный огонь, в котором, когда он горит, люди плавают, подобно извести, бурлящей в воде. Ибо тело, именно в том месте, где помещается соль и где она жжёт подобно перцу или щёлочи, может быть сравнимо с жидким телом. Оно пожирает именно то, что является его собственным телом; соли железа выжигают железо, соли меди выжигают медь, и каждая часть тела имеет свою собственную соль – кровеносные сосуды, ткани, костный мозг, кости, сочленения, каждая соответственно своей природе. Любой, кто хорошо знает эти виды, знает, как в теле возникают болезненные места.

Среди учёного люда ходила пословица, гласившая, что „где кончается философ, там начинается целитель". Она означает, что врачу необходимо наблюдать и набираться опыта общения с активными силами природных явлений, чтобы изучать их там, где он их находит. В человеческом теле имеются соль жгучая (flamula), соль буры, соль мышьяка и много других. О них никто не теоретизирует, как это было у древних, и никто не изучает их, как это было у философов, поскольку нарывы и раны имеют свои законы, а на предположениях ничего нельзя строить. Поэтому целитель не может начаться, пока не прекратится философия. Эти законы, должно быть, саморегулирующиеся, а философия об этом ничего не знает.

Наше учение исходит из того, что природа включила нас в свою работу; человек есть микрокосм, и это тот краеугольный камень, на котором врач должен давать свой обет. Существуют глубокие различия между тем, чему учили врачи древнего мира, и тем, чему мы сейчас учим, и, следовательно, наше искусство врачевания отличается от их [методов]. Ибо мы учим, что то, что исцеляет человека, также и ранит его, и то, что ранит, будет также и исцелять его. Ведь крапива может настолько измениться, что не будет обжигать, пламя не будет опалять, чистотел не будет заживлять. Таким образом, двойники полезны в целительстве: такая-то соль для такой-то болячки. Ведь то, что залечивает рану в природе, залечивает такую же рану в человеке. Врач должен научиться распознавать такие похожие повреждения, учась у природы, а когда природа не приводит своих собственных примеров в обучении, врач должен знать, какое лечение следует применить, иначе он не врач, а философ.

Плотник продумывает, каким должен получиться дом, и таким он его строит. С доктором не так. Он не может продумать, что за болезнь должна возникнуть, поскольку он её не вызывает. Её вызывает природа и прекрасно знает, что это за болезнь, а если бы доктор умел, он должен бы был осведомиться у природы и приобщиться к тому, чему она учит, ибо именно так и будет. Плотник срубает дерево и обрабатывает его так, как ему нужно и как ему хочется, но врач так не поступает. Болезнь не позволяет врачу манипулировать с ней по-плотницки, как ему хочется, но остаётся такой, какова она есть, такой её должен лечить врач. Следовательно, полезным будет учиться в том месте, где может быть найдено знание, а оно показывает себя по-своему, в свойственных ему проявлениях; оно не может рассказывать или учить изустно, но учит знаками; оно может живописать, давать указания, применять силу, заключённую в нём. Если Природа не желает давать знания каждому человеку, она проявляет свою науку через иносказания и тайные знаки перед теми, кто понимает. Таким образом, нашей мудрости мы учимся на образах и формах и путём сравнений; так что если мы имеем желание познавать, мы учимся внутри себя при их посредстве. Разве не сказал Христос: „Всем не дано познать, лишь им даётся и дано“? Лишь тому, кто может понять. Поэтому устаревшие теории с их причинами, соображениями и прочим заслуживают осмеяния. А те, которые идут по их следу туда, достойны ещё большего осмеяния. Такие люди соответствуют пословице: „Слепец ведёт слепых“, и как один такой падает в канаву, так и многие упадают во врачевание, без осознания того, что это талант, который даётся не каждому, без постижения знания и его искусства, без ощущения собственных недостатков, без способности видеть. В наше время есть много людей, в которых нет ничего и в которых никогда ничего не могло быть, которые не имеют ни ума, ни сердца для врачебного дела, по сравнению с которыми даже монастырские лекари не презираемы, и которые не дают себе труда признать своё невежество; хотя монахи-лекари испробовали все возможные жульничества, прежде чем броситься в поисках прибежища в медицину! Взгляните честно на свои знания и мотивы. Ведь многие среди вас не врачи, а крикуны и водители заблудших».

В следующей лекции Парацельс вернулся к своим «Трём Началам»:

«Соль есть то тело, которое оберегает два других от загнивания, следовательно, там, где есть соль, там не происходит гниения. Соли отводится место во всех телах, чтобы каждое могло сохраняться свежим. По этой причине существует много видов соли. Подобным же образом есть много разновидностей ртути и много разновидностей серы. И поэтому имеется много разных болезней и много видов распада. Всё, что имеет вкус и запах, есть соль; она может иметь вкус перца, и всё-таки это соль. В горечавке соль горька, в сахаре она сладка, в щавеле кисла, и всё же, какими бы разными эти вкусы ни были, все являются солью. Только все они несхожи, как несхожа плоть; одна подобна этой, одна подобна той, одна – плоти вола, одна – плоти птицы, одна – плоти рыбы, одна – рептилии, тем не менее, всё это плоть, в которой пребывает душа, или дух жизни, каждой. Но сколько бы различий мы не устанавливали, один человек сочтёт определённую ткань плотью, другой – нет. И тогда один человек скажет, что мёд не содержит соли, а перец содержит соль. А ведь и то и другое содержат соль, поскольку они не могли бы существовать как мёд и перец без соли. Итак, существует много разных солей видимых, так что врач может видеть, какого они рода, и дифференцировать их на много видов; но как в природе, так и в человеке, каждый вид соответствует его конкретному назначению. Соли, потребляемые человеком, относятся к разным видам, из которых одни поступают с водой, другие заварились в земле и извлекаются из неё водой. Иные извлекаются из металлов, другие находятся в коагулированной[108] форме, так что их разнообразие велико. Мы готовим тонкую соль, беспримесную соль, чистейшую соль и так далее. Но все эти соли сходны в одном – все они разрывают в клочья. Некоторые соли разрывают и затем залечивают, как это делают квасцы[109]. Как известно, алюминиевые квасцы и разрушают, и залечивают. Купоросные соли также видимы и существуют во многих видах. Существует много видов солей свинца, и они имеют разные свойства: сюда же относятся соли извести и соли, которые могут быть выделены из других тел. Запомните, они не существуют сами по себе, но примешаны, как третья часть всего сущего, для полноты состава. Поэтому каждое вещество содержит металлические тела в соответствии с его другими компонентами. Из чего следует, что металлические составляющие подвержены умиранию так же, как и другие, ибо их соль содержит мышьяк. Поймите, что так происходит со всеми другими видами тел. Вся земля образует единое целое посредством этих тел и связана ими с человеком. Через всех людей проходят ключевые каналы – солевые каналы, которые доходят до каждого органа человеческого тела во всех частях земли. Некоторые проходят через телесные поры, и подобно тому, как дождевая вода льётся с неба, влага втекает сквозь поры. Земля и небо соединяются в теле и там же разъединяются. И как под действием воды формируются камни на земле, так же песок и камни формируются в теле. А обнаружить это – задача скорее для терапевта, чем для хирурга. Вот почему этот вопрос следует рассматривать, начиная с истоков; но и хирургу следует знать всё о самозарождающихся заболеваниях, о том, что они появляются из-за солей, которые непрерывно растекаются, заполняя собой всё строение, все органы, плоть и кровь тела. Мы изучаем явление, как оно есть в нормальном состоянии, и тем более тщательно его должно исследовать в болезни. Нормальное состояние не приносит никакого вреда, потому что такие процессы имеют место в земле и в теле. В таком состоянии их не видно. Но когда они претерпевают соответствующие воздействия земли, мы видим их воочию посредством нашего ремесла. Как на примере бурного действия соли мы узнаём, как происходит расщепление пищи органами пищеварения, таким же образом мы совершаем другие открытия, когда обрабатываем квасцы, обжигаем известь и так далее. А когда явления найдены и объяснены, они становятся обличающими. Никто иной, как человек, есть тот скульптор, который ввергает своё тело в процесс обработки и создаёт из него то, чем оно становится в результате его трудов. Венчает его усилия хирургическая операция. А ведь препарирование, несомненно, начинается с exaltatia paroxismi[110], иного результата не бывает, и тело становится таким же ни на что не способным, каким оно, недвижимо, пребывало бы в земле».

Трактат имеет пространное продолжение; за ним следует другой, который представляет ряд лекций о лечении язв и болезней, возникающих от воздействия разложившихся солей. Приведено достаточно цитат, свидетельствующих о жизненности, глубине и размахе его учения, о его совершенно удивительном утверждении универсальности и подобия жизни в минералах, растениях и животных, утверждении, которое лишь сейчас становится существенной частью нашей науки, несмотря на то, что это понятие существовало в самых ранних мистических учениях. Парацельс утверждал, что Творец создал макрокосм и микрокосм взаимозависимыми во всех аспектах их физической сущности, так что всё, что необходимо человеку в окружающем его малом мире, предусмотрено для него в огромном мире природы. В своих трактатах он утверждал исцеляющую силу добродетельной и упорядоченной жизни и выражал отвращение к невежеству, неверию в Бога, хвастовству, лицемерию, алчности и безнравственности.

Из этого краткого обзора явствует, что Парацельс был отцом гомеопатии, что подтверждается всеми его сочинениями и его подбором методов лечения.

Краткое описание содержания двух других его трактатов о паралитических и других ударах, которые обездвиживают конечности, смогут, пожалуй, осветить другую сторону его учения. Эти трактаты были опубликованы в 1571 году в том же собрании трудов Гогенгейма, однако д-р Зудхофф утверждает, что издание Токситеса было третьим, так как они уже были напечатаны в 1563 году в сборнике Адама фон Боденштейна в Базеле и в 1564 году в Кёльне в приложении к „Philosophia ad Athenienses“ («Философии к афинянам»).

Токситес представляет своё издание как третье и добавляет к заглавию цитату из Псалма cxiv: «Не нам, господи, не нам, но имени Твоему дай славу».

В издании Адама фон Боденштейна, из которого взяты следующие строки, цитируется Псалом lxiv: «Ненавидящих меня несправедливо и изгоняющих меня больше, чем волос на моей голове. Поспеши, господи, на помощь мне».

В четвёртый раз они были напечатаны в хузеровском издании в Страсбурге в начале XVII века.

В первом из этих трактатов Парацельс рассказывает о причинах паралича и подобных ударов и о последствиях, которые наблюдаются в обессиленных или ослабленных конечностях; во втором он рассматривает лечение – вид, продолжительность и последовательность действий, необходимых в каждом отдельном случае заболевания. Своим появлением, говорил он, они обязаны внешним и внутренним причинам. Под первыми понимаются несчастные случаи, внезапные падения, потрясения, огнестрельные ранения и ранения от стрел арбалетов. Под вторыми – затруднённое пищеварение или кровоснабжение, песок или камни в почках, от которых появляются искривления и хромота, болезни позвоночника и тазобедренных суставов, которые приводят к искривлению позвоночного столба, болезни в кишечнике, не проявляющиеся внешне, но причиняющие сильные боли, болезни в колене и в стопе. Но иногда паралич охватывает всё тело, и это может произойти от вспышки гнева. Это наихудшее состояние, и оно касается больше женщин, чем мужчин. Гнев производит выброс желчи, а её теплота порождает кислоту и горечь во всём теле. Другой причиной является неумеренное питьё, которое повышает кислотность, вызывает подагру и другие болезни, связанные с камнеобразованием.

Чтобы избавиться от них, необходимо, чтобы жизненный дух проник до самой причины болезни и вытеснил своей мощью её порочную силу. В поражённом органе должна начать действовать особая влага. Для этого следует применить лекарства, открывающие поры, чтобы они, оказавшись в разогретом состоянии, увлажняли кровеносные сосуды и нервные волокна. Необходимо строго отслеживать соответствие силы лекарств степени нездоровья; если лекарства слабее, им не изгнать болезнь. Они должны с пользой проявлять свои качества, известно же, что не все слабительные послабляют; они должны обладать специфическим свойством, чтобы оказывать конкретное воздействие при конкретном заболевании. Если болезнь достигла пика развития и ни тепло, ни холод, ни высушивание, ни увлажнение не помогают, тогда может помочь лекарство, составленное, как следует ниже, из собственных субстанций. Главное в нём – возвращение духа жизни, который может восстановить и пополнить силы к великому удовлетворению тела. Он должен восстановиться в членах, чтобы изгнать заражённую силу с её ядом. При таком подходе лекарство способно уничтожить болезнь. К тому же лечение требует особого внимания. Бывает, что ни одна общеизвестная подручная смесь не годится. Если болезнь нагнетает огромные волны теплоты, перекатывающиеся по всему телу, тогда необходима терапия духом, поскольку только дух может проложить свой всепроникающий маршрут через всё тело, в котором конечности нарушили связи и скрючили тело, как если бы оно было завязано в узлы. К излечению могут привести сильные укрепляющие средства; к таковым относятся aurum-potabile, oleum solis, materiam perlarum, essentiam antimonii, arcane quinicx-essenicx, aquavits, oleum vitrioli и другие. «Воистину, всех слов не хватит человеку, чтобы восславить Бога и возблагодарить Его за Его отеческое милосердие и великодушие – одарение этим целебным средством, ибо оно действенно».

Другое лечение осуществляется посредством паров сильнодействующих бальзамов, таких как скипидар, лавровое дерево, oleum ranarum, adipum gummorum и так далее. В конце он объясняет, как приготовить эти лекарства путём вытяжки и перегонки и прописывает количество, полагающееся для одного приёма.

Глава VII

Гонения

Сомнений нет, все эти истины не могут

Зерном на землю пасть и всходы дать.

Тому причиной новизна их,

И почва тяжела, чтоб их принять.

Как ни скупы процитированные слова из текста доктрины Парацельса, они на данный момент достаточны, чтобы обозначить революционное начало, которое он воплощал. Он смело отвергал

Укоренившиеся догмы —

Их сделали священными века.

И люди слепо полагали,

Что не оспорит их никто и никогда,

Покуда есть земля под ними,

А над землёю небеса.

Он сформулировал пригодную для применения методологическую систему, которая не опиралась ни на какой иной авторитет, кроме природы и опыта, которая не принимала во внимание лишённые жизни и вредоносные сочинения прошлых эпох и сделала общедоступными благотворные страницы в Codex Nature[111], систему, которая направляла непосредственно к точному знанию и не признавала бесполезные повторения, не подтверждённые научным исследованием. Парацельс вывел людей на верный путь, хотя потребовались столетия, чтобы удержать их на нём. В своём невежестве люди причисляли его к самозванцам и шарлатанам. Но он избавил нас от обмана и возвысил истину как нашу цель и награду.

Д-р Франц Штрунц сказал так:

«Парацельс был пионером как врач, как ученик природы, как богослов, потому что он видел природу и жизнь такими, какие они есть, и воспринимал все явления в свете природы и тем самым побуждал к новому пониманию жизни, упорядоченному умозаключению и сопоставлению».

Несмотря на то, что мало кто из немцев в то время понимал его, крупнейшие мыслители настоящего времени в полной мере признают его значение для немецкого возрождения, отмечают его заслуги в деле возведения естественных наук в ранг точных – этим он спас их от рабства и вывел к свету и свободе. [Они высоко оценивают] его подход, сочетающий изучение мельчайших подробностей, тщательное исследование, дар видения сути явления и всесторонние интеллектуальные способности. Их применение позволило расставлять на должные места все открывавшиеся ему явления в их симметричном и всеобъемлющем единении; они подчёркивают высокий уровень культуры и благородные человеческие качества; его абсолютное ощущение духовного мира внутри и вокруг физического; его осознание того, что божественное и вечное крепко держит несовершенное и преходящее и в должное время спасёт его от злоключений.

Парацельс вёл научные наблюдения и отмечал документально факты не из любительского интереса к фрагментарному знанию, но потому что они вели его к всесильным, основополагающим законам, управляемым всесильем, действующим упорядоченной мощью как в микрокосме, так и в макрокосме.

Но как же трудно было заставить его базельских студентов понять и его исходную точку, и дальность полёта его мысли. Они хотели узнать его секреты, а не его науку. Он сам признавался: «Они не хотят учиться ради высокой учёной степени, но хотят вспорхнуть к ней, прежде чем вырастут их крылья».

Многие из них пришли в колледж простыми юношами, слишком неопытными, слишком неотёсанными и слишком необразованными, чтобы понять. Против него была настроена вся медицинская профессура Университета и всё медицинское сословие вне его стен. Откровенные слова Парацельса в отношении этой профессии не были рассчитаны на то, чтобы снискать благосклонность её представителей. Случаи успешного излечения им тех больных, состояние которых „doctorculi“ ухудшили своим невежеством и дурным обращением, возбуждали их зависть. Она вылилась в форму подлого крестового похода против него. Его лекции, его методы лечения, его репутация подвергались поношению; циркулировали самые гнусные измышления с целью опорочить его неподкупность. Врачи, аптекари и всякий паразитирующий сброд, которые пускали кровь, вымачивали в ваннах и терзали несчастных, обратившихся к ним, сошлись вместе ради этой кампании. Профессора, которые были его коллегами, не постыдились присоединиться к этой разномастной шайке. Их целью было отстранить его от чтения лекций и от его практики, избавиться от этого нарушающего спокойствие чужака, который выставил напоказ их некомпетентность в зеркале истины, и восстановить академический застой, чей первозданный покой он нарушил.

Как и следовало ожидать, подстрекателями этого похода были враги Лютера и Цвингли, хотя Парацельс считал, что его разногласия обращают на себя внимание по причинам, совершенно далёким от тех, которые имеют отношение к реформаторам Церкви. Ему в лицо непрерывно бросали бранные слова и поношения: «Лютер от медицины», «проходимец, присвоивший звание врача». Вся корпоративная рать впала в старческое слабоумие, изощряясь в придумывании обличающих эпитетов. Он был «лгуном», «взяткодателем», «шутом», «некромантом», «одержимым бесами», «глупцом», «ослом из Айнзидельна».

Он не медлил с ответами. Врачи были названы «презренной шайкой апробированных ослов», аптекари – «судомоями на кухне», а их снадобья – «вонючим варевом».

«Врачи больше хлопочут о сокрытии своих манипуляций, чем об оказании помощи больным, а аптекари обманывают людей непомерными ценами и запрашивают гульден за бурду, не стоящую и гроша».

Правда в его резких ответных репликах была колючей и раздражала ещё больше.

Когда наступили осенние каникулы, он принял приглашение прибыть в Цюрих и был рад возможности вырваться из отвратительной склоки. Там студенты-медики встретили его с энтузиазмом, его чествовали, ему аплодировали, ему восторженно внимали. Он чувствовал себя счастливым в их обществе и называл их своими combibones optima[112], а они отвечали ему обращением «наш любимый Теофраст». На этом взаимообмене любезностями было построено абсурдное обвинение в постоянном пьянстве, которое послужило лекарскому отребью в Базеле поводом для возобновления нападок на Парацельса после его возвращения. Принимая во внимание обычаи швейцарского и немецкого бюргерства как в те времена, так и в нынешние, их употребление вина и пива по каждому пустячному поводу, это был как раз тот случай, когда «говорил горшку котелок: уж больно ты чёрен, дружок». И в наши дни невозможно представить себе банкет, будь то в Цюрихе или в Базеле, без высоких пивных кружек и ломтиков поджаренного на огне хлеба, а в XVI веке пиры были столь же популярны. Нашим монархам Тюдорам не ставилось в упрёк, что они могли осушить кувшин пенистого эля, а combibones Парацельса были так же привычны к более слабому пивному напитку своих кантонов, как члены английской королевской семьи к крепкому октябрьскому элю. Но это был удобный случай опозорить его, а пьяницы с удовольствием подталкивали к этому своих врагов.

Несвоевременная смерть усилила протестные проявления. Внезапно от апоплексического удара умер Фробен, которого Гогенгейм лечил более чем за год до этого; и „doctorculi“ возликовали: пациенты Теофраста гибнут с той же частотой, с какой это происходит у них; не приходится сомневаться, что его настойки оказались слишком сильными. Преследования приняли новый, ещё более постыдный характер. Удар, случившийся с Фробеном, был спровоцирован путешествием верхом на книжную ярмарку во Франкфурт, которое тот предпринял вопреки совету Гогенгейма. Но оно отвечало цели его клеветников, которые презирали истину как нерадивую служанку. К его дому подбрасывались оскорбительные анонимные письма, обвинявшие его самого и его лекарства в убийстве. Одно из них упоминало его «благословенную настойку опия», рецепт которой его недруги безуспешно пытались выкрасть. Как он сам говорил, он «скорее посмеялся бы над ними, чем рыкнул на них, если бы они не дискредитировали и не оклеветали основу его искусства врачевания и не попытались бы избавиться от него».

Он боролся за комплекс идей, его метод, оплаченный так дорого, в значимости которого он был убеждён, ради которого он восстал один против всего общества.

Его враги превзошли себя одним воскресным утром, когда на двери Кафедрального Собора, церквей Св. Мартина и Св. Петра и на дверь новой Биржи они прикрепили некий документ, составленный на превосходной латыни и подававшийся как письмо от тени Галена. У некоторых членов этого племени было в обычае садиться внизу, прямо у рабочего стола Гогенгейма в Университете, делать записи его выпадов против Галена и Авиценны и регистрировать его колкие замечания в адрес всей шутовской братии врачевателей в Базеле. Эти люди были доверенными лицами его врагов и сочинили этот пасквиль. В переводе он звучит примерно так:

ГАЛЕН ИЗ ПРЕИСПОДНЕЙ

ТЕНЬ ГАЛЕНА ПРОТИВ ТЕОФРАСТА, ИЛИ, СКОРЕЕ, КАКОФРАСТА[113]

Эй, ты, который оскверняет труды мои, и славу,

и имя – истины оплот.

Ужель и вправду ты считаешь, что я болтливый идиот?

Твердишь, что не познал я ни на гран преславный опыт Махаона[114], И что в попытке овладеть им я не обрёл его короны.

Терпеть не в силах боле! Ужель мне не известен рецепт

настоек лучших?

Вот лук, чеснок, морозник, дерев целебных кущи —

Прекрасно я их знаю, и на тебя, заблудшего, морозник насылаю,

Как средство от испорченных мозгов, благое для таких вот дураков,

А, может, и совсем безмозглых! Излечит он безумцев злостных.

Подействует пусть он, как и другие средства,

То правда! Я не понимаю речей твоих хвастливых, безрассудных,

Мне не известно, кто такой Ares[115],

И что там может Yliadus[116] – какой в нём интерес?

Не пробовал твоих тинктур и пойла неземного наразвес,

Что Taphneus[117] послал тебе с небес.

Мне не известно, кто такой Archeus[118], иль, скажем попросту, Архей,

Он для тебя хранитель всех вещей,

Всего живого дух – а без него бы свет потух!

Всей Африке вовеки не собрать

Таких зловещих тварей немыслимую рать.

И ты ещё, глупец нелепый, вступаешь в пререкания со мной!

Тебя торопит зуд боренья, ты в ярости безумной рвёшься в бой,

Спешишь опробовать ты в ярости оружие своё.

И это ты, который издать бы звука не дерзнул,

Когда бы Вендолин[119] тебя резонно упрекнул?

И я рискну задать вопрос: уже ли знанием возрос

Талант, достойный супостата,

Чтобы горшок помойный Гиппократа

Тебе доверить выносить? Ты даже в этом неугоден.

Я не уверен, будешь ли ты годен

Моим хавроньям корм задать иль их на выпас выгонять?

И что за руки у тебя? А может и не руки вовсе?

И как ты сделал их? Уж не из перьев ли, что ворон обронил?

Прочти и помни: твой триумф,

Увы, ничем не обеспечен. Он преходящ и скоротечен.

И вскоре ты утратишь всё, что принесло тебе враньё.

Прочёл всю правду? Знай же, что лишишься ты всего,

что лживыми речами приобрёл.

За все свои дела, мошенник, наказан будешь нищетой.

Ответишь чем, безумства пленник,

Когда каков ты есть на деле плут узнают повсеместно,

Совет благой даю тебе, злодею: повеситься б тебе с петлёй на шее.

Послушать только его речи! Он говорит: «Жизнь наша вечна,

Поскольку тело, в коем должно пребывать,

всегда мы можем поменять.

А коли не сработает обман, другую выдумку подкину:

что-нибудь иное:

Что если отыщу повторную Афину[120]?

А может всему свету обновление обещать?

Как много тех, кто мне внимает, но ни один не понимает,

Что этим я хочу сказать.

Закон Стигийский[121] запрещает с тобою мне беседы разводить,

Да и тебе, пожалуй, на сегодня хватит, чтоб это всё переварить!

Читай, мой друг. Довольно на сегодня,

Привет тебе из Преисподней (приложение 3).

«Злобное и непристойное измышление» – так характеризует д-р Юлиус Гартманн этот пасквиль и называет его публичным надругательством над честью глубоко оскорблённого человека. Несмотря на то, что его трусливые враги придерживались тактики анонимных клеветнических выпадов, он не опускался до отмщения тем же. Но в этом пасквиле они в своих нападках зашли слишком далеко. Здесь потрудились не цирюльники и не банщики. У аптекарей не хватило бы знаний придумать такое. Он явно составлен одним из врачей, который разбирался в латыни и был также знаком с его учением и его лекциями. Именно это ранило Парацельса до глубины души. Он щедро рассыпал сокровища своих научных изысканий и умозаключений перед людьми, которые отнеслись к ним как к фантастическому бреду, а к нему самому – как к сумасшедшему. Напрасна его умелая забота о больных, напрасны его успешные излечения, его продуманные методы лечения, его новый взгляд на лекарственные препараты, его глубокое уважение к моральному долгу, который он считал равным священному.

Он направил возмущённое обращение в адрес Городского Совета Муниципалитета – не почтительное прошение, а требование принять строгие меры против клевещущих на него:

«Испытывая невыносимые страдания и гневное возмущение, истец видит единственный выход в обращении к членам магистрата с требованием вмешаться, защитить его и помочь ему. Если раньше он молчал в отношении многих присылавшихся ему клеветнических писем, то теперь невозможно терпеливо сносить такую оскорбительную клевету и вопиющее поношение, как это, вывешенное для всеобщего обозрения. Содержание пасквиля свидетельствует о том, что автором является один из его постоянных слушателей. Он и раньше подозревал, что среди них есть те, кто подстрекает и подкупает докторов медицины писать против него письма. Однако теперь он требует официального вызова всего состава слушателей для проверки, чтобы выяснить, кто написал пасквиль, и наказать клеветника так, как он того заслуживает.

Он не ручается, что темперамент не вынудит его сказать или сделать что-либо необдуманное, если он не получит поддержки в этом деле или если продолжатся нападки, вызывающие его гнев. Ни при каких обстоятельствах он не потерпит более таких дерзостей».

«Я изложил вам положение дел, мои взыскательные, здравомыслящие, великодушные господа, которым я вручаю себя с почтительным смирением, ваш покорный слуга,

Теофраст фон Гогенгейм, Доктор медицины и городской врач».

Между строк мы усматриваем негодующее презрение к «взыскательным, здравомыслящим, великодушным господам», которым не хватило ни способности, ни ума, чтобы встать на его сторону. Вместе с письмом он отправил копию пасквиля, чтобы ничего не требовалось запрашивать для рассмотрения его требования.

На людях он всецело владел собой и воздерживался от бранных слов, которые, возможно, были бы для него разрядкой, но за закрытыми дверями он откровенно высказывал своё мнение. «Эти подлые скоты разъярили бы даже голубя». «Мошенники перешли все границы: уж не стать ли мне покорной овечкой? Они, скорее, обратят меня в волка». В кругу друзей он давал волю чувствам и придумывал новые прозвища своим врагам, самыми умеренными из которых были «д-р Простофиля» для врачей и «кухарки-судомойки» для аптекарей. Он продолжал исполнять свои ежедневные обязанности, не теряя присутствия духа, поскольку больные доверяли ему, и его несведущие конкуренты были бессильны отнять у него мастерство или у его пациентов доверие. Бедняки Базеля больше не были обречены пасть жертвой алчности простофили, судомойки и брадобрея. Самая злобная неприязнь не смогла навредить репутации целителя, но смогла сделать худшее.

Случилось так, что в тот критический момент некого состоятельного каноника Кафедрального собора – его звали Лихтенфельс – поразила болезнь, и он предложил сотню гульденов любому, кто вылечит его. Многие брались и терпели неудачу. Католические прелаты старались не иметь никаких дел с Парацельсом, другом базельских реформаторов, пока смерть не дерзнула заглянуть в лицо канонику и не испугалась ни скверного вида, ни скверных отваров, ни молитв. Так что, в конце концов, он послал за Гогенгеймом, который за три дня избавил его от боли и бессонницы. Это было сделано слишком легко, и безобразная история о человеческой неблагодарности неизбежно повторилась. Каноник Лихтенфельс отказался заплатить столько, сколько обещал, и попытался отделаться от своего целителя шестью гульденами и комплиментами, что «в данных обстоятельствах его жизнь оценена наилучшим образом».

Стойкое самообладание Гогенгейма не выдержало оскорбления. Его недовольство было неистовым. Бедным он давал советы и лекарства даром, но считал обязательным получить гонорар от состоятельного священнослужителя. Поэтому он апеллировал к базельскому суду, каким бы он там ни был. Суд отказался признать юридическую силу обещания Лихтенфельса и узаконил шесть гульденов как достаточный гонорар за визиты и лечение.

Эта непристойно грубая ошибка правосудия, случившаяся вскоре после появления пасквиля, уничтожила последние остатки осмотрительности Гогенгейма. Он был оскорблён со всех сторон. Его моральные качества, его знания, его опыт подверглись осмеянию со стороны глупцов; члены магистрата не оправдали надежд в отмщении за него; судьи предали и оскорбили его. Терпеть такое он более не мог: он будет платить им той же монетой. Он написал «листовку», в которой выговорился в адрес судей за их постыдное решение и дал выход своему гневу и презрению:

«Откуда им знать полезность лекарственных средств? Их средства направлены на очернение врача. Случись больному вылечиться, они, безусловно, прикажут ему не платить за лечение, потому что больной и судья относятся к целительству, как к сапожному делу».

Мы не находим никакой клеветы в этих объективных критических суждениях, но, по всей видимости, впечатлительные души базельских судей сочли себя пострадавшими, и посему были отданы распоряжения схватить Парацельса и заточить его в тюрьму. Город был охвачен волнением. Его враги ликовали. Было решено, что его следует объявить вне закона и сослать на остров на озере Люцерн. Друзья тайно предупредили его, и ночью он покинул Базель. Это было в начале 1528 года. Месть шла за ним по пятам, и она была крута.

По мнению Браунинга, мнимая болезнь каноника Лихтенфельса была частью злостного замысла, чтобы вызвать гнев Парацельса, и это, к сожалению, слишком вероятно. Поэт вкладывает в уста Гогенгейма возможный вариант всего эпизода его профессиональной жизни в Базеле:

Во времена, когда я был угоден и нужен, чтобы превзойти

Шутов, что мечутся бесцельно в прыжках нелепых на моём пути,

Заслуживал несчётно я похвал.

Но никому ещё не удавалось сдержать в себе натуры

глупой слабость.

И бесы жалкие, сбиваясь в толпы, бранясь, толкаясь и пыхтя,

Сплошной стеною окружают – и это ради одного меня!

К ним изначально чувства добрые питая, как поступать

и подобает,

И никогда не оставляя своих намерений благих,

Я лишь добавил уваженья, сочувствия и веры в них.

И я решил свой долг исполнить: учить их, но не удивлять,

В них дух познания пробудить, с ним истину искать и находить.

Поистине, такими те посулы были, когда меня вы пригласили!

Пред войском супротивным, негодуя, я зло решил пресечь

И отделил я «плевелы от зёрен», чтобы оставшихся сберечь.

Как вдруг! Нашёлся некто, видать давно он выжидал момента,

Лишь для того, чтобы узнать, готов ли догматы его я поддержать.

Был и другой любитель рьяный, слыл жертвою безвинной

моего обмана.

Речам учёным трепетно внимал, суждений скорых избегал,

Но, мне сдаётся, изначально выискивал огрехи тайно

В словах моих, предмет которых его соседей изумлял.

Итог таков: просторный класс, где скамьи в ряд,

и злобный взгляд,

Что люд серьёзный на меня бросал,

И взгляд другой, как стрелы молний, он едкой укоризны полный,

Взгляд, первым делом тех, кто шумный прочил мне успех,

Смиренно головы склонив, на поприще профессорском у них.

Поклонам тем и года нет! Есть и других немало бед.

Порой молва шумихи жаждет, мол, добродетель тяжко страждет.

И трюкачей крикливых племя утишит боль его на время.

Но только рано или поздно болезнь себя проявит грозно.

Пример тому страдалец некий, творенье незадачливой судьбы,

Ему присутствие моё преградой встало на пути.

Теперь, как видно, шумная молва больному силы придала,

Чтоб с должности меня сместить и тем пятно позора смыть,

Что Базель на себя давно навлёк. Исхода лучшего

я выдумать не мог,

Чтоб потихоньку мне себя освободить. Теперь вам легче будет жить.

Пусть служит тот, кто более подходит, и лечит вас, и обиходит.

Итак, спокойной ночи, Базель! И вот теперь, когда спасти спешу

Всю шатию лихую с её манерой изощрённой

От зрелища спины моей незащищённой,

Я с превеликим наслажденьем пинок прощальный им пошлю!

Этот «прощальный пинок», листовка, был мягким ответом по сравнению с поркой продуманных обвинений и обличающих слов, которые он использовал в предисловии к своему труду „Buch Paragranum“[122]. В них Базель 1528 года пригвождён к позорному столбу, а поскольку таким способом он защищает себя от обвинений, оскорблений и клеветы, они более уместны в этой главе, чем в той, что специально посвящена книге „Paragranum“:

«Когда я предал гласности ошибки в деле врачевания, – писал он, – основываясь не на банальных действиях вслепую, но на тщательном исследовании многих болезней, это привело докторов в состояние сильнейшего гнева; не только тех, кого мои аргументы касались непосредственно, но и невежественную шайку ничего не смыслящих в медицине, но настроенных действовать против меня и подвергнуть публичному посрамлению в связи с моим учением.

Я пишу эту книгу, „Paragranum“, по праву моего нынешнего, а также и будущего статуса, и рассматриваю в ней источники моего знания, источники, без которых не может образоваться ни один врач, и я буду высказываться об этом настолько полно, что моя истинная сущность будет поставлена под удар, за что я, несомненно, разожгу не только желание противостоять мне, но и яростную жажду крови – явление, ничего не значащее для меня, лишь бы моя книга послужила на пользу больным… Я далёк как от упреков, так и от клеветы, как может показаться, но я воспользуюсь преимуществом компетентности, чтобы вывести на чистую воду ложные представления и довести нарушения до их заслуженного осуждения с объяснениями, подкреплёнными фактами, а не гневом. Свою точку зрения я буду отдельно разъяснять в своих дальнейших сочинениях с более глубоким практическим обоснованием и с постановкой специальных опытов, несмотря на то, что я предполагаю столкнуться с таким же отношением.

«Я уже много писал такого, что задевает моих врагов, и, прежде всего, относительно их денежных сборов: о том, как доктора удерживают чрезвычайно высокие цены на снадобья, будь они растительные или ртутные, или слабительные, и о том как жестоко они практикуют прижигание, иссечение, прокаливание под любым предлогом. Мне уже приходилось претерпевать оскорбления за другие мои сочинения – относительно повышенной кислотности, образования гнойников, фармацеи, метода кровопускания – всё это я описал в „Paragraphorum“, сочинении, которое они не понимают. Они даже предложили сослать меня на остров, Понтия Пилата. Посему я остаюсь в Германии, на той земле, где встанут мои пилоны медицины; и я прошу тех из вас, кто прочитал мои сочинения, рассудить, быть ли им прерванными или мне следует продолжать писать. Я готов пояснить кратко, что они пытаются представить всем мою глупость, а проявляют свою собственную; опорочить мой опыт и разоблачают свой собственный; разоблачить мои мотивы и истину и раскрывают свои собственные, очевидные для всех, своё нутро, которое сходно с внешним обликом доктора.

Они упрекают меня в том, что мои сочинения не похожи на их писания; это недостаток их понимания, а не мой недостаток, поскольку мои сочинения произрастают из опытов и фактов и будут расти и обретут молодые побеги, когда для них наступит лучшая пора. Они вполне резонно предъявляют претензии к моим сочинениям, ибо никто не жалуется во весь голос, кроме тех, кто обижен; никто не обижается, кроме тех, кто уязвлён; никто не чувствует себя уязвлённым, кроме тех, кто преходящ и не вечен. Они протестуют, потому что их ремесло непрочно и смертно; то, что смертно, протестует, а они смертны и протестуют против меня.

Искусство врачевания не протестует против меня, поскольку оно бессмертно и стоит на таком вечно существующем фундаменте, что скорее небо и земля треснут, чем исчезнет медицина. Пока я в мире с медициной, как может беспокоить меня гневный выкрик какого-то доктора? Они громко кричат, потому что я задеваю их; это признак того, что они сами больны в условиях отживающей свой век медицины; симптомом их болезни является их борьба со мной, потому что они не хотят быть раскрытыми и выставлять себя напоказ…Я ищу обоснования для своих сочинений в знании, в изучении, опыте и моральном обязательстве и таким образом я расстраиваю их атаки и их аргументы против меня, ведь каждый из них выдвигает отличный от других довод, хотя в медицине существует только один первоисточник, который не может быть опровергнут. Их же аргументы строятся на отрывочных сведениях, вследствие чего доктор отстаивает одно, бакалавр медицины другое, цирюльник ещё что-то, а банщик то, что осталось.

Их самая неудачная претензия ко мне состоит в том, что я не выходец из их университетов, да и пишу не в соответствии с их эрудицией. А писал бы, то как мне избежать кары за ложь, поскольку известные издавна труды явно ощибочны. Что же, в таком случае, может взрасти на их основе, кроме неправды? Если бы я написал правду об их медицинском ремесле, об учениках, специалистах и наставниках, мне пришлось бы собрать их всех, чтобы их медицина была видна из их криков, ибо их громкий крик в той же мере нуждается в разоблачении, как и их ремесло. Таким образом, если я попытаюсь писать правду о них, я должен буду указать те основы, на которых стоит истинная медицина, чтобы люди имели возможность оценить, компетентен я или нет.

Под основание, о котором я пишу, я подвожу четыре опоры: философию, астрономию, алхимию и добродетель; на эти четыре опоры я полагаюсь, на каждой остановлюсь подробно и посмотрю, поднимется ли против меня какой-либо лекарь, который занимает позицию вне этого квартета. Они презирают Философию; презирают Астрономию; презирают Алхимию; презирают Добродетель. Как им избежать презрения больных, если они ни во что не ставят то, что даёт больным истинная медицина? Ибо той мерой, какой они отмеряют, будет отмеряно и им, и деяния их будут презираемы.

Христос был источником блаженства, за что был презираем, но презиравших настигло подлинное презрение, раз ни они, ни Иерусалим не продолжили своего прежнего существования[123]. И я с полным основанием могу сравнивать университетских докторов и цирюльников и вместе с ними банщиков с теми ханжами, которые с удовольствием занимали лучшие места в компании насмехающихся. Доктор – только тот человек, который стал им благодаря принципам четырёх опор. От них он должен набраться знаний; именно они делают врача, а не человек; в них знание любой болезни, в них её симптомы; в них лекарства; в них заложено исцеляющее искусство врача; в них также пребывает вера и надежда больных, как в Кресте Христа пребывает воскрешение умерших.

И оттого, что я пишу, черпая из истинного источника медицины, я буду непременно отвергаем, а вы, не имеющие отношения к истине ни по рождению, ни по наследсту, обязательно прибьётесь к ложному ремеслу, которое поднимается возле истинного. Найдётся ли кто-либо среди грамотных, кто не предпочёл бы то, что построено на скале, тому, что построено на песке? Но нельзя же допустить, чтобы отъявленные теоретики, жрецы Бахуса, облечённые званием доктора, лишились должности! Они приспосабливаются, фальшивые доктора, и если бы они не были украшены этим званием, кто бы распознал их? Своими трудами они себя, конечно, не обнаружат. Они великолепны снаружи, внутри же они жалкие тупицы.

Какой грамотный и наученный опытом человек позовёт доктора, который является таковым лишь по внешнему виду? Никакой. Но позовут простаки. Какого рода в таком случае будет то лекарство, которого не пожелает ни один знающий человек, от которого не исходит никакой Философии, в котором не заметно никакой Астрономии в котором не задействовано никакой Алхимии и в котором нет и следа Добродетели? А поскольку я выделяю эти факторы как неотъемлемые качества врача, они, конечно, вынуждены изменить моё имя и называть меня Какофрастом, меня, которого назвали Теофрастом по крещению и по причине моего ремесла.

Поймите как следует, что я разъясняю основы врачевания, на которых стою и буду стоять: Философия, Астрономия, Алхимия и Добродетель.

Факсимиле рукописи Парацельса

«Первая опора, Философия, есть знание земли и воды; следующая, Астрономия, вместе с Астрологией, наполнена знанием о воздухе и огне; следующая, Алхимия, есть знание, получаемое посредством эксперимента, препарирования и исполнения четырёх вышеупомянутых пунктов; а четвёртая опора, Добродетель, должна быть внутри и оставаться в докторе до самой смерти, ибо этот компонент делает совершенными первые три и сохраняет их. И попомните меня – вы ведь тоже должны будете соответствовать этому и придти к пониманию трёх основ, иначе даже деревенские обыватели поймут, что ваша профессия состоит в том, чтобы облегчать страдания принцев и господ, горожан и селян исключительно посредством лжи и жульничества и что вы не сведущи ни в своей профессии, ни в истине, поскольку образование, которое вам даётся, готовит из вас шутов и лицемеров, которых вы мните врачами.

И как я верю в четыре основы, так и вы тоже должны верить в них и следовать за мной, а не я за вами.

«Следуйте за мной, Авиценна, Гален, Рази[124], Монтаньяна[125], Мезе[126]. Следуйте вы за мной, а не я за вами, вы из Парижа, из Монпелье, из Вюртемберга, из Мейсена, Кёльна, Вены, с берегов Дуная, Рейна и из приморских земель: Италии, Далмации, Сарматии[127], Афин; греки, арабы, израильтяне, следуйте вы за мной, а не я за вами; ни один из вас не сохранит себя, даже в самом глухом углу. Мне дано стать царём, и моим будет то царство, которому предстоит охватить все ваши страны.

«Как стерпите это вы, крикуны, когда ваш Какофраст станет правителем царства, а вы станете трубочистами? Каково вам будет, когда школа Теофраста восторжествует, и вы будете втянуты в поток моей философии?.. О, бедная душа Галена, если бы он сохранился в вечной медицине, его тень не была бы сброшена в глубины преисподней, откуда он написал мне письмо с указанием места отправления. Я не предполагал, не мог представить себе, что князь докторов отправлен в цитадель дьявола; его приверженцы, несомненно, должны следовать за ним. И это князь врачевания, и врачевание должно опираться на него? В таком случае, доктора, должно быть, есть величайшие мошенники под луной и, поистине, они явно подтверждают, что неизменно идут по его стопам».

Невозможно не разделять искренний сарказм этого глубоко раненого человека, чьи знания, щедро предлагавшиеся всем, были отвергнуты, человека, подвергавшегося оскорблениям и претерпевавшего самое бесчестное и дерзкое отношение к себе. Парацельс знал, что он прав; он никогда не сомневался в том, что свет знаний пришёл к нему от Бога и был «лампадой Бога, сияние которой рано или поздно пробьётся сквозь тьму».

Через десять лет после его смерти его доктрину начали преподавать в Базеле. Базель был «втянут в поток его философии». Его обвиняли в том, что он выражает свой гнев в резких, агрессивных выражениях. За пятнадцать столетий до Парацельса был Целитель, в которого он верил, который использовал не самые мягкие слова, чтобы скрыть Свою негодующую печаль оттого, что люди, которых Он пришёл спасти, не признали его. Ханжи, лжецы, ехидны, «порождение порока и разврата». «Вы, лицемеры» – вот те категории жёстких эпитетов, согласно которым Христос классифицирует Своих врагов.

Именно во вступлении к книге „Paragranum“ Парацельс упоминает о попытке своих врагов втянуть его в то, что они называли ересью Лютера. Он говорит:

«Змеи вы, и я предвижу ваш яд. С какой наглостью вы повсюду называете меня Лютером от Медицины, сообщая при этом, что я являюсь ересиархом[128][129]. Я есть Теофраст, и выше, чем тот, кому вы меня уподобляете. Я таков, а также царь докторов, и по праву уведомляю вас о том, чего вы не желаете знать. Лютер сам может найти оправдание своим делам, а я отвечу за свои и превзойду те чудеса, которые вы выискиваете в противостоянии со мной: до таких высот меня вознесёт arcana^026. Кто враги Лютера? Та же шайка, которая ненавидит меня. И то, что вы желаете ему, вы желаете и мне – на костёр нас обоих. Не небеса сделали меня доктором, меня таким сотворил Бог: это не деяние небес, это дар от Бога. Я могу гордиться, что мои враги – негодяи, ибо истина не имеет иных врагов, кроме лжецов. Мне нет нужды носить доспехи и кольчугу для защиты от вас, потому что в вас нет ни большой учёности, ни опыта, а то, что вы предъявляете мне, полнейшая чепуха. Я буду защищать своё царство с помощью arcana, а не тем вонючим варевом, что готовят аптекари. А вам придётся защищать себя ничегонеделанием и леденцами. Как вы думаете, надолго ли их хватит? Вы, негодяи, вы пытались подвергнуть меня пыткам, но для пыток оголены будут ваши спины, и в ваши волчьи капканы попадёте вы сами.

Скажу вам так: волосок на моём подбородке понимает больше, чем вы и все ваши писаки, пряжки моих башмаков более умудрены, чем Гален и Авиценна, а моя борода повидала больше, чем все ваши университеты…Бог пошлёт других докторов, которые будут разбираться в четырёх стихиях и будут понимать магию, Каббалу, которая для вас как катаракта в глазах; они будут гомеопатами, искусными знатоками, архиврачами[130], алхимиками; они будут владеть arcana, в их распоряжении будут тинктуры. Где тогда окажутся ваши вонючие отвары? Кто тогда будет подкрашивать тощие губы ваших жён и утирать их острые маленькие носы? Дьявол, салфеткой голода?»

Он указывает пункт за пунктом на их невежество в лечении определённых болезней, таких как карбункулы и бубонная чума; на их неточность в диагнозах, на их невнимание к пульсу и его роли как симптоматического показателя.

«Запомните эти вещи, – пишет он в заключение, – чтобы вы могли войти в сферу высшей медицины, а не в ту, которую не замышляли ни Бог, ни природа, чтобы вы могли ходить прямыми путями, которые я указал вам во многих томах, источником информации для которых служат четыре опорных столпа: Философия, Астрономия, Алхимия и Добродетель; в них выражено моё желание увлечь вас, мои слушатели, чтобы вы считали неприемлемым всё, что не опирается на эти четыре краеугольных камня, на которых я строю всё последующее, чтобы вы могли постичь принципы и источник моих писаний и размышлять о них и о том, что противостоит им, всякий раз в зависимости от основополагающего принципа, значения и практической пользы.

Я сказал, что нужно было сказать, и уверен в своих аргументах».

Глава VIII

Без пристанища

Я одержу победу в битве;

быть может, выдохся немного,

Но всё ещё в строю и бой принять готов.

Парацельс с печалью в сердце покинул город, который успел полюбить, чему способствовали работа среди бедняков, его лекции и немногочисленные понимавшие его друзья; и любви этой, по-видимому, не воспрепятствовало его единоборство с враждебными настроениями, поскольку он был настоящим Титаном среди пигмеев, которые, в конце концов, победили плетением гнусных интриг. В числе его друзей был Бонифаций Амербах, сторонник идей гуманизма. Сын базельского печатника, умершего в 1514 году, Иоганна Амербаха, человека большой учёности для того времени, который опубликовал превосходное издание трудов Св. Августина[131], а также другую святоотеческую литературу. У него был ещё один сын, Бэзил, и оба эти человека принадлежали к лучшим представителям Возрождения.

О Бонифации нам известно, что он был близким другом Эрасмуса, который сделал его своим наследником, и Ганса Голбейна[132], которому он оказывал поддержку. В то время Бонифаций был профессором правоведения в Базеле, и Парацельс написал ему два письма из Кольмара[133] вскоре после своего бегства. Побег был спешным. Промедли он ещё час, быть ему узником по наущению судей Базеля. Но оказавшись за пределами кантона, он не подпадал под действие их юрисдикции.

Многое из того, что нам известно о его частых переездах весной и летом 1528 года, мы узнаём из этих двух писем, оригиналы которых хранятся в церковных архивах Базеля. До 4 марта – даты написания первого письма – он не получал никаких известий из Базеля или от его властей. «Возможно, – писал он, – я высказался слишком откровенно против членов магистрата или других властей, но какое это имеет значение, если я правоспособен реагировать на обвинения, выдвинутые против меня, что я всегда и делаю?» Он заявляет о праве на ответный шаг в случае злобных нападок, затрагивающих его честь и верность истине. «Истина навлекает на себя ненависть, сначала ненависть моих собратьев по профессии, затем ненависть, гнев, зависть членов магистрата и судей». И он просит Амербаха, чтобы тот защищал своего друга Теофраста, когда враги выдвигают против него обвинения.

Как видно, теперь, находясь вне битвы, он решил, посвятить себя борьбе с явлением, которому дал имя «Аристотелев рой».

«Я не боюсь их, – писал он в первой книге „Paragranum“, – но боюсь позора, которым они покроют меня, и устаревших законов, обычаев и заведённого порядка, которые они называют юриспруденцией».

Нам уже известны некоторые сведения о деятельности Парацельса из вступления к книге „Paragranum“, которую он написал после завершения своего труда „Paramirum“.

Беглец направился в Эльзас и сделал остановку в Айнзидельне, чтобы увидеть метеорит, который упал туда за год до его рождения и который и ныне можно увидеть в Ратуше. Когда Парацельс осматривал метеорит и проводил исследования, он находился в церкви, на клиросе. Он установил, что метеорит состоит из камня и железа и весит 110 фунтов к большому ужасу суеверных горожан, которые дорожили им как чем-то чудодейственным и увеличили его вес до 380 фунтов.

Парацельс, понимавший, что вся Вселенная есть результат одного последовательного замысла, не нашёл никакого несоответствия в обнаружении общеизвестных минералов, несомненно входящих в состав целого. Сохранилась запись, которую можно прочитать, и письменные упоминания в свидетельствах ненаучного характера о том, как камень упал близ ворот Айнзидельна во время сильнейшей бури с громом и молнией и о том, как торжественная процессия с пением псалмов внесла его в церковь. Парацельс описывает этот камень в книге «О метеорах», которая не была опубликована до 1569 года.

В тот же день он отправился в Руфах, где оказался гостем д-ра Валентина Больца, человека, близкого ему по духу, высоко учёного гуманиста, который позднее издал «Шесть комедий Теренция»[134]. Они оставались друзьями до конца его жизни, а за год до своей смерти он посвятил трактат против анабаптистов[135] и других антихристиан Валентину Больцу.

Парацельс не задержался в Руфахе надолго, а поспешил в Кольмар, столицу Верхнего Эльзаса, где прожил несколько дней у д-ра Лоренца Фриса[136], знаменитого врача, с которым он состоял в переписке. Это был человек такого же склада, как и все друзья Парацельса, муж большой учёности, высокой культуры и воздержанности. Его друзья были лучшими представителями немецкого возрождения: не фанатичные католики, не яростные протестанты, а люди, которые хотели реформировать Церковь и университеты, но не путём революционной ломки. Их заботил научный прогресс, и они могли по достоинству оценить новые методы исследования с их достоверными документальными свидетельствами. Ощущая духовное родство с Парацельсом, они могли утешить его сочувствием, укрепить его истерзанное чувство собственного достоинства.

Д-р Лоренц Фрис, несмотря на то, что представлял Галенову школу, радушно встретил знаменитого антагониста [тогдашних] школ в Кольмаре. Из его дома Парацельс отправил первое из своих писем Амербаху, сообщив, что в доме д-ра Фриса нашёл то, «что искал после бури – безопасность и относительно спокойную жизнь».

Д-р Фрис испытывал притеснения за свои собственные убеждения, хотя они ни в коей мере не касались устаревшего учения. Он был сторонником применения немецкого языка вместо латыни в университетах, чтобы медицинское образование могло быть доступно тем, кто не знал латыни. Как раз в то время, когда Парацельс гостил у него, он писал статью в ответ на обвинения в связи с этим. Спустя четыре года он опубликовал своё „Mirror of Medicine“ («Зеркало Медицины»), в котором говорится:

«Мне кажется, немецкий язык не менее достоин отображать все явления, чем греческий, древнееврейский, латинский, итальянский, испанский, французский, в изложении на которых мы находим описания всех вещей. Неужели наш язык имеет меньшее значение? Нет, скорее большее, потому что он является исконным языком, не сшитым на скорую руку из греческого и латинского, подобно французскому».

Он нашёл самое сердечное понимание и поддержку у Парацельса, который ранее уже пострадал по той же причине, и это содружество убеждений отодвинуло разногласия на задний план.

Когда Парацельс покидал Базель, он не взял с собой ничего, кроме, возможно, своих самых драгоценных лекарств. Но когда он почувствовал себя в безопасности в Кольмаре, он послал за Опоринусом[137] и своими вещами. По их прибытии он арендовал жильё с подвалом, где оборудовал лабораторию. Ему не требовалось большого набора устройств, только «кузнечный горн, уголь, кузнечные мехи, щипцы, молот, плавильный тигель и хорошая буковая зола». Реторты и склянки приносил его секретарь из Vasa Chymica[138]. Д-р Фрис был наслышан о славе Гогенгейма как целителя и, вероятно, интересовался тинктурами, экстрактами и минеральными препаратами, которые не наносили никакого ущерба репутации Галена.

В обоих письмах профессору Амербаху Парацельс упоминает, что больные во множестве обращаются к нему за помощью и задерживают его в Кольмаре на более долгое время, чем он предполагал. Там он познакомился с несколькими людьми, дружбой с которыми очень дорожил в дальнейшем. Среди них были два католика, сохранявшие верность своей церкви в те времена бурных конфликтов. Этот факт несколько меняет взгляд на базельские преследования, которые приписывались злобному неприятию, исходившему от католической партии; они, вероятно, были в гораздо большей степени следствием мстительной профессиональной зависти. Однако при всём своём одобрительном отношении к реформаторам Парацельс никогда не покидал католической церкви. Как и Эрасмус, он был за реформы, но не за раскол.

Этими двумя горожанами были Иероним Бонер и Конрад Викрам, и им обоим он посвятил книги, написанные в Кольмаре. Бонер, подобно д-ру Фрису, был гуманистом, с большим интересом изучал греческую и латинскую литературу и переводил Фукидида[139], Демосфена[140] и Геродота[141]. О них обоих Парацельс говорит как о людях, к которым он испытывал сердечное расположение. Радостно представить себе эту спокойную гавань, укрывшую от оскорблений и гонений утомлённого человека, которого преждевременно состарили труд, нужда и страдания. Тогда ему было всего лишь тридцать пять лет от роду, но выглядел он на пятьдесят. Он почти не отдыхал, даже в кругу благожелательных друзей. Занимался пациентами в Кольмаре, в других частях Эльзаса и по ту сторону Вогез[142]. Опоринус, наряду с работой по химической части, исполнял обязанности секретаря, поскольку Парацельс написал там значительную часть своего важнейшего труда по хирургии и два уже упоминавшихся трактата. Тот, который посвящён Бонеру, касается французской оспы[143], паралича, фурункулов, прободений, лихорадки и тому подобного и содержит текст, который впоследствии вошёл в «Малую хирургию».

Трактат был подарен Бонеру 11 июня с посвящением, которое начиналось словами: «Знаменитейшему Иерониму Бонеру, Провосту[144] города Кольмар, с приветом и пожеланием здоровья от Теофраста».

В предисловии он прославляет мудрость, великодушие и чудотворную силу Бога в царстве духа и мысли, а прежде всего во врачевании, и заканчивает тем, что устанавливает связь своей работы с «почитанием Бога и служением людям».

Вторая книга была вручена Конраду Викраму, главе магистрата в Кольмаре, 8 июля. В посвящении к ней читается возвышенная любовь нашего героя, любовь, которой по силам любое дело, направленное исключительно на общее благо, и только ради него автор желает работать, чтобы служить окружающим и распространять повсюду знание истинной медицины.

«Да, именно полемика в его книге оправдана, если принять во внимание, что он вынужден вести борьбу с каждым заблуждением, с неверными представлениями, противоречиями и ложными аргументами как в практике, так и в теории медицины, которые могут быть пагубны для общественного здоровья, и только поэтому он противостоит тем, кто пользуется таким оружием».

Это была уже упоминавшаяся книга о «Явных и видимых болезнях».

Его искусство приводило пациентов в изумление. Даже Опоринус признаётся, что «в Эльзасе от него все были в восхищении, как если бы он был самим Эскулапом»[145]. Он задержался в Кольмаре почти до середины июля, занимаясь изучением французской болезни и её лечением.

По всей вероятности, он давно подозревал своего секретаря в предательстве, но был снисходителен к нему из-за его сообразительности, усердия и опытности. Но когда Парацельс покинул Кольмар, он или сам освободил его от обязанностей, или Опоринус ушёл от него по своей воле, обескураженный перспективой постоянных и рискованных скитаний. «Это ловкач, который неотступно следует за мной по пятам, как тощая ворона за издыхающей овцой». У Браунинга Парацельс соотносит его с кольмарским Фестом[146], и такое сравнение вполне могло быть оправданным. Как бы то ни было, они расстались мирно, и Парацельс снабдил Опоринуса порцией настойки опия из своих запасов, которая ему вскоре очень пригодилась для лечения болезни. Он вернулся к своей немолодой жене в Базель и прожил ещё сорок лет, став за эти годы превосходным печатником, известным своей точностью в работе и безукоризненным греческим и латинским. Он был женат четыре раза и до конца дней своих бился над исполнением долговых обязательств. Парацельс, вполне вероятно, если не определённо, часто смеялся над ним и даже придумывал для него едкие розыгрыши. Шуткам подвергался и «студиозус Франц», у которого было больше чувства юмора, чем у бедняги Опоринуса, и эти шутки не мешали ему любить своего учителя ещё больше. Находясь на смертном одре, Опоринус признался Токситосу, что никогда не осознавал, каким великим человеком был его учитель и что он очень раскаивается в двух вещах – что не сохранил книг Гогенгейма, давая их почитать другим людям, и что написал клеветническое письмо против него. Оно содержит известное обвинение Парацельса в чрезмерном пьянстве и является единственным свидетельством в этом отношении. Этому письму не следует доверять, поскольку оно могло быть вызвано чувством обиды на подшучивания и весёлый смех Гогенгейма, когда он совершал глупость. Но, к сожалению, клевета принесла свои плоды в виде трудов одного швейцарца по имени Либер, родившегося в Бадене (Швейцария) в 1524 году, человека, который никогда не видел Парацельса, но, будучи убеждённым схолиастом, собрал все клеветнические обвинения и пасквили против первопроходца нового научного направления и под именем Эрастус выплеснул ненависть сословия, которое безосновательно ненавидело его, в четырёх злобных книгах «Против новой медицины Филиппа Теофраста». Уместно будет отметить, что Эрастус верил во всё, что вызывает отвращение, – ведьм, чёрную магию, чудовищ и проделки дьявола.

Архиепископ Нецхаммер отражает клеветническую атаку чётко и доказательно:

«Тщетными будут наши попытки найти в его многочисленных сочинениях хотя бы один пассаж, в котором он превозносит удовольствие от вина; напротив, он неоднократно подчёркивает, что тот, кто ублажает свой желудок, не найдёт для себя удовольствия ни от него, ни от его учения. Теофраст не был пьяницей, но мы полагаем, что он не презирал ни пива, ни вина. В одной из своих книг по хирургии он определённо говорит: „Пиво полезнее вина, иными словами, оно вызывает меньше заболеваний, чем вино“».

Злопамятность Опоринуса объяснялась полным отсутствием у него чутья – недостаток, атрофирующий всякую благодарность за исключительную возможность, которой он имел счастье воспользоваться как первый преемник идей, возвещавших новый подход в науке.

Насколько горько было Парацельсу видеть неблагодарность людей, которых он одевал, кормил, снабжал деньгами и которым он открывал свою далеко идущую философскую систему не только в её всеохватности, которую они не могли постичь, но в её проявлениях во врачебной практике и в применении лекарственных препаратов, мазей, пластырей и тинктур, которые они брали у него украдкой и похвалялись как своим собственным открытием, остро ощущается во многих из его книг. Из его предисловия к „Bucher Bertheonea“ мы узнаём, что очень немногие его ученики воспринимали учение и советы, которые он им давал. Он способствовал обучению сотен врачей, но из всех мог считать по праву таковыми лишь двоих из Паннонии[147], троих из Польши, двоих из Саксонии, одного их Славонии[148], одного из Богемии, одного из Голландии и никого из Швабии[149], несмотря на то, что учиться к нему приходили во множестве люди из всех пределов. В Швейцарии ни один не дорос до того, чтобы стать врачом, хотя некоторые из них претендовали на это звание; они были не лучше швабов из «ордена несостоявшихся лекарей».

Ради этого оголённого поля битвы Парацельс и покинул Кольмар. Он направился в Эслинген, где сохранились остатки старых владений Бомбастов фон Гогенгеймов. Одним из них был пустовавший угловой дом на луговине Св. Блэйза[150]. Парацельс обустроил в нём временное жильё. В доме было два сводчатых подвала по одну сторону портала; меньший, с вентиляционной трубой, выходившей на задний двор, находился в глубине большого и имел вентиляционную трубу, которая выходила на задний двор. Подвал имел около тринадцати футов в длину, тринадцать футов в высоту и десять в ширину. В стене была небольшая ниша, в которой как раз уместилась его печь. Когда в 1882 году печной навес открылся взору пришедших туда, он весь оказался испещрённым астрологическими символами и каббалистическими формулами, слишком потемневшими, чтобы быть правильно расшифрованными; на полу лежали небольшой двусторонний молот с рукояткой и ступа с длинным железным пестом, оба предмета очень старые.

Парацельс оборудовал этот подвал всем необходимым для лаборатории и занимался постановкой как алхимических, так и астрологических опытов и решением прикладных задач. Как гласило предание, не забытое ещё в 1882 году, здесь он по ночам совершал непонятные и таинственные ритуалы; а когда владелец дома в том же году восстанавливал его и перестраивал подвалы, он велел написать портрет Парацельса в натуральную величину на фронтонной стене, чтобы умилостивить дух «мудреца минувших дней». На портрете он изображён в камзоле и отороченном мехом головном уборе, с золотой цепью и драгоценным украшением; в основе этой картины лежит, очевидно, портрет, выполненный в технике гравюры по дереву, который теперь хранится в Лувре.

По всей вероятности, сочинение, законченное им в «подвале Парацельса», касалось-таки непостижимого и могло быть его «Предсказаниями Европе на 1530–1534 годы». Оно было напечатано в Нюрнберге в конце 1529 года Фридрихом Пейпусом, который отнёсся к публикации с видным старанием. Она имела большой тираж и перепечатывалась не менее пяти раз в течение этого и следующего года.

Здесь Парацельс впервые выступает в роли пророка. Его полуночные эксперименты были, вероятно, астрологическими и, возможно, имели отношение к магии, хотя некромантию он осуждал. Почву для этого предположения даёт нам титульный лист первого издания. Д-р Зудхофф сообщает нам, что три четверти его занимает оттиск с деревянной гравюры, на котором сверху изображён воитель в облаках со склонённой головой, стоящий на облаке со щитом в правой руке и обнажённым мечом в левой; на груди большая звезда с двумя лучами. От его лица исходят потоки света и падают на семь планет внизу, представленных символическими фигурами, стоящими на клубящихся облаках. Эти фигуры освещены солнцем, но с одного края из облаков под ногами вооружённого воина идёт дождь. Прямо под облаками, на которых стоят планетные духи, находятся стеклянный гроб и паланкин; в гробу лежит увенчанный короной человек. Перевёрнутые факелы занимают нижние углы справа и слева. Более позднее издание содержало изображение фигуры чумы, которая косит людей косой; дракона и льва, против которых выступает рыцарь с короной на голове и поднятым копьём; императора, увенчанного короной, и султана в чалме, которые, вероятно, заключают мир, и ещё одного вооружённого рыцаря. В конце были помещены невысокого плана стихи:

Коль смертный глад не постучался в двери,

На поле брани ты не пал,

Коли чумы смертельный жребий

Тебя счастливо миновал,

И разъярённой пасти зверя

Благополучно избежал,

То возликуй, чтобы сказать:

«Пусть долгой будет благодать!»

Привлечённые слухами о таинственных занятиях Парацельса, в Эслинген стали приходить разнородные толпы так называемых учеников, никчёмность которых он впоследствии так изящно охарактеризовал. Некоторые из непрошенных почитателей были у него слугами, другие – секретарями, третьи – учениками. Его склонность работать по ночам нашла теперь своё подтверждение. Он спал очень мало, не больше четырёх часов, поскольку пульсирующая живость его духа столь энергично побуждала к действию его тело, что не приходится удивляться слишком быстрому старению последнего. К сожалению, в Эслингене у него не было состоятельных пациентов, чтобы он мог оплачивать свои потребности и потребности своих учеников. Многие из них оказались мошенниками и подпали под влияние палачей и, вероятно, грабили его самым безжалостным образом. В итоге из-за полной несостоятельности он вынужден был отказаться от дома и опять пустился в путь, сопровождаемый несколькими из своих оборванцев-нахлебников, от которых постепенно избавился.

Парацельс называл время, проведённое в Эслингене, «бедствием»; однако, как полагают, он ещё однажды побывал там, если не дважды. Душа его не могла забыть всех истин найденных непреходящий след, Который должен их оберегать, классифицировать и ждать

С одной заветной целью: я должен знать!

Он попытался жить оседлой жизнью, но какое скучное бюргерское существование могло удовлетворить его ненасытную, нетерпеливую душу, вечно устремлённую на поиски непознанного в естественном и сверхъестественном и не нашедшую его ни с книжными червями Базеля, ни с самодовольными филистерами[151] Швабии?

Он, по-видимому, направился сначала в Швейцарию, возможно, навестил своих друзей Цвингли и Лео Иудэ[152] в Цюрихе, а в начале 1529 года добрался до Санкт-Галлена[153]. Здесь жили трое его друзей, братья Шобингеры и Йоахим фон Ватт[154], известный под именем Вадианус. Особенно близок был ему Бартоломью (Бартоломео Шобингер), человек тонкого ума, проявлявший глубокий интерес к науке и особенно к химии. Он пригласил к себе Парацельса, чтобы тот пожил у него какое-то время и помог обустроить и полностью оборудовать химическую лабораторию в замке Хорн, в которой они вместе работали. Его знали как «богатого алхимика» и он был в чести у Императора Фердинанда, который даровал ему право иметь герб.

У нас нет точных сведений, как долго Гогенгейм оставался в Замке Хорн. Но этого времени было достаточно на написание его живописного портрета для Бартоломео Шобингера. Эта картина находится теперь в Музее Санкт-Галлена, в отделе истории, но прежде чем она обрела своё место там, она принадлежала г-ну Августу Нифу. Портрет исполнен маслом на холсте и имеет около двадцати двух дюймов в высоту и восемнадцать в ширину. Он не в лучшем состоянии, но гравюра, сохранившаяся в городской библиотеке и изготовленная в те времена, когда оригинал принадлежал г-ну Нифу, хорошо сохранилась и имеет отчётливый рисунок. На портрете Парацельсу тридцать шесть лет. В этом возрасте он носил короткую бородку естественного тёмного цвета, как и его волосы. Его одежда тщательно выписана. На нём белая рубашка с кружевным воротником, светло-зелёного цвета камзол с вырезом у шеи, так что виден ворот с выбитым тёмной зеленью цветочным узором; чёрная мантия тяжёлыми фалдами спадает с плеч.

Его правая рука, отчасти скрытая мантией, покоится на рукояти меча, «верного хранителя Панацеи»; на груди тонкий шнур с драгоценным камнем, который угадывается под мантией. Фоном служит тёмно-красный занавес, отодвинутый в сторону, и на открывшемся месте помещена надпись в три строки «Теофраст Парацельс, 1529».

Во время пребывания с Шобингерами он встретился с их знаменитым современником и родственником Вадианусом – гуманистом и реформатором, усилиями которого осуществилась реформация в Санкт-Галлене. Этот человек, память о котором продолжает жить в названии улицы и библиотеки, не был похож на влиятельных деятелей Возрождения, столь важного периода во времена брожения и перемен. Родившийся за одиннадцать лет до Парацельса, сын богатого торговца, он был отправлен в Университет в Вену, когда ему исполнилось восемнадцать лет, что произошло как раз перед переездом д-ра Вильгельма фон Гогенгейма из Айнзидельна в Филлах. В Вене он познакомился с Цвингли и попал под влияние знаменитого немецкого духовного наставника Конрада Кельтеса[155], с появлением которого в Вене стал расцветать прекрасный цветок возрождающейся культуры. Йоахим фон Ватт уловил её стимулирующее воздействие и со всей страстью углубился в изучение идей гуманизма. Его любимым поэтом-классиком был Вергилий, и рукописный экземпляр на старой пергаментной бумаге, который он читал, можно и ныне увидеть в городской библиотеке Санкт-Галлена, благодаря компетентной заботе профессора Дирауера. Он изучил огромное количество греческих и латинских произведений, писал трактаты о поэзии и риторике, издавал книги как античных, так и современных авторов и отслеживал последние открытия португальцев и испанцев, имевших значение для географии, к которой у него был особый талант. В Вене он провёл шестнадцать лет, а затем возвратился в Санкт-Галлен, возможно, по причине старения своих родителей, возможно, потому что борьба за Реформацию требовала его участия. Лишь несколько лет перед возвращением он изучал медицину и даже получил степень.

Именно здесь лежит ключ его интереса к Парацельсу. Вадиан с его складом ума, пришедший в мир вместе с возрождением, увлекавшийся всем, что несло в себе новизну и оживление, взращённый сынами Возрождения, должен был утратить терпимое отношение к бессмысленным повторениям древних знаний и с радостью воспринять глас вестника, возопившего в пустыне «Путь Истине готовьте». Вадиан стал бургомистром и историком Санкт-Галлена, его гуманность вызрела в высокий гуманизм, его классицизм[156] трансмутировался в немецкий патриотизм.

Покинув Швейцарию, Парацельс стал неспешно продвигаться на север по югу и востоку герцогства Вюртемберг во Франконию[157]. Нет сведений о его способе передвижения, но целью его был Нюрнберг, и он добрался до знаменитого города после долгих блужданий по путям-дорогам 23 ноября 1529 года. Эта дата говорит о нескольких месяцах, проведённых в пути. Во время путешествия его осаждали странствующие студенты и даже лекари, и он делал много остановок, чтобы проверить их и обучить, не находя среди них ни одного, обладающего богоданной способностью. Кругом были одно лишь простое любопытство, жадность и неспособность.

При себе он имел свои «Предсказания» и завершённый труд под названием «Французская болезнь». Эта работа была написана с большой скрупулёзностью.

«Есть много моментов, указывающих на то, – говорит профессор Юлиус Гартманн, – что он просматривал своё сочинение вновь и вновь и отвергал как негодный первоначальный вариант, если при проверке в голову приходили новые и лучшие определения, и часто смягчал наиболее резкие выражения».

К книге он отнёсся с величайшим вниманием. В процессе работы разделил сочинение на три части, первая из которых осуждает как негодные применявшиеся тогда лекарства, потому что они скорее отягчали, чем укрощали болезнь. Вторая описывает необходимое лечение и лекарства и объясняет, как и для чего их следует применять. Третья касается болезни как таковой и показывает, чем кончаются другие, незнакомые и ранее неслыханные болезни в случае применения ошибочных и ложных методов терапевтического лечения.

В Нюрнберге ни одна книга не могла быть опубликована без контроля цензора. Причиной тому было множество злых сатир и клеветнических листков, которыми обменивались противоборствующие партии католиков и протестантов.

Правительство издало декрет об учреждении Цензорского суда в 1523 году с тем, чтобы ни одна публикация не могла быть допущена, пока рукопись не будет проверена и одобрена. Парацельс представил свои сочинения на рассмотрение суда и получил разрешение на публикацию. Вместе с «Предсказаниями» он доверил свою книгу Фрдриху Пейпусу, который издал её в формате ин-кварто[158], напечатанную на пятидесяти четырёх страницах с титульным листом, который был украшен узкой ксилографической[159] каймой с гербом и инициалами печатника. Заголовок гласил: «Сочинение учёнейшего Мужа Теофраста фон Гогенгейма относительно французской болезни. Три книги».

Он посвятил эту книгу и ещё один трактат об инфекционном характере французской болезни цензору, «Достопочтенному и Достойному Мастеру Лазаро Шпенглеру» в благодарность за его незамедлительное разрешение напечатать её. Парацельс покинул город на время печатания книги и жил спокойно в Бератцхаузене, деревушке близ Ратисбона, на берегу речки, впадавшей в Дунай. Здесь в покое он занимался писанием новых сочинений в надежде, что их без задержки напечатают в Нюрнберге. Но эта надежда рассыпалась в прах. Поступивший из города приказ гласил, что у них не может быть опубликовано больше ни одной его книги. Это был, как видно, ещё один мстительный удар от «Галена из Преисподней».

Медицинское сообщество в Лейпциге прочитало его книгу и обиделось на настойчивое обличение невежественности и злонамеренных промахов их сословия. Поэтому с соблюдением всех формальностей они обратились к магистрату Нюрнберга с просьбой не печатать в дальнейшем никаких сочинений Теофраста фон Гогенгейма. Им не понравилось слово «самозванцы» – титул, который Парацельс щедро жаловал всем врачам старой школы в первой части своей книги. Вероятно, они чувствовали его правоту. Среди его работ по хирургии мы обнаруживаем экземпляр гневного письма, написанного, но не отправленного, в адрес членов магистрата Нюрнберга, в очень церемонных выражениях в отношении их титулов, но с неизменным презрением к их поступку:

«Не вам судить или запрещать без тщательного рассмотрения и обсуждения; фактически, вы не можете оценивать мою работу, вы не обладаете достаточным интеллектом. Если университет имеет какую-либо причину быть недовольным мной, пусть назначает диспут, а не запрещает общедоступное издание. Пока я не побеждён в диспуте, такое запрещение является подавлением истины. Печатное издание необходимо для раскрытия истины. Моё сочинение не затрагивает правительство, князей, господ, как и членов магистрата, но выявляет мошенничество в медицине, так что все люди, богатые и бедные, могут считать, что их эти гнусности не касаются».

Письмо, которое он отправил, было более осмотрительным и более учтивым. Он сообщал «о своём большом желании писать о том, что могло бы по-настоящему благотворно сказаться на больных, которых так мучительно и неправильно лечат и которым предоставляется возможность умереть. Он верил, что такой город, как Нюрнберг, известный своими выступлениями в защиту истины, защитит также и людей, эту истину открывающих, обеспечит им такую возможность и даст приют. Пусть сомневающиеся в истинности его утверждений встретятся с ним в открытом диспуте, в котором он, как раньше, так и сейчас, с готовностью примет участие».

Это письмо, написанное 1 марта 1530 года, отправлено магистрату, но официального ответа на него не было. Не приходится удивляться, что в позднейших сочинениях он даёт свободу своим чувствам в прорывавшемся время от времени сарказме в отношении города рухнувших надежд и утраченных иллюзий. «Они отреклись от истинных врачей – и Бог, из сострадания, позволяет им иметь четверых – круглых дураков и полных ничтожеств».

Слова эти резки, к тому же неприятны, возможно, не вполне заслуженны, поскольку почтенные представители власти – и это очевидно – побоялись отстаивать свою первоначальную точку зрения и пойти наперекор не допускающему возражений вердикту Базеля и Лейпцига. Гогенгейм обладал взрывным темпераментом, необходимым ему для разрушения устаревшего порядка вещей, который он воспринимал как путь, ведущий человечество к гибели, поскольку был способен проникать глубоко в суть вещей и улавливать дух нового среди беспокойного и нарастающего беспорядка, ведущего к стагнации. Но было необходимо представить закоснелость в неприкрытом виде во всей её вредоносности, показать, во что она выродилась. Те самые люди, которые признавали упадок Церкви, не торопились допустить подобное явление в науке. Лишь изредка реформатор науки находил близкого по духу слушателя, и такое случалось среди тех немногих, которые, будучи способными усвоить медицинскую литературу в её начальной ипостаси, осознали, как далеко её опыт отошёл от отправной точки и заданного направления.

Парацельс

Копия с портрета, написанного в Нюрнберге в 1529 или 1530 году. Сейчас он находится в Королевской галерее в Шлейсхайме, недалеко от Мюнхена

В детстве Парацельс освоил простоту речи, и сейчас заметную среди швейцарцев, и определённую грубоватость выражений, сравнений и примеров, которые никогда не забывал использовать. Он должен был огласить послание, требовавшее прямоты высказывания, и сыграть утреннюю зарю нового дня, новой науки, новой отправной точки, и он громко возвещал своё послание повсюду тем языком, который был понятен всем; так же громко он повсюду проявлял свой гнев титана в адрес тех, кто, услышав, старался задавить его призыв. Не было времени на жеманные любезности; миру надо было родиться заново и пройти сначала сквозь опаляющий огонь истины. Всему старому в представлениях о земле и о небе уготовано было свернуться, подобно рулону, а всему новому открыться взорам на месте старого. Парацельс поднёс факел к мусорной куче и напугал её зашоренных стражников с сомнительной репутацией, которые обвинили его в кощунстве.

Глава IX

„Volumen paramirum“

Я никогда не выдавал за благо

Всё то, что людям пользы не несёт.

Лишь долг служения, его исполнить надо,

……но сила отказала,

Которая могла б ему полезной быть.

Парацельс задержался в Бератцхаузене месяцев на семь или восемь и работал там, наслаждаясь покоем и красотой долины Лабер. Подвергшийся оскорблениям и испытавший душевную боль его остро реагирующий ум и чуткий дух сохранили мужество, самоуважение и достоинство. Какую память оставили по себе те, кто бросали одно оскорбление за другим в величайшего их современника? Они исчезли, как «прошлогодний снег», и даже если бы имя того или иного из них сохранилось, то только потому, что он оскорблял Парацельса, и, подобно персонажу «Дунциады[160]», его слава была бы его бесчестьем.

Гогенгейм работал над первой книгой „Paramirum“ («Парамирум») и непоколебимо продвигался вперёд. Д-р Штрунц считает, что также и „Paragranum“ («Парагранум») был написан в Бератцхаузене вместе с предисловием к нему, и это, очевидно, было плодом весьма свежего впечатления от его злоключений и преследований в Базеле. Вполне возможно, что оно находило своё словесное выражение в Кольмаре или Эсслингене и что он приберегал его, пока пережитое не потребовалось для его „Book Paragranum“ («Книги Парагранум»), которая ярче, чем любое иное его сочинение, представляет в целостном виде и в ёмких формулировках весь его метод познания в теории и практике. Однако в Бератцхаузе-не он, как видно, был поглощён работой над „Volumen Medicina Paramirum Theophrasti". Сочинение состояло из двух частей, вместе образующих „Paramirum Primum"; к ним постепенно добавились следующие две части, которые образуют „Opus Paramirum“, или „Paramirum Secundum“, и три книги, известные как третья, четвёртая и пятая книги „Paramirum". Бератцхаузен мы можем по-праву считать местом рождения труда „Volumen“ и части его работы „Opus Paramirum".

Этими трудами Парацельс преследовал цель, достижению которой полностью посвятил себя, – описать и сделать общеизвестной новую систему обследования и лечения, которая охватывает диагностику, лечение, медикаменты и использование сил, которые теперь, при гарантированной ответственности, допускаются к целесообразному применению во врачевании. Если люди не желают слушать его, они со временем прочтут его труды и узнают что-то из его учения не ради полемического упрямства, но во имя той великой цели, для которой он был предназначен, на благо тех, кто нуждался в лечении и был отдан на милость «докторов, которые ничем не лучше палачей». Запрет печататься в Нюрнберге был обескураживающим ударом, и всё же он не смог обуздать энергию Парацельса. Если не в Нюрнберге, тогда, вполне вероятно, где-нибудь ещё, возможно в Санкт-Галлене или в Цюрихе, и если не немедленно, то, несомненно, в будущем. И всё-таки именно Базель, отвергавший его, был первым напечатавшим его „Opus Paramirum“, первым «признавшим его философскую систему».

Всю весну и лето он занимался врачеванием. За ним часто посылали от богатых пациентов. Бедных он отыскивал сам. Его способности были повсюду признаны, его лекарства творили чудеса исцеления, а воздействие его личности усиливало его возможности.

Однако предстоит рассказать ещё об одной отвратительной истории, связанной, якобы, с плохим лечением и нечестностью. Она заставляет вспомнить принца Филиппа Баденского, лежавшего больным в постели, и каноника Лихтенфельса с его вороватой скаредностью. Некто по имени Бастиан Кастнер, живший в Амберге, в тридцати милях от Бератцхаузена, страдал от острой боли в ноге, и его обращения ко многим врачам не принесли пользы. Ему посоветовали попробовать в качестве врача Парацельса, и он послал за ним, обещая оплатить наём лошади, чтобы тот преодолел это расстояние, кормить, поить, а также заплатить гонорар. Сначала Гогенгейм отказался от такого дальнего путешествия, но его уговорили, и он отправился в Амберг, по прибытии в который потребовал деньги за лошадь, но встретил грубый отказ. Он хотел уехать немедленно, но потом, под напором ещё больших обещаний, позволил уговорить себя осмотреть больного и взяться за лечение. В доме Кастнера ему предоставили комнату и безобразно скудное питание.

Вскоре он обнаружил причину болезни и приступил к лечению, которое протекало успешно, когда то ли брат, то ли шурин его пациента, некий д-р Бурцли, совершил грабительский налёт на его комнату, украл медикаменты, а затем прогнал его, чтобы самому проводить лечение. Обо всём этом Гогенгейм рассказал в предисловии к трактату «О Ртути», где указал место и время написания: «из моего пустынного уединения в Амберге, моего временного жилища, 12 июля 1530 года». Он советует всем врачам остерегаться тех пациентов, которые предлагают им еду и питьё в их домах. Слишком обширен был его опыт, когда он сталкивался с таким обхождением со стороны богатых, несмотря на то, что всегда делился с ними разнообразными познаниями, умело помогал им и снабжал их своими драгоценными лекарствами. С бедных он и не взыскивал, и не запрашивал профессионального вознаграждения, с богатых требовал оплаты. Свои воззрения по этому вопросу он изложил в Предисловии к трём книгам „Bertheonæ“ («О Ранах и Язвах»), впервые опубликованным в 1563 году Адамом фон Боденштайном. По его мнению, докторский гонорар подлежит выплате, когда лечение закончено. Но этот гонорар не является чем-то, равным заработной плате пахаря, стригаля и пастуха. Доктор оказывает помощь больному человеку, поэтому он заслуживает большего, чем оплата соломой или шерстью. Но если ему будет отказано в выплате положенного гонорара, ему не следует громко возмущаться из-за этого, пусть он лучше, как велит Бог, трижды окажет помощь грешнику.

По всей видимости, Парацельс возвратился в Бератцхаузен на короткое время, а затем опять оказался на дорогах своих дальнейших странствий. Нам не известны места, где он делал первые остановки, но поздней осенью 1530 года он оказался в Эсслингене во второй раз, а к марту 1531 года был уже в Санкт-Галлене, где обосновался до конца года. В Эсслингене ему довелось ещё раз испытать на себе неблагодарность богатого пациента.

Быть может, «Предсказания», основанные на астрологических расчётах, притягивали к себе его ум и перо в последние месяцы 1530 года и заставили вернуться в подвальную лабораторию в Эсслингене. Они, по всей видимости, указывали на стремительное приближение критического момента в противостоянии католицизма и протестантизма.

В Санкт-Галлене и фактически во всей Швейцарии напряжённость достигла высшей точки. Один сторонник реформации по имени Кайзер был сожжён в Швице как еретик, и это событие возбудило реформатскую партию до такой степени, что Цвингли рекомендовал использовать вооружённые силы Лесных Кантонов для сдерживания волнений. По прибытии в Санкт-Галлен Парацельс попал в разгар религиозной борьбы, в которой его друзья Шобингеры и Йоахим фон Ватт принимали участие на стороне реформаторов. Фактически благодаря Вадиану Санкт-Галлен стал протестантским кантоном.

По имеющимся у нас сведениям, Гогенгейм прожил всё лето и осень в доме бургомистра Кристиана Штудера, состояние здоровья которого было плохим и который доверил себя новому методу лечения. Штудер был тестем Бартоломео Шобингера, и со слов Шобингера мы знаем, что Парацельс прожил в доме Штудера шесть месяцев. Но кроме того, что он заботился о своём гостеприимном хозяине, он пользовал городскую бедноту, не получая ни гонорара, ни вознаграждения. Он бросился в гущу религиозной схватки и содействовал распространению в Санкт-Галлене знания и миссии науки. Он горячо поддерживал и проповедовал не политическую и не церковную, а протестантскую сторону Реформации. Ни один протестант из них всех не знал Библию лучше него, ибо он изучал её ещё со времён, проведённых с Тритемием, и цитировал её снова и снова как явленный Божий завет. Он был и доктором, и проповедником в Санкт-Галлене в течение лета и осени 1531 года. Вместе с тем он много работал над своими книгами, продолжал писать „Opus Paramirum“ и посвятил две его части, а также и третью книгу д-ру Йоахиму фон Ватту.

Городские ворота в Санкт-Галлене, построенные в 1485 году и снесённые в 1865 году

Событием того года было явление кометы, возможно, кометы Галлея[161]. Её увидели где-то в середине августа, и Парацельс наблюдал её с вершины Хохберга в Санкт-Галлене. Он написал и отправил сообщение об увиденном Лео Иудэ в Цюрих. Лео, только что закончивший свой перевод Библии, сразу же вручил послание печатнику в Цюрихе. Один экземпляр из сохранившихся двух можно увидеть в городской библиотеке. Заглавие гласит: «Толкование Кометы, появившейся над горами в середине августа 1531 года. Составлено Парацельсом, учёнейшим мужем».

На титульном листе помещён нечёткий оттиск с ксилографии, изображающий комету. В посвящении говорится: «Теофраст приветствует сим Магистра Лео, проповедника в Цюрихе. Датировано субботой после Св. Варфоломея». Эти слова фиксируют точную дату: 26 августа, поскольку в тот год день Святого Варфоломея выпадал на четверг. В этой небольшой работе Парацельс, исходя из своих наблюдений кометы, предвещает волнения, кровопролития и особо выделяет смерть известных людей. Его предсказание вскоре исполнилось.

Протестантские кантоны взяли в блокаду кантоны Лесные: Ури, Швиц и Унтервальден, а те собрали восьмитысячное войско и направились к границам Цюриха между Цугом и Каппелем. Там 9 октября произошло сражение, в котором протестанты были разбиты. Цвингли шёл вместе с вооружённым людом, чтобы помогать воюющим. Когда он склонился над раненым, его свалил навзничь камень, и он тут же был пронзён копьём. Удар был смертельным. Враги подвергли его тело четвертованию, сожгли, а пепел развеяли по ветру. Сопровождавшего его монаха-бенедиктинца из Айнзидельна, который был с ним заодно ещё в Цюрихе, когда он начинал Реформацию, тоже убили, несмотря на то, что он, безоружный, был при войске как пастор. Они умерли за свободу служения Богу в Швейцарии, за свободу проповедовать во всех её кантонах, но они слишком поторопились подвергнуть её испытанию мечом. В следующем месяце в Базеле умер Эколампадий.

Иоганнес Кесслер[162], хроникёр Реформации в Санкт-Галлене, упоминает Парацельса в своей книге „Sabbata“ («Саббата»). Друг Кесслера, человек по имени Иоганн Рютинер, вёл дневниковые записи с 1529 по 1538 год и использовал при этом вариант вульгарной латыни, не гнушаясь записью слухов. Ему мы обязаны описанием одного случая из жизни Парацельса во время его пребывания в Базеле. Его считали чудотворцем и верили, что он может исцелять мановением руки. К нему обратились с просьбой проявить эту способность в случае с юношей по имени Каспар Тишмахер, который серьёзно поранил руку. Парацельс сделал операцию и удалил небольшой осколок кости. От этого появилась значительная припухлость, чего совсем не ожидал увидеть пришедший в негодование отец. Он призвал Парацельса к ответу перед лицом магистрата и городских хирургов. Гогенгейм, естественно, не принял во внимание эти абсурдные требования, поэтому Тишмахер потребовал, чтобы он предстал перед Высоким Сенатом, заседание которого окончилось предоставлением четырнадцати дней отсрочки, в течение которых должно завершиться выздоровление юноши. Однако, несмотря на то, что состояние руки неуклонно улучшалось, она ещё не пришла в порядок по истечении двух недель. Тогда отец вновь поспешил в магистрат, где его не стали слушать, а затем к народному трибуну[163], человеку по фамилии Мюллер. Парацельс заботливо выхаживал своего пациента и предвидел его полное выздоровление в трёхдневный срок, поэтому, подыгрывая суеверию отца, произнёс с торжественно-серьёзным видом: «Привяжи живых земляных червей к руке на ночь, и – да свершится чудо! – через три дня она будет здорова».

Рютинер, очевидно, поверил в земляных червей, поскольку он добавляет, что Парацельсу известно всё, так как он прошёл всю Европу и целых пять лет пробыл с цыганами!

Гогенгейм покинул Санкт-Галлен ближе к концу 1531 года и скитался в течение долгих лет. Лучше всего этот период описан д-ром Юлиусом Гартманном в книге «Теофраст фон Гогенгейм». Д-р Гартман исходил из собственноручных записей Гогенгейма и расположил в хронологическом порядке ссылки, которые тот по обыкновению делал относительно себя и своих странствий, желая пояснить или проиллюстрировать затрагиваемую тему. Когда мы осмысливаем, что эти писания весьма пространны, что они написаны на старонемецком языке с вкраплениями старо-швейцарского наречия, что они вообще не являются автобиографичными и, следовательно, хронологически выдержанными, перед нами открывается возможность дать оценку д-ру Гартманну, исполнившему моральный долг, ответственности за который подвергли себя все парацельсовы ученики. Эту работу он дополнил детальными исследованиями всех спорных или запутанных моментов, и его книга стоит в одном ряду с трудами д-ра Зудхоффа как необходимое пособие для всех менее скрупулёзных и менее опытных биографов Теофраста фон Гогенгейма.

В Санкт-Галлене были завершены пять книг „Paramirum“. Первое издание части этого труда, „Opus“, появилось в 1562 году, спустя двадцать один год после смерти Гогенгейма. Издателем был Адам фон Боденштайн[164].

Второе издание, в которое вошли все книги, появилось в 1575 году, подготовил его к печати Токситес, а напечатал в Страсбурге Кристиан Мюллер. Третье издание принадлежит хузеровскому собранию сочинений Гогенгейма и представляет собой том в формате кварто из 426 страниц с поясным портретом Парацельса, несколько грубовато исполненным: его лицо слегка обращено вправо; верхняя одежда имеет вырез у шеи и потому видна сорочка с жабо вокруг шеи и тесьма с драгоценным камнем на груди; его правая рука покоится на шарообразном набалдашнике оконечности рукояти его меча, а левая сжимает её поперечную планку. Работа датирована 1540 годом, так что портрет изображает его через девять лет после того, как он покинул Санкт-Галлен. Заметна большая разница между этим портретом и другой живописной работой, датированной 1529 годом, когда волосы у него были тёмными и он носил бороду. На гравюре голова у него облысела, остались лишь завитки седых прядей по сторонам. Похудевшее лицо с заострившимися чертами, в запавших глазах поселилась грусть. Над изображением его любимый девиз: „Alterius non sit qui suus esse potest“[165], а внизу начертаны слова: «Effigies Philippi Theophrasti ab Hohenheim: sua atatis 47. Omne donum perfectum a Deo imperfectum a diabolo»[166].

Этот портрет Хузер поместил в каждую из десяти частей издания «Научные трактаты и Статьи» Гогенгейма. Он был сделан с гравюры Августином Хиршфогелем, чья монограмма AH [Augustin Hirschvogel] находится внутри даты 1540 под нижней надписью. Он воспроизводился неоднократно, часто в изменённом виде и снабжённый другими девизами, но его варианты явно восходят к гравюре Хиршфогеля.

Д-р Карл Аберле говорит об этой конкретной гравюре как о безымянной, скопированной с эстампа Хиршфогеля, но только с одной из четырёх колонн оригинала. Хиршфогель написал портрет Парацельса в 1538 году. С него он сделал гравюру двумя годами позже, и гравюра на дереве, которую использовал Хузер, является грубой копией той гравюры.

В 1589 году Пьетро Перна напечатал в Базеле пять томов книг „Paramirum“, подготовленных к печати Хузером и составивших 327 страниц формата кварто. От Хузера мы узнаём, что он обследовал всю Верхнюю и Нижнюю Германию отчасти сам, отчасти с помощью других людей в поисках подлинных рукописей Парацельса и собрал огромное их количество; некоторые из них были опубликованы ранее, другие нет. Многие записи уничтожили невежественные люди. Хузер прилагает список студентов и докторов, которые помогали ему, и этот список свидетельствует о широкой ответной реакции в поддержку учения Гогенгейма по прошествии сорока лет после его смерти. Другие издания, и полные и избранные, относятся к 1603, 1605 и 1616–1618 годам, более ранние на латыни опубликованы во Франкфурте и переизданы в Женеве в 1658 году. „Opus“ часто переиздавался во Франкфурте, Базеле и Кёльне в XVI и XVII столетиях.

Д-р Франц Штрунц недавно порадовал нас новым изданием „Paramirum“ с ценными комментариями, напечатанным Юджином Дидериксом в Йене в 1904 году. Эта публикация была основана на хузеровском издании, но сверена с более ранним изданием Адама фон Боденштайна и является скрупулёзно точным воспроизведением оригинального текста за исключением полного написания аббревиатур и случаев модернизации вышедших из употребления оборотов речи. Что касается „Paramirum“, одного их самых важных трудов Гогенгейма, я отдаю предпочтение изданию д-ра Штрунца.

В предисловии издатель говорит:

«Парацельс сам не даёт возможности быть истолкованным другими словами; это разрушило бы уникальный и идущий из глубин тембр его откровений. Самобытный стиль, если только он не препятствует пониманию и не скрывает смысл, сохранён, насколько возможно, без изменений, и в этом состояла сложность точного и полного отражения чарующей силы слов».

Д-р Штрунц приводит список многочисленных предыдущих изданий и предваряет труд следующими словами:

«Сочинения, вошедшие в „Paramirum“, составляют одну из самых знаменитых и особенных книг Гогенгейма. Если книга „Paragranum“, сугубо полемичная, декларирует новое естествознание и новую медицину, то „Volumen“ и „Opus Paramirum“ преподносят нам почти всё сущностно-важное в отношении научных исследований, медицины и философии, которыми мысль его была постоянно занята. Здесь выражены словесно идеи – некоторые из них во всех подробностях, другие лишь кратко обозначены, третьи, в свою очередь, в виде дающего общую картину наброска, их мы находим полностью разработанными в других сочинениях. Две книги „Paramirum“ содержат важнейшие элементы вселенной Гогенгейма…Они наглядно показывают разработанный им метод познания, который он применял как естествоиспытатель, врач и философ, хотя теологическая сторона его воззрений остаётся, до некоторой степени, в тени. Здесь на первом плане проявляется всё самое важное для него: его натурфилософия в отношении макрокосма и микрокосма, рождённая духом возрождения, его торжественное восприятие единства и универсальности Бога, вселенной и человеческой души, его высокое самосознание, его острый интерес к людям и к жизни отдельного человека, его современника, его радость мировосприятия, его тщательный подход к применению опыта и особенно его систематические исследования путём экспериментирования».

„Volumen Paramirum“ рассматривает пять тем: болезни, которые объясняются движением и влиянием звёзд; болезни, которые возникают от яда или шлаков в мясе и напитках – от тех причин, которые он называет tartarus[167]; болезни, возникающие от природных сил – некоторые от микромиров звёздного происхождения, некоторые от нечистых стихий, некоторые от естественных жидкостей («соков») в организме человека, которых существует многие сотни видов (явный камушек в огород галеновых четырёх видов); болезни, которые проявляются как следствие душевного состояния людей, особенно людей злобного нрава, и которые являются отчасти болезнями магического происхождения; и болезни, которым люди должны подвергаться по тайному замыслу Бога.

В двух книгах „Opus Paramirum“ происхождение болезней рассматривается более подробно, например, по причине разрушения ртути, соли и серы в микрокосме. Третья книга подробно рассказывает о болезнях от виннокаменной кислоты, поступающей с едой и питьём; четвёртая специально выделена для описания особой функции и болезней женщин; а пятая, состоящая из пяти частей, трактует те болезни, которые являются сверхъестественными и случаются от дурных мыслеобразов, от тёмных сил в безжизненных телах и мощах, и от сил, заключённых в знамениях и словах, которые, если и лечат, то осуществляют это посредством дьявольской силы. Пролог предваряет каждый раздел книги.

Чтобы высветить глубоко обоснованные суждения, изложенные в этой книге, – книге, над которой он работал с огромным тщанием, несколько цитат из текста вряд ли будут достаточными. Их отбор представляет огромную трудность. До тех пор, пока труды Гогенгейма не получат со стороны учёных в Англии того интереса и признания, которые они за последние тридцать лет завоевали в Германии и Австрии, соответствующее ему место, которое этот великий человек занимает в становлении строго научного исследования, не может быть справедливо определено, и наши познания в истории медицины будут оставаться некомпетентными.

Первая часть „Volumen Paramirum“ объясняет на протяжении одиннадцати коротких глав то, что Парацельс называет Ens Astrale[168]. В главах с первой по четвёртую он оспаривает общепризнанное убеждение, что звёзды влияют на людей от их рождения и до самой смерти.

«Звёзды, – говорит он в четвёртой главе, – ничем не управляют в нас, ни на что не указывают, ни к чему не склоняют, ничем не владеют; они независимы от нас, а мы независимы от них; но, обратите внимание, без небесных тел мы не можем жить, ибо от них происходит холод и теплота и конечный продукт в виде того, что мы едим и пьём, но не человек. Они в той степени полезны для нас, и мы в той степени нуждаемся в них, в какой мы нуждаемся в теплоте и холоде, в еде, питье и воздухе, но не более того; внутри нас нет ничего от них, и в них нет ничего от нас. Таков замысел Творца. Кто знает, что там на тверди небесной, которая способна содействовать нам? Ведь ни яркость Солнца, ни сноровка Меркурия, ни красота Венеры не помогают нам, а помогает нам солнечный свет, ибо он творит лето, когда созревают плоды и вырастает всё другое, что питает нас. Но, заметьте, если ребёнок, который рождён под счастливейшими планетами и звёздами, теми, что непревзойдённо щедры на добродетельные таланты, проявляет в своём характере такие качества, которые несовместимы с этими талантами, чья здесь вина? Это дефект крови [как носителя жизни], который наследуется при воспроизведении потомства. Не звёзды, а кровь является причиной этого».

Мы можем почти с полной уверенностью предположить, что его астрологические эксперименты в Эсслингене убедили его в тщетности гороскопов.

В пятой главе он продолжает свои рассуждения:

«Один человек превосходит другого в знаниях, в богатстве или влиянии. И вы приписываете это звёздам, но от таких мыслей следует избавляться. Успешность есть проявление способности, а способность есть проявление духа. В каждом человеке пребывает индивидуальный дух, в соответствии с характером которого он обладает индивидуальным талантом; и если он развивает этот талант, он успешен. Запомним, что этот дух есть Archeus[169], и не будем углубляться в дальнейшие рассуждения, чтобы не сбиться с нашей темы. Кроме того, в отношении меняющегося облика людей говорится, что после Адама прошло так много времени, что среди огромного множества людей невозможно, чтобы один человек походил на другого, за исключением близнецов, и что это великое чудо. И вы приписываете это небесным телам и их таинственным свойствам. Вам следует знать, что Бог предусмотрел женское начало и что до тех пор, пока все человеческие типы, расы, обличья не будут исчерпаны – а их бессчётное количество – будут рождаться люди, которые будут такими, какими были умершие. Если наступит день последний, это будет означать, что все типы и модели людей исчерпаны: ибо лишь тогда наступит этот момент, когда все расы, обличья, типы и модели человека иссякли, и никакая новая модель не может быть создана. И не воображайте себе, что можете состарить мир или какую-либо часть его. Ибо когда все формы и модели человека осуществлены, и никакой новый тип не сможет быть вызван к жизни, период жизни человечества закончится».

В следующей главе он продолжает:

«Вы заявляете, и справедливо, что если бы не было воздуха, всё сущее погибло бы. Но воздух содержится в тверди небесной, и если бы его не было в небосводе, небеса бы растаяли и осталось то, что мы называем Meteoron. И, обратите внимание, этот Meteoron вмещает в себя все творения, небесные и земные, и все стихии живут в нём и посредством его. „.Чтобы объяснить, что есть этот Meteoron, рассмотрим сначала один пример. Комната, плотно закрытая и запертая на замок, содержит запах – не её собственный, но кого-либо, кто пребывает внутри. Следовательно, кто бы ни вошёл внутрь, он должен будет ощутить запах, не порождённый воздухом, но исходящий от того, кто находится в комнате. Давайте условимся, что мы говорим о воздухе для того, чтобы облегчить объяснение Ens Astrale. Вы утверждаете, что воздух якобы поступает от движения тверди небесной, то есть суть не в том, что мы не пребываем в неподвижности, но что воздушный поток проявляет себя как атмосферное явление. Воздух приходит от Всевышнего, и он был до всех сотворённых вещей, первым из всех, то есть всё другое было создано после него. Небосвод существует благодаря воздуху, так же как и все другие творения; следовательно, воздух приходит не от небосвода. Ибо небеса существуют посредством воздуха, как и человек; и если бы небосвод застыл в неподвижности, причиной по-прежнему был бы воздух. Если бы мир должен был подвергнуться распаду из-за замершего в неподвижности небосвода, это произошло бы оттого, что в тверди небесной нет воздуха и оттого, что воздух улетучился, и тогда всё человечество и все стихии должны прекратить существование, ибо все живут воздухом – вот это и есть Meteoron magnum. Этот воздух может стать отравленным и испорченным, а люди вдыхают его, и, поскольку человеческая жизнь обусловлена им, то же должно происходить и с его телом, которое вбирает в себя то, что есть в Meteoron magnum и вследствие этого разлагается. Подобно воздуху в комнате, существует нечто, что заражает Meteoron, остаётся в нём и проистекает из него».

В восьмой главе Парацельс продолжает развивать предшествующие тезисы своей теории болезней, причиной которых являются небесные тела.

«Звёзды, – говорит он, – имеют свою собственную природу и свойства, так же как и люди на земле. Они изменчивы в самих себе: временами им лучше, временами хуже, иногда им слаще, иногда кислее и так далее. Когда они здоровы внутри, от них не исходит никакого бедствия, но от них проистекает инфекция, когда они неблагополучны. Теперь представим, что звёзды окружают весь земной шар, подобно тому, как скорлупа охватывает яйцо, то есть воздух проникает через оболочку и доходит непосредственно до земли. Далее представим, что те звёзды, которые ядовиты, заражают воздух своим ядом, так что в том месте, куда приходит отравленный воздух, вспыхивают болезни, соответствующие свойству звезды; при этом отравляется не весь воздух, только часть его в соответствии со свойством звезды. То же самое с благоприятными свойствами звёзд – это также проявления Ens Astrale: газы, пары, выделяемые вещества, исходящие от звёзд, смешиваются с воздухом. Вследствие этого приходит холод, теплота, засуха, влага и тому подобное, в соответствии с их свойствами. Заметим при этом, что действуют не сами звёзды, они лишь заражают посредством своих выделений ту часть Meteoron^, которая отравляет и ослабляет нас. Вот таким образом Ens Astrale изменяет наше тело на пользу или во вред. Человек, чей темперамент враждебен таким испарениям, заболевает; но тот, чьё естество не проявляет враждебности, вреда не испытает. Также тот, кто полностью защищён от таких бедствий, не претерпевает никаких страданий, потому что он преодолевает пагубное влияние, благодаря жизненной силе своего темперамента или благодаря врачеванию, которое борется с вредными токами, идущими сверху. Запомните также, что все сотворённые вещи противостоят человечеству, и человечество противостоит им – при этом все могут нанести вред людям, а люди, несмотря на это, ничего не могут сделать им».

В девятой главе он даёт более полные объяснения этой теории:

«Рыбный пруд, в котором пребывает благоприятный Meteoron, полон рыбы; но если холод слишком усиливается, он замерзает, и рыба гибнет, потому что Meteoron противостоит природе воды. Однако этот холод приходит не от Meteoron^, а от небесных тел, чьей собственностью он является. Теплота от солнца делает воду слишком тёплой, и по этой причине рыба также гибнет. Определённые небесные тела осуществляют эти два действа, а другие делают Meteoron кислым, горьким, сладким, острым, мышьяковым и так далее, придавая ему сотню разных оттенков. Каждое большое изменение в Meteoron^ изменяет тело, и поэтому учитывайте, каким образом звёзды отравляют Meteoron, так что мы заболеваем и умираем от естественных испарений. Никакого врача это не должно удивлять, ибо в звёздах столько же ядовитых примесей, сколько и на земле. И он должен помнить, что не бывает болезни без отравления. Ибо яд есть первопричина каждой болезни, и все болезни, случись они в теле или вызваны ранением, проявляются под воздействием яда. Если вы согласитесь с этим, вы обнаружите, что более пятидесяти болезней и ещё пятьдесят сверх того, ни одна из которых не похожа на другую, обусловлены мышьяком, ещё больше возникают из-за соли, ещё больше из-за ртути, ещё больше из-за красного мышьяка и серы. Мы обращаем ваше внимание на это, чтобы вы пришли к осознанию безуспешности ваших поисков точной причины одной определённой болезни, в то время как одно вещество является источником столь многих – так что ищите вещество и тогда вы обнаружите точную причину. И твёрдо держитесь правила, что предпочтительнее распознавать вещество, вызвавшее болезнь, чем кажущуюся причину, что и будет подтверждено практикой».

В десятой и одиннадцатой главах Парацельс продолжает развивать свою теорию Entia Astralia и их влияния на землю и воду и особенно на людей и заключает их словами:

«Обратите внимание на то, что некоторые из Entia[170] Astralia отравляют только кровь – таков красный мышьяк; некоторые причиняют вред только голове, например, ртутные яды; некоторые только костям и кровеносным сосудам, например, соли; природа некоторых такова, что они вызывают водянку и опухоли, как, например, мышьяковая обманка[171] или мышьяковые цветы[172]; некоторые вызывают лихорадку, например, горькие яды. Чтобы вам было совсем понятно, мы попросту покажем, как можно подразделять болезни. Обратите внимание, что те Entia, которые проникают внутрь тела и там вступают в столкновение с Liquorem Vita[173], вызывают болезни в теле; другие вызывают наружные язвы и повреждения, и это те, которые сталкиваются с Virtutem Expulsivam[174]. Все правила содержатся в этих двух».

Вторая часть „Volumen“ посвящена более тривиальным причинам болезней и особенно опасностям, исходящим от пищи и питья. На передний план он выдвигает своё знаменитое сравнение с алхимиком, которого Бог поместил в каждое из Своих творений и задача которого состоит в том, чтобы отделять вредное от полезного в их питании.

«Этот алхимик действует умело, и так же, как правитель, знает, как применить лучшие качества своего слуги, а другие оставить без внимания, так и алхимик использует полезные качества пищи для нашего пропитания и исключает те вещества, которые могли бы принести нам вред. Вол ест траву, человек ест вола. Каждое живое существо поедает свою пищу. Павлин ест змей и ящериц, всё это животные, сами по себе высокоорганизованные, но не пригодные для употребления в пищу, за исключением павлина. Таким образом, каждый человек нуждается в своей собственной пище и в своём алхимике, чтобы отделять вредное от полезного. Свинья съест то, что люди выбрасывают, и это говорит о том, что алхимику внутри свиньи необходимо быть гораздо более внимательным, чем внутри человека. Алхимик берёт полезное и превращает его в тинктуру, которую он гонит по телу, чтобы напитать плоть и всё, что есть в теле. Алхимик пребывает в желудке, где он препарирует и переваривает. Человек съедает кусок мяса, в котором есть и плохое и хорошее. Когда мясо доходит до желудка, там находится алхимик, который измельчает его. То, что не сочетается со здоровьем, он отбрасывает прочь, туда, где ему и положено быть, а полезное направляет туда, где в нём есть потребность. Таково предопределение Творца: тело должно быть оберегаемо таким образом, чтобы ничто губительное не воздействовало на него.

«Однако во всём, что необходимо человеку, имеются Essentia и Venenum: Essentia придаёт ему силы, Venenum есть причина многих болезней. Ибо иногда алхимик исполняет свою работу не лучшим образом и не отделяет плохое от хорошего со всем тщанием, и таким образом в смеси хорошего и плохого возникает гниение, и начинается расстройство пищеварения. Все болезни, исходящие от Ens Veneni, возникают из-за неисправного пищеварения, и это доказывает, что алхимик не исполняет свою работу как следует. Вследствие этого начинается гниение, а это источник всех болезней такого рода, потому что оно отравляет тело. Чистую воду можно окрасить в любой цвет, и тело, подобно такой воде, окрашивается в цвет разложения, а разложение, которое происходит не от яда, не имеет цвета. Бывает или разложение местного характера, или разложение в органах выделения. Суть в том, что разложение причиняет вред полезному и порождает болезнь. Каждый яд покидает тело своим особым путём: сера через нос, мышьяк через уши, и каждый отдельный яд изгоняется через свой орган.

А если они не изгоняются, то становятся источником болезней. Однако инструментарий алхимика может подвергаться заболеваниям через воздух и через рот, и в этом он не способен препятствовать изменениям, ибо воздух полон ядов, и этот яд может проникать в тело и вызывать болезни, разрушающие члены и инструменты, которыми действует алхимик, так что он бессилен».

Пятая часть „Volumen Paramirum“, De Ente Dei, состоит из восьми глав, специально адресованных тем, кто верит в Бога и кто понимает, что все болезни идут от Бога, что, хотя некоторые возникают от состояния природы, Бог есть Творец природы, и что Он Сам насылает определённые болезни в наказание.

«Бог даёт здоровье и болезнь, и Он даёт лекарство, чтобы лечиться от наших болезней. Ни один доктор не знает завершения болезни, поскольку его держит в Своих руках Бог. Ведь каждая болезнь искупительна, следовательно, никакой врач не может исцелять, то есть существенно важно, что наказание будет завершать Бог, и что врач должен быть тем, кто действует с пониманием предопределённого очистительного наказания».

Он указывает, что Бог посылает врача, который бессилен без Него, и он призывает врачей быть христианами и возлюбить Христа.

«Бог ничего не сделает без людей. Если Он совершает чудо, Он делает это через людей: в данном случае Он действует через врача. Но поскольку существует два типа врачей – те, кто лечат чудом, и те, кто лечат лекарствами – поймите, прежде всего, что тот, кто верует, творит чудеса. Однако оттого, что вера не во всех сильна, а час расплаты приближается, врач исполняет то, что Бог совершил бы чудесным образом, была бы вера у больного человека».

Парацельс завершает „Volumen Paramirum“ искренним наставлением, обращённым к врачам, сделать выбор в пользу истинного искусства врачевания, а не иллюзии:

«Ибо истинное мастерство есть разум, мудрость и рассудок, и выстраивает оно истину, выстраданную опытом; но те, кто твёрдо держится за иллюзии, не имеют твёрдой почвы под ногами – одни лишь стереотипы, которые остались в прошлом и бесполезны, о чём вам достаточно хорошо известно».

Глава X

„Opus paramirum“

В том и заслуга умов одиноких,

Идущих вперёд в авангардах далёких,

Что толпы, бредущие медленным шагом,

Зерну их надежд станут почвой и влагой,

Чтобы в конце концов следовать им.

„Opus Paramirum“ состоит из двух книг, в которых рассматриваются три первичных вещества – соль, сера и ртуть – как источники и причины болезней. В предисловии к восьми главам Liber Primus содержится обращение к д-ру Йоахиму фон Ватту с призывом отказаться от заблуждений схоластического образования в медицине и как правдолюбцу твёрдо держаться истины.

«Не теряя надежды узреть такую решимость в Вас и не тратить понапрасну времени в Санкт-Галлене, я вижу свой долг в обострении Вашего интереса ко всякого рода знанию о природе и мироздании до степени точного распознавания, чтобы нас обоих помнили в числе многих, причастных к медицине. И, поскольку Вы поддерживаете медицину и являетесь отнюдь не последним её поборником, Вы совершите много открытий на пути признания и утверждения истины, которые будут иметь отношение к вечному, и в не меньшей степени Вы будете содействовать продвижению истины в вопросах, касающихся тела, внутри которого и пребывает вечное».

Обе книги развивают теорию Гогенгейма о «Трёх Принципах», теорию, которую он перенёс в интеллектуальную и духовную, как и во все сферы материального мира природы и человека, макромира и микромира.

«Эти три [первоосновы], – пишет он, – формируют человека и олицетворяют человека, а он олицетворяет их, получая от них и в них всё, что приносит пользу, и всё, что приносит вред физическому телу. Так что врач должен знать их и должен представлять себе их соединения, их восстановление и разложение. Именно в этих трёх заложено всё здоровое и болезненное – целиком или частично. Следовательно, в них и будет найдена мера здоровья и мера болезни: посему врачу нельзя упустить из внимания тяжесть, характер и степень болезни. Ибо в соответствии с ними он может вынести суждение о причине, породившей её, что очень важно выяснить перед тем, как двигаться дальше. Также и смерть обязана этим трём, потому что, если жизнь уходит из первичных веществ, в гармонии которых осуществляется жизнь человека, то человек должен умереть.

Следовательно, эти первичные вещества определяют всецело причину, начало и последствия болезни, симптомы, течение и характерные особенности и всё, что необходимо знать доктору… Бог замыслил врачевание по такой модели, что его не истребить испытаниями; Он также замыслил врача по такой модели, что он рождается в испытаниях. Ведь врач получается от врачевания, а не без оного; вот почему он должен всесторонне изучать природу, поскольку природа есть мир со всем, что в ней находится. И он должен стремиться осознать то, чему природа учит его. Но пусть он не ищет никаких открытий в своих собственных знаниях и лишь в свете природы находит знание, скрытое в её кладовых. Если врач считает природу доступной и постижимой, то источник здоровья и причина болезни будут найдены. И если он врач благодаря врачеванию и в результате врачевания, а не доктор без врачевания, и если врачевание существует дольше, чем он, значит, он от врачевания, а не врачевание от него. Так пусть он исследует и учится там, где его сотворили, а не у самого себя».

Парацельс указывает, что тончайший ум приходит в мир незаполненным. Он может быть в высшей степени приспособленным для вмещения сокровищ знания, точно так, как искусно сделанный ларец подходит для сокровища, обретённого человеком, чтобы уместиться в нём. Таким образом, præclarium ingenium [блистательный ум] пуст, как ларец, пока человек, который желает быть врачом, не наполнит его плодами своих исследований, своими умениями и медицинскими знаниями. Он хранит в нём то, чем овладел, и что проверил на опыте, и использует по мере надобности. Парацельс поясняет это на примерах ремёсел, таких как изготовление стекла, плотницкое дело и строительство домов.

«Тонкий ум есть ларец врачевания, но сокровище, которое должно храниться в нём, появляется из огня опыта, как стекло рождается в огне, в котором оно варится. На поверку доктор тот, кто обрёл свои знания и умения в горниле опыта».

Опыту, или эксперименту, он даёт символическое имя Вулкан[175], имя не бога, а работника, который исполняет то, что замыслил Бог. Экспериментальная наука является мастерской Вулкана, его кузнечным горном, в огне которого вершатся все действия такого рода.

«Существует два рода знания, – говорит он, – одно от опыта и другое от нашего собственного ума. Знание от опыта двояко: с одной стороны это фундамент и учитель врача; с другой – его заблуждения и ошибки. Первое он получает от огня, когда использует орудия труда Вулкана в совершаемых преобразованиях: он куёт, восстанавливает, растворяет, совершенствует посредством всех видов обработки, свойственных такой работе. Именно благодаря такому экспериментированию открыты три вещества, всё, что присутствует в природе, их разновидности, отличительные признаки и свойства. Другой род знания, не подтверждённый экспериментом, есть лишь обуза, хотя оно, возможно, и окажется однажды верным, но не всегда, и его недостаточно, чтобы строить на таком фундаменте. На нём будет воздвигнута ошибка, ошибка, приукрашенная мишурой софизмов. Нельзя научиться врачеванию на слух или чтением – только познанием. Учителем же нашим будет природа, вовлечённая в огненный эксперимент. Мы не можем продолжать верить в четыре телесные жидкости[176], существующие в человеке, хотя это и остаётся вопросом веры; дело в том, что медицина причастна не к тому, во что верят, а к тому, что видят.

К вере причастны болезнь и здоровье души, тогда как все состояния тела зримы. Именно из-за этих заблуждений и этой ложной веры случается то, что не каждый вопиющий «Боже! Боже!» бывает услышан».

В последующих главах Парацельс даёт толкование трёх первичных веществ и болезней, возникающих от каждого из них, часто упоминая при этом учение Галена о Четырёх жидкостях; его заблуждение он разоблачает как нечто, не хранящееся в ларце истинной медицины, но исходящее из приземлённого и недостоверного источника. Исходя из своего учения, он развивает гомеопатическую систему подобного подобным.

«К чему иному стремится анатомия, как не к удовлетворению потребности, для которой нет ничего важнее, чем раздобыть подобное себе? Отсюда следует, что когда этот gustus[177] доходит до всех телесных органов, каждый желает подобного себе: сладкий желает сладкого, горький желает горького, каждый в своей степени и мере, подобно привкусам сладкого, кислого и горького, присущим растениям. Обратится ли печень за лекарством к манне, мёду, сахару или сладкому корню папоротника? Нет, подобное ищет подобного себе. Как и не в правилах анатомии использовать холод от жары или жар от холода. Возник бы неконтролируемый беспорядок, начни мы искать лечение в противоположном. Дитя просит хлеба у своего отца, и не даёт же он ему змею. Нас создал Бог, и Он даёт нам то, что мы просим, а не змей; значит, плохим было бы врачевание, при котором доставляется горькое лекарство туда, где требуется сахар. Желчь должен иметь тот орган, который её требует, как требует своего сердце, или печень. Это основа основ, на которую должен опираться врач, чтобы предоставить каждой части тела определённое средство, которое находится с ней в гармонии. Ведь хлеб, съедаемый ребёнком, имеет структуру, подобную его собственной, и ребёнок ест его, как если бы он был его собственным телом; следовательно, каждая болезнь в человеческом теле должна иметь своё собственное соответствующее лекарство. Тот, кто не представляет себе эту анатомию, не спешит действовать, при условии, что он честен и искренен; куда хуже с теми, чья честность мелка и кого не тревожат угрызения совести и непорядочные поступки. Они олицетворяют силы, враждебные свету природы…Какой слепец просит у Бога хлеба и получает яд? Если ты опытен и обучен основам анатомии, ты не дашь камень вместо хлеба. И помни, что ты скорее отец, чем доктор, для своих пациентов, так что корми их, как отец кормит своё дитя, и как отец поддерживай своё дитя в соответствии с его нуждами и давай ему пищу, которая становится им самим. Так и доктор должен заботиться о своих пациентах».

Гогенгейм заканчивает пятую главу обличительным высказыванием, направленным против повсеместно применяемых настоек и снадобий, и подтверждает совет Христа в отношении применения масла и вина для лечения ран.

«Христос, который есть Истина, дал нам не ложное лечебное средство, но сочетаемое и сокровенное. И мы далеки от мысли, что Христос не знал simplicia[178] природы. Следовательно, масло и вино, несомненно, являются надлежащими средствами, иного обоснования не бывает в медицине. Примите как очевидность, что пшеничное зерно не принесёт плода, пока оно не будет брошено в почву и не умрёт там – то есть рана есть почва, а масло и вино есть зерно».

Слово «анатомия» значило для Парацельса нечто, отличающееся от его современного применения. Были анатомы и в его время, он встречал их в Монпелье, Париже, Салерно и в Германии – тех, кто изучал мёртвые тела повешенных преступников, но он не придавал большого значения их работе и её результатам. В его понимании только на живом теле можно было увидеть живые процессы. Мёртвое тело подвержено слишком быстрому изменению, чтобы предоставлять достоверные факты. Но только после смерти Парацельса термин «анатомия» получил своё современное значение, которое датируется открытиями Андреаса Везалия[179], бесстрашно препарировавшего тело человека по неточным данным в 1545 году. Гогенгейм даёт своё определение анатомии в шестой главе „Opus Paramirum“.

«Существуют три анатомии, которые следует различать в человеке: первая – Localis, которая сообщает нам форму, пропорции, телесное вещество человека и всё, что относится к нему; вторая представляет собой активную серу, текучую ртуть, едкую соль в каждом органе; и третья учит нас тому, как назревает иная анатомия, анатомия смерти, Mortis Anatomia и каким способом и в каком виде она наступает. Свет природы указывает, что смерть приходит от стихий в столь многих формах, сколько есть проявлений, порождаемых стихиями: то есть сколько видов разложения, столько видов смерти, а так как каждое разложение порождает другое, оно нуждается в анатомии. Смерть будет проявляться во многих формах до тех пор, пока мы все один за другим не умрём и нас не истребит разложение. Но превыше всех этих анатомий существует ещё и всеохватно-единородное знание в анатомии врачевания, а за пределами их всех пребывают твердь небесная, земля, вода и воздух. Анатомия тех сфер приводится в иного рода действие, и в ней проявляет себя твердь небесная и все звёзды. Для этого Сатурн должен отдать свой Saturnum, Марс свой Martem, и до тех пор, пока они не будут обнаружены, знание врачевания не прояснится в полной мере. И как дерево вырастает из семени, так же всё, что представляется сейчас невидимым, должно вживаться в новый мир, ибо оно существует именно в нём и невидимое должно стать видимым. Ибо свет природы есть свет, который побуждает людей видеть, чего не сделают ни тьма, ни сумерки; и обязательно случится то, что мы воспользуемся своими глазами в этом свете, чтобы увидеть те явления, познать которые мы испытываем необходимость. Они не станут иными, чем есть сейчас. Это мы должны быть по-иному организованы, чтобы быть способными увидеть их, и тогда свет природы одарит зрением даже простолюдина».

Мой давний друг леди Хаггинс[180] пишет:

«Можно считать, что исполнение этого замечательного предвидения началось с разложения сэром Исааком Ньютоном[181] света в призме, с его экспериментов, вошедших в его трактат «Оптика», представленный Королевскому обществу в 1675 году.

Тёмные линии, которые Ньютон не сумел увидеть в солнечном спектре, были впервые описаны Волластоном[182] в 1792 году; а около 1815 года Фраунгофер[183] сделал большой шаг вперёд, выделив и обозначив около шести сотен таких линий. Позднее продвижению в этом направлении в большей или меньшей мере способствовали Фуко[184], Стюарт Бальфур[185] и Ангстрём[186]; а Стокс[187] и лорд Кельвин[188] высказали пророческие предположения.

«Но Кирхгоф[189] и Бунзен[190] из Гейдельберга были, без сомнения, первыми, кто в 1859 году доказал, что тёмные линии в солнечном спектре появляются в результате поглощения паров тех же веществ, которые при достаточном нагревании показывают аналогичные светлые линии; и далее, что многие поглощающие пары солнца являются парами веществ, находящихся на земле. Эти эксперименты эпохального значения знаменуют рождение спектрального анализа[191].

Вскоре последовало распространение спектрального анализа на звёзды и другие небесные тела. Основы звёздной спектроскопии были заложены в 1862 году в Англии сэром Уильямом Хаггинсом, вместе с которым вначале сотрудничал профессор У.А. Миллер[192], а в Италии падре Секки[193]. Важнейшим из того, что сделал Анжело Секки, было исследование почти четырёх тысяч звёзд и их распределение на четыре класса, или типа, – в высшей степени полезный труд.

Труд Хаггинса и Миллера носил в основном исследовательский и имеющий большие перспективы характер; он заключался, во-первых, в составлении тщательно продуманной карты спектров химических элементов в зависимости от длины волны, и, во-вторых, в составлении карты большого количества звёздных спектров и в сравнении их с химическими спектрами. Этот труд был рождением Астрофизики.

Вначале исследованием спектров планет занимался Хаггинс, позже Фогель[194]. У Марса обнаружилось присутствие атмосферы, весьма схожей с нашей; спектр Сатурна показал наличие особенных характерных черт, хотя и с множеством фраунгоферовых линий.

В ходе последних и впервые проведённых исследований в ультрафиолетовой части спектра, начавшихся в 1876 году и ставших возможными только с появлением фотографии, поскольку глаз не способен видеть за пределами определённых длин волн с обеих сторон спектра, сэр Уильям и леди Хаггинс не только обнаружили дополнительные доказательства присутствия в звёздах химических элементов, какими мы их знаем или можем видоизменять, но также открыли явления, имеющие отношение к водороду, ранее не известные земной химии. Несколькими годами позднее Корню[195] подтвердил эти новые открытия в своей лаборатории».

Мне специально прислали эти научные данные, иллюстрирующие удивительное индуктивное чутьё Гогенгейма. «Свет Природы» действительно побудил его видеть, и этого не сделали ни темнота, ни сумерки.

Парацельс уделяет оставшуюся часть этой важнейшей главы осуждению названий болезней, которые даются на основе отдельного симптома, вместо того, чтобы называть их, исходя или из происхождения, истинного смысла и течения, или из их лечения; а в заключение он обращается к членам медицинского и богословского профессиональных сообществ с призывом открыть глаза и увидеть поразительные деяния Бога во всём, что касается тела, и во всём, что касается души.

«Ибо эти две профессии не могут быть отделены одна от другой: тело есть обиталище души, следовательно, одно зависит от другого, и одно раскрывает другое».

Заключительные главы книги рассказывают об удивительных скрытых силах, благодаря которым осуществляется эволюция всех живых творений в соответствии с типом каждого:

«Семя хранит в себе своё дерево, но только в почве оно может расти. Земля есть тот искусный мастер, который невидимое делает видимым… Вся наша пища становится нами самими: то есть мы едим самих себя: мы въедаемся в бытие, но вместе с тем и в болезнь, с той лишь разницей, что лекарство должно соответствовать характеру болезни. Всё, что истощается в благополучном состоянии, каждый орган возмещает себе сам и внутри самого себя. Не изумляйтесь этому, ведь дерево, стоящее в поле, не было бы деревом, не имей оно пищи. Что есть пища? Это не просто выкармливание или откармливание, но восстановление формы. Что есть голод? Это напоминание о грядущей смерти в случае неоправданной потери органов. Ибо форма вылепляется Самим Богом в материнском теле. Эта лепка исполняется в соответствии с формой каждого типа. Но форма изнашивается и умирает без пополнения извне. Тот, кто не ест, тот не растёт, тот, кто не ест, тот не остаётся в живых. Следовательно, тот, кто растёт, тот растёт от пищи, а скульптор пребывает в нём, чтобы восстанавливать форму, ведь без неё он не может существовать; отсюда следует, что пища каждого вылепленного типа несёт в себе форму, в которой она побуждает расти и восстанавливает. Дождь содержит в себе дерево, и его же содержат почвенные соки: то есть дождь есть его питьё, а liquor terr& – его еда, благодаря им дерево растёт. Что есть то, которое вырастает? То, что дерево поглощает из дождя и почвенных соков, становится древесиной и корой; таким образом, скульптор пребывает в семени, а древесина и кора в liquor terr& и в дожде; искусный мастер в семени может создать древесину из этих двух вещей. То же происходит с растениями: семя содержит в себе первопричину, в которой заложены форма и мастер, тип и свойство; если ему пришла пора прорасти, дождь, роса и liquor terr& должны способствовать росту растения, поскольку в них пребывают стебли, листья, цветы и так далее.

Следовательно, во всякой пище должна быть заложена некая внешняя форма для роста, и если мы не получаем её, мы не вырастаем, но умираем в форме, которой пренебрегли. А если мы вырастаем, мы должны оберегать нашу форму, чтобы она не зачахла. Но дело в том, что в нас пребывает нечто, имеющее сходство с огнём, который истребляет нашу форму. Если бы мы не восполняли потери и не поддерживали форму нашего тела, оно прекратило бы существование от такого небрежения. Поэтому то, что мы едим, становится нами самими, чтобы мы не умерли по причине истребления формы; таким образом, мы наедаем наши пальцы, наш остов, кровь, мышцы, связки, головной мозг, сердце и так далее. Ведь каждый проглоченный нами кусок пищи содержит в себе все наши органы, всё, что включает в себя человек целиком, всё, из чего он состоит…

Когда приближается пора расцвета, деревья начинают испытывать голод, потому что непременно хотят выпустить листья, расцвести и дать плоды. Они не имеют этого внутри себя, иначе срубленные деревья выпускали бы листья так же, как находящиеся в почве. Они находятся в земле, откуда получают эти вещи и впускают их внутрь своих собственных форм, где искусный мастер вылепляет их в соответствии с типом каждой, в чём и проявляется его вклад. Посему знайте: чтобы уберечь свою форму и вид от опасности быть истреблённым, все живые существа испытывают голод и жажду.

Существует два человека – видимый и невидимый; тот, что видим, двойственен: тело и душа; тот, что невидим, одинарен и из плоти, как образ, вырезаемый из дерева, в котором сначала не заметно никакого тела. Это та пища, которая, оказавшись в теле, проникает во все его органы; она не остаётся в одной части тела, а используется в полной мере; ибо её раздробляет великий Скульптор – Тот, который создаёт человека, то есть Он есть распределитель по всем органам. Итак, мы знаем, что едим самих себя, как и каждое дерево и каждое живое существо, а далее мы должны знать, что из этого следует в отношении медицины. Мы не едим кости, кровеносные сосуды, связки и редко мозг, сердце и нутряное сало, поэтому не кость создаёт кость, как и не мозг создаёт мозг, а каждый съеденный кусочек содержит в себе всё это. Пусть кость не видна, она, тем не менее, находится там. Хлеб есть кровь, но кто её видит? Он и жир, но кто его видит?.. Суть в том, что главный мастер в желудке искушён в своём деле.

Он может сделать железо из серы, которое есть сера; он пребывает там постоянно и приводит в порядок человека в соответствии с его формой. Он может создавать алмазы из соли и золото из ртути, но он более озабочен в отношении человека, чем в отношении вещей, поэтому он усердно трудится над ним везде, где это необходимо; доставляйте ему материал, пусть он разделяет и придаёт ему должную форму; он знает меру, вес, количество, пропорцию, длительность и всё остальное.

Знайте же, что каждый человек имеет двоякую сущность: одна исходит от семени, другая от пищи; он носит смерть внутри себя и должен защищаться от неё».

Далее Парацельс развивает эту мысль и указывает, что если тело, которое человек получает вначале, даётся ему из справедливости, то другое, в котором он содержит себя, даётся ему из милосердия:

«Он получает свою первую пищу от матери, посредством материнской любви, а потом он получает пищу благодаря милосердию Бога, к которому возносится его ежедневная мольба: „Хлеб наш насущный дай нам на сей день“, которая также означает: „Дай нам на сей день наше насущное тело". Вот для чего учил нас Христос молиться – именно, как если бы он сказал: „Тела, полученного вами от матери, недостаточно, так как оно могло бы умереть сегодня, вчера или уже давно". Отныне и впредь хлеб есть ваше тело: вы больше не живёте телом справедливости, но телом милосердия; посему молитесь вашему Отцу небесному о вашем каждодневном хлебе, то есть о вашем каждодневном теле, которое есть тело милосердия; мы ежедневно питаем себя не в справедливости, но в милосердии и молитве».

Восьмая глава развивает эту концепцию относительно нашего питания и его пополнения и советует придерживаться той умеренности в еде, которая содержится в ежедневной молитве: не более того, в чём мы нуждаемся изо дня в день. «Вот таким способом мы возобновляемся. Но когда мы используем навоз для выращивания хлеба, от него может возникнуть болезнь, и если мы едим слишком много, от этого будут проистекать многие болезни, которые не появились бы, соблюдай мы заповедь Христа и Его молитву. Для таких недугов предусмотрен врач, ибо Бог милосерден и прощает наши злоупотребления. Врач предусмотрен, чтобы защищать наше тело, в котором пребывает душа. Поэтому должность врача есть высокая должность и не такая лёгкая, как многие представляют себе. И как Христос наказывал апостолам: „Отныне ходите, очищайте прокажённых, выпрямляйте согбенных, делайте слепых зрячими“, так и врач столь же озабочен такими вещами, как и апостолы. Поэтому тот, кто не знает, как очистить от проказы, тот не осознаёт могущества медицины; тот, кто не может выпрямить согбенного, тот не врач. Ибо Бог определил врача не только для простуды, головной боли, нарывов и зубной боли, но также для проказы, падучей

болезни и прочего без исключения. Все целебные вещества находятся в земле, они растут там, но нет людей, которые должны их собрать; нашлись бы понимающие люди, не развращённые лживой софистикой, мы сумели бы очистить прокажённых, дать зрение слепым. Но высокомерная софистическая манера оставляет тайны природы не выявленными со всеми их скрытыми достоинствами. Такие доктора оправдывают своё невежество приговором: „Такая-то болезнь неизлечима". Этим они не только выставляют напоказ свою глупость, но также и свою лживость. Ибо Бог не допустил появления ни одной болезни, излечение которой он не обеспечил. Забыли вы, что Бог каждодневно наделяет нас нашим повседневным телом, и разве не будет Он наделять нас средством для излечения наших болезней, каждого в назначенный час?»

Эта глава заканчивается напоминанием, что природа полна сокрытых тайн, что работа природы протекает путём неисповедимым, что этот путь происходит не от магии, не от колдовства и не от дьявольского наваждения, но что это сокровенный путь, так что людям доступно исследовать его, потому что в природе существует много вещей, нам не известных, много научных явлений, сведений, мудрости.

«Дело в том, что эти явления были сокрыты не только в яблоке, запрещённом Адаму, но были сокрыты и во многих других вещах, которые, возможно, было бы лучше не открывать. Ибо Бог не позволил сделать общедоступной силу воздействия некоторых явлений. На земле находятся яды, и в них заключена смерть, и на земле есть иные вещи, в которых заключена жизнь. Существует то, что вызывает болезнь, и существует также то, что приносит здоровье. Однако исследований такого рода явлений не проводится, усилий проникнуть в это знание не предпринимается. Профессия загублена выискиванием симптомов: ведь этого достаточно для выплаты гонорара, а только этого они и хотят. Поскольку их удовлетворяет столь малое, с какой стати им напрягаться? Они жаждут только денег».

Вторая книга „Opus Paramirum“ состоит, как и первая, из восьми глав, которые во всех подробностях рассматривают три первичные субстанции. В первой Парацельс объясняет, что, хотя пшеничное зерно выглядит состоящим из одного вещества, оно, на самом деле, состоит из трёх, так же и тело человека состоит из трёх веществ, соединённых таким образом, что они образуют единство.

«Тело, – говорит он, – развивается от серы, то есть, всё тело есть всевозможная сера, и такая незаметно действующая сера, которая сжигает и разрушает незримо. Кровь есть одна сера, плоть – другая, части головы – ещё одна, костный мозг – ещё одна и так далее; и это летучая сера. Однако различные кости – тоже сера, только их сера в связанном состоянии; научный анализ позволяет различать каждую серу. А вот уменьшение гибкости тела происходит от соли: без соли ни один орган тела невозможно было бы ухватить; ведь от соли алмаз получает свою твёрдую текстуру, свинец свою мягкую текстуру, алебастр свою пластичную текстуру и так далее. Всякое отвердение, или коагуляция, происходит от соли. Вследствие этого существует одна соль в костях, другая в крови, третья в мышцах, четвёртая в мозге и так далее. Ибо сколько есть разной серы, столько есть и солей. Третьим веществом тела является ртуть, которая есть жидкость. Все органы тела обладают своей собственной жидкостью; таким образом, кровь имеет одну, мягкие ткани другую, кости, костный мозг – всё имеет свою собственную жидкость, которая есть ртуть. Так что ртуть имеет столько форм, сколько имеют сера и соль. Но так как человек должен иметь законченную форму, её различные части должны сгущаться и отвердевать и содержать в себе жидкость: так, три компонента создают форму и образуют одно тело. Это одно тело, образованное тремя веществами.

Сера горит, это происходит только с серой; соль есть щёлочь, потому она в связанном состоянии; ртуть есть газ или дым, ибо она не горит, а распадается в пламени. Запомните, что всякий распад, разложение возникают от этих трёх составляющих».

Далее Парацельс предлагает рассмотреть его метод в отношении болезни, её разновидностей, особенностей, состояний, характера, течения и лечения.

Вторая глава посвящена лекарствам, которыми являются три вещества, и их конкретным применениям. Каких космических высот достигают его суждения, можно заключить из следующего абзаца:

«Три вещества пребывают в четырёх стихиях, или материнских началах всех вещей; из стихий происходят все вещи: из земли появляются растения, деревья и все их разновидности; из воды – металлы, породы и все минералы; из воздуха – роса и манна; из огня – гром, вспышки молний, снег и град. А когда микрокосм распадается и разрушается, частицы становятся землёй, и это происходит таким удивительным образом, что спустя недолгое время она приносит плоды, семена которых были брошены в это место, и это должно быть известно врачу. Также из распавшегося тела высвобождается другая стихия, стихия воды; а поскольку вода есть начало минералов, алхимик может получать из неё рубины. Распад возвращает также и третью стихию, огонь, из которого может быть извлечён град. И воздух тоже восходит вместе с иссякающим дыханием, точно так, как роса образуется внутри закрытой склянки. После этих преобразований происходит ещё одно, и оно оставляет после себя всевозможные виды серы, соли и ртути. И как же необходимо по этой причине открыть взорам вселенную микрокосма, ибо она вмещает многое, что служит здоровью человека, что является его жизненным эликсиром, его arcanum[196], его бальзамом, его золотым напитком и тому подобным. Все эти вещи находятся в микрокосме; в какой мере они есть во внешнем мире, в той же мере они есть и во внутреннем».

Он использует термины идеальной алхимии для обозначения целительных сил, обитающих в теле человека. Далее следует суждение важнейшего значения, суждение, в котором практикующие медики его времени крайне нуждались, и на доказательство полезности которого потребовались столетия:

«Следовательно, человек есть сам себе врач; и когда он содействует природе, она даёт ему то, в чём он нуждается, и предоставляет ему сад целебных трав в соответствии с потребностями его анатомии. Если мы рассмотрим и изучим по существу все явления, мы обнаружим, что наш лекарь находится в нас самих, и в нашем собственном естестве есть все компоненты, в которых мы нуждаемся. Возьмём, к примеру, наши раны; что требуется для заживления ран? Ничего, за исключением того, что плоть должна нарастать изнутри наружу, а не снаружи внутрь. Поэтому лечение ран есть защитительное лечение, чтобы никакая случайность извне не могла воспрепятствовать нашей природе в её работе. Вот тот способ, каким наша природа исцеляет себя сама, выравнивает и возмещает себя сама, подобно тому, как хирургия напитывает опытом хирурга. Именно mumia[197] есть сам человек, mumia есть тот бальзам, который заживляет рану; мастика, смола, покров не дадут ни единого кусочка плоти, а дело врача – оберегать работу природы и таким образом содействовать ей».

Употребление Гогенгеймом слова mumia для обозначения возможностей природы в теле, исцеляющей силы внутри него, не надо путать с практикой того времени добавлять малую толику высушенной мумии или полотна, обвивавшего мумию, в настойки, назначавшиеся больным, – практикой, упоминаемой Браунингом в его поэме в тех строках, которые он вкладывает в уста Гогенгейма в эпизоде, когда Фестус встречает его в Кольмаре:

И брось щепоть той пыли сладковатой,

Что рассыпает щедро – только тронь! —

Изъеденный червями времён далёких саван,

Который египтянина веками обвивал.

Эта выдающаяся реформа в области хирургии подробнее изложена в более поздней работе Парацельса – «Большой Хирургии», написанной в 1536 году. Но впервые этот метод был опробован в годы, проведённые им в голландских, датских и итальянских войнах. Амбруаз Паре, которому в 1531 году могло быть около двадцати лет, первым из хирургов признал этот рациональный подход и выразил признательность Парацельсу в самом первом, неполном издании своих сочинений, признательность, под которой подписался д-р Меньян в 1840 году, когда полное собрание трудов Паре было переиздано под его редакцией.

«Возможность медицины, – продолжает Парацельс, – следует понимать в двух аспектах: в большом мире и в человеке, одна функция защитительная, другая – лечебная. Если мы помогаем природе, она применяет свою собственную науку, ибо без науки она не достигала бы цели. Но когда врачи требуют применять их науку, тогда они лекари».

Далее следует изложение его понимания известной возрожденческой концепции макрокосма и микрокосма, благодаря которой сделаны первые шаги к отделению натурфилософии от метафизики.

«Поскольку человек приходит из лимбо[198], а лимбо есть вся вселенная, то из этого следует, что каждое творение в одном мире имеет своё подобие в другом. Ведь если бы человек не был отделён от целого на любом плане целого, он не мог бы быть микрокосмом, малым миром, как и не был бы способен притягивать к себе всё, что находится в мире большом. Но так как он есть часть целого, то всё, что он потребляет из большого мира, является частью его самого: ибо он должен утверждать себя тем, из чего сотворён. И как сын рождается от отца, и ничья помощь не будет сыну такой естественной, как помощь отца, так и исцеляющие работники внешнего мира помогают работникам мира внутреннего. Ведь большой мир имеет все свойственные человеку пропорции, категории, части, органы, какие имеет человек; и человек получает их с пищей и лекарствами. Эти компоненты отделяются друг от друга ради создания целого и его формы. В науке их общее тело называется Physicum Corpus[199]. Таким образом, тело человека получает тело окружающего мира, как сын – кровь своего отца; ибо они есть одна кровь и одно тело, отличающиеся только по духу, однако с точки зрения науки отличий нет. Отсюда следует, что в натурфилософии небо и земля, воздух и вода есть человек; согласно науке, человек есть мир с небом, землёй, воздухом и водой, Сатурн получает свой сатурнический микрокосм от небес; и Юпитер получает юпитериальный микрокосм от небес; бальзам получает свой микрокосм бальзама от земли; левкой получает свой микрокосм левкоя от земли; а минералы забирают каждый свой микрокосм от воды; а роса и манна – от воздуха; и все они образуют общность; следовательно, небо, земля, воздух и вода есть одна сущность – не четыре, не две, не три, а одна: поэтому там, где они не образуют единства, сущность подвергается разрушению или распаду.

Посему мы должны осознавать, что когда назначаем лекарство, то назначаем весь мир: то есть все силы неба, земли, воздуха и воды. Поэтому если в теле есть болезнь, с ней будут бороться все здоровые органы, не один, а все. Ибо одна болезнь может стать смертельной для них всех; обратите внимание на то, что природа напрягает все свои силы, борясь с болезнью. Поэтому ваше лекарство должно вмещать весь свод и верхней, и нижней сфер. Представьте только, какие силы привлекает природа, сопротивляясь смерти, когда она берёт себе в помощники небо и землю со всеми их возможностями. Также и душа должна напрягать все свои силы и бороться с дьяволом. Природе противна жестокая и мучительная смерть, которую нам глазами не увидеть, руками не схватить. Но природа видит её, и распознаёт, и не пускает, потому насылает на неё, ужасную, силы небесные и земные, ведь она действительно ужасна, чудовищна, отвратительна и жестока. Так Он, который одолел её, принял её, Христос на Масличной Горе, который исходил кровавым потом и молил Своего Отца избавить Его от неё; поэтому у природы есть все основания испытывать к ней отвращение. Ведь чем больше знают о смерти, тем выше ценят медицину – прибежище, куда устремляются мудрецы».

В третьей главе Парацельс продолжает рассуждать о смерти, о том, на что она способна, и о том, как её ограничить. А в четвёртой он возвращается к трём первичным веществам и болезням, вызываемым их разложением. Среди болезней, которые могут быть отнесены на счёт ртути, он отмечает подагру, манию, безумие, пустулы[200], сифилис, проказу и тому подобное. В пятой главе, трактующей соли и их разновидности, их гниением он объясняет различные заболевания кожи, такие как высыпания, зуд, парша[201], экзема. Шестая глава раскрывает действие серы в четырёх стихиях как причину возникновения стихийных заболеваний, которые он делит на холод, жар, сухость и влажность.

Седьмая глава касается болезней, которые не вызываются теми или другими ранее объяснёнными причинами. Такие болезни, по его словам, бывают двух видов: те, что дремлют в семени, и те, что возникают от специфических воздействий:

«Существуют факторы, которые вызывают потоотделение, очищение кишечника, жар и тому подобное и с которыми необходимо считаться, так как они являются определёнными расстройствами: они не порождаются зримыми причинами, но являются врождёнными, и природа их такова, что у одного человека проявится склонность к потоотделению, у другого – к очищению, у третьего – к чему-либо иному. Посему знайте, что от спермы случается куда больше рождений, чем осознаётся; камфара и другие растения наглядно показывают это, и от семени возникают болезни мочевого пузыря и почек. Таков же и тартар [винный камень] (повышенная кислотность), который образует камни… То, что является унаследованным, мы не можем искоренить, поскольку семя должно произвести всё, что пребывает внутри него в спящем состоянии. Однако слепота от рождения не обязательно является унаследованной; и, несмотря на то, что человек может родиться слепым, зрение, возможно, пребывает в нём, хотя и в недоразвитом состоянии. Если у человека шесть пальцев на одной руке и четыре на другой или если они не на должных местах, здесь ничего не поделаешь, потому что изъян в сущности тела. Но ни один опытный врач не может сказать, что слепому человеку нельзя помочь, потому что природа могуча и поразительна, и если в нём заложено зрение, оно может быть вызвано к жизни, ибо зрение есть эфир[202], не имеющий тела, и его можно направить на надлежащее ему место, с которого его сместило повреждение. Врождённые явления схожи по твёрдости с железом, а по цвету с мелом, когда они случаются и с ними приходиться мириться. Ведь не можем же мы препятствовать выпадению снега, но мы можем не допустить, чтобы он причинял вред людям. Точно так же с семенем человека, которое есть лимбо и порождение четырёх стихий. Самое подходящее название для этих сил – факторы влияния, ибо они и есть факторы влияния. Люди совершают астрономическую ошибку, когда говорят, что от звёзд исходит влияние. Небеса не посылают никаких влияний. Мы получаем нашу форму из рук Бога. Какими бы мы ни были, нас сотворил Бог и изваял все наши органы. Наши состояния, свойства, привычки мы получаем, когда в нас вдыхается жизнь, и вместе с этим вдохом нам даются все эти вещи. Какие болезни мы впускаем в себя от трёх веществ, уже описанных, у которых есть нечто, воздействующее на нас, как огонь воздействует на дерево или солому или шафран на воду. Это то воздействие, которое мы не можем из себя изгнать, как мы можем изгнать расстройства, берущие начало вне нас, в лимбо. Люди говорят о неком Inclinatio[203], это бессмыслица. Они говорят, что человек получает Inclinatio от Марса, Сатурна, Луны и так далее – это заблуждение и обман. Более оправдано сказать «Марс вводит в заблуждение человека», так как человек более значителен, чем Марс или другие планеты. Тот, кто осознал небеса и имеет понятие о людях, не говорит ничего. Он мог бы сказать: «Человек столь благороден в глазах Бога и так высоко оценивается, что его образ пребывает на небесах со всем, что он совершает и оставляет несовершённым, с его добром и его злом». Но это не есть Inclinatio. Человек, допустим, растолстел, и его питание в этом не виновато; или он может похудеть, и его питание ему никак не помогает. И доктора не относят это на счёт конкретных влияний, а вместе с невежественными астрологами объявляют, что это есть melancholia вследствие положения Сатурна в гороскопе; человек ничем не обязан гороскопу; он обязан лимбо и он сотворён руками Бога, а не гороскопом, как и не планетами и не созвездиями и прочим, словно бы они могли заставить его быть или худым, или толстым. Нам необходимо тщательно разбираться в этих расстройствах, чтобы отделить их от других недугов, уже получивших разъяснение. Они будут рассмотрены в отдельной, отведённой им главе».

В восьмой, и последней, главе Парацельс выходит за пределы видимого тела, созданного Богом из стихий, к невидимому телу, которое есть в каждом человеке и которое вдыхает в людей Бог. Именно в невидимом теле люди могут согрешить и довести физическое тело до греха.

«Как нам предписано, в последний день мы должны держать ответ, пребывая в нашем теле, и дать отчёт о своих неправедных поступках. Грешило то тело, которое невидимо, и оно должно держать ответ вместе с нами. Ведь мы будем отчитываться не о наших болезнях, как и не о нашем здоровье и тому подобном, но о тех вещах, которые проистекают из души, ибо они характеризуют человека, и они тоже являются телом, не телом от лимбо, а телом, которое вдохнул в нас Бог. Но если мы в нашем плотном теле должны узреть Бога нашего Спасителя, неизбежно то, что тело, сотворённое из лимбо, то есть наше плотное тело, также должно быть там. Разве найдётся желающий остаться в неведении о таких откровениях из уст Бога? Мы возродимся вновь во плоти, в теле от лимбо, с его собственной мерой и назначениями, а то, что выходит за рамки этой меры, имеет истоком невидимое тело, которое пребывает вне пределов мира физического…»

„Opus Paramirum“ заканчивается вторым обращением к Йоахиму фон Ватту, в котором вновь звучит горькое восклицание Гогенгейма: «Поверил ли кто моей вести?».

«Странной, небывалой, поразительной, неслыханной называют мою медицину, моё понимание небесных явлений (meteorics), мою теорию, мою практику. И как же мне быть иным, как ни странным, в глазах людей, которые никогда не скитались по свету? Я не страшусь толпы последователей Аристотеля, как и идущих за Птолемеем и Авиценной; но я опасаюсь оскорблений, которые постоянно бросают в меня, и скороспелого суждения, обычая, порядка, который они называют юриспруденцией. Кому дано, тот принимает; кто не услышал зова, того мне нет нужды звать. И да пребудет с нами во веки веков Бог, наш Защитник и наш Щит.

«Прощайте».

Глава XI

Продолжение скитаний

Вот жизнь моя.

Должно быть, прожита она,

Могила платой быть должна.

Не хватит места, чтобы рассказать об остальных книгах „Paramirum“, потому что целью настоящего биографа является, скорее, защита репутации великого человека, чем попытка дать оценку тому, что он сделал для развития научных исследований. Когда его труды будут переведены на английский язык писателем с научной подготовкой, способным разобраться в них, тогда исключительная роль, которую Парацельс сыграл в многогранном европейском Ренессансе, будет признана и оценена по достоинству.

Он и сам понимал, что все его мысли о трансцендентных материях и в телесной, и в духовной жизни могут быть поняты только в процессе ознакомления со всеми текстами его сочинений, и он часто с неослабевающим упорством обращался к своим читателям с просьбой не довольствоваться одним трактатом или одним томом. В обращении «К читателю», которое предваряет третью книгу „Paramirum“ говорится именно об этом: «Секут и опаляют ветра, которые истина возбуждает против своих приверженцев, и тем не менее я всегда уповаю на то, что Тот, который любит душу человека, любит также и его тело, что Тот, который спасает душу, спасает также и тело, и в этом отношении я намереваюсь внести свою скромную лепту. Но усилиями многих это отнято у меня, и для меня это тяжкое испытание. Посему, читатель, запасись вниманием, чтобы судить не по первой, второй и не по третьей главе, но исследуй труд до конца и сопоставь со своим собственным мнением о том, что я затрагиваю на этих страницах. Не пугайся того, о чём я рассуждаю, но размышляй и выноси суждение не из расположения или дружелюбия, а оценивая беспристрастно; потому что, как предопределено Богом, следом появится больше книг, опирающихся на этот фундамент, и они в большей степени удовлетворят тебя, потому осознавай и осваивай его».

Когда первая и вторая книги „Paramirum“ были закончены, Гогенгейм покинул Санкт-Галлен и, по-видимому, не писал на медицинские темы в течение нескольких месяцев. Он полностью посвятил себя евангелистской работе и особенно разъяснению и распространению Библии. В третьей книге он говорит, что «оставил медицину ради занятий другими ремёслами». Он бродил по Аппенцелю[204], поднимаясь в горы и разыскивая бедных и больных, и, исцеляя последних, сообщал людям добрые вести, которые от них так долго утаивались. Такая активная врачебно-мессионерская деятельность в полной мере объясняет ложные обвинения, которые распространяли и поддерживали священники и монахи нищенствующего ордена против него. Не только университетские сообщества объединили свои усилия в опровержении и подрыве его учения, но и Католическая церковь приняла участие в презренных интригах. Только люди, свободные от двусмысленной зависимости, благородные сыны Возрождения были его друзьями. Будь он неверующим пьяницей, каким его прилюдно объявляли враги, они бы не испытывали такого страха, какой их обуял. Он был человеком глубокого духовного видения и непоколебимой веры в Бога, возвышенной, как вера пророков и псалмопевцев Израиля.

Парацельс прожил несколько лет в Швейцарии, и большую часть времени в Аппенцеле, но его перемещения там невозможно проследить, а упоминания об этом периоде туманны. По предположениям, он провёл много времени в коммуне Урнэш[205], периодически меняя место своего проживания. В 1838 году несколько семей хранили в памяти предание о том, что некогда предоставляли ему кров.

Вероятно, он провёл большую часть этого трёхлетья, скитаясь между коммунами Урнэш и Гунтвиль и, не оставляя евангелистской работы, снова обратился к своим сочинениям и не только завершил „Paramirum“ и „Paragranum“, но продолжил работу над «Большой Хирургией». Покидая Урнэш, он оставил баул, полный рукописей, В 1760 году скончался человек, у которого находились эти сочинения и наследники которого разделили рукописи между собой, так как не могли решить, кто должен унаследовать всё целиком. Некоторые из сочинений были на религиозные темы и написаны на латыни. Одно, озаглавленное „Quod Sanguis et Caro Christi sit in Pane et Vino[206]“, и другое, также о «Тайной Вечере», были предназначены для друзей-единомышленников в Аппенцеле, с которыми он садился за общий стол в деревушке под названием Роггенгальм, что под Бюлером (недалеко от Гайса).

Тот факт, что он много скитался, переходя из одной деревни в другую, не вызывает сомнений, и он, вероятно, исходил гораздо больше дорог и троп, чем упоминается в его косвенных ссылках. Его деятельность сочетала в себе работу уличного торговца дешёвыми книгами религиозного содержания, проповедника евангелия и странствующего целителя.

«Здесь, в горах Аппенцеля, – повествует д-р Юлиус Гартман, – он укрепил свой дух, найдя поддержку в лице собратьев по вере в Евангелие, и вёл беседы о вещах непреходящих; он также посещал бедных и больных, которые крайне нуждались в его помощи, и, как он сам заключает, «заботился о теле, в котором обитает вечное».

Именно эта его деятельность, связанная как с духовными, так и с телесными нуждами людей, с новой силой разожгла огонь гонений на него – на этот раз со стороны священников, и их негодование было столь неистовым, что они преследовали даже тех людей, которые оказывали ему гостеприимство. Их враждебность загоняла Гогенгейма в тяжелейшие обстоятельства. Он испытывал трудности с жильём, пищей и одеждой, потому что, если священники подвергают гонениям, они малодушно прибегают к террору, как к средству борьбы. Даже amici et sodales[207], с которыми он сидел за Тайной Вечерей, начали отходить в сторону, запуганные «ханжами в сутанах», и тогда у него не осталось иного выхода, как во второй раз спешно покинуть Швейцарию. Не удивительно, что он не признавал Швейцарию своим отечеством и считал своим домом, скорее, Филлах, чем Айнзидельн.

Ранней весной 1534 года Парацельс бежал, пребывая в крайней нужде, одетый в лохмотья. Он направился в Инсбрук, прокладывая путь через горы и по долине реки Инн в её верховье. Он вновь обратился к профессиональным занятиям, а также к врачебной практике, поскольку «тело, в котором обитает вечное», живёт хлебом, а его было бы трудно добыть евангелистским трудом. Он обратился к бургомистру за разрешением практиковать в Инсбруке в качестве врача, но ему отказали на том основании, что человек в лохмотьях не может быть доктором. Если бы он предстал в одеянии из кармазина[208], с золотой цепью и кольцом, его сословное положение не ставилось бы под сомнение, но Парацельс не был адептом «философии одежды». Он всегда был невнимателен к себе в этом отношении, но в том критическом состоянии, истощённый голодом, гонениями, бездомный и скитающийся по свету, он вряд ли заслуживал порицания за свой внешний вид. С горечью пишет он об этом эпизоде в своей «Книге о чуме», впервые опубликованной д-ром Токситесом в Страсбурге в 1576 году, спустя тридцать пять лет после смерти Гогенгейма:

«Оттого, что я не появился задрапированным под доктора, меня с презрением отвергли и приказали убираться прочь. Бургомистру Инсбрука были привычны доктора, одетые в шелка, при княжеских дворах, а не в ветхих лохмотьях, опалённые солнцем».

Итак, он снова оказался в пути и направился через перевал Бреннер в Штерцинг, где в госпитале недавно случилась вспышка чумы. Это обстоятельство указывает нам дату – июнь 1534 года. Болезнь свирепствовала в городе в июле и августе. Парацельс пробыл в Штерцинге несколько недель и был потрясён невежеством и беспомощностью местных докторов. Он сталкивался с чумой в своих былых странствиях и обращал внимание на причины и проявления болезни, а также на её лечение в разных странах. Он решил изложить свой опыт и свои суждения в сочинении, желая принести пользу пострадавшему городу, которому посвятил свой знаменитый трактат. К представленной диагностике чумы он добавил перечень советов относительно её лечения и ряд предписаний и рецептов. Небольшая книга из четырёх глав была подарена «Бургомистру и Магистрату Штерцинга, сочинение Теофраста фон Гогенгейма, исповедующего Священное Писание и практикующего оба искусства врачевания».

Он не получил больших благодарностей от важных городских шишек, но вполне вероятно, что за время пребывания в Штерцинге он, которому чума была известна, занимался врачеванием и заработал достаточно денег, чтобы обеспечить себя необходимой одеждой, пищей и жилищем. Там он завёл себе двух друзей, братьев Пошингер, с одним из которых отправился в Меран и был встречен там с уважением и радушием. В Меране он дописал свою книгу и введение к ней.

Случилось так, что во время пребывания или в Штерцинге, или в Меране, умер отец Парацельса, д-р Вильгельм фон Гогенгейм, но эта весть настигла его только через четыре года. В течение этих лет он не прекращал своих странствий, и магистратура Филлаха, конечно, не могла проследить его перемещения.

Токситес был уроженцем Штерцинга и, как предполагает д-р Зудхофф, вероятно, снял копию с оригинала рукописи «Книги о чуме» Гогенгейма, которую ему удалось опубликовать первым. Хузеровское издание появилось тринадцатью годами позже издания Токситеса и явно основано на более раннем, если сравнить напечатанную книгу и рукописную копию.

Из Мерана Гогенгейм отправился в горы близ Штерцинга, держась направления на Зальцбург, и исследовал эти районы. Он пересёк Пензерскую седловину, чтобы добраться до Гогентауэрна, обследовал Кримлертауэрн, Фельбертауэрн, Фушк и Рауришертауэрн, изучая горные болезни, и тем самым несколько восполнил допущенную им потерю времени. Он упоминает этот период горных восхождений в первой и второй книгах «Большой Хирургии» и описывает симптомы обморожения и других нездоровых состояний, случающихся в этих покрытых ледниками районах, а также средства для лечения этих болезней. Затем он свернул на запад, оставив позади ничем не изобилующий лабиринт горного массива Тауэрн, и направился в сторону Тироля и Верхнего Энгадина, сделав остановку в Велтлине, где отметил отсутствие подагрической болезни у местных жителей. Он провёл некоторое время в Санкт-? Морице, исследуя кислотный состав воды знаменитого местного источника; отчёт о её качестве и целебной ценности он приложил к работе о «Природных минеральных водах».

В августе 1535 года за ним прислал аббат из Пфеффера и попросил пожить некоторое время в монастыре, поскольку нуждался в его помощи; так что у него было время обследовать ещё один минеральный источник с водой высокой насыщенности и обладающей длительным сроком действия, который он описал в небольшой работе, посвятив её своему гостеприимному хозяину, аббату Иоганну Якобу Руссингеру. Эта книга была напечатана в следующем году, очевидно, по инициативе аббата, в Цюрихе или Санкт-Галлене и упомянута в «Швейцарской Хронике» Штумпфа[209] за 1548 год. Её заглавие гласит: «О Пфефферских водах в Верхней Швейцарии, их достоинствах, возможностях и действенности, их источнике и составе, об умелом использовании и предписаниях; сочинение высокоучёного Доктора Теофраста Парацельса». При этом не указан ни печатник, ни место издания. В 1571 году эта небольшая работа была опубликована Кристианом Мюллером в Страсбурге под редакцией Токситеса, а девятнадцатью годами позже она включена в седьмой том издания Хузера. Так как Хузер не приводит ссылок на свою компетентную причастность, допустимо предположить, что он использовал перепечатку аббата, в отличие от Токситеса, который внёс некоторые языковые изменения.

Трактат был переведён на латинский язык в 1570 году, а более поздние издания оригинала были опубликованы в 1594 и 1619 годах, последнее – занимавшим в то время пост настоятеля в Пфеффере аббатом Михаэлем из Гогенсакса. Парацельс повествует, что видел, как больные люди спускались из деревянного строения, расположенного над узким ущельем, в целебные воды источника.

В начале сентября 1535 года он покинул Пфеффер и направился по горным дорогам в Вюртемберг. Он совершал много восхождений, и в главе об обморожении и опасностях, которыми оно грозит, он упоминает перевалы Сен-Готард, Шплюген, Альбула, Бернина и Гакен. Последний из них находится между Швитцем и Айнзидельном, и упоминание этого обстоятельства в книге заставляет нас предположить, что он, вероятно, посетил родные места, когда продвигался в западном направлении. По всей видимости, он останавливался в Меммингене и, несомненно, в Миндельгейме, где лечил городского чиновника, Адама Рейснера, от болезни, мучившей его долгие годы. Токситес услышал об этом от самого Рейснера. «Если будешь принимать эти два назначенных лекарства, – сказал Гогенгейм, – у тебя в предстоящие годы не будет нужды обращаться к врачу за советом». Рейснер принимал назначенные лекарства и не только выздоровел, но и оставался в добром здравии до самой старости.

К концу 1535 года Парацельс закончил самое значительное из своих трудов – «Большую Хирургию». Он возлагал большие надежды на её публикацию в Ульме и, захватив с собой рукопись, отправился туда в начале 1536 года. Заключил договор с Гансом Варниром, и работа началась. Но когда он дождался корректурных оттисков, он обнаружил в них множество ошибок. Варнир не стал соблюдать ту часть договора, которая касалась корректуры пробных оттисков, и они остались безнадёжно негодными к печати. Парацельс покинул Ульм, унося с собой рукопись, и пришёл с ней в Аугсбург, где договорился с Генрихом Штейнером о её издании. Варнир же продолжал печатать, несмотря на достойное сожаления состояние корректурных оттисков, и в том же году опубликовал «Большую Хирургию» в абсолютно искажённом виде.

В Аугсбурге вышло в свет достоверное издание: первый том 28 июля 1536 года, а второй – 22 августа. Парацельс приложил максимум усилий, чтобы оно было безупречным: диктовал помощнику текст, лично контролировал правку оттисков и в предисловии уведомил читателя, что аугсбургское издание является единственным правомерным изданием его книги. Она была посвящена «Всемогущему и Достойнейшему Правителю и Господину Фердинанду, Королю Рима и Эрцгерцогу Австрии».

Заглавие гласит:

«О Большой Хирургии, том первый, сочинение обученного и аттестованного в обоих искусствах врачевания доктора Парацельса о всевозможных ранах: колотых, огнестрельных, от ожогов, укусов, о переломах костей и обо всём, что включает в себя хирургия, вместе с лечением и объяснением всех случаев, которые имели место или могли произойти, показанных без искажений. О разоблачениях как в древней, так и в новейшей науке без каких бы то ни было умолчаний».

«О Большой Хирургии, том второй, сочинение обученного и аттестованного в обоих искусствах врачевания доктора Парацельса: об открытых язвах и повреждениях, их причине и лечении в соответствии с безошибочным опытом применения и позднейшими исследованиями».

Посвящение второго тома также адресовано Императору Фердинанду, но в несколько иных выражениях:

«Всемогущему, Августейшему Правителю и Господину, Фердинанду, Божьей милостью Королю Рима, Венгрии и Богемии, Эрцгерцогу Австрии, нашему Милостивейшему Повелителю».

Первый том сопровождала иллюстрация в виде гравюры на дереве, занимавшая половину страницы; она изображает вымощенный внутренний двор со сводчатыми воротами, а перед ними два раненых рыцаря. Один лежит около ступеней у ворот с израненной головой, а тело его проткнуто насквозь коротким мечом, острый конец которого торчит из спины; другой раненый сидит на деревянной колоде с обнажённой головой, с большими ранами в правом плече и бедре, с колотыми ранами на груди, у него отсечены обе кисти рук, кровь струится из обрубков, а на земле перед ним лежат его руки, шлем с плюмажем и длинный меч.

Гравюра на дереве во втором томе представляет нездорового человека в правой стороне изображения: его левое бедро покрыто язвами, его вытянутая нога лежит на складном стуле, рядом с которым стоит врач и лопаточкой втирает в нарывы мазь; слева стоит цирюльник в небрежно элегантной позе, поместив левую ногу на табурет и растянув на колене пластырь, и явно считает себя здесь главной персоной.

На обратной стороне титульного листа помещено обращение Парацельса к читателю, в котором он объясняет свою неудачу в Ульме, дезавуирует варнировское издание и просит читателя пользоваться аугсбургским изданием с корректурой автора и внесёнными им изменениями.

Ни одна книга Гогенгейма не переиздавалась так часто, как эта. До конца XVI века вышло в свет 19 изданий, среди них несколько голландских версий, две латинские и две французские, переведённые со второй латинской версии. Вслед за ними появилось много других изданий. Возможно, благодаря переводу на латинский язык, выполненному Герардом Дорманом, знаменитый французский хирург Амбруаз Паре изучил и впитал в себя метод лечения ран, полученных в бою, разработанный Гогенгеймом. Паре был человеком сходного темперамента, и один из его знаменитых афоризмов, возможно, пришёл к нему от Гогенгейма: «Я перевязал его рану, а Бог исцелил его».

В августе 1536 года, сразу после опубликования полного текста этого великого труда, Парацельс издал своё «Предсказание относительно грядущих двадцати четырёх лет», посвящённое Императору Фердинанду. Оно было напечатано Генрихом Штейнером в Аугсбурге. Почти сразу же его перевёл на латинский язык Маркус Татиус, учитель стихосложения в Высшей Школе в Ингольштадте и переводчик многих произведений античной литературы. Именно в это время он, сотрудничая с Генрихом Штейнером, был занят изданием книги и таким образом свёл знакомство с Гогенгеймом. Следом вышли второе и третье недатированные издания.

В те времена, когда газет не существовало, было принято издавать в начале года календари с фактами из прошедшего года и предсказаниями относительно наступившего, которые в границах своих возможностей затрагивали Империю, Папство, западные монархии и султанаты востока. Мы уже упоминали предсказания Парацельса, опубликованные в Нюрнберге Пейпусом, – время от времени он обращался к такого рода сочинениям, движимый отчасти своей экстраординарной способностью предугадывать развитие событий. Как учёный, он отказывался от астрологического суеверия, но как мистик, он ощущал в себе способности, которые роднили его с провидцами древности, а как учёный библиовед, он верил в способности людей, которые, подобно ему, подолгу пребывали в одиночестве и в общении с Богом. Во всех его значительных трудах мы находим тщательное исследование, проведённое вдохновенным учёным, живущим с глубоким и непреходящим ощущением духовного начала, прежде всего, Бога всемогущего, всеведущего, вездесущего. Если с помощью своих глаз и интеллекта он терпеливо прочитывал страницы книги природы, то своим духовным сознанием учился у Бога и познавал Его не только в Его видимых творениях, но и в историческом прошлом, в воспрянувшем и пробудившемся настоящем и в озарениях откровений из потустороннего. Парацельс осознавал, что

в том «я», что есть, по сути, человек —

Настанет срок – предчувствие возникнет,

Благоговенья дрожь в нутро проникнет.

Неясных знаков тусклое мерцанье

Даст весть о бесконечном круге созиданья,

Который жизнь должна вершить вовек.

Эта маленькая книга была иллюстрирована двумя гравюрами на дереве; одна изображает учёного, сидящего за пюпитром, держащего шар в левой руке и указующего на небеса правой. Сквозь открытое окно видны солнце и восемь звёзд, последние, вероятно, символизируют восемь небес. На второй гравюре представлены четыре ветра, дующие во встречных направлениях. В хузеровском издании «Предсказаний», для которых нашлось место в десятом томе собрания сочинений, имеется тридцать две гравюры на дереве, иллюстрирующие предсказания в символах; две из которых, по мнению д-ра Аберле, были воспроизведены в листовке, выпущенной в 1606 году. Эту листовку можно увидеть в Венской Библиотеке и в Музее Каролины Августы в Зальцбурге. Выбранные гравюры иллюстрируют предсказание Гогенгейма в отношении его собственных произведений. Одна представляет портрет доктора-схоласта в блеске колец и других украшений, перебирающего чётки, увы, одноглазого, и до такой степени в плену самооценки собственного авторитета, что он не может ни оглянуться назад, ни взглянуть вперёд и застывает при виде Азота, меча Гогенгейма, и приходит в такой ужас от набалдашника на рукояти меча, что разбивает об него свою голову и её рассудочное содержимое. Иллюстрация изображает несчастного человека с одним глазом, опутанного верёвками, держащего чётки. Ближе к другому краю листовки помещена сопутствующая картина с предсказанием. В левом углу над землёй приподнимается голова ребёнка и с живым интересом смотрит на груду книг – на некоторых из них начертана заглавная буква R, и на одной – слово Rosa[210]; среди них были свитки рукописей. Дитя спрашивает: «Что есть они?» И пророчество объясняет:

«Через двадцать лет после того, как я умру, и стар и млад будут знать, в чём суть моего учения, хотя в настоящее время оно вызывает недоверие. Истина предъявит всем свою силу; будет разрушена вся ложная медицина и вместе с ней всякая иная глупость, и люди обнаружат, что в моих сочинениях можно найти все исцеляющие средства земли и небес».

Это предсказание исполнилось благодаря широким посмертным публикациям трудов Гогенгейма. Однако противодействие сил тьмы вылилось в намерение воспрепятствовать их влиянию, и в течение более чем трёх столетий он обвинялся в том, что, якобы позаимствовал свои великие идеи у тех людей, которые [на самом деле] или ещё не родились ко времени его смерти, или чьи сочинения были опубликованы лишь двадцать лет спустя после этого события. Двумя представителями мнимых предтечей Гогенгейма были Исаак Голланд и Василий Валентин. Первый относился к родившимся не позже 1560 года, а второй написал свой трактат «О Философском Камне» в 1599 году. Вполне вероятно, что оба они почерпнули свои идеи из книг Парацельса.

Парацельс был провозвестником, который проложил пути развития науки от уровня XVI века, уводящие в век XIX. Он не нуждался в водительстве со стороны своих современников – он превосходил их во всём. Он отказался от слепого поклонения праху ушедших эпох, который они считали священным. Он дерзнул отказаться от него, как от кучи хлама, и взглянуть на творение Бога мысленным взором, не затуманенным софизмами, иллюзиями и ложными догмами прошлого. В наши дни человеку, который с высоты превосходства современной науки видит далеко вперёд, весь мир воздаёт должное, и заслуженно, но тот человек, который прокладывал путь и который не позволил задушить себя или запугать той пылью и тем воем, которые возбудил его гений, бросивший вызов предрассудкам, подвергался гонениям до своих последних мгновений. «Мы, – мог бы он с полным основанием воскликнуть, – желанны для богов, но преследуемы до самой смерти». Он сохранял верность своим взглядам в напряжённом труде, в лишениях и неутомимом стремлении к своей цели. Не было никого, кто помогал бы ему, кроме Бога, которому он оставался верен и от которого получил свои бесценные способности, пожертвовав всем, что в мире считается успехом. Он не променял ни единой вибрации своей души на гонорар или вознаграждение. Его книги целиком и полностью написаны им самим. От «Света Природы» он зажёг светильник Знания, и в его свете люди со временем стали различать.

Гогенгейм с гордостью предъявлял свои книги – собственные от начала и до конца, и его вызов «Аристотелевой толпе» гласил:

Eins andern Knecht soil niemand seyn

Der fur sich bleyben kann alleyn.

Это был его излюбленный девиз, и его можно обнаружить или на латинском или на немецком языке в подписях к его прижизненным портретам. Его можно попытаться перевести, хотя и не в столь сильных выражениях, как в оригинале:

That man no other man shall own

Who to himself belongs alone.

Того никто не сможет превратить в раба,

Кому самим собой быть выпала судьба.

Он пояснил его значение в своём труде „De Felice Liberalitate“[211]: «Тот, кого Бог наделил способностями и личными качествами, не будет принадлежать никому другому, но будет господином самому себе, своей воле и своей душе, так что те дары, которые Бог дал ему, будут счастливым образом проистекать от него».

Он не обладал ни серебром, ни золотом, но те дары, которые дал ему Бог, благополучно нисходили от него к другим. В ряду того, что он отдавал людям, важнейшими дарами были его книги, о которых он говорил, что они были перенесены со страниц книги природы. В обязанность врача входит, как он настойчиво утверждает, понимать природу, и не только земную и преходящую природу, но также ту, которая божественна и непреходяща, поэтому необходимо и зрение телесное, и зрение духовное для полного уяснения сотворённого Богом. В такое представление о природе Парацельс включает мистическое, так же как и интеллектуальное её восприятие. Этот двойственный взгляд был мотивирован его неоплатонизмом. С точки зрения заурядного человека, занимающегося наукой, привлечение мистического понимания представляется вредным для точного исследования, но Парацельса стимулировали к исследовательской работе в равной степени его духовные и интеллектуальные способности. Мистическое воображение исследователя природы всегда уходило вперёд, ведомое пророческим проникновением в открытия, имеющие эпохальное значение.

«Любой, кто практически знаком с научной работой, – говорил профессор Хаксли, – понимает, что те, кто отказываются заглянуть за пределы явления, редко добираются до самого явления; и любой изучавший историю науки знает, что почти каждый великий шаг в ней совершался через „предвосхищение природы“».

Собственные предвосхищения Гогенгейма подтверждают эту истину, ту истину, которая снова и снова проявляется в сфере науки. Свойство озарения присуще незаурядному уму, в какой бы сфере он себя ни проявлял.

Чтобы понять точку зрения Гогенгейма, мы должны вспомнить, что своим возрождением неоплатонизм обязан Корнелиусу Агриппе[212] из Неттесгейма, который родился в Кёльне в 1486 году и был на семь лет старше Парацельса. Период между VI и XV веками был временем напряжённого, достигшего апогея интереса к учению, сформулированному Аммониусом Саккасом[213] в III веке н. э. и упроченному его последователем Плотином[214]. Последний утверждал, что Бог есть начало всех вещей, что Он бессмертен и вездесущ, Он чистый свет, в то время как материя и форма есть иллюзии, тени духа. Бог един и является основополагающим принципом всякой мысли. Мышление есть Его отображение, Душа человека есть продукт мыследеятельности, и она проявляет устремлённость к Богу через такие действия, как вера, восприятие, почитание; на более низком плане обретаются рассудочная деятельность, приведение доказательств, софистическая аргументация, а ещё ниже находится жизнедеятельность на физическом плане. Материя формируется душой, пребывающей внутри неё, ибо каждая форма, воспринимаемая как живая или неживая, имеет свою душу. Во всём есть богоданная жизнь: и в звёздах, и на земле. В мире мысли не существует ни времени, ни пространства: это мир Духа, в котором главенствует верховная Всеобъемлющая Душа и пребывают души, обладающие способностью мыслить; эти души имеют свойство перемещаться выше или ниже и, соответственно, изменяться. Те, которые устремляются к более высокому, становятся чище и духовно богаче. Существенно важно различать, чтобы добиваться этого, и тот, чьё мышление испытало просветление, видит Всевышнего, то есть Свет, который освещает Вселенную. Ему дано войти в единение со Всевышним.

Порфирий[215] был последователем Плотина и углубил его учение тезисом, что «мировая душа, являясь, по существу, единой с беспредельным верховным Духом, может силой Всевышнего раскрывать и создавать всё. Индивидуальная душа, очистившаяся и не стеснённая телом, может делать то же самое».

Наследники этих трёх философов привнесли дополнительные сведения касательно возможностей, дарованных просветлённой душе знанием, которые позволяют различать добро и зло, исцелять от болезней, наделяют даром разрабатывать и принимать мудрые законы и талантом к полезным изобретениям. В VI веке неоплатонические догмы, казалось, впали в состояние временного бездействия, но воспрянули к жизни с наступлением Ренессанса, когда Корнелиус Агриппа внёс свой вклад в развитие их доктрины. Человек есть микрокосм, проявление природы; истинное проявление Бога есть logos – слово, которое есть мудрость, жизнь, свет, истина. Одухотворённая душа в единении с Богом есть их проявление. Божественный свет обретает невидимую форму в душе [человека] и постепенно исходит сиянием из всего тела, так что оно уподобляется звезде. Существует духовная сила, обитающая в душе человека, которая даёт ему возможность привлекать, влиять и изменять явления и которая излучает исцеление и может быть божественной, но, применённая в эгоистических целях, может стать дьявольской.

Во времена Возрождения, в период, когда происходил сдвиг в сознании людей, отдельные великие люди обратились к этим доктринам и стали неофитами; среди них были аббат Тритемий и его ученик Теофраст фон Гогенгейм. Парацельс развил идею Корнелиуса Агриппы о духовной силе человека, подкрепив её своей теорией о magnes – скрытой силе, которая притягивает к себе явления в других телах, на которые воздействует.

«Человек, – говорит он, – имеет в себе нечто магнетическое, без чего он не может существовать. И этот магнетизм находится на службе у человека, а не человек на службе у магнетизма. Обладая такой притягательной силой, человек привлекает к себе то, что находится в окружающем его воздухе, – и здоровые инфицируются нездоровыми через посредство этого магнетического тяготения».

Эннемозер[216] [по этому поводу] говорит:

«Большая часть метода Парацельса основана на магнетизме. В человеке есть нечто звёздное, связанное с теми звёздами, от которых оно было взято, и притягивающее их силу к себе подобно магниту. Эту жизнедеятельность он называет Magnes Microcosm![217]и наличием оного объясняет многие сложившиеся условия в природе. Человек питается от четырёх стихий, но также, неощутимым образом, посредством магнетической энергии, которая пребывает повсюду в природе и благодаря которой любой отдельный член притягивает к себе свою специфическую пищу. Эти совершаемые втайне действия осуществляют определённую функцию в сохранении тела. На теории магнетизма он основывает соответствующий курс лечения болезни. В mumia, или магнетической силе, обретается, как он говорит, максимально возможная исцеляющая способность, ибо она забирает себе всё во всём теле».

Парацельс, несомненно, был зачинателем направления магнетизма, и само это слово появилось вместе с ним. Он утверждает в четвёртой книге своего трактата «О происхождении невидимых болезней», который входит как пятая часть в „Paramirum“, что каким бы могущественным ни был большой мир, малый мир вмещает в себя все его достоинства, все его возможности.

«Суть в том, что в человеке пребывает природа всех плодов земли, её руд, её вод, её ветров и всех небесных тел. Что есть на земле такого, чьего могущества нет в человеке?.. Все энергии растений и деревьев можно обнаружить в его тонком теле, энергии металлов, минералов, драгоценных камней. Хотите бальзам – он находится там, хотите сурьму – она там, и их работа совершается незримо. В человеке есть две силы: активное воздействие, которое зримо, и активное воздействие, которое незримо. Все повреждения, которые может испытывать плотное тело, обретают своё исцеление в тонком. Именно с этой целью действующая сила лилии вбрасывает запах, который незрим, и таким образом тонкое тело посылает своё исцеляющее воздействие. Как в зримом теле происходят чудесные действия, воспринимаемые органами чувств, так и в незримом теле заключены способности, которые могут творить великие чудеса».

Он открыл в этой mumia, или магнетическом теле, источник жизнеспособности и доказал, что тот, кто владеет ей, может использовать её действенность, чтобы остановить болезнь и излечивать других людей. Многие из разработанных им методов лечения были обязаны её действию, и он использовал свои тинктуры только в особых случаях.

Парацельс признавал и практиковал ещё одну из незримых сил mumia – ту, которая ныне положительно воспринимается и применяется как телепатия. Тритемий знал о ней и умел передавать свои мысли другим людям на расстоянии, даже когда он не знал, где они находятся. Он мог доверить свой опыт Парацельсу, но вряд ли многим из своих учеников, потому что в то время такой дар мог бы оказаться дьявольским для всех, кроме посвящённых. Тритемий и его величайший ученик относили его к возможностям природы. Эту силу, действительно, практиковали колдуны и ведьмы, чтобы насылать беды, которые они или их наниматели желали своим врагам и жертвам, но эти люди практиковали её, веря в то, что им помогают злые духи; и только такие люди, как Тритемий и Парацельс, относились к ней как к элементу экипировки микрокосма. Гогенгейм решительно отвергал колдовство и чёрную магию, потому что верил в заложенную в них направленность на зло; в той же степени он был противником применения гипноза в злонамеренных целях.

Д-р Франц Гартман пишет:

«Физическая способность как часть души и магическая способность духа остаются всё ещё слабо развитыми и малоизученными у огромного большинства человечества. Они зачастую используются бессознательно, так что даже самый могущественный колдун и сам не знает, какими средствами реализуется его ремесло. Силы, призываемые к действию, есть воля и мыслеобраз. Известный закон природы гласит, что подобное объединяется с подобным; и если некая злонамеренная воля начинает действовать, она притягивает к себе аналогичные злонамеренные посылы из тонкого мира, которые содействуют колдуну в его нечестивом деле».

В своём трактате об «Оккультной Философии» Парацельс пишет о телепатии и гипнозе как о вещах, способных причинить много зла, и настаивает на боговдохновенных и праведных воле и мыслеобразе у всех, кто их ипользует. «Вся подлинная сила исходит от Бога; каким бы праведным человек ни был, он ничего не совершает, благодаря своим собственным силам, потому что вся духовная сила приходит от Бога». Заклинания и освящения он осуждает, «потому что наша сила опирается на нашу веру в Бога, а не на церемонии и заклинания; а освящение таинств, особенно крещения, супружества и тела и крови Христа на алтаре не должно проводиться с таким высоким пиететом до того дня, пока мы все не сделаемся совершенно святыми и облечёнными неземным телом».

Такую веру в Бога он провозглашал как безупречную защиту от вторжения сил зла. И всё же он до какой-то степени уважительно относился к талисманам, особенно к двум сочленённым треугольникам и к пятиугольнику с вписанным в каждый угол слогом священного имени Бога. Его вера в целительные амулеты, составленные из металлов и драгоценных камней, основывалась на их магнетическом и электрическом влиянии.

Оккультизм Парацельса был, главным образом, оккультизмом неоплатонизма и Каббалы, какими были также доктрины Корнелиуса Агриппы, а позже Ван Бельмонта[218] и Якоба Бёме[219], которые были его последователями. Эннемозер повествует, что

«Каббала заключалась в священной идее Бога: сотворение первичного духовного мира и первое духовное падение; происхождение тьмы и хаоса; сотворение мира в шесть этапов; сотворение человека во плоти и его грехопадение; возрождение первоначальной гармонии и окончательный приход всех творений к Богу».

В Школах Пророков, которые Самуил[220] восстановил, но не основал, ученики обучались высшим тайнам, и, когда их находили достойными, их посвящали в тайны магии, которые включали в себя предчувствия, способность прогнозировать, способность понимать и воздействовать на все силы и творения природы, а также управлять определёнными духами. В Каббале также представлена порочная сторона магии, но как явление, противное Богу. Одна из её важнейших догм гласит: «Везде внешнее есть результат работы внутреннего, везде внешнее реагирует на внутреннее».

Вероятно, Халдея[221] была тем источником, из которого потомки Авраамовы[222] почерпнули эти догмы, и, возможно, в Халдее они ко времени рождения Авраама в [городе] Уру были тем древним народом Израиля, которому народы уже далёкого древнего мира доверили достояние, ставшее наследием всех семитских народов – ассирийцев, арабов, а также евреев. Они пришли к признанию Ангельских чинов; небесных покровителей и сил небесных, относящихся к мистической сфере; восьми Небес: младших стихийных сил, духов огня, воздуха, земли и воды, не всегда добродетельных и требующих контроля. Даже такой праведник, как монах-доминиканец врач Фома Аквинский[223], признал Каббалу задолго до времён Гогенгейма. Фактически, многое из её доктрин вошло в богословие других народов, как западных, так и восточных: что-то спонтанно, что-то посредством контактов и завоеваний.

Практически, магия есть «традиционная наука о тайнах природы», завещанная Волхвами, которые были священниками и богословами восточных цивилизаций:

Знаний священных о мире безбрежном

Несметные россыпи всюду видны.

Глава XII

Учитель, мистик, христианин

Сей человек ещё не человек,

Пока лишь редкая звезда

Невежества рассеивает тьму,

Пока лишь редкий дерзновенный ум,

Взметнувшись ввысь, парит, свободный,

Обозревая с высоты

Своих собратьев сонм покорный.

Когда ж иссякнет зла атака,

И тьма отступит безоглядно,

И, к вящему отчаянию мрака,

Все люди равно мыслями и действом

Себя подвигнут к совершенству,

Тогда лишь – и ни мигом раньше —

Торжественно глаголю я,

Воистину, придёт для человека

Его заглавная младенчества пора.

Парацельс не был ни фокусником, ни банальным трюкачом, который скрывается за маской, приличествующей ритуалу, не выдавал себя за сверхчеловека. Он оставлял такого рода занятия натурам более низкого плана своих и былых времён. Чтобы представить его себе таким, каким он был, нам придётся освободить память о нём от многих легенд. После его смерти было принято считать, что он изготовлял золото оккультным способом, владел философским камнем, властвовал над стихийными и тёмными духами, знал способы алхимических превращений и обладал даром астрологических предсказаний. Не одну сотню лет после смерти Парацельса его считали создателем доктрины розенкрейцеров; одна из первых попыток такой приписки прослеживается в иллюстрации, упоминавшейся в предыдущей главе среди тридцати двух символических гравюр на дереве в хузеровском издании «Предсказаний», которая была воспроизведена в листовке 1606 года и которая изображает его книги с начертанной буквой R или со словом Rosa.

Эти легенды легко опровергнуть одну за другой. Как это ни странно, знак розенкрейцеров был развитием символа Лютера – расцветшей розы с сердцем в середине, из которого вздымается Латинский крест[224]. Роза, сердце и крест являются, все вместе и по отдельности, древними священными знаками, которые относятся к религии символов и означают очищение через страдания и обретение гармонии с божественным. Лютер, возможно, объединил их в символ Христианской жизни.

Но только в 1593 году этот символ стал сокровенным знаком тайного общества, очевидно, теософского и протестантского, и ещё не называвшегося обществом розенкрейцеров. Спустя пятьдесят семь лет после смерти Гогенгейма, Симон Студион основал в Нюрнберге первое Братство розенкрейцеров и назвал его Militia Crucifera Euangelica[225]“, и именно он детально разработал тайную символику Розы и Креста. Но лишь в первые годы XVII века это братство стало известно как Общество розенкрейцеров. В то время публиковалось немало трактатов, претендовавших на объяснение мифического происхождения доктрины розенкрейцеров, но они оказывались вымыслом. Известность Парацельса ассоциировалась с Братством Студиона, потому что его члены были исследователями природы и признавали его научные доктрины в химии и астрономии, которые выражали его взгляды на эволюцию и сложились в передовую теорию. Именно эта связь создавала мнение о его философских сочинениях как об источнике учёности розенкрейцеров. Однако Парацельс умер более чем за пятьдесят лет до основания Militia Crucifera Euangelica, а плоды изобретательности Иоганна Валентина Андреа[226], священника в Тюбингене, а позже аббата Адель-сбергского в Штутгарте, появились только в 1614 году. Этот человек скомпилировал придуманные им памфлеты в надежде, что они могли бы способствовать реформации в среде духовенства. На смертном одре он признался, что задумывал их как сатирические басни, но заглавие вошло в жизнь германоязычного мира, и общества розенкрейцеров появились в Нюрнберге, Гамбурге, Данциге и Эрфурте. Пример оказался заразительным, и движение распространилось на Голландию и Италию, и особенно активно проявило себя в Мантуе и Венеции. На собраниях члены общества были одеты в особые одежды – чёрный плащ с синей лентой, украшенной золотым кольцом и розой, и они прибегали к буддийской тонзуре[227]как символу восточного влияния, которое привело к образованию «Истинного Ордена Золотого и Розового Креста».

«Все должны были нести крест страданий, прежде чем они стали способными нести венец победителя; все должны были подавить свои личные эгоистические желания и утратить интерес к тем вещам, которые затягивают душу в сферу суетных желаний и иллюзий, прежде чем они смогли ощутить её расширившиеся духовные способности в лучах восходящего солнца».

Мы не можем не признать Розенкрейцерство как своего рода рецидив первичной, мистической культуры, обращённой в христианство, как были [в своё время] обращены жречество и церемониал язычества, и содержащей те же вечные ценности, которые создали цивилизацию Востока за тысячелетия до Христианства.

Предание, что Парацельс изготовлял золото, передавалось столетиями после его смерти и основывалось на неумирающей способности к сочинению химерических фантазий, которая отличает человеческий разум от животного. Парацельс и говорил и писал с насмешкой и презрением о «золотоварах». Для него химия была возможностью нахождения путём анализа и комбинирования лечебных средств. Тем не менее сами его секретари маниакально цеплялись за иллюзию в надежде застать его однажды за этим занятием и узнать его способ. То, что он знал об этом, не вызывает сомнений. Это было причиной лицемерной верности Опоринуса, «этого архиплута, который неотступно следует за мной по пятам, как тощая ворона за издыхающей овцой».

Он забавлялся их наивным и упрямо-безрассудным предубеждением. И один розыгрыш описан «студиозусом Францем» в письме, опубликованном Михаэлем Неандером в 1586 году, из которого мы приводим цитату:

«Однажды он сказал мне: „Франц, у нас нет денег“ и дал мне гульден, чтобы я сходил к аптекарю и принёс ему фунт ртути. Я всё исполнил и принёс ему ртуть да ещё сдачу, так как она в то время была дешёвой.

Затем он положил на горн четыре клинкера[228] так плотно один к другому, что воздух под ними почти не имел выхода, вытряхнул ртуть в тигель и поставил его на клинкеры, а мне велел выложить вокруг тигля пылающие угли, а сверху насыпать на них ещё углей и угольной пыли. Потом он вышел вместе со мной в комнату и, спустя немалое время, произнёс: «Наш крылатый невольник, пожалуй, улетит от нас, надо бы посмотреть, что он там делает». Когда мы вошли, он уже дымился и улетучивался. Он сказал: «Послушай-ка, ухвати ком клещами и придержи его внутри немного, он скоро расплавится». Так всё и случилось. Потом он сказал: «Вытащи клещи и накрой тигель, разведи посильнее огонь, и пусть он так стоит». Мы вернулись в комнату и не вспоминали о содержимом тигля в течение получаса, а потом он сказал: «Пора посмотреть на то, что нам Бог даровал; снимай крышку». Я исполнил это, но огонь совсем погас, и в тигле всё затвердело. „Каково оно из себя?“ – спросил он. Я ответил: „Оно жёлтое, как золото“. – „Да, – сказал он, – это должно быть золото“. Я снял тигель, открыл его, так как он был уже холодным, и вынул комок. Это было золото. Затем он сказал: „Возьми его и отнеси к ювелиру, что рядом с аптекой, и попроси его дать мне денег за него“. Я исполнил и это; ювелир взвесил его, вес оказался на унцию[229] меньше фунта; затем он вышел и вернулся с деньгами в плоском кошеле из плотной бумаги, полном рейнских гульденов, и сказал: „Отнеси это своему хозяину и скажи, что это не всё, но я пришлю ему остальное, когда заимею“.

Это был катышек величиной примерно с лесной орех, залитый красным сургучом, но что было внутри, я, по молодости, не отважился спросить, но, думаю, спроси я его, он сказал бы, так как всегда проявлял ко мне расположение».

В этом розыгрыше аптекарь и ювелир неплохо исполнили свои роли.

В своей «Большой Хирургии» он повествует:

«Оказалось, что в химических исследованиях были сделаны именно те замечательные открытия, которые содействуют продлению жизни. А следом за ними идут золототворящие тинктуры, которые предполагали преобразование металлов. Так была изготовлена тинктура, которая окрашивает металл. И на подобной основе возникло мнение, что в металлах можно произвести изменение и одно вещество превратить в другое, так что грубое, необработанное и с примесями вещество можно преобразовать в не имеющее примесей, очищенное и доброкачественное. Такого рода разоблачения, всегда связанные с попытками превращения в золото и серебро, я осуществлял в разных вариантах».

Мы уже знаем о его отношении к астрологии – науке, которая вызывала острый интерес у его современников и даже у таких людей эпохи Ренессанса, как Джироламо Кардано в Италии и Меланхтон[230] в Германии. Кардано занимался гороскопами всю жизнь и верил в них, даже когда события дискредитировали их, как в случае с его гороскопом для короля Англии Эдуарда VI[231], которому он предсказал выздоровление и долгую жизнь. Возможно, он благоразумно опасался составить предвещающий беду гороскоп для короля, и всё же он не был трусом, но исключительно правдивым человеком для итальянца той эпохи. Тот факт, что Меланхтон считал астрологию заслуживающей серьёзного доверия, позволяет нам судить о её притягательной стороне даже для самых образованных людей XVI века.

Не приходится сомневаться, что Гогенгейм подверг её всестороннему испытанию. Вероятно, таинственные посещения Эсслингена определяют время его исследований, и они, возможно, были возобновлены в Санкт-Галлене при содействии Шобингера. Ведь именно вскоре после этих посещений его выводы появляются в „Paramirum“, где он заявляет о своём неприятии астрологических теорий и приписывания характера, склонностей и судеб влиянию небесных тел. Он отрекается от всех суждений такого рода и утверждает, что все человеческие качества и их разнообразные комбинации даёт Бог. В двух трактатах о кометах он высказывает взгляды, прямо противоположные утверждениям авторов астрологических сочинений, его современников, и ищет точные определения науке о небесных телах, рассматривая её как попытку узнать, чем они, в действительности, являются и как соотносятся с землёй. Он отказывается считать эту науку привилегией в руках предсказателей и прорицателей, но, напротив, считает её подлинной наукой, начинающей приносить плоды в виде открытий, заслуживающих доверия, как это происходит в других сферах мироздания. Он на деле был проницательным исследователем истинной астрономии.

Парацельс питал глубочайшее отвращение к некромантии и колдовству. Он не отрицал притязаний на веру [в них], но связывал результаты их воздействий с вызыванием духов и применением сил, как минимум нечистых, как максимум дьявольских, но, в любом случае, таких, от которых следует отказаться. Не удостоил он их и чести быть, по мнению многих, причиной всех пагубных напастей. Он приводил убедительные доводы против дьявольского одержания и настаивал на том, что такие болезни, как пляска Святого Витта[232], болезнь Святого Валентина[233], Антонов огонь[234]и другие не являются свидетельствами святого гнева, проявленного в наказание, но проистекают от какого-либо одного или другого источника, и что каждая подлежит рассмотрению с точки зрения истинной медицинской диагностики. Он указывал, что больное воображение обладает исключительной способностью вызывать болезнь, но отрицал, что болезнь может породить дьявол, хотя он способен вызвать в человеке порочные духовные и психические состояния, которые создают условия, благоприятные для болезни. В качестве иллюстрации его отношения к заклинаниям как внутри Церкви, так и вне её можно привести отрывок из последней книги „Paramirum“, озаглавленной «Происхождение невидимых болезней», из её заключительной главы:

«Сатана заботится о том, чтобы мы не применяли это средство без предварительных ритуалов. Что это за ритуалы? Ханжеский пост и лицемерная молитва: подобно тому, как фарисей устраивал представление перед людьми, так же должно быть устроено фарисейское представление перед дьяволом – с действующими лицами, номерами программы и определёнными сроками и многими зароками, с благословениями и освящениями, со святой водой и прочим. Ибо дьявол следит за тем, что, если человек желает получить что-нибудь от Бога, он должен забыть Бога и практиковать все эти ритуалы именно для дьявола, поскольку он, якобы, и есть тот, кто удовлетворит человека в его запросах. И точно так же, как люди живут на свете в противостоянии один другому, плутая по заблуждениям своих теологических поводырей, действуют и духи. Приверженцы ритуалов обратили этих духов в слова и имена, словно их можно облечь в них, как если бы это были не духи, к которым люди взывают. Это близко к тому, как если бы люди вознамерились избавиться от покровительства Бога, не признавая предсказание в отношении Петра, несмотря на то, что Пётр и духи суть слуги и должны исполнять то, что им велено. Из чего следует, что если Христу нужно было пожелать дать Петру свободу, значит, он должен исполнить это, а если бы Он повелел ему связать себя обязательством, значит, он должен исполнить это. И всякий раз, когда он исполняет это, это утверждается и на небесах, и на земле… Все явления должно искать в Боге; следовательно, они послушно исполняют то, повинуются тому, что Он повелевает Своим слугам исполнить, кем бы они ни были, ангелами или бесами. То есть, духам также отдаются приказы обучать и помогать, и таким образом Бог даёт нам то, что полезно, посредством друга или недруга. Следовательно, по Его велению духи открыли знание и сняли завесу со Света Природы. Им было велено исполнить это в отношении тех, кто искренне стремится к знанию. Однако находятся те, кто взывают к этим духам, считая, что они явили людям эти вещи по своей собственной воле, и таким образом были сознательно оторваны от высочайшей воли Бога, и, согласно тайному учению халдеев, персов и египтян, стали различаться по именам и были вознесены до положения богов. Если мы просим многого у святых, а команды от Бога на это нет, они ничего не смогут сделать для нас, поскольку они являются лишь слугами Его. И, тем не менее, их имена оберегаются, и люди продолжают заигрывать с их духами и учреждают ритуалы, посты, службы и тому подобное, как, к примеру, с иудеем Соломоном и его изображением или Моисеем с его книгой посвящения; и таким образом люди всё более и более умножают количество ритуалов в надежде достижения своих целей такими средствами. Но получают они лишь бесполезные сорняки и глупости, ибо таков ответ всех слуг, с которыми Бог не имеет ничего общего».

В отношении заговоров от скорбей и болезней, которые можно получить от дьявола посредством чёрной магии, он говорит так:

«Вы и в самом деле верите, что дьявол своим собственным могуществом способен сотворить заклинание, чтобы никто не смог поранить или заколоть меня? Это невозможно: никто, кроме Бога, не может сделать это. Дьявол не способен сотворить ничего, даже такую малость, чтобы разбился глиняный горшок, тем более человеческое существо. Он не в состоянии удалить простейший зуб, тем более лечить болезнь. Он не может сделать иным ни единого растения. Он не может свести вместе двух людей, и тем более сделать их друзьями или врагами».

Пояснения касаются прежде всего заговоров от телесных повреждений или колотых ран: «Тот, кто поддержал Св. Лаврентия[235], чтобы он не получил ожогов на решётке костра, кто спас Св. Иоанна[236] от погибели в кипящем масле, кто вывел трёх отроков[237]невредимыми из огненной печи, Он знает и поможет тем, кому Он пожелает помочь. И то, что происходит с людьми сейчас, произойдёт и в день последний, когда Бог рассудит по вере и по суеверию людскому. Кто, как ни Бог единый, может излечить болезнь? Человек взывает к духам, с тем же успехом он может взывать к растениям. Один лишь Бог может вносить изменения в тело – посему следуйте Ему неуклонно. Духи бессильны до тех пор, пока Бог не примет решение и не прикажет. Так что абсолютно нереально полагать, что сочинённые персонажи могут проявлять или дружелюбие, или враждебность».

Далее он напоминает нам, что от света и могущества природы проистекает сбережение тела и что только они могут быть пригодны, если мы веруем в Бога.

«По этой причине мы должны неуклонно следовать Божественному свету и ни на шаг не отступать от нашей веры в Него и тем самым укреплять себя в вере. Посему остерегайтесь тех, кто называет себя Апостолами и, тем не менее, пребывает во грехе. А также остерегайтесь тех, кто принимает свой собственный дух за Святой Дух, кто вожделеет разрушить то, что не может быть разрушено. Ибо их самонадеянные главари ответственны за те секты, которые цепляются за единичный догмат веры, сформулированный Апостолами ясно и понятно, и объявляют его наиважнейшим и комплексным, как это происходит у баптистов[238], Богемских братьев[239] и тринитариев[240]».

Нет сомнений, что в рвущихся из сердца предостерегающих словах, которыми он завершает „Opus Paramirum“, мы слышим голос, не принадлежащий ни колдуну, ни шарлатану, но человеку, убеждённому в своей вере в Бога, чей промысел человеческая жизнь должна или подтвердить, или быть уничтоженной.

Мистиком Парацельс определённо был. Свою духовную философию он вывел из раннего знакомства с неоплатонизмом. Она строилась на единении с Богом – такого рода единении, откуда дух человека черпает максимально возможное могущество, чтобы преодолевать дух порока, постигать тайны, находить сокрытый чудо-эликсир природы, познавать добро и различать зло, жить, не отступая от твердынь духа; чтобы проникать испытавшим озарение взором сквозь туманы и пыльные бури софистски надуманных и необоснованно навязанных богословских и этических доктрин к Божественным высотам, где пребывают знания, истина и добродетель. Он находил руку Бога повсюду в природе – в недрах гор, где находятся металлы в ожидании Его воли; в небесном своде, где «Он движет солнцем и звёздами»; в реке, обогащённой Его дарами в виде пищи и питья для человека; в зелёных полях и лесах, где из земли пробиваются мириады несущих благо трав и плодов; в родниках, которые изливают Его целительные дары в лона долин. Он представлял себе землю как творение ручной работы Бога, и оно Ему дорого и любимо.

Профессор Штрунц писал о Гогенгейме как о личности, наделённой движущей силой новой эпохи:

«В нём проявились могучие свойства интеллекта, редкостная зрелость которого превратила констатацию научных проблем в живые человеческие слова, и ему мы обязаны представлением о культурном человеческом сообществе, основанном на христианском и гуманистическом благочестии и вере, и эти атрибуты мы с полным основанием можем считать фундаментом его учения как в отношении проявленного, так и в отношении духовного. Его беспокойная жизнь никогда не лишала его того чарующего обаяния, которое время от времени вспыхивало бессмертными искрами его духа, подобными золотому солнечному сиянию – теми предвидениями, которые были свойственны этому вдохновенному певцу природы. И всё же лишь немногие его современники осознавали, подобно ему, возможность совершения неисчислимого множества открытий посредством эмпирико-индуктивного метода. В натурфилософии Коменского[241], личности высоко духовной и одарённой, во многом напоминающей нам Парацельса, пульсирует то же состояние чарующей радости познания природы, которое повествует людям о возникновении и уходе, о действии и покое, и открывает совершенную фармакопею природы, в которой мы читаем о Боге и Его вечной жизни. Изначально не внутри себя будет искать человек проявление единства максимально возможного человеческого сознания, но в самой природе, где Бог направляет, разум разъясняет, а чувства свидетельствуют. Остаётся ли в нашем интуитивном распознавании что-либо, чего разум изначально не предполагал? Чем ближе наш разум к чувственному восприятию, тем более убеждённым в понимании и более быстрым в постижении сути явления он будет; и чем далее наш разум отклоняется от зерна чувственного восприятия, тем многочисленнее будут ошибки и бесплодные фантазии… Парацельс обладал тонким восприятием художника и мышлением математика, что проявлялось в сочетании законов природы с законами микрокосма, то есть человека с его сознанием, его чувствами и его желаниями. Тонкое эстетическое восприятие оказалось тем дерзко переброшенным мостом между Парацельсом-человеком и прозорливым исследователем окружающей действительности, невиданным прежде виадуком, опиравшимся на траверсы новой человечности, на Возрождение. Именно по этому виадуку продвигалось вперёд возрождение мира, одним из величайших архитекторов которого был Парацельс. Это была платформа духовного продвижения, получившая дальнейшее развитие в лице Джордано Бруно, поэта, философа, художника и ученика у природы. Парацельс считал свою религию связанной именно с ней теснейшими узами. Природа со всем её неизмеримым богатством и красотой, с её вечным многообразием и соответствием законам была для него вратами в медицину, так же как любовь ко всем, кто много трудится и страдает под тяжким бременем невзгод, кто пребывает в великой благотворительной лечебнице Бога на земле, являлась для него тем проводником, который открывает сокровищницу тайн природы. Мир Франциска Ассизского[242] и Генрих Сеузе[243] распахнул перед ним свои объятия: вновь солнечный свет благодатно излился на землю, вновь дух, устремлённый к Богу, и глубокая любовь к природе слились воедино с полётом мысли целеустремленного человека. Не только тот Св. Франциск с его нежной любовью и праведной бедностью, святой, который разбудил славную весну ненасильственного католицизма – нет, но также и тот Франциск, который воспевал Гимны Солнцу, вновь встаёт перед нами. Так как же такому человеку, как Парацельс, не избежать соприкосновения с мистицизмом, когда его влияние испытал даже известный Лютер?.. Любовь к природе, подобно волне, покатилась от Парацельса и достигла людей грядущих времён, таких как Коменский и Ван Гельмонт[244]. Они также со знанием дела отдавались исследовательской работе, и им была знакома милая сердцу чистая трель радости познавания Божественных законов. Парацельс был исполнен именно такого благоговения, каким мы ныне восхищаемся в античных мистиках. Он противостоял рационализму и всяким надуманно-причудливым явлениям показной набожности. Он видел Бога в природе так же, как он видел Его в микрокосме, и был поражён отблеском божественного света. Сделанные им выводы формируют этику Христианского гуманизма. Близкие взаимоотношения в братстве детей Божьих должны возникать от упорядоченной человеческой природы, от людской осведомлённости и от осознания несказанной ценности души в каждом из его членов. Этот мир с неисчислимым множеством форм и потенциальных возможностей является, в своей целостности и взаимозависимости, проявлением законов Бога: это значит, что природа есть истинный помощник и друг болеющих и немощных – будь они богаты или бедны. Природа с её чудесными явлениями в поле, где сеятель вверяет зерно возделанной земле, нимало не думая о том, каким образом произойдёт то, что он ожидает получить; спокойствие горных вершин, на склонах которых умирают старые деревья, а на их месте вырастают новые; шелест деревьев в роще и непроходимые заросли подлеска; озеро, в водах которого солнце, играя, рождает блики, подобные драгоценным жемчугам, – повсюду, где бы ни проявлялось бескомпромиссное единоборство плевел и пшеничных зёрен с его взлётами и падениями – всё, всё это живая природа. Парацельс запечатлел её в рисунках и образных выражениях, в аллегориях и притчах. Каждый годовой цикл, наступление года и его уход, весеннюю пору, когда мощные вибрации зачинают новые ритмы, лето, когда молодая жизнь постигает смысл зёрен и плевел, а время способствует ей в плодоношении, осень, когда всё исполнено и всё утомлено, и жизнь увядает. Как часто уподоблял он свои странствия осени, свою жизнь её полнозрелости, хранящей в себе запас для новой жизни».

Я привела пространную цитату д-ра Штрунца, потому что среди крупных немецких учёных-парацельсоведов он обладает, пожалуй, наиболее глубоким пониманием личности Гогенгейма, личности, в которой бесхитростность сочетается с гениальностью, с героической преданностью истине, с незамутнённым видением, с нравственной силой, пребывающей в общении с Богом.

Как христианин, он был согласен с учением Иисуса Христа. Его современники протестанты предпринимали попытки приписать его к своей партии, а католики – объявить его католиком. Мне же представляется, что, хотя он и отвергал оковы устаревшей, исторически сложившейся церковности, он также выражал несогласие с ограничительными нововведениями протестантизма. Он занимал независимую позицию по отношению к обеим сторонам и искал водительства у одного лишь Иисуса Христа.

«Всякий фигляр, – писал он, – свою булаву хвалит; кто на стороне Папы, тот за подушечку[245]; кто на стороне Цвингли, тот за пустоту[246]; кто на стороне Лютера, тот за водный орган[247]».

Профессор Зудхофф и профессор Шуберт придерживаются того мнения, что вначале, по возвращении из своих первых странствий, полный новых для него знаний и познавший новые способы врачевания, которые он считал должным нести людям, он находил большую готовность воспринимать его взгляды среди реформаторов, чем среди католиков, и что широта взглядов первых располагала его к пониманию их доктрин, тем более, что, изучая Библию, он видел отход католичества и в плане священничества, и в плане доктрины от учения Христа о Царстве Божием. Оба автора определяют, что период его расположения к протестантизму длился примерно до 1531 года, но теперь стало известно, что он исполнял проповедническую миссию в Швейцарии в течение следующих трёх лет, и эта деятельность возбудила жестокие гонения по отношению к нему со стороны священнослужителей. Однако он, и это очевидно, начал всё более и более отдаляться от обеих партий и убедился в том, что чистая и неосквернённая религия заключается в ежедневном следовании Богу, а не Папе, не Священнику и не Пресвитерии[248]. Нам известно, что Парацельс никогда официально не отделял себя от Католической церкви и был похоронен как член её общины. Но тот факт, что он сохранял за собой право иметь своё мнение в вопросах духовного плана, отрицать невозможно. Его сочинения содержали много справедливой критики священничества в обеих партиях и большие опасения в отношении новоявленных догм реформаторов. После 1531 года он, по-видимому, продвинулся намного дальше, чем в предыдущий период, в своих богословских суждениях, поскольку, начиная с этого времени, всецело отдался вопросам доктрины, веры и таинств.

Без сомнения, разногласия, вспыхнувшие в тридцатые годы между лютеранами и цвинглианцами, в значительной степени изменили его мнение и о тех, и о других и привели к умозаключению, что, поскольку такие распри вредят наступлению Царства Божия, ни Папа, ни Лютер, ни Цвингли не осознали сущности учения Христа. В этих разногласиях он видел одну лишь нетерпимость одного вождя к доктрине другого, одно лишь отсутствие духовного единения, одну лишь враждебность, доходящую до личной ненависти, которая проявлялась в тривиальных конфликтах. Более того, он стал называть лютеран и цвинглианцев «сектами, набросившими на себя евангельские покровы», и обвинял их в том, что они вырывали слова Христа из Его замысла и примешивали их к суждениям, необходимым им по их замыслу. В одном из своих позднейших трактатов „Sermo in Similitudinis"[249] он писал:

«В конце концов, будь они папистами, лютеранами, баптистами, цвинглианцами – все они готовы упиваться славой своего триумфа как исключительные обладатели Святого Духа и единственные безгрешные, кому доверено толкование Евангелия; при этом каждый вопит: «Я есть праведник, право за мной, Я несу слово Божие, Христос и Его слова есть то, что Я говорю вам, все за мной, Я тот, кто даёт вам Евангелие». Но ведь как раз в этом и состоял грех фарисеев. Грех пред Духом Святым говорить: Папа, Лютер, Цвингли и проч. есть Слово Господне, или произносить пред нами речи от Христа, или объявлять себя представителями Христа, Его пророками, Его апостолами; тот, кто одобряет и почитает их речи, грешит против Святого Духа. Ты не слышишь то, что говорит Христос, а только то, что говорят они».

Его обличающие высказывания, напоминающие своим неистовством инвективы иудейских пророков, были направлены против синодов, церковных соборов, синагог и церковных собраний, против монашеских орденов, против суеверий, паломничества, обрядов, всевозможного лицемерного оккультизма так называемой святости. «Богу нужно от нас наше сердце, – говорит он в трактате о «Невидимых Болезнях», – а не обряды, ибо с ними исчезает вера в Него». «Если мы ищем Бога, мы должны продвигаться по этому пути, поскольку в Церкви мы Его не найдём».

Он занимает прочную позицию, опираясь на жизнь и учение нашего Господа, ибо исключительно в них заложен фундамент нашего вероучения:

«Там, в Вечной Жизни, возвещённой Евангелием и Священным Писанием, мы обретаем всё, в чём нуждаемся: никакие слова для этого не нужны».

«Только в Христе спасение, и в какой мере мы верим в Него, в той же мере мы будем спасены. Для этого не нужны никакие поклонения святым, никакие идолы, рождённые нашим воображением. Веры в Бога и в Его единородного Сына Иисуса Христа довольно для нас. Наши посты, наши мессы, наши всенощные бдения и тому подобное не имеют никаких последствий для нас. Что спасает нас, так это милосердие Бога, который прощает нам наши грехи. Любовь и вера суть одно единое, ибо любовь приходит через веру, и истинное Христианство проявляется в любви и в деяниях любви».

Много подобных рассуждений можно встретить в богословских и религиозных трактатах, которые были обнаружены в 1899 году и авторство которых было установлено д-ром Зудхоффом. В трактате, посвящённом Посланию Св. Иакова, Парацельс настойчиво и более подробно разрабатывает тезис о практических проявлениях христианской веры, ибо «вера без деяний мертва». Он утверждает, что лютеране подчёркивают значение веры в ущерб таковой в отношении любви.

Чего Гогенгейм желал, так это улучшения рода человеческого и признания божественного замысла религии. Он не жаждал ни доминирования власти священничества в людском сообществе, ни доминирования Библии, интерпретированной в виде текста ограниченным и изменчивым человеческим интеллектом, но доминирования Бога, проявляемого в человеке Святым Духом, учения и жертвы Иисуса Христа. Царство Божие, уготованное людскому братству, было той жемчужиной огромной ценности, которую Христос явил миру и дал людям наказ отдать за неё всё, что они накопили. Он придерживался того мнения, что замыслом Бога является совершенствование духовной жизни для всех людей, а не для нескольких отшельников или немногих монахов и монахинь, не имеющих никаких оснований напускать на себя от имени Бога дающую привилегии показную святость, которой достигают лишь немногие из них. Бог сотворил людей для Своей Вселенной, и в этой Вселенной Он заложил в них веру и любовь и к Себе Самому, и к их собратьям. Если бы Бога по-настоящему признали Властелином Его собственной Вселенной, то в лучах праведности было бы покончено с лицемерием. Однако Царство Божие хранит в себе множество тайн, теснейшим образом связанных с нашей жизнью в вере и любви, которые проницательной душе дозволено открывать одну за другой. Это Они есть тайны Божьего провидения, которые тот, кто ищет, непременно откроет – тайны единения с Богом, секретную обитель, у врат которой постучавшемуся будет открыто. А те люди, которые ищут и стремятся, есть пророки и целители Его Царства, поскольку им вручены ключи от него, ключи, которые отомкнут сокровищницы земли и небес. И они являются пастырями, водителями, апостолами Вселенной.

«Лечебное средство основано на природе, природа сама по себе есть лечебное средство, и в ней одной люди будут стремиться отыскать его. Ведь природа есть учитель врача, поскольку она старше него, и она пребывает внутри людей, так же как она существует вне людей.

Посему блажен тот, кто читает книги, написанные Самим Богом и кто идёт путями, Им начертанными. Такие люди являются истинными, совершенными и преданными тружениками своего призвания, ибо они идут, преисполненные света знаний, а не погружённые в тёмную пучину заблуждений. Велики Божественные тайны в природе: Он управляет, где Он желает, как Он желает и когда Он желает. Вот почему должны мы устремляться, стучаться и просить. И тогда встаёт вопрос, человеком каких качеств должен быть тот, кто устремляется, стучится и просит? Насколько истинными должны быть у такого искателя чистосердечие, вера, непорочность, целомудрие, правдивость и милосердие… Пусть ни один доктор не скажет – эта болезнь неизлечима. Этим он отрицает Бога, нашего Творца; он отрицает природу с множеством скрытых возможностей; он обесценивает великие магические силы природы и тайны творения. Но именно Богу возносят хвалу в случае тяжелейших болезней, а не исцеления от банального недомогания. Не существует ни одной болезни, в самом деле серьёзной, чтобы Он не обеспечил её излечение».

Касаясь приписываемого Парацельсу оккультизма, следует избегать многих ловушек, в которые может попасть изучающий его доктрины человек, слишком легко принимающий на веру мистические предания, сложившиеся вокруг его посмертной славы в XVII и XVIII столетиях. Его имя превратилось в рекомендательное письмо для колдунов и алхимиков с их сочинениями. Они в те времена суеверного отношения к колдовству и чёрной магии прибегали к террору, который внушали их подлые писания. Они обвиняли его в порочных ритуалах, совершаемых ими самими, и его имя очернялось их дурной славой. Мы решительно и с полным основанием отказываем им в праве узурпировать его авторитет. Всё низкое, пагубное и сатанинское он отвергал в весьма отчётливых выражениях. Его практика применения телепатических и гипнотических сил, использование магнетизма в лечебных целях были достаточными, чтобы набросить на его имя флёр магии и волшебства, не говоря уже о каких-либо явных признаках. Но ещё оставалась одна подробность, выпавшая в осадок в виде полусомнительной веры во множество невидимых сил, не в полной мере скрытых и лечебных. В нём уживалось признание существования стихийных существ – духов огня, которых он называл acthnici; воздуха – nenufareni; воды – melosin^; и земли – pigmaci. Кроме них, в наследстве, полученном им от сказочно-волшебных королевств былых прагерманских эпох, находили себе место бесенята, гномы и духи-проказники. Лесные нимфы были известны ему как durdales, легко узнаваемые духи – как flagx. Он верил в астральное тело человека и называл его eventrum; в астральные тела растений, или lefjas; в левитацию, или mangonria; в ясновидение, или tromantia; в видения, предзнаменования и фантомы. Тем не менее вполне возможно, что книга об этих ужасных пережитках язычества, которую приписывали ему, вовсе не была его книгой; она была опубликована в 1566 году Маркусом Амброзиусом Ниссенсисом и посвящалась Константину Фарберу Данцигскому под заглавием „Ex Libro de Nymphis, Sylvanis, Pygmas, Salamandris et Gigantibus“, она выдавалась за отрывок из его сочинений по этому вопросу, была до некоторой степени произвольно составлена, и ей предпосылалось вступление в виде посвящения, которое не только содержало массу ошибок, но и наталкивало на мысль о весьма смутном знании книг Гогенгейма.

Гораздо больший интерес представляет его труд об амулетах, потому что он свидетельствует о его отношении к мощному воздействию электричества. Он составлял сочетания металлов для исцеляющих амулетов; один из самых действенных из них он назвал Electrum Magicum. Он состоял из семи металлов и использовался в кольцах и зеркалах. Его амулеты ценились как гностические[250]драгоценные камни и талисманы, связанные с планетарным воздействием, с запечатлёнными на них небесными знаками и каббалистическими символами. Читатель, пожалуй, может прийти к заключению, что он использовал средневековое пристрастие к лечению магией и направил её на применение в качестве подлинного и действенного средства, представленного как магическое.

Чрезвычайно полезными для лечения он считал также и драгоценные камни. Талисманы, в которые их вставляли, назывались Gamathei. Каждый из них обладал своей особой силой. Одним из его любимых камней был тот, что называется безобровый камень. Он не является фабрикатом горы или рудника, но формируется в желудке травоядных животных, как правило, полудиких, путём концентрического или радиального приращения фосфатов извести, аммиака или окиси магния вокруг какой-либо малой частицы, которая оказалась трудно перевариваемой и не поддающейся удалению.

Его взгляды на драгоценные камни были восприняты розенкрейцерами, которые конкретизировали физические и духовные трактовки оккультных свойств алмаза, сапфира, аметиста и опала.

Глава XIII

Последние годы жизни

Пока ещё не могут люди

Без явного презренья обойтись.

Но всё свершается их блага ради,

И потому не долог их унылый труд.

Хотя сейчас они скорее предпочтут

Всех немощных и бедных отторгать,

Иль мнимую ошибку осмеять,

Чем истину во мне и силу восхвалять.

публикование Гогенгеймом «Большой Хирургии» вернуло ему славу, умалить которую пытались своими интригами профессура и священничество. Прошло около десяти лет с тех пор, как начались эти интриги, и теперь юноши того времени возмужали, став людьми более широких взглядов и более нетерпеливой жажды новых знаний, чем когда он читал лекции в Базеле. Два издания его книги вышли в свет одно за другим, и это задержало его в Аугсбурге до 1537 года. После опубликования этого труда и нескольких выпусков его «Предсказаний» Парацельс направился в Эфердинген, город на Дунае близ Линца, с целью посетить д-ра Иоганна фон Брандта, знаменитого клирика и правоведа, чьей дружбой он дорожил. В продолжение этого визита он усердно работал над третьей частью «Большой Хирургии», но был прерван вызовом в Кромау, где Иоганн фон дер Лейпник, Главный Наследный Маршал Богемии, нуждался в его профессиональном внимании. Успешные события [предыдущих месяцев] обеспечили его деньгами, и он мог снарядить себя для такого путешествия соответствующим образом: приобрёл лошадь, седло и упряжь, сюртук, мантию, шляпу, башмаки и шпоры.

Маршал был тяжело болен и нуждался в длительном лечении, и Гогенгейм прожил в Кромау достаточно долго. Этого времени хватило, чтобы до отъезда закончить третий том «Большой Хирургии», который он посвятил прежде всего, д-ру Иоганну фон Брандту, написать первую книгу своей „Philosophia Sagax"[251], добавить [две] следующие части, начать четвёртую и составить немецкое издание своего знаменитого труда „Seven Defences"[252]. Он, вероятно, провёл большую часть лета 1537 года в Кронау. Симптомы болезни маршала и её стадии требовали много времени и внимания. В первый момент Парацельс пришёл в ужас, увидев, до какого состояния довело больного его безграмотное медицинское окружение. Его тело было обессилено и истощено, и Гогенгейм почти не надеялся на хотя бы частичное восстановление здоровья. Врач, который прислал ему сообщение о состоянии больного, описал его ложно. Парацельс сказал, что не приехал бы, знай он истинное положение дел, так как шансы на выздоровление весьма сомнительны. Это был результат неупорядоченной жизни, усугублённый дурным медицинским уходом. Как бы то ни было, он приступил к делу, а так как не мог пребывать в состоянии безучастности, записал во всех подробностях свой диагноз, указав симптомы четырёх внутренних и нескольких наружных расстройств, а также их причины и вероятные последствия. К этому он приложил тщательно продуманное описание необходимых мер, которые следует предпринять, чтобы не только смягчить причиняемые ими страдания, но и восстановить здоровье больного и защитить его от вспышек болезни в будущем.

Он использовал большую часть сведений, полученных в ходе проведённого им лечения, в третьей части «Большой Хирургии». Так как к тому времени обстоятельства позволили ему нанять секретаря, летние месяцы 1537 года отмечены весьма активной литературной деятельностью. Он надиктовал все упомянутые выше книги и, вероятно, „Labyrinthus Medicorum Errantium"[253]. Исполнив всё, что было возможно, для Наследного Маршала, он попросил у него разрешения выехать в Вену, где надеялся найти издателя для своих „Defensiones“ и „Labyrinthus". С собой он взял две рукописи, оставив целый ящик других сочинений; часть из них он привёз ещё из Аугсбурга и Эфердингена. В Вену он отправился верхом на лошади по долине Марча и сделал остановку в Прессбурге. Запись в бухгалтерской книге городского казначея указывает дату его пребывания, если не его прибытия. В конце сентября 1537 года, в пятницу перед Михайловым днём, городской архивариус Блазиус Бегам устроил в его честь торжественный обед. Хранитель архива Иоганн Батка составил список кушаний на банкете: рыба, пироги, жаркое, вино, рулеты, сочиво, молоко, яйца, овощи, петрушка, масло, фрукты и сыр. Записали даже выплату повару – 24 пфеннига. Слава Гогенгейма была у всех на слуху, и принимали его со всеми почестями.

Однако в Вене врачи проявили вызывающую сожаление зависть или, возможно, презренную трусость и, как следствие этого, избегали его. Вероятно, его «Большая Хирургия» опровергала их профессиональные приёмы, и так как она неуклонно обретала известность в Европе, их невежественность скрывала себя за уклонением от общения с ним. Искали же встреч с ним люди молодые, с радушием принимали горожане. Для некоторых из них он провёл успешные курсы лечения, щедро вознаграждённые, и, не скупясь, потратил гонорары на своих друзей к их большому удовольствию. Король Фердинанд, которому он посвятил «Большую Хирургию», дважды посылал за ним, желая познакомить со своими личными врачами, но Парацельс объяснял Королю, что будет лучше оставить их в покое, ввиду того, что они не нуждаются в его знании, а он не нуждается в их.

В Вене никто не счёл возможным опубликовать его рукописи. Заглавие одной из них и содержание обеих встревожили издателей, которые могли бы рассориться со всем медицинским сословием, если бы издали его инвективы. Несмотря на это, он получал удовольствие от затянувшегося пребывания в столице империи.

«Лабиринт заблуждающихся врачей» стал известен только в 1553 году, через двенадцать лет после смерти Гогенгейма, когда появился в Нюрнберге в весьма ущербном виде с включением строк на латыни во славу медицины и представлял собой, скорее, описание, чем точный текст написанного им. Что возбуждает интерес к этой версии, так это замечательная гравюра на дереве с изображением Парацельса. Вот как описал её д-р Зудхофф:

«Впечатляющее лицо, изображённое крупным планом, слегка обращено к левому плечу; голова, почти совсем лысая, глубокая складка рассекает мощно вылепленный лоб; над ушами ещё сохранились негустые пряди вьющихся волос. В вырезе простого верхнего платья видна рубашка с рюшем на вороте; справа свисает шнурок с подвязанной к нему фигурной кисточкой; его правая рука покоится на перекрестье рукояти меча, а левая на набалдашнике. Фоном служит арочное окно, на своде которого запечатлена дата: 1552; а сверху на гербовом щите начертаны слова: Alterius Nonsit qui suus esse Potest[254]. Портрет, несомненно, срисован с подлинной гравюры Августина Хиршфогеля 1540 года».

«Лабиринт» был включён в хузеровские издания, а в 1599 году вышел в свет новый выпуск нюрнбергской версии.

На исходе 1537 года Парацельс отправился в Филлах, в Каринтию[255], и прожил около девяти месяцев в городке и его окрестностях, где он в последний раз был на пути из Венеции в Вюртемберг одиннадцать лет тому назад. По всей вероятности, он не знал о смерти своего отца, пока не получил известие в Вене, и даже вполне возможно, что восстановление его репутации и успех «Большой Хирургии» побудили его навестить отца и что он узнал о его смерти по прибытии в Филлах. В любом случае, члены магистрата, должно быть, утешили его, исполнив свои обязанности в отношении завещания отца. Какими бы ни были обстоятельства, сопутствовавшие его приезду в родные края, для него они были печальными. Ему передали завещанное имущество, а так как исполнение формальностей требовало времени, он принял предложение администрации Фуггеров занять на этот период должность металлурга. Управляющие строили перспективы в отношении золота в дополнение к свинцу и серебру, для чего была намечена долина реки Лавант. Парацельс провёл тщательное исследование минеральных ресурсов Каринтии и особенно подробно изучал ручьи и реки с их добычей в виде металлов, вынесенной из горных недр. Он нашёл достаточно оснований предположить присутствие золота, «высокопробного и беспримесного золота, в изрядном количестве и чистого, которое находили рудокопы в прошлом и которое может быть найдено сейчас». Результатом его изысканий стала книга, которую он написал в августе 1538 года и передал в дар членам Государственного Собрания Эрцгерцогства Каринтии для общественного пользования. В ней он указывает на многочисленные лекарственные средства, которые находятся в водах, рудах и растениях, особенно для лечения подагрических болезней. Он отослал «Хронику Каринтии» вместе с тремя другими сочинениями в адрес государственных мужей с просьбой обеспечить их публикацию. Одним из добавленных сочинений был завершённый им в Кромане трактат «Тартарические [виннокаменные] болезни» о недугах, вызываемых повышенной кислотностью, таких как подагра, каменная болезнь, почечный песок и т. д. Другое сочинение имело заглавие «Лабиринт заблуждающихся врачей». Третьей работой были его знаменитые «Доводы в защиту», «дававшие отпор клеветническим нападкам его недоброжелателей».

В это время он проживал в Санкт-Файте, близ Филлаха, и вручение им «Хроники Каринтии» Государственному Собранию датировано 19 августа 1538 года. Двумя неделями позже он получил благодарственное письмо «от его членов, собравшихся в Клагенфурте[256], – благородному и славному Ауреолу Теофрасту фон Гогенгейму, Доктору обоих искусств медицины, нашему подлинно доброму другу и дорогому Учителю», в котором его заверяли, что Эрцгерцогство само озаботится скорейшим опубликованием его книг. Но, к сожалению, члены Государственного Собрания удовлетворились лишь этим обещанием. И только в 1563 году, через двадцать два года после смерти Гогенгейма, трактат о «Тартарических [виннокаменных] болезнях» был опубликован в Кёнигсберге Иоганном Даубманом и в Базеле Адамом фон Боденштайном, а первое издание «Лабиринта», как мы убедились, неудовлетворительного качества, было напечатано в Нюрнберге в 1558 году. Улучшенное издание «Тартарических [виннокаменных] болезней» появилось в Кёльне. Его опубликовали наследники Арнольда Бир-кмана четверть века спустя после обещания, данного их автору. В том же, 1564, году в Кёльне ими были изданы сразу три книги: «Хроника Каринтии» с полным текстом дарственного письма в адрес знати Эрцгерцогства, «Лабиринт заблуждающихся врачей» и «Тартарические [виннокаменные] болезни».

Парацельс

Копия с гравюры работы Хиршфогеля, сделанного в Лайбахе или Вене, когда Парацельсу было сорок семь лет

Когда 1538 год подходил к концу, Парацельс находился в Лайбахе[257], в Карниоле, и встретил там Августина Хиршфогеля, или Хирсфогеля, который написал его портрет и воспроизвёл изображение в виде гравюры. Этот портрет был тем оригиналом, с которого изготовлялись почти все позднейшие изображения Парацельса в виде гравюр на дереве и гравюр иного рода. Одной из них уже было уделено внимание. Высказывались предположения, что Хиршфогель задумывал её для воспроизведения в виде «летучего листка». И она, несомненно, была применена по назначению, так как являла собой прекрасный и передающий настроение образ. Она оказалась одним из тех изображений, которые наиболее точно передают его характерные особенности; и поэтому её копировали с добавлениями и изменениями или без оных в течение более ста лет. Хиршфогель сам внёс некоторые изменения в 1540 году, и об этом варианте д-р Аберле приводит следующие подробности:

«Гравюра Хиршфогеля отличается от копий наличием цоколя у пилона, который возвышается за правым плечом Гогенгейма, при этом карниз цоколя находится на уровне его глаз. Узкая стена позади пилона опирается на цоколь.

Поперёк верхней части пилона, во всю ширину гравюры протянулась дощечка с надписью, выполненной в декоративной манере и обрамлённой двойной линией:

ALTERIUS NON SIT QUI SUUS ESSE POTEST.

Под изображением есть вторая дощечка, большего размера в высоту, на верхнем ребре которой покоится левая рука Гогенгейма; на дощечке мы видим неполное имя и второй из его любимых девизов:

EFFIGIES AUREOLI THEOPHRASTI AB HOHENHEIM,

SUE ǼTATIS 47.

OMNE DONUM PERFECTUM AB DEO

IMPERFECTUM A DIABOLO.

15AH40.

ПОРТРЕТ АУРЕОЛА ТЕОФРАСТА ФОН ГОГЕНГЕЙМА

47 ЛЕТ ОТ РОДУ.

ВСЁ СОВЕРШЕННОЕ ДАЁТСЯ ОТ БОГА,

НЕСОВЕРШЕННОЕ ОТ ДЬЯВОЛА.

Как мы знаем, весьма грубый и плохо исполненный оттиск с этой гравюры на дереве использовал Хузер в качестве фронтисписа[258] к каждому тому изданных им трудов Парацельса. Черты лица поражают; контур подбородка и щеки изящен и благороден. Маленький рот с плотно сжатыми губами выражает решимость. Линия лба образует уходящую плавно вверх величавую кривую. Голова облысела, лишь по бокам остались курчавые пряди волос. Из больших, глубоко посаженных глаз струится давно поселившаяся в них грусть. Он одет в простой кафтан поверх рубахи, стянутой по вороту, отороченному неширокой кружевной оборкой. Его правая рука крепко сжимает набалдашник, а левая – перекрестье рукояти меча, о котором сложено так много преданий – к примеру, о том, что внутри рукояти он держит в неволе демона, заставляя его действовать по своему наущению, или прячет там свой высокоценный лабданум, или что меч сам исполняет его приказания.

Ах, преданный Азот, так вырвись же

Из-под хозяйской хватки теперь в последний раз.

Став на время жителем Санкт-Файта, Парацельс с большим успехом занимался врачеванием. Его звали выписать лекарства тем многочисленным обессилевшим людям, которых доктора довели до полусмерти и потом отказались от них. Его методы лечения столь убедительно продемонстрировали их невежество и небрежение, что вокруг него вновь разгорелась прежняя профессиональная зависть. Одним из прибывших к нему на приём был врач короля Польши, Альберт База, совершивший путешествие в Санкт-Файт, чтобы у него проконсультироваться. Ещё один больной, от которого врачи отказались, прислал за ним. Он выписал лекарства и пригласил его на совместный обед на следующий день. Лекарство сотворило чудо, и больной с большим удовольствием отобедал со своим врачом спустя двадцать четыре часа. Злоба его профессиональных врагов, которых он пригвоздил к позорному столбу в «Хронике Каринтии», проявлялась с такой свирепостью, что однажды, когда он отправился в церковь в Филлахе, они собрались вместе со всех концов страны – из Штирии и Карниолы, а также из Каринтии и заполнили внутренний двор церкви с целью оскорбления и словом и действием во время его прохода туда и обратно. Это было странное зрелище для Табора, как назывался такой двор, поскольку в тех краях каждая церковь была укреплённым сооружением, чтобы укрывать женщин и детей внутри церкви, в то время как мужчины, стар и млад, обороняли Табор, отражая нападения турецких недругов. С одной стороны, примитивная трусость, с другой – бесстыдство привычного проявления злобности, которая произрастает из глупости.

Его странствия продолжались ещё два года. Мы почти ничего не знаем о том, где он путешествовал, чем занимался, но представляем себе, что он посещал больных и писал свои последние книги. Он побывал в Аугсбурге, вероятно, в 1539 году, затем ещё раз в Филлахе, далее в Гретце, в Австрийской Силезии, затем в Бреслау и на некоторое время задержался в Вене, где Хиршфогель подправил его портрет. В Зальцбург он направился только по окончании своего второго и более долгого пребывания в Вене.

Наступил уже 1541 год, когда он верхом направился в Зальцбург, наметив маршрут через Ишль[259], однако он отпустил себе месяцы на это путешествие, делая остановки по своему желанию; возможно, он уже не мог совершать продолжительные переходы. Одним из пунктов его отдыха было местечко Шобер, ныне Штробль, на северном берегу живописного озера Фушльзее. Здесь он остановился в апреле 1541 года вместе с другом, и отсюда написал Якобу Тёллингеру, который был, по-видимому, весьма уважаемым другом, близким и по духу, и по вере. Он отправил ему послание с медицинским советом и двумя рецептами специально для него. Письмо заканчивалось очень необычной просьбой: «Передай мой нижайший поклон твоей жене и дочери, и да пребудет со всеми вами милость Божья». Дамам Парацельс нечасто уделял внимание, поскольку решительно сторонился женщин. Был, должно быть, май, когда он добрался до Зальцбурга, конечного пункта своего путешествия. Предположение, что он был назначен личным врачом князя-архиепископа Эрнста, герцога Баварского и пфальцграфа[260], не подтвердилось, хотя есть все основания полагать, что князь и его двор приняли его радушно и со всеми почестями.

О последних месяцах жизни Гогенгейма нам известно ничтожно мало. 5 августа он написал письмо Францу Бонеру в Краков. Этому польскому господину было рекомендовано, возможно, д-ром Альбертом Базой, проконсультироваться у него. С этой целью он отправил гонца в Зальцбург, в дом на углу Плацля, что на правом берегу реки Зальцах, чтобы тот описал его недуг. Посыльному был дан наказ дождаться диагноза и совета от великого врача. Парацельс исполнил обе просьбы, но дал понять, что заболевание лечить слишком поздно. Они обменялись несколькими письмами, и он предупредил пациента, что, несмотря на предложенные лекарства, он не сможет полностью избавиться от этой болезни. Он порицал докторов, лечивших Бонера, за их абсурдный диагноз.

Парацельс сам страдал от некой протекавшей скрытно болезни, той, что не была следствием его беспокойной бродячей жизни и напряжённой работы. Как мы знаем, он в течение многих лет сам готовил свои лекарства. В его тинктуры отдавали свои квинтессенции растения и минералы, среди которых были сурьма, ртуть, опиум, паслён, аконит и другие яды. Он работал с этими опасными веществами, и высказываются предположения, что вследствие испарений от их вываривания и перегонки вялотекущий отравляющий процесс уже долгое время делал своё дело. Нет сомнений, что его здоровье стремительно ухудшалось. У него бледные и впалые щёки, тонкие губы плотно сжаты, в глазах печаль неодолимого страдания. Гравюра Хиршфогеля 1540 года выявляет каждый симптом. Его никогда не прельщал отдых, даже ночной, которого требовал дневной труд или путешествие. «Покой лучше, чем беспокойство, – написал он однажды, – но беспокойство полезнее, чем покой». Тем более полезнее, что он стремился к знанию, истине и мудрости, а не к золоту, чинам и довольству. Он стремился к ним всю свою жизнь, ещё с тех дней, когда бродил вместе с отцом по лугам вдоль речных берегов у моста через Зиль. Теперь дни его странствий закончились.

О смерти Парацельса выдумано немало легенд: одна говорит, что врачи Зальцбурга наняли головореза, чтобы тот выследил его в темноте и ударил сзади дубинкой или сбросил со скал; другая утверждает, что его угостили коварно заготовленным отравленным вином или насыпали толчёного стекла ему в пиво. Но благодаря свидетельству д-ра Аберле, мы можем выбросить из головы все эти мерзкие предположения. Что не подлежит сомнению, так это то, что скрытно-коварная болезнь прогрессировала с каждым днём и что он собирался с силами, чтобы встретить неумолимого хозяина, приход которого она возвещала. В течение нескольких месяцев Парацельс занимался исследованиями, навещал больных или консультировал как врач в своём доме. Он соорудил себе мастерскую с большим очагом на плоской каменной плите прямо напротив двери, с полками, столами и всем необходимым лабораторным оборудованием – кузнечными мехами, щипцами, пинцетами, сосудами, ретортами и перегонными кубами, растениями и минералами; он настроил себя на то, что будет консультировать больных, проводить химические опыты и вести запись их результатов. Он записывал также свои размышления о духовной жизни. Один из таких фрагментов, озаглавленный «О Святой Троице, записано в Зальцбурге накануне Рождества нашей Возлюбленной Владычицы Небесной», так и остался неоконченным. Он был опубликован Токситесом в 1570 году. Остался также ряд избранных мест из Библии, написанных на отдельных листках.

Быстро прогрессирующая болезнь оторвала его от этих мирных занятий. Смерть украдкой вступала в свои права, чтобы забрать его жизнь. Он всегда предвидел тайные признаки смерти у других и, конечно, видел их у себя. Соответствующая обстановка его скромного жилища, обращение к покою после непрерывного движения, желание поспешить с записью своих мыслей о тайнах нашей жизни – всё указывает на его предчувствие окончания дней, отпущенных Богом, и на огромное стремление использовать их наилучшим образом.

«Воры, – написал он однажды, – крадут ночью, когда их не видно, и наиболее удачливы те, которые крадут и которых не замечают. Так же и смерть вползает, крадучись, когда медицина пребывает в полном неведении, и крадёт жизнь человека, его величайшее сокровище».

И вот теперь умирал тот, чей труд в медицине был подобен познанию откровения Божьей любви, тот, кто стремился рассеять тьму невежества в медицине посредством «Светильника Бога». Скрытые от глаз ходы, намеченные Богом, совершались, и жизнь постепенно уплывала из него, подобно тому, как солнце уплывает за горизонт на западе. Он осознавал ту могучую длань, которая тянула и направляла его туда, оставался спокойным и отдавал себе в этом отчёт. Оставалось последнее, что надлежало исполнить. У него было имущество – книги, одежда, лекарственные препараты. На нём лежала обязанность позаботиться об их справедливом распределении, но в условиях его лаборатории на Плацле было невозможно соблюсти все условия, удовлетворяющие правовым нормам. Он снял комнату в гостинице «Белая Лошадь», достаточно просторную, чтобы она служила и комнатой больного, и рабочим кабинетом. Переехал туда накануне дня Св. Матфея, 21 сентября, когда нотариус, Ганс Кальбзор, и шестеро назначенных свидетелей собрались, чтобы выслушать и записать его последнюю волю. Среди присутствующих был ещё один человек – его слуга Клаус Фрахмайер.

В число шести приглашённых свидетелей входили Мельхиор Шпеч, судья в Галлейне, Андре Зецнагель, Ганс Мюльбергер, Рупрехт Штробль, Себастьян Гросс, все из Зальцбурга, и Штефан Вагингер из Райхенталя.

Парацельс был в постели, но в сидячем положении. В первом пункте его завещания после записи тщательно выверенных даты и имени говорится:

«Высокоучёный и достопочтенный Мастер, Теофраст фон Гогенгейм в степени Доктора, искушённого в науках и медицине, Хирургии и Терапии, слабый телом и сидящий на походной кровати, но в здравом уме и твёрдой памяти, вручает свою жизнь, смерть и душу заботам и покровительству Всемогущего Бога, пребывая в неизменной надежде, что Предвечный Милосердный Бог не допустит, чтобы тяжкие муки, страдания и смерть Его единородного Сына, нашего Спасителя Иисуса Христа, были напрасными и бесполезными для него, слабого человека».

Далее он даёт указания насчёт своих похорон и делает выбор в отношении Церкви Св. Себастьяна, что за мостом, куда должно перенести его тело и петь около него первый, седьмой и тридцатый Псалмы, а после исполнения каждого псалма раздавать по монетке каждому бедняку, стоящему перед церковью. Выбор псалмов был характерен для него – они выражали его веру в то, что его жизнь не канет в небытие, но обретёт бессмертие:

«И будет он как дерево, посаженное у текущей воды, которое в должное время приносит плод свой. И не увянет лист его. И во всём, что он ни делает, успеет».

«Щит мой в Боге, спасающем правых сердцем. Возношу благодарность Господу по Его праведности; и восславляю Имя Господа Всевышнего».

«Превознесу Тебя, Господь, что Ты призрел меня и не дал моим врагам восторжествовать надо мною. Вечером водворяется плач, а на утро радость. Господи, будь мне помощником. И Ты обратил сетование моё в ликование. Господи, Боже мой, буду славить Тебя вечно».

После этих распоряжений речь заходит о наследстве. Андре Вендль, горожанин и врач Зальцбурга, получил от него все медицинские книги, инструменты и медикаменты в пожизненное пользование. Все остальные вещи и пожитки, за исключением незначительных денежных средств как части наследства, он завещал «своим наследникам, бедным, несчастным, нуждающимся людям, им, не имеющим ни денег, ни припасов, не знающим ни милостей, ни немилостей, обречённым лишь на бедность и нужду». В первую очередь нужно было заплатить долги. Он назвал имена своих душеприказчиков, коими оказались мастер Георг Тайсенпергер и мастер Михаэль Зетцнагель, каждому из которых он оставил по двенадцать гульденов в монетах, и по двенадцать гульденов он завещал каждому из свидетелей. После оглашения всех соответствующих юридических формул, необходимых для подтверждения последней воли, свидетели, включая его слугу Клауса, поставили свои подписи на документе, и господин Ганс Кальбзор завершил действо соответствующим заявлением и своей подписью.

Из этого завещания явствует, что имущество Парацельса находилось в разных местах. К примеру, два ящика с книгами и рукописями – в Аугсбурге, один – в Кромау, другие личные вещи – в Леобене и в разных местах в Каринтии, вероятно, в Филлахе и Санкт-Файте.

Он прожил только три дня после этого последнего завершённого им дела. Он умер, вероятно, в гостинице «Белая Лошадь». Определённо, он никогда не был в странноприимном доме Св. Себастьяна. У него не было страха смерти. Смерть была его «закончившейся дневной работой и временем жатвы Бога. Человеческая власть над нами оканчивается со смертью, и тогда нами занимается только Бог, а Бог есть любовь».

Коли время мне настанет

Погрузиться в омут тёмный, плотно-облачный, огромный,

Будет временной дорога. Я прижму светильник Бога

Крепко-накрепко к груди – море мрака впереди.

Но сверкающим лучом, будь то раньше или позже,

Тьмы пронзит насквозь он толщи,

И я выплыву из них.

Его смерть датируется 24 сентября 1541 года. Это был праздник в честь Св. Руперта[261], весьма широко отмечавшийся в Зальцбурге, который в тот год пришёлся на субботу. К тому времени уже вошло в обычай следовать указу, который, спустя недолгое время, был объявлен не допускающим отклонений, что не более двадцати четырёх часов может пройти между смертью и захоронением. Тело Гогенгейма было сразу же перенесено в церковь Св. Себастьяна и погребено после полудня 24 числа во дворе церкви, где прямо в его середине была выкопана могила. Город был наводнён гостями и жителями окрестных селений.

Князь архиепископ распорядился, чтобы похороны великого врача и учёного были проведены с соблюдением всех торжественных церемоний. Парацельс заранее избрал для себя лежать в месте погребения бедняков, и они, несомненно, были там во множестве, чтобы проститься со своим другом и получить то, что он завещал им. Княжего поручения было достаточно, чтобы обеспечить соблюдение на достойном уровне процедуры его похорон, но нам хотелось бы верить, что выбранные им гимны пелись около него в церкви. Его апостольская независимость [от Папы] не была известна в Зальцбурге, так как его трактаты не печатались ещё долгое время после его смерти, его считали правоверным католиком, и он был похоронен по его желанию в земле, определённой церковью для бедняков.

Книги, которыми он, главным образом, занимался перед смертью, относились к библейской тематике. Среди них были малая Библия, Новый Завет, „Concordia Bibliorum“ и „Interpretationes super Evangelia“ Иеронима[262]. Несколько размышлений на религиозные темы, оставшиеся неоконченными, и семь медицинских трактатов были его последними сочинениями. Гардероб его оказался весьма укомплектованным. После опубликования «Большой Хирургии» он, должно быть, позволял себе большие расходы, более разнообразную одежду, кафтаны из бархата и дамаста, мантии, снаряжение для верховой езды. Его знаменитый меч не упоминается в описи, и мы не знаем, кому он был завещан.

Спустя пятьдесят лет его могила была вскрыта, кости подняты, и им было определено новое место успокоения – у стены церкви Св. Себастьяна. Середина церковного двора понадобилась для сооружения часовни в честь Архангела Гавриила. Душеприказчик Гогенгейма, Михаэль Зецнагель, поместил в своё время плиту из красного мрамора на могилу с памятной надписью. Плиту перенесли на новое место. Надпись на латыни в приблизительном переводе гласит:

ЗДЕСЬ ПОХОРОНЕН

ФИЛИПП ТЕОФРАСТ

ЗНАМЕНИТЫЙ ДОКТОР МЕДИЦИНЫ,

КОТОРЫЙ, ОБЛАДАЯ ВОЛШЕБНЫМ ЗНАНИЕМ,

РАНЫ, ПРОКАЗУ, ПОДАГРУ, ВОДЯНКУ

И ДРУГИЕ НЕИЗЛЕЧИМЫЕ БОЛЕЗНИ ТЕЛА

ИДЕАЛЬНЫМ ИСКУССТВОМ ИЗЛЕЧИВАЛ

И РАЗДАВАЛ ДОБРО БЕДНЫМ.

В ГОД 1541 НА 24 ДЕНЬ СЕНТЯБРЯ

ОН СМЕНИЛ ЖИЗНЬ НА СМЕРТЬ.

Под этой надписью высечены родовой герб Бомбастов фон Гогенгеймских, а ниже слова: «Мир живущим, вечный покой земле преданным».

Могила Парацельса в Зальцбурге

Но Парацельсу даже смерть не приносила отдохновения, так как его кости много раз переносили с места на место. Во второй раз это случилось в 1752 году, более чем через два столетия после их первого погребения, когда Архиепископ Андреас фон Дитрихштайн воздвиг мраморную пирамиду на мраморном же пьедестале, в который была вставлена прежняя красная плита, и перенёс всё это на церковную паперть. На вершине пирамиды находится урна, но его кости помещены в нишу обелиска и закрыты дверцей из цельного железного листа, на котором было намечено написать портрет Парацельса, но по какому-то вопиющему недоразумению он был подменён портретом его отца; ошибка была обнаружена лишь в 1869 году профессором Зелигманом.

По сию пору здесь молятся бедные. Посмертная слава Гогенгейма «возвеличилась во прахе» до святости, поскольку бедняки причислили его к лику святых. Когда в 1830 году Зальцбургу угрожала холера, люди отправились в паломничество к его памятнику и молились, чтобы он отвёл болезнь от их домов. Страшное бедствие миновало их, но свирепо прошлось по Германии и остальной Австрии.

В том же столетии, но несколько ранее, кости Гогенгейма вновь были потревожены, на этот раз д-ром Томасом фон Зёммерингом, получившим разрешение исследовать череп. Он обнаружил рану на затылке, на чём и был основан миф о его насильственной смерти. Говорили, что его столкнули с большой высоты в скалах и что у него была сломана шея и раздроблен череп. Пятьюдесятью годами позже д-р Аберле опроверг это в ходе многоркратных исследований костей в 1878, 1881, 1884 и 1886 годах, результаты которых подробно описал в своей чрезвычайно полезной книге «Череп из надгробного памятника и слепки Теофраста Парацельса» (Зальцбург, 1891 г.).

Он утверждает, что если бы Парацельс умер от перелома шейных позвонков, он просто не мог бы продиктовать своё завещание, что он определённо сделал в присутствии семи свидетелей. Единственным результатом этих исследований было обнаружение явных признаков рахита, и его влиянием д-р Аберле объясняет искривление и утолщение черепа и ухудшение его состояния в условиях могилы.

Приложение 1

Письмо Парацельса Эрасмусу

Theologorum Patrono Eximio domino Erasmo Roierodamo vndicunque doctissimo suo optimo.

Que mihi sagax musa et Alstoos tribuit medica, candide apud me clamant Similium Iudiciorum manifestus sum Auctor.

Regio epatis pharmacijs non indiget, nec alie due species indigent Laxatiuis, Medicamen est Magistrale Archanum potius ex re conforta-tiua, specifica et melleis abstersiuis id est consolidatiuis, In defectum epatis essentia est, et que de pinguedine renum medicamina regalia sunt perite laudis. Scio corpusculum Mesuaijcas tuum non posse sufferre colloquintidas, nec Aliquot [aliquod] turbidatum seu minimum de pharmaco Scio me Aptiorem et in Arte mea peritiorem, et scio que corpusculo tuo valeant in vitam longam, quietam et sanam, non indiges vac[u]ationibus.

Tertius morbus est vt apertius Loquar, que materia seu vlcerata putrefactio seu natum flegma vel Accidentale colligatum, vel si fex vrinae, vel tartarum vasis vel Mucillago de reliqui js e spermate, vel si humor nutriens viscosus vel bithuminosa pinguedo resoluta vel qui-cquid huiusmodi sit, quando de potentia salis (in quo coagulandi vis est) coagulabitur quemadmodum in silice, in berillo potius, similis est hec generatio, que non in te nata perspexi, sed quicquid Iudicaui de minera frusticulata Marmorea existente in renibus ipsis iudicium feci sub nomine rerum coagulatarum.

Si optime Erasme Mea praxis specifica tue Excellentie placuerit Curo ego vt habeas et Medicum et Medicinam.

Vale

Theophrastus.

Приложение 2

Письмо Эрасмуса Парацельсу

Rei medicae peritissimo Doctori Theophrasto Eremitae, Erasmus Roterodamus S[alutem].

Non est absurdum, medico, per quem Deus nobis suppeditat salutem corporis, animae perpetuam optare salutem. Demiror, unde me tam penitus noris, semel dum taxat visum. Aenigmata tua non ex arte medica, quam nunquam didici, sed ex misero sensu verissima esse agnosco. In regione hepatis iam olim sensi dolores, nec divinare potui, quis esset mali fons. Renum pinguedines ante complures annos in lotio conspexi. Tertium quid sit, non satis intelligo, tamen videtur esse probabile mihi, id molestare ut dixi. Hisce diebus aliquot nec medicari vacat, nec aegrotare, nec mori, tot studiorum laboribus obruor. Si quid tamen est, quod citra solutionem corporis mihi possit lenire malum, rogo ut communices. Quod si distraheris, paucissimis verbis ea, quae plusquam laconice notasti, fusius explices, aliaque praescribas remedia, quae dum vacabit queam sumere. Non possum polliceri praemium arti tuae studioque par, certe gratum animum polliceor. Frobenium ab inferis revocasti, hoc est dimidium mei, si me quoque restitueris, in singulis utrumque restitues. Utinam sit ea fortuna, quae te Basileae remoretur. Haec ex tempore scripta vereor ut possis legere. Bene vale

Erasmus Roterodamus

suapte manu.

Приложение 3

Пасквиль на Парацельса

Manes Galeni adversus Theophrastum, sed potius Cacophrastum.

Audi qui nostrae laedis praeconia famae,

Et tibi sum rhetor, sum modo mentis inops,

Et dicor nullas tenuisse Machaonis artes,

Si tenui, expertas abstinuisse manus.

Quis feret haec? viles quod nunquam novimus herbas

Allia nec cepas: novimus helleborum.

Helleborum cuius capiti male gramina sano

Mitto, simul totas imprecor anticyras.

Quid tua sint fateor spagyrica sompnia, Vappa,

Nescio, quid sit ares, quidve sit yliadus,

Quidve sit Essatum et sacrum inviolabile Taphneus,

Et tuus Archaeus, conditor omnigenus.

Tot nec tanta tulit portentosa Africa monstra,

Et mecum rabida prelia voce geris?

Si iuvat infestis mecum concurrere telis,

Cur Vendelino turpia terga dabas?

Dispeream si tu Hippocrati portare matellam

Dignus es, aut porcos pascere, Vappa, meos.

Quid te furtivis iactas cornicula pennis?

Sed tua habet falsas gloria parva moras,

Quid legeres? stupido deerant aliena palato

Verba et furtivum destituebat opus.

Quid faceres demens, palam intus et in cute notus

Consilium laqueo nectere colla fuit,

Sed vivamus, ait, nostrum mutemus asylum,

Impostura nocet, sed nova techna subit,

Iamque novas MACRO cur non faciemus Athenas?

Nondum auditorium rustica turba sapit.

Plura vetant Stygiae me tecum dicere leges,

Decoquat haec interim, lector amice vale!

Ex inferis.

Примечания

1

Айнзидельн – монастырь с тысячелетней историей, известнейший религиозный центр в Швейцарии. Айнзидельн означает «прибежище отшельника».

2

Митены – Большой (1899 м) и Малый (1811 м) Митены, горные вершины, символы кантона Швиц.

3

Эцель – гора в Альпах на северной стороне озера Цюрих в кантоне Швиц.

4

Гларус, Швиц, Ури, Унтервальден – названия кантонов.

5

Алеманны (швабы) – германское племя. В ряде романских языков слово «алеманы» сохранилось как наименование немцев.

6

Скрипторий – в западно-европейских средневековых монастырях мастерская, в которой переписывались книги.

7

Санктуарий – то же, что святилище, часовня, помещение в католическом храме для хранения самого значимого сокровища.

8

Salve Regina (лат.) – Славься, Царица.

9

Ретиец – житель Реции – самой западной из дунайских провинций Римской империи, входившей в состав италийского диоцеза.

10

Альп – название горной вершины.

11

Мец – резиденция герцогов лотарингских.

12

Булла (от лат. bulla – «печать», букв. «пузырь») – основной средневековый папский документ со свинцовой (при особых случаях – золотой) печатью. После XV века издавался реже.

13

Декан – в средневековых католических монастырях должностное лицо из монахов, помогавшее аббату в управлении.

14

Рыцарь – в средневековой Европе феодал, тяжело вооружённый конный воин, находящийся в вассальной зависимости от своего сюзерена.

15

Пфальцграф (букв. «дворцовый граф») – в средневековой Германии первоначально королевское должностное лицо с судейскими функциями, затем глава княжества (пфальцграфства).

16

Окснер – нем. Ochsner, где Ochs означает «вол».

17

Бэкон Роджер (ок. 1214 – ок. 1292) – английский философ и естествоиспытатель, проповедник экспериментального метода в науке; состоял в ордене францисканцев.

18

Лютер Мартин (1483–1546) – христианский богослов, инициатор Реформации, переводчик Библии на немецкий язык.

19

Пико делла Мирандолла Джованни (1463–1494) – итальянский мыслитель эпохи Возрождения, гуманист; в юном возрасте предпринял попытку создать цельное мировоззрение, построенное на синтезе науки и Библии.

20

Кардано Джироламо (1501–1576) – итальянский мыслитель, инженер, философ, медик и астролог, изобретатель карданного вала.

21

Паре Амбруаз (1517–1590) – французский хирург, прозванный «отцом современной хирургии». Ввёл множество инноваций, например мазевую повязку вместо прижигания ран раскалённым железом.

22

Коперник Николай (1473–1543) – польский астроном, математик, создатель гелиоцентрической системы мира.

23

Блайберг – свинцово-цинковое месторождение; известно с 1333 года.

24

Трансцендентализм – трансцендентальная философия (от лат. transcendens – выходящий за пределы); трансцендентальное есть изначально данное, не приобретённое опытом, связывающее части содержания, находящиеся по разные стороны некоторого предела.

25

Платон (?427-?347 до н. э.) – великий древнегреческий философ, учитель Аристотеля, создатель философской школы-Академии; проповедовал бессмертие души и рассматривал любовь к идее как причину духовного восхождения.

26

Авиценна (Ибн Сина, Абу Али Хуссейн ибн Абдаллах) (ок. 980-1037) – философ, учёный, поэт, врач; автор более трёхсот сочинений.

27

Аверроэс (Ибн Рушд) (1126–1198) – знаменитый арабский философ и врач, представитель арабского аристотелизма.

28

Браунинг Роберт (1812–1889) – английский поэт и драматург.

29

poverello из Ассизи – Святой Франциск Ассизский.

30

Швац – деревня в Альпах недалеко от Инсбрука.

31

Раме Пьер де ла (латинизир. Рамус Петер) (1515–1572) – французский учёный и реформатор системы образования.

32

Адам Мельхиор (1575–1622) – биограф XVII века. Литературовед, преподаватель Гейдельбергского университета.

33

В средневековой Европе существовало разграничение между врачами (обучались в университетах, лечили только внутренние болезни) и хирургами (научного образования не имели, считались ремесленниками).

34

Тинктура – настойка лекарственного вещества.

35

Руланд Мартин – немецкий алхимик XVI столетия.

36

Адепт – приверженец какого-либо учения, посвящённый в его тайны.

37

Складовская-Кюри Мария (1867–1934) – единственная женщина-физик, дважды лауреат Нобелевской премии; основополагающие работы в области радиоактивности.

38

Кассия – род многолетних трав, кустарников или небольших деревьев семейства бобовых.

39

Сурьма – химический элемент, серебристо-белый металл.

40

Ацетат – сложный эфир уксусной кислоты или её соль.

41

Колоквинт – многолетнее стелющееся растение семейства тыквенных.

42

Авиценна (ок. 980-1037) – знаменитый восточный (персидский, таджикский) философ, математик, поэт, музыкант, врач, представитель восточного аристотелизма.

43

Месе (ок. 776–855) – ассирийский врач.

44

Камедь – застывший клейкий сок некоторых деревьев на месте повреждений.

45

Перкутирование – выстукивание, простукивание.

46

Конгениальный – совпадающий по талантливости, очень близкий по духу.

47

Эндемический – местный, свойственный данной местности.

48

Знаменитый Доктор Парацельс.

49

Скорел Ян ван (1495–1562) – нидерландский живописец, архитектор, гуманист эпохи Возрождения.

50

Бленгейм – замок и парк герцогов Мальборо (Оксфордшир, Англия).

51

Динан – город в Бельгии с крепостью XI века.

52

Холлар Вацлав (1607–1677) – чешский график и рисовальщик.

53

Монпелье – город на юге Франции.

54

Мальгень Джозеф Франсуа (1806–1865) – французский хирург и историк медицины.

55

Кардано Джироламо (1501–1576) – итальянский математик, инженер, философ, медик и астролог.

56

Карниола – нынешняя Словения.

57

Фиуме – ныне хорватский город Риека.

58

Лига (льё) – мера расстояния, равная 4,83 км.

59

Сава – приток Дуная.

60

Карл V Габсбург (1500–1558) – император Священной Римской империи.

61

Сулейман II Великолепный (1495–1566) – десятый султан Османской империи.

62

Сарацины – кочевники из племён, живших в Сирийской и Аравийской пустынях; в средние века сарацинами называли арабов и всех мусульман.

63

Св. Якоб – старший брат Св. Иоанна Богослова, родился в Палестине, носил жёсткую власяницу, убит в 44 году в Иерусалиме.

64

Некромантия – способ прорицания, который заключается в вызывании духов мёртвых.

65

Каббала – тайная и мистическая часть учения в иудаизме, Торы.

66

Гелиополис – греческое название города, который древние египтяне именовали «эй-н-ре» – Обитель Солнца.

67

Самуил («Услышанный Господом») – библейский пророк, пятнадцатый и последний, самый значительный из судей израильских (XI век до н. э.).

68

Царица Савская (X век до н. э.) – легендарная правительница аравийского царства Саба.

69

Ювенал Децим Юний (ок. 50-127 гг н. э.) – римский поэт-сатирик.

70

Романья – историческая область Италии.

71

Исполиновы Горы – горный хребет в центральной Европе на границе между Силезией и Богемией.

72

Славония – историческая область на востоке Хорватии.

73

Фрайбург-в-Брайсгау – университетский город в Германии, первая крепость построена в 1091 году.

74

Иоган Ройхлин (1455–1522) – великий немецкий философ, гуманист, теолог.

75

Маркграф – германский владетельный князь, правитель пограничного округа (марки).

76

Цвингли Ульрих (1484–1531) – деятель Реформации в Швейцарии; в 20-х годах XVI века провёл реформу церкви и политического строя в Цюрихе; подчинил церковь городским властям.

77

Индульгенция – грамота об отпущении грехов, выдававшаяся католической церковью от имени Папы Римского за деньги.

78

Ориген (ок. 185–253/254) – христианский теолог, философ, филолог; на 5-м Вселенском соборе в Константинополе в 553 году ряд моментов его учения были осуждены как еретические; во время очередной волны антихристианских репрессий был брошен в тюрьму и подвергнут пыткам, от которых вскоре скончался.

79

Иероним Стридрнский (ок. 342–420) – христианский святой, писатель, богослов; перевёл Библию на латинский язык.

80

Иоанн Златоуст (между 344 и 354–407) – один из главных отцов церкви, епископ Константинополя; боролся за осуществление аскетического идеала.

81

Августин (354–430) – христианский теолог и церковный деятель; родоначальник христианской философии; в православии Августин Блаженный, католической церковью канонизирован как Святой.

82

Апостол Павел (предп. между 5 и 15, Таре – между 64 и 67, Рим) – не входил в число двенадцати апостолов; во время земной жизни Христа был гонителем христиан; пережитый опыт встречи с воскресшим Христом привёл к обращению и стал основанием для апостольской миссии.

83

Эразм Роттердамский (1467–1536) – нидерландский учёный-гуманист, писатель, богослов, виднейший представитель северного Возрождения.

84

Каноник – член капитула (совета из духовных лиц при епископе), участвующий в управлении епархией (церковно-административной территориальной единицы во главе с епископом).

85

Гроссмюнстер – одна из трёх важнейших церквей Цюриха.

86

Эколампадий Иоганн (1482–1531) – немецкий гуманист и реформатор; имя является греческой калькой его подлинной фамилии Гейсген (через форму Hausschein, «свет дома»). Грецизированная форма настоящего имени, Гейсген.

87

Иоганн Фробен (1460–1527) – известный швейцарский мыслитель, книгопечатник и издатель.

88

Чосер Джефри (ок. 1340–1400) – крупнейший английский поэт, «отец английской поэзии»; первым начал писать свои сочинения не на латыни, а на родном языке.

89

Шекспир Уильям (1564–1616) – великий английский драматург и поэт; в мировой истории – один из самых знаменитых и значимых драматургов.

90

Данте Алигьери (1265–1595) – итальянский поэт, создатель итальянского литературного языка; гений мировой литературы.

91

Тассо Торквато (1544–1595) – один из крупнейших итальянских поэтов эпохи Возрождения.

92

Эберлин Иоганн (1465–1530) – деятель эпохи Реформации; горячо поддерживал и пропагандировал идеи Лютера.

93

Гейлер фон Кайзерсберг Иоганн (1445–1510) – немецкий проповедник в Вюрцбурге, Фрайбурге и Страсбурге, один из учёнейших людей своего времени.

94

Амербах Базилиус (1533–1591) – гуманистически образованный человек, известный в Базеле правовед, коллекционер произведений искусства.

95

Не применял красного жезла – не занимался кровопусканием.

96

Дуплет – одеяние тех времён, что-то вроде камзола.

97

10 декабря 1520 года при большом стечении студентов и профессоров Мартин Лютер сжёг папскую буллу (послание) о своём отлучении от церкви.

98

Стагирит – имеется в виду Аристотель (384–322 до н. э.), уроженец Стагира, древнегреческий философ и учёный, учился у Платона, но не стал его учеником.

99

Парагранум – латинизированное название науки о внутренней природе вещей.

100

Левит – священнослужитель низшего духовного сана у древних евреев.

101

Самаритянин (самарянин) – представитель этнической группы, которую древние евреи не признавали единоверцами. Притча Иисуса Христа о добром Самаритянине упоминается в Евангелии от Луки.

102

Студиозус (лат.) – преданный науке, пытливый, любознательный.

103

Хузер Иоганн (1545–1597 / 1604) – первый редактор собрания сочинений Парацельса.

104

Токситес (Михаэль Шютц) (1514–1581) – немецкий врач, философ, издатель и комментатор трудов Парацельса.

105

precis (фр.) – обзор, очерк, изложение.

106

(фр.) «Научный прогресс делает бесполезными именно те книги, которые в наибольшей степени содействовали этому прогрессу. Поскольку теперь эти книги больше не годятся, современное молодое поколение, естественно, склонно поверить тому, что они никогда не были полезными».

107

удар молотком (деревянным, по голове) – средневековый способ анестезии.

108

Коагулирование – сгущение жидкостей вместе со взвешенными в них твёрдыми частицами.

109

Квасцы – двойная сернокислая соль алюминия, хрома или железа и какого-нибудь щелочного металла.

110

exaltatio paroxismi – приступ, обострение гордыни.

111

Codex Nature (лат.) – Книга Природы.

112

combibones optimi (лат.) – самая подходящая компания за столом, «собутыльники».

113

Какофраст (Cacophrastus), где caco (лат.) означает «испражняться».

114

Махаон – искусный врачеватель в Древней Греции.

115

Ares (греч.) – Арес, в греческой мифологии бог коварной, вероломной войны.

116

Yliadus (лат.) – Илиадус, манифестация всего невидимого в болезни.

117

Taphneus (лат.) – тафний, металл.

118

Archeus (лат.) – Архей, домен (надцарство) живых организмов.

119

Вендолин – Св. Венделин, или Венделин Трирский (ок. 554–617), пустынник и впоследствии настоятель бенедиктинского монастыря; отличался большой учёностью и святостью; является святым покровителем пастухов и скота.

120

Афина – в древнегреческой мифологии богиня знаний, искусств, ремёсел и организованной войны.

121

Стигийский – относящийся к реке Стикс в подземном царстве, где обитают души умерших.

122

«Buch Paragranum» (нем.) – «Книга Парагранум».

123

В 70 г. н. э. Иерусалим был разрушен войсками римского военачальника Тита, а его жители, евреи, изгнаны.

124

Рази (Абу Бакр Мухаммад ибн Закария Ар-Рази) (865–925) – персидский учёный, врач, алхимик, философ.

125

Монтаньяна Бартоломео (ок. 1400–1460) – итальянский учёный и врач.

126

Мезе (Джуханна ибн Масавай) (IX в.) – арабский лекарь.

127

Сарматия – земли между реками Вислой и Волгой, населённые в основном сарматами.

128

Ересиарх – основатель еретического течения.

129

arcana (мн. ч. от лат. arcanum) – тайные силы жизни.

130

Архи (греч. archi) – приставка, обозначающая старшинство, высшее положение.

131

Св. Августин (354–430) – христианский святой, один из величайших отцов церкви, епископ Гиппона (город на севере Африки).

132

Ганс Голбейн (Младший) (1497–1543) – один из величайших немецких художников.

133

Кольмар – город в Эльзасе.

134

Теренций Публий (ок. 190–159 до н. э.) – римский комедиограф.

135

Анабаптисты – представители радикальных протестантских течений, члены религиозной секты в период Реформации в Западной Европе в XVI веке, не признававшие крещение младенцев, перекрещенцы.

136

Фрис Лоренц (1491–1550) – немецкий врач, астролог, географ.

137

Опоринус Иоганн (1507–1578) – печатник из Базеля, ученик Парацельса и его фамулус, студент при профессоре для исполнения поручений (от лат. famulus – слуга), в Базеле и Страсбурге (1526–1527); позднее стал известным печатником; имя латинизировано, настоящее имя Иоганн Хербст.

138

Vasa Chymica (лат.) – химическая утварь (лавка).

139

Фукидид (ок. 460–400 до н. э.) – выдающийся древнегреческий историк.

140

Демосфен (384–322 до н. э.) – великий оратор, политический деятель.

141

Геродот (484–425 до н. э.) – древнегреческий историк, считающийся «отцом истории».

142

Вогезы – горы на северо-востоке теперешней Франции. Длина 160 км, ширина 40–50 км.

143

Французская оспа – сифилис.

144

Провост – мэр, бургомистр.

145

Эскулап – древнеримский бог врачебного искусства. Культ Эскулапа заимствован у греков (Эскулап – латинизированное имя греческого бога врачевания Асклепия).

146

Фест Порций – прокуратор Иудеи (59–62 гг н. э.), известный как прагматик, в жизни которого не было места вопросам совести и духовности; принял окончательное решение о высылке Ап. Павла в Рим.

147

Паннония – римская провинция, образованная в VIII в. н. э., населённая паннонцами; западная часть современной Венгрии.

148

Славония – официальное название хорватских земель в XVI веке.

149

Швабия – средневековое герцогство, а затем историческая область в центре Западной Европы, населённая швабами.

150

Св. Блэйз – христианский мученик IV в.; покровитель чесальщиков шерсти.

151

Филистер – самодовольный, ограниченный, невежественный человек, отличающийся лицемерным поведением.

152

Иудэ Лео (Лео Келлер) (1482–1542) – реформатор церкви; с 1523 г. священник в Цюрихе; сподвижник Цвингли.

153

Санкт-Галлен – город в восточной части Швейцарии, столица кантона Санкт-Галлен.

154

фон Ватт Йоахим (1484–1551) – гуманист, учёный, врач, бургомистр города Санкт-Галлен, который провёл в нём реформацию.

155

Кельтес Конрад (1459–1508) – немецкий гуманист и писатель.

156

Классицизм – приверженность классическим, античным стандартам, формам.

157

Франкония – историческая область на юге Германии в бассейне рек Рейн, Неккар и Майн, получившая своё название от живших там франков; главный город Нюрнберг.

158

Ин-кварто (полигр.) – формат в 4-ю долю листа (с высотой книги в 25–30 см.)

159

Ксилографический – относящийся к ксилографии, гравированию по дереву.

160

«Дунциада» – литературно-сатирическая поэма Александра Поупа (1688–1744), английского поэта; название допускается переводить как «Болваниада» (dunce, англ. – болван).

161

Комета Галлея – небесное тело Солнечной системы с периодом обращения около 76 лет, названное по имени Э. Галлея, предсказавшего в 1758 году её возвращение.

162

Кесслер Иоганнес (1502–1574) – швейцарский теолог-протестант.

163

Трибун – выборное должностное лицо в сфере правоотношений (в судах, при заключении договоров).

164

Адам фон Боденштайн (1528–1577) – швейцарский издатель, алхимик и врач, ученик Парацельса.

165

«Кто может принадлежать себе, тот да не будет принадлежать другому». (лат.)

166

Портрет Филиппа Теофраста фон Гогенгейма, 47 лет от роду. Всё совершенное даётся от Бога, несовершенное от дьявола, (лат.)

167

Tartarus (лат.) – Та́ртар, ад, подземное царство.

168

Ens Astrale (лат.) – астральная сущность.

169

Archeus (лат.) – созидающая сила природы, которая содержит сущность жизни и свойства всего сущего.

170

Entia (мн. число от ens) – сущности.

171

Мышьяковая обманка – минерал жёлтого цвета, соединение мышьяка с серой.

172

Мышьяковые цветы – белый мышьяк, минерал, кристаллизующийся в мелких октаэдрах правильной системы; встречается в зоне окисления мышьяковых месторождений.

173

Liquorem Vite (лат.) – жизненные соки.

174

Virtutem Expulsivam (лат.) – органы выделения.

175

Вулкан – в римской мифологии бог огня, покровитель кузнечного ремесла.

176

Кровь, флегма, желчь светлая, желчь чёрная.

177

gustus (лат.) – глоток, порция; закуска.

178

simplicia – термин, обозначающий природные целебные компоненты, не подвергшиеся какой-либо обработке.

179

Везалий Андреас (1514–1564) – фламандский хирург-анатом, основоположник анатомии.

180

Леди Хаггинс (1824–1915) – британская женщина-учёный, талантливый исследователь, астроном-любитель, супруга выдающегося астронома-любителя Уильяма Хаггинса (1824–1910); оба были пионерами в области спектроскопии звёзд, галактик, туманностей.

181

Ньютон Исаак (1643–1727) – английский математик, астроном, физик, создатель классической механики.

182

Волластон Уильям Хайд (1766–1828) – английский физик и химик, председатель Лондонского Королевского Общества.

183

Фраунгофер Йозеф (1787–1826) – немецкий физик, знаменитый оптик.

184

Фуко Жан Бернар Леон (1819–1868) – французский физик и астроном, известный экспериментами по оптике и механике.

185

Бальфур Стюарт (1828–1887) – шотландский физик, член Лондонского королевского общества, работал в области спектрального анализа.

186

Ангстрём Андерс Йонас (1814–1874) – шведский физик и астроном, один из основоположников спектрального анализа.

187

Стоукс Джордж Габриел (1819–1903) – английский физик и математик, исследователь волновых процессов.

188

Лорд Кельвин Уильям Томсон (1824–1907) – знаменитый английский физик, один из основоположников термодинамики.

189

Кирхгоф Густав Роберт (1824–1887) – один из великих физиков XIX в., автор фундаментальных законов электротехники, соавтор метода спектрального анализа.

190

Бунзен Роберт Вильгельм (1811–1899) – выдающийся немецкий химик, исследователь минералов, соавтор метода спектрального анализа.

191

Спектральный анализ – оптический способ исследования химического состава тел и их физического состояния.

192

Миллер Уильям Аллен (1817–1870) – британский учёный, химик, астрохимик.

193

Секки Анжело (1818–1878) – итальянский священник-иезуит и астроном, один из пионеров астроспектроскопии.

194

Фогель Герман Карл (1841–1907) – немецкий астроном, астрофизик, исследователь туманностей и звёздных скоплений; основные труды в области астроспектроскопии.

195

Корню Мари Альфред (1841–1902) – известный французский физик.

196

Arcanum (лат.) – тайна, сокровенное.

197

Mumia (араб.) – битум или нечто, пропитанное битумом; в средневековой медицине специальное лекарство, «вещество мумия».

198

Лимбо (лат. limbus) – чистилище, местопребывание душ.

199

Physicum Corpus (лат.) – физическое тело.

200

Пустула – гнойный прыщ.

201

Парша – чесотка.

202

Эфир (астр., ист.) – среда, передающая световые волны.

203

Inclinatio (лат.) – склонность, тяготение, расположенность.

204

Аппенцель – кантон в северо-западной Швейцарии.

205

Урнэш – известково-железистый источник в Швейцарии на высоте 856 м над уровнем моря.

206

«Почему кровь и плоть Христа пребывают в хлебе и вине» (лат.).

207

Amici et sodales (лат.) – друзья и приятели.

208

Кармазин – тонкое сукно малинового цвета.

209

Штумпф Иоганн (1500–1576) – швейцарский историк.

210

Rosa (лат.) – роза, символ тайны у древних римлян.

211

De Felice Liberalitate (итал.) – О Счастливом Даре

212

Корнелиус Генрих, известен как Агриппа Неттесгеймский (1486–1535) – разносторонний учёный-алхимик, писатель, врач, натурфилософ, астролог и адвокат.

213

Саккас Аммониус (175–242) – греческий философ, основатель александрийской неоплатонической школы.

214

Плотин (204–269) – греческий философ и астролог, неоплатоник.

215

Порфирий (234–305) – ученик Плотина.

216

Эннемозер Иосиф (1787–1854) – немецкий врач и философ родом из Тироля.

217

Magnes Microcosmi (лат.) – магнит микрокосма.

218

Ян Баптист ванн Бельмонт (1580–1644) – нидерландский естествоиспытатель, врач и теософ-мистик.

219

Бёме Якоб (1575–1624) – немецкий христианский мистик, теософ, провидец.

220

Самуил – библейский пророк, последний и знаменитейший из судей израильских (XI век до н. э.).

221

Халдея – страна в Южной Месопотамии, где в первой половине первого тысячелетия до н. э. жили халдеи, семитские племена; вели борьбу с Ассирией за обладание Вавилоном.

222

Авраам – согласно Библии, избранник Божий, родоначальник многих народов, первый из трёх библейских патриархов эпохи после потопа.

223

Фома Аквинский (1225–1274) – крупнейший средневековый католический философ, сформулировавший пять доказательств бытия Бога.

224

Латинский крест – четырёхконечный крест, у которого нижнее крыло значительно длиннее трёх остальных.

225

Militia Crucifera Evangelica (лат.) – Крестоносное Евангельское Воинство.

226

Андреа Иоганн Валентин (1586–1654) – немецкий теолог, писатель, математик, алхимик.

227

Тонзура (лат.) – стрижка.

228

Клинкер – искусственный камень высокой прочности в виде кирпича из тугоплавких глин при обжиге до спекания.

229

Унция – мера веса, равная 28,3 г.

230

Меланхтон Филипп (1497–1560) – немецкий реформатор, богослов, гуманист, сподвижник Лютера.

231

Эдуард VI (1537–1553) – король Англии и Ирландии. Вследствие малолетства и слабого здоровья фактически не принимал участия в государственных делах.

232

Пляска Святого Витта – хорея (хорический гиперкинез), судорожные движения мускулов рук, ног, лица, языка.

233

Болезнь Святого Валентина – эпилепсия.

234

Антонов огонь – гангрена.

235

Св. Лаврентий Римский (ок. 225–258) – архидиакон римской христианской общины, казнённый во времена императора Валериана.

236

Св. Иоанн-Апостол, автор четвёртого Евангелия.

237

Три отрока в пещи огненной (VI век до н. э.) – иудейские юноши Анания, Азария и Мисаил в вавилонском пленении были брошены в огонь царём Навуходоносором за отказ поклоняться идолу, но были сохранены Архангелом Михаилом и вышли оттуда невредимыми.

238

Баптисты (от греч. «баптизо» – окунаю, крещу) – приверженцы одной из разновидностей протестантизма; придерживаются принципа индивидуализма – спасения человека через личную веру в Христа, а не через посредничество церкви.

239

Богемские Братья – религиозная секта, возникшая в XV в., члены которой, разочаровавшись в учении католической церкви, требовали возвращения к первым векам христианства.

240

Тринитарии – католический нищенствующий монашеский орден, основанный в 1198 г. для выкупа пленных христиан из мусульманского плена (одним из таковых был Сервантес).

241

Ян Амос Коменский (1592–1670) – чешский философ, гуманист, теолог и педагог.

242

Франциск Ассизский (Джованни Бернардоне) (1181–1226) – итальянский религиозный деятель, католический святой, основатель монашеского ордена (францисканцев).

243

Сеузе Генрих (1295(97)-1366) – участник религиозного движения мистиков, считавших, что внутренний религиозный мир человека имеет первостепенное значение.

244

Ян Баптист ван Гельмонт (1580–1644) – бельгийский химик, физиолог, врач и теософ-мистик.

245

Подушечка, на которую Папа ставил ногу во время традиционного ритуала целования креста на его туфле.

246

Пустота как выражение отрицания протестантами постов, целибата, монашества, чистилища, таинств и пр.

247

Лютер в рамках богослужебной реформы ввёл общинное пение строфических песен на немецком языке и использовал водный орган (гидравлос), изобретённый в Александрии Египетской Ктесибием (284–221 гг до н. э.)

248

Пресвитерия (лат/'ргезЬуЕепит“ – место для избранных) – совет пресвитеров (священников) при епископе.

249

«Беседа о Единообразии» (лат.).

250

Гностический – свойственный гностицизму, учению о гносисе – особого рода знании, раскрывающем тайны бытия и указующем душе путь к спасению.

251

«Критическая Философия».

252

«Семь доводов в защиту».

253

«Лабиринт заблуждающихся врачей».

254

Кто может принадлежать себе, тот да не будет принадлежать другому.

255

Каринтия – герцогство, одна из территориальных единиц Священной Римской империи.

256

Клагенфурт – административный центр Каринтии.

257

Лайбах – город на реке Лайбах в герцогстве Карниола; современная Любляна.

258

Фронтиспис (полигр.) – рисунок или портрет, помещаемый слева от титульного листа книги.

259

Ишль – город в Австрии на слиянии рек Траун и Ишль в 50 км от Зальцбурга.

260

Пфальцграф – владетельный князь в средневековой Германии.

261

Св. Руперт (650?—718) – Руперт Зальцбургский, епископ, миссионер, основатель Зальцбурга.

262

Св. или Бл. Иероним Страдонский (342–419 или 420) – церковный писатель, аскет, создатель канонического латинского текста Библии.

Content

Жизнеописание Парацельса или Теофраста фон Гогенгейма (1493–1541)
в изложении Анны М. Стоддарт, редактора издания «Жизнь Изабеллы Берд (г-жи Бишоп)»

Предисловие

Глава I Д-р Вильгельм фон Гогенгейм

Глава II Рождение, детство, обучение

Глава III Три первоосновы

Глава IV Годы странствий

Глава V Городской врач и профессор университета в Базеле

Глава VI Лекционный зал

Глава VII Гонения

Глава VIII Без пристанища

Глава IX „Volumen paramirum“

Глава X „Opus paramirum“

Глава XI Продолжение скитаний

Глава XII Учитель, мистик, христианин

Глава XIII Последние годы жизни

Приложение 1 Письмо Парацельса Эрасмусу

Приложение 2 Письмо Эрасмуса Парацельсу

Приложение 3 Пасквиль на Парацельса

Примечания