Лев Симкин

Мост через реку Сан. Холокост: пропущенная страница

© Симкин Л.С., текст, 2024

© Благотворительный фонд «Фонд поддержки христианской культуры, науки и образования», 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

«Линия границы между обоюдными государственными интересами на территории бывшего Польского государства проходит… по течению реки Сан до ее истока». Из дополнительного протокола между Союзом ССР и Германией, подписанного В. Молотовым и Ф. Шуленбургом во исполнение статьи I Германо-Советского договора о дружбе и границе между СССР и Германией. Город Москва, 4 октября 1939 года.

«Через реку мост. Он нейтральный, на одном его конце наш часовой, на другом – немецкий». Из рукописи пограничника, героя Великой Отечественной войны Ивана Кривоногова «Мои воспоминания о побеге из фашистского плена». Город Горький, 1958 год.

«По одну сторону моста стоял немецкий солдат, а по другую – красноармеец. Пропускали свободно и с одной, и с другой стороны». Из протокола допроса Самуила Шулимовича, 1912 года рождения, обвиняемого в незаконном переходе границы по мосту через реку Сан в городе Перемышле. Тюрьма города Львова, 18 июня 1940 года.

Линия границы между обоюдными государственными интересами Германии и СССР в Перемышле, 1939 год

«С какой целью переходили границу?» (Вместо предисловия)

…5 ноября 1939 года по мосту через реку Сан, разделявшую Перемышль на две части, пришел из Германии в СССР Самуил Шулимович, 27-летний портной из города Сосновца. О его существовании я узнал из материалов уголовного дела, где собраны разнообразные протоколы, обвинительное заключение и в самом конце, вместо приговора, – выписка из протокола ОСО – Особого совещания НКВД, отправившего беглеца на три года в исправительно-трудовой лагерь.

Следователь НКВД, допрашивавший Шулимовича в октябре 1940 года в львовской тюрьме, выяснял, почему тот решил перейти границу.

– 1 сентября 1939 года мы услышали слухи о войне. Мать попыталась запастись едой, но полки магазинов уже были пусты. А потом пришли немцы.

– Как относилась немецкая власть к местному населению?

– Вообще к населению немецкая власть относилась хорошо, за исключением евреев, которых избивали, а также публично расстреливали.

– С какой целью переходили границу?

– Хотел жить в СССР. Знал, что в Советском Союзе рабочий класс до рабочего относится хорошо. Не то что в Польше.

Уточню, тогда то была уже не Польша, а Генерал-губернаторство – административно-территориальное образование гитлеровской Германии с центром в Кракове. На его территории действовало законодательство Германии, ограничившее в правах большинство жителей, поскольку те не имели статуса граждан. У одной категории жителей Генерал-губернаторства прав и вовсе не было – это были евреи. К их числу относился каждый пятый житель родного города Шулимовича – Сосновец, название которого происходит от «соснового бора».

Начиная с 17 сентября 1939 года, когда Красная армия вступила на территорию восточной Польши, из польских городов и местечек ей навстречу потянулись евреи. В основном молодые люди. Предчувствуя грядущую беду, их толкали на восток старики, спасая будущее своего народа. Сколько человек добралось в СССР через пограничные реки Буг и Сан, по мостам и вброд – никому не известно, по оценкам исследователей – до 300 тысяч, более точных данных я не нашел. Поначалу новую советско-германскую границу можно было перейти без проблем, потом отношение к беглецам изменилось, многих прямо с границы отправляли в места не столь отдаленные. С октября 1939 года по май 1941 года на советско-германской границе было задержано больше ста тысяч человек.

К статье Уголовного кодекса, карающей за незаконное пересечение границы, прилагалось «примечание», согласно которому ее действие не распространялось на случаи перехода границы с целью использования предоставляемого Конституцией «права убежища для иностранцев, преследуемых за политическую деятельность или религиозные убеждения». Но на это примечание никто не обращал внимания, ведь евреев в Третьем рейхе преследовали не за то и не за другое. А всего лишь за этническую принадлежность.

Судьба беглецов была нелегкой, но в конечном счете многим из них удалось спастись от неминуемой гибели. В отличие от тех, кто остался. В СССР их ждала вторая жизнь, кого-то – лагерь, кого-то – депортация и ссылка, освобождение по амнистии 1941 года и, наконец, эмиграция в Польшу и далее в Израиль, где ныне живет немало потомков тех беженцев.

Невероятные судьбы. Особенно если учесть, как мало европейских евреев выжило в огне Холокоста. А тут целая группа выживших, среди которых были люди выдающиеся, включая будущего главу Государства Израиль Менахема Бегина. Еще назову Мечислава Вайнберга – одного из крупнейших советских композиторов ХХ века. Это имя известно не одним лишь ценителям серьезной музыки. Мои ровесники в большинстве своем хоть и прошли мимо его опер и симфоний, наверняка помнят наизусть песню из «Последнего дюйма». До сих пор по волнам нашей памяти «тяжелым басом гремит фугас, ударил фонтан огня, а Боб Кеннеди пустился в пляс, какое мне дело до всех до вас, а вам до меня». Как и сочиненный им же первый советский рэп, про Винни-Пуха.

Иные историки выдают прием еврейских беженцев из Польши в СССР за акт величайшей гуманности – мол, если Великобритания и США к этому времени приняли примерно по 50 тысяч евреев, то советская сторона приняла в несколько раз больше. Верно, приняла, да так, что чуть не задушила в объятиях. По большому счету судьба беглецов от нацизма была советскому руководству глубоко безразлична. «Еврейских рабочих, интеллигентов, ремесленников, бегущих от фашистского варварства, вы равнодушно предоставили гибели, захлопнув перед ними двери нашей страны, которая на своих огромных просторах может приютить многие тысячи эмигрантов», – это я цитирую опубликованное в эмигрантской прессе в октябре 1939 года предсмертное «Открытое письмо Сталину» Федора Раскольникова, видного большевика и крупного дипломата, под угрозой ареста ставшего невозвращенцем.

…Похожих уголовных дел – о незаконном пересечении границы – я прочитал их около ста, от корки до корки. Точнее, их копии, собранные в Мемориальном музее Холокоста в Вашингтоне, сами дела пылятся в архивах Украины и Беларуси. С тех пор как на постсоветском пространстве открылись архивы, сотрудник музея историк Вадим Альтцкан путешествует по столицам бывших советских республик и переснимает материалы, связанные с Холокостом. Благодаря ему в тамошней библиотеке можно найти копии нескольких тысяч рассмотренных советскими судами уголовных дел, на оригиналах которых проставлены грифы «Секретно» и «Хранить вечно»[1].

В том же музее есть отдел устной истории, и в нем – запись рассказа другой уроженки города Сосновец, Беллы Якубович. «Немцы захватили Сосновец 4 сентября; через две недели все еврейские мужчины города были интернированы. Моему отцу тогда было 39 лет. Он вернулся через неделю и не рассказывал, что там случилось, но после возвращения его каштановые волосы стали седыми». Все самое страшное было впереди, со временем сосновецких евреев отправили в Аушвиц. Белла попала в Берген-Бельзен, откуда ей посчастливилось выйти живой.

Но я не стал дальше вникать в леденящие душу подробности происшедшего в Сосновце. Меня больше интересовал другой город, тот, что упоминался в показаниях Шулимовича. Из головы никак не шла нарисованная в его показаниях картина – мост через разделявшую город реку, по одну сторону которого стоит гитлеровский солдат, по другую – красноармеец, а между ними люди, бредущие от смерти к жизни.

Название этого города сразу показалось мне смутно знакомым: Перемышль, Перемышль – ну да, была же песня, где он упоминается, народная песня. «Брала русская бригада Галицийские поля, и достались мне в награду два железных костыля. Из села мы трое вышли, трое первых на селе. И остались в Перемышле двое гнить в сырой земле…»

Железнодорожный мост через реку Сан

Песня времен Первой мировой войны, во время которой на полях Западной Галиции остались лежать больше миллиона русских солдат. Крепость в Перемышле русская армия штурмовала несколько месяцев и в итоге взяла, и на какое-то время польский город стал русским. Такого рода перемены уже случались в его долгой истории. Перемышль упоминается в «Повести временных лет» – летопись рассказывает о его захвате в X веке Владимиром Святославичем, «ходившим на ляхов». После монгольского нашествия город вошел в Польшу, потом, в конце XVIII столетия, в результате ее раздела, на полтора века стал частью империи Габсбургов. И наконец, с 1918 года – вновь в составе Польши, под именем Пшемысль.

Пропитанным кровью землям выпала передышка на два десятилетия. 1 сентября 1939 года на Польшу напали германские войска, а 7-го на Пшемысль обрушились первые бомбы. Из двух мостов, соединявших берега протекавшей через город реки Сан (притока Вислы), остался один – железнодорожный. Другой, автомобильно-пешеходный, – был взорван. Стало быть, Шулимович, как и другие беженцы, переходил реку по железнодорожному мосту. Это самый известный мост через реку Сан, он был спроектирован самим Густавом Эйфелем (его единственная работа в Польше) и построен в 1891 году.

Немцы вошли в город в ночь на 15 сентября 1939 года. А 28 сентября 1939 года ушли, оставив за собой правобережную часть под названием Засанье. Левобережная, основная, была ими передана Советскому Союзу. Как так вышло?

Дело в том, что 17 сентября 1939 года начался «Освободительный поход Красной армии» – под этим именем вошло в советскую историографию вторжение в Польшу, в результате которого половина ее территории должна была отойти к СССР. Между двумя наступающими навстречу друг другу армиями, натурально, случались недоразумения. 19 сентября в пригороде Львова произошла перестрелка между солдатами советского разведывательного батальона и полка немецкой горной дивизии – обе стороны получили приказ своего командования взять Львов. Надо было как-то решать возникшую проблему, и в Москву в тот же день прибыла из Берлина военная делегация для ведения переговоров об установлении демаркационной линии между германской и советской армиями. Договорились, что она будет проходить по рекам Нарев, Буг, Висла и ее притоку реке Сан. Поскольку последняя разделяла Пшемысль на две части, предполагался отход немецких войск на запад по сравнению с занимаемыми позициями.

27 сентября 1939 года в Москву прибыл министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп. Он попросил у Сталина «сделать уступки в районе нефтеносных районов на юге в верхнем течении реки Сан». Риббентроп ссылался на то, что Польша была «полностью разбита немецкими вооруженными силами», намекая на то, что роль Красной армии в ее разгроме была не слишком велика. Но Сталин не согласился, сказав, что эта территория уже обещана украинцам, и его «рука никогда не шевельнется потребовать от украинцев такую жертву». Долгая дискуссия вокруг Пшемысля также не привела к каким-либо результатам, и город остался разделенным на две части. Правда, в качестве компенсации Германии были предложены поставки до 500 тысяч тонн нефти в обмен на стальные трубы. Забегая вперед, скажу, поставки того и другого частично пошли по железнодорожному мосту, тому самому, в Пшемысле (Перемышле).

Когда германская сторона сообщила, что этот вариант решения территориального вопроса получил одобрение Гитлера, был подготовлен Договор о дружбе и границе между СССР и Германией. Подписан он был поздним вечером следующего дня, когда гитлеровские войска заняли Варшаву. Так Польша разделилась на две части – германскую и советскую, и Пшемысль – тоже. Восточная его часть (Старый город) стала Перемышлем и вошла в состав Украинской ССР, а западная, переименованная в Премзель, стала частью Генерал-губернаторства. На следующий день после заключения Договора о дружбе и границе, 28 сентября 1939 года, немцы покинули правобережную часть города.

Обо всем этом мало кому известно. Только недавно возник интерес к этой пропущенной странице истории, во многом благодаря израильскому историку Зееву Левину, тесть которого – сын одного из тех беженцев, Вольф (Юлиан) Фессель, ныне житель Иерусалима. Его отец Исаак был одним из пяти братьев из польского города Кросно, которые в октябре 1939 года через реку Сан перебрались в СССР. Трое выжили, двое – растворились на просторах огромной страны. Я читал все пять уголовных дел, по одному на каждого из братьев, еще что-то удалось выяснить в результате расспросов Вольфа в декабре 2021 года.

Помимо рассказа о пяти братьях, читателя ждут и другие поразительные истории, так или иначе связанные с Перемышлем и рекой Сан. А между собой они не связаны, так что эту книгу не обязательно читать с самого начала. Эти истории, собственно, и побудили меня к ее написанию, особенно две из них. Нет, на этот раз не о евреях – о руском Иване Кривоногове и немце Альберте Баттеле.

…Сталин, похоже, до самого нападения Гитлера на СССР надеялся на то, что оно не состоится, а если и состоится, то еще не скоро. 13 апреля 1941 года во время проводов на вокзале в Москве министра иностранных дел Японии Мацуоки корреспондент немецкой газеты оказался свидетелем разговора вождя с германским военным атташе. Сталин спросил его: «Вы немец?» Атташе ответил: «Да». И услышал от Сталина немыслимое: «Мы будем дружить».

Спустя чуть больше двух месяцев, 22 июня 1941 года, в три часа ночи по железнодорожному мосту через реку Сан с советской на немецкую сторону отправился товарный состав с топливом и строевым лесом. Обратно должен был прийти поезд с углем, но его почему-то все не было. Дежурный комендант позвонил немцам, ему ответили – прибудет утром. Через полчаса немецкие орудия открыли огонь по правобережной части Перемышля. После артподготовки к мосту бросились две роты для его захвата. Оборонявшие мост пограничники сразу открыли по ним огонь. Им удалось отбить восемь атак, потом к ним на помощь пришли солдаты дивизии войск НКВД по охране железнодорожных объектов. Но перевес был на стороне немцев, и в два часа дня город был оставлен нашими войсками.

На следующий день случилось уникальное для второго дня войны событие – сводный батальон пограничников, красноармейцев 99-й стрелковой дивизии и ополченцев под командованием старшего лейтенанта погранвойск Григория Поливоды отбил город. Немцы были выбиты оттуда и отброшены за Сан. Стало быть, Перемышль стал первым советским городом, отбитым у немцев. Больше того, боевые действия были перенесены на территорию Германии. Удалось захватить, правда, ненадолго, немецкую часть города – Премзель на западном берегу реки Сан.

«Стремительным контрударом наши войска вновь овладели Перемышлем», – говорилось в сообщении Совинформбюро 24 июня, в день, на протяжении которого город трижды переходил из рук в руки. 26 июня Григорий Поливода, назначенный военным комендантом Перемышля, провел церемонию похорон павших советских бойцов на рыночной площади Старого города. 27 июня пришлось отступить – возникла угроза окружения, немцы прорвали нашу оборону и севернее и южнее. Но еще до 30 июня, вплоть до гибели всех, сражался маленький гарнизон младшего лейтенанта Чаплина из своего дота (долговременная огневая точка), оставшиеся от которого капонир и полукапонир до сих пор стоят на берегу Сана.

Из железобетонных дотов состояла знаменитая линия Молотова, которую стали возводить на новой советской границе в 1940 году. В СССР ее, правда, так не называли (только в заграничной прессе). Узлы ее обороны немцы смогли обойти в первые же дни войны. Но были исключения. По свидетельству маршала Георгия Жукова, «в наибольшей боевой готовности в июне 1941 года находились Рава-Русский и Перемышльский районы, которые в первые дни войны сыграли весьма положительную роль».

До 3 июля продержался состоявший из 15 человек гарнизон дота близ расположенного недалеко от Перемышля города Санок. Через этот город, своим названием обязанный все той же реке Сан, проезжал на фронт бравый солдат Швейк, в наши дни ему поставили памятник. Там, а не в Перемышле, который куда чаще упоминается в романе Ярослава Гашека. Но если кто из реальных исторических персонажей, связанных с городом, и достоин монумента, то это лейтенант погранвойск Иван Кривоногов (1916–1988), назначенный туда за несколько дней до начала войны. Целых 12 дней его солдаты отбивали атаки немцев, не выходя из дота. 3 июля 1941 года гитлеровцы блокировали его и подорвали, Кривоногова контузило, и все же ему и еще троим бойцам удалось покинуть дот живыми. 4 июля 1941 года он попал в плен, где провел всю войну, почти четыре года. Не раз бежал, неудачно, при подготовке одного из побегов убил лагерного провокатора, за что был переведен из лагеря военнопленных в концлагерь, потом в другой, на остров Узедом в Балтийском море. И вновь, во главе группы единомышленников, стал готовить побег – на этот раз на лодке. И отказался от этой затеи лишь после встречи с Михаилом Девятаевым, пленным летчиком-истребителем, сбитым в бою под Львовом, поблизости от тех мест, где охранял границу Кривоногов. Тот убедил подпольщиков, что успех может гарантировать только захват самолета. Ключевая роль в организации побега принадлежала Кривоногову. Утром 8 февраля 1945 года он убил конвоира, они с Девятаевым сумели подобраться к «Хейнкелю-111» и завести его. Кривоногов помогал ему, обессиленному (он весил 36 кг), тянуть штурвал. Как отец сыну в упоминавшемся уже фильме «Последний дюйм». На перехват был поднят истребитель, но Девятаев оторвался от преследования и, перелетев линию фронта, сумел посадить самолет в расположении 61-й армии. На страницах книги читатель найдет описание и этой истории в сопровождении фотографий и извлечений из переписки с Михаилом Девятаевым, переданных Иваном Кривоноговым в Нижегородский областной архив[2].

…Июль 1942 года. Воскресенье, 26-е, солнечный день, блестит река, текущая посреди Перемышля. К мосту, ведущему в гетто, подъезжает грузовик с эсэсовцами. Путь им преграждают солдаты комендатуры. Если машина двинется дальше, сержант угрожает открыть огонь – никто не может ступить на мост без разрешения коменданта. Таков приказ, инициированный обер-лейтенантом Альбертом Баттелем (1891–1952), еще одним героем этой книги.

Представляю себе эту картину – с одной стороны моста солдаты Ваффен-СС, с другой – нацеленный на них пулеметный расчет вермахта. Все это происходит средь бела дня. По обе стороны реки стоят несколько сот горожан и наблюдают за происходящим, кое-что видно с территории гетто. Все понимают, что происходит. Всем известно, что эсэсовцы готовятся к «Акции» – так называемому «переселению» гетто. Куда, не говорят, но слухами земля полнится, согнанные туда люди знают – их повезут в вагонах для перевозки скота в лагерь смерти Белжец, где им предстоит быть убитыми газом немедленно по прибытии. Неужели немецкие солдаты готовы стрелять, чтобы защитить евреев от гибели? Спустя какое-то время у ворот гетто появляется сам Баттель в сопровождении двух закрытых армейских грузовиков. И открыто угрожает вызвать взвод солдат вермахта и прорваться силой. Только после этого ворота открывают, и он вывозит из гетто больше ста человек, работавших на железной дороге, и их семьи и размещает их прямо во дворе комендатуры. У читателя будет возможность увидеть места, где происходили эти события, на фотографиях военных лет, полученных автором из Национальнoгo музея Пшемысльской земли благодаря помощи польского историка Хyберта Куберского[3].

«Списка Баттеля», в отличие от знаменитого «Списка Шиндлера», нигде нет – тем более есть смысл рассказать о том, что известно.

На этом прервусь, полагая, что из краткого предуведомления достаточно ясны мотивы, пробудившие мой интерес к мосту через реку Сан. Наверное, есть смысл сказать еще и о том, что в 1944 году Перемышль был окончательно освобожден советскими войсками, а в 1945 году передан Польше – весь город, по обе стороны реки Сан, и Перемышль снова стал Пшемыслем. Мост через реку Сан дожил до наших дней. Правда, в ближайшее время его переделают в пешеходный, уже объявлен тендер, а новый железнодорожный мост возведут рядом со старым.

«Как только закончится пандемия, сразу – туда, – писал я в опубликованном журналом «Знамя» отрывке из будущей книги, – успеть своими глазами взглянуть на него, хоть немного еще постоять на краю. На краю моста через реку Сан, где шло движение от смерти к жизни. Те, кто остался на другом берегу, почти все погибли. Те, что перебрались на этот, в большинстве своем выжили, у них родились дети и внуки. Иногда мне кажется, что они с разных сторон моста обращаются друг к другу, пытаясь перекричать грохот орудий и звук пулеметных очередей июня 41-го, гул товарняков и рев грузовиков июля 42-го».

Не вышло. Как говорится, человек полагает… Конец пандемии совпал в наших широтах с началом других, куда более трагических событий.

Предвоенный Перемышль

«Беженцы! Сколько их ныне! Пыльные их вереницы прут по дорогам Волыни, Кракова и Катовицы. <…> В сиплом дыхании жалком душной толпы в Перемышле, спящей вповалку по лавкам в том же, в чем из дому вышли».

Весной 2022 года название упомянутого поэтом города заполонило новостную ленту. Вновь беженцы устремились в Пшемысль-Перемышль, вот только на этот раз не с Запада на Восток, а с Востока на Запад (маршрут тех, кто шел с Запада на Восток, пролегал южнее).

И лавки, упомянутые в процитированных мною стихотворных строках, – это не художественный образ, а реальные скамейки, поставленные в главном торговом центре этого города, где расположился Центр приема беженцев.

История повторяется… Зря я в глубине души надеялся на то, что история чему-нибудь да учит. Нет, не учит. Или учит плохому. Она, как и право, оказалась одной из дисциплин факультета ненужных вещей. Собственно, и увлекся-то историей я, юрист с многолетним стажем, после того, как испытал некоторое разочарование в праве. В момент, когда законы начали лавировать от него куда-то в сторону. И вот все эти годы собирал, в час по чайной ложке, в архивах и книгах, факты и фактики, пытаясь понять, что же за ними стояло. Иногда мне казалось, в том не было никакой необходимости. Мало кому интересно, как там было на самом деле – как научили, так и было, как ближе и понятнее, так и было, в точном соответствии с твоими представлениями о мире.

Правда, заинтересовала меня история не сама по себе, а как объяснение ныне происходящего, тех или иных поступков современников в меняющихся обстоятельствах времени и места. Ведь история не имеет конца, она творится сегодня, на наших глазах, повторяясь иногда, и отнюдь не в виде фарса. И никто не может рассчитывать на то, что удастся избежать с ней соприкосновения.

Глава 1

Братья из Кросно

Осенью 1939 года советскую границу перешли братья Фессели. Элимелех-Макс, Мозес, Изак, Самуэль и Шая (так их имена значатся в следственных документах) – родом из польского города Кросно. В Средние века это был третий город в Королевстве Польском, процветавший за счет торговли, которой в основном занимались евреи. Братья Фессели следовали многовековой традиции. На них и таких, как они, традиция оборвалась. С началом немецкой оккупации, длившейся ровно пять лет, с сентября 1939 года до сентября 1944 года. К ее концу евреев в городе не осталось. Тех, кто, как братья Фессели, не успел убежать, отправили умирать в лагерь смерти Белжец.

Переход

Фессель Изак Сендерович, 1902 года рождения, как записано в обвинительном заключении, «незаконно перешел границу с целью якобы уйти от преследования германских властей». Он был самым старшим из братьев. В отличие от них, неженатых, он, 37-летний, оставил в Кросно жену и двоих детей, рассчитывая позже за ними вернуться. А сам не вернулся из лагеря…

6 ноября 1939 года задержан погранотрядом в селе Ольховцы. Сотрудник опергруппы Лисковского погранотряда НКВД Ващенко вынес постановление об избрании меры пресечения – содержания под стражей. В тот же день составлена анкета арестованного. В ней помимо паспортных данных наличествуют сведения о социальном происхождении (из торговцев), партийности (беспартийный), службе в белой и Красной армиях (не служил), участии в бандах и восстаниях против cоветской власти (не участвовал).

– Расскажите коротко автобиографию.

– Родился в 1902 году, в 1913-м – окончил семилетку, являюсь мелким торговцем. До 1920 года вместе с отцом занимался торговлей, с 1920 по 1924 год работал в качестве продавца, в 1925 году женился на дочке торговца, у которого работал, и организовал свой галантерейный магазин. Доход был очень маленький, 200–250 злотых в месяц. Пришли немцы, все имущество забрали.

«На переходе границы папу задержали, – рассказывал мне его сын Вольф Фессель. – Он был очень прилично и красиво одет, с собой у него были ценные вещи, но в протоколе обыска ничего такого не значится». Это верно, ни в протоколе обыска, ни в справке от 11 ноября 1939 года. Сказано лишь: «Личные вещи – безопасная бритва, сдана на хранение в Львовской тюрьме». По-видимому, то был «Жиллетт», первым начавший выпуск безопасных бритв и умудрившийся в годы Первой мировой войны заключить контракты на поставки безопасных бритв союзным армиям. В СССР лезвий для безопасных бритв изготовлялось мало, да и те, как говорили, больше царапали кожу, чем брили.

Следствие затянулось. 9 февраля 1940 года дело передали из Львова в Кировоград, там Исаака еще раз допросили, уточняя обстоятельства перехода («границу переходили 100 человек, примерно 40 из них арестовали, в том числе меня»), и предъявили обвинение. 15 марта 1940 года утверждено обвинительное заключение, 20 июня – составлен протокол ОСО (Особого совещания НКВД), 5 лет исправительно-трудовых лагерей. Последний документ в деле – заключение Львовского областного управления КГБ СССР от 8 августа 1989 года: Фессель Изак Сендерович подпадает под Указ о реабилитации, но установить его местонахождение не представилось возможным. Со слов сына, он в местах заключения заболел дизентерией, там и скончался.

Фессель Элимелех-Макс, 1915 года рождения, нелегально перешел границу Германии 25 октября 1939 года. «Социальное положение – купец, по профессии торговец, – объяснял он сержанту госбезопасности Бардину, предъявлявшему ему обвинение, – имел свой магазин с оборотом 8000 злотых».

– С какой целью перешли границу?

– Немцы ограбили. После разгрома немцами магазина я хотел уехать в СССР, хочу там работать. Пересек границу вместе с братом. Виновным себя признаю в том, что нелегально нарушил государственную границу.

– От какой организации вы были посланы в СССР? Какое задание получили от немцев?

– Немцы только предложили нам, как евреям, уйти в СССР.

Макса допрашивали несколько раз и каждый – интересовались, какое задание он получил от немцев при переходе границы. Процитирую немного из протокола очередного допроса, проведенного через полгода после задержания в днепропетровской тюрьме.

– Перейти границу никто заданий мне не давал.

– А вы работали у немцев?

– Да, работал, 6 дней.

– Какая основная причина заставила вас перейти границу?

– Издевательство немцев над евреями. Они издевались, как хотели, заставляли непосильно работать, за работу не платили. Когда в город зашли немцы, они захватили 230 евреев и расстреляли. Поэтому мы решили бежать, и бежали до Ольховцы через реку Сан, и потом попали на Советскую территорию. Нас сбежало много.

– С вами были поляки?

– Да, но больше всего было евреев. Я встретил людей, которые тоже собирались перейти границу, и присоединился к группе. Нас было человек 130, мы перешли через реку Сан приблизительно в 6 вечера 25 октября. Нас задержала пограничная охрана и отвела в помещение, где дали обсушиться и поесть и место, где спать. Отобрали документы. Мы были на заставе до 28 октября, после чего нас отправили во Львов, где взяли под стражу.

Почти год спустя, 10 августа 1940 года, следствие завершилось, после чего ОСО назначило подследственному за нелегальный переход границы 5 лет ИТЛ (исправительно-трудовых лагерей). Еще год спустя он был освобожден по амнистии и, согласно документам, 15 сентября 1941 года направлен к избранному месту жительства в город Бузулук Чкаловской области, где его следы окончательно потерялись. Видимо, подвело здоровье. «Медосвидетельствованием установлено, что Э. Фессель страдает резким понижением питания, к физическому труду ограниченно годен» (справка, выданная в тюрьме НКВД № 1 по Днепропетровской области 18 февраля 1940 года).

Элимелех-Макс переходил границу вместе с братом Самуэлем, и задержаны они были вместе, но следствие шло раздельно. Фессель Самуэль, 1904 года рождения, образование 4 класса, имел в собственности магазин по продаже тканей – говорил он о себе 26 октября на допросе в лисковском погранотряде. 15 июня на втором допросе там же он уточнил, что собственного магазина никогда не имел, а работал в галантерейной лавке отца. За это обстоятельство, будто оно имело какое-то значение в деле о переходе границы, зацепился допрашивающий. «В вашей анкете в погранотряде вы расписались, что у вас был собственный магазин, а теперь вы говорите, что это был магазин вашего отца. Вы умышленно пытаетесь скрыть от следствия свое социальное положение. Вы так только усугубляете свою вину, встав на путь неправдоподобных показаний». О том же шла речь на вечернем (начался в 20:20, окончен в 23:00) допросе, проводившемся следователем по фамилии Зимовец 15 июня 1939 года в городе Полтаве, куда Фесселя перевезли из Львова.

– Вы даете неправдоподобные показания. От кого и какие поручения вы получали?

– Никаких заданий ни от кого я не получал. Нам в магистрате сказали, чтобы все евреи уходили на территорию СССР.

– Для какой цели вам было сделано предложение? С какой целью вы переходили границу?

– На территории, занятой Германией, евреи подвергаются избиениям и всевозможным экзекуциям. Магазин забрали, торговать не давали, а посылали работать на восстановление мостов, разрушенных во время войны.

– Вы имели знакомых в польской полиции и жандармерии? Вы с гестапо связь имели?

– Не имел.

«Обвиняемый свою вину признал полностью, свою принадлежность к разведорганам сопредельных государств отрицает». 26 декабря 1939 года начальник УНКВД по Львовской области капитан госбезопасности Краснов утвердил обвинительное заключение, после чего семь месяцев дело ждало своего разрешения. Протокол ОСО от 10 августа 1940 года – 3 года ИТЛ (исправительно-трудовых лагерей).

Никому из братьев не удалось избежать заключения. Самуэль, Макс и Исаак (по материалам дела – Изак) были задержаны сразу после перехода границы, а Мозес и Шая – спустя год.

Приведенные отрывки из следственных документов, безусловно, требуют комментариев, и они непременно последуют, но прежде следует рассказать о том, что происходило в Перемышле в тот короткий период, когда он весь был под немцами.

Две недели в сентябре

Война достигла польского Пшемысля 7 сентября 1939 года. На город обрушились первые бомбы, от одной из которых сгорел торговый пассаж. 15 сентября вошли германские войска и начали вводить новый порядок. Нововведения прежде всего коснулись евреев. В городе их насчитывалось около двадцати тысяч, примерно треть населения – врачи и юристы, торговцы и ремесленники и даже члены муниципального совета, один из которых дослужился до кресла заместителя мэра. Всех евреев обязали носить белую повязку со Звездой Давида на правом рукаве и мобилизовали на принудительные общественные работы – уборку мусора и ремонт дорог.

16 сентября 1939 года около двухсот человек были арестованы. Из них отобрали стариков-хасидов, запихнули в кузов грузовика и «для смеху» возили по городу. Остальных погнали по улицам. «Они были полуголыми и кричали на бегу: «Евреи – свиньи». Вдоль шеренги с оружием в руках бежали немецкие солдаты и юноши лет восемнадцати, одетые в темное. Когда кто-то отставал или сбавлял темп, они били жертву прикладами винтовок или кнутом». Это я процитировал свидетельство Бронислава Шатына (1911–1987), польского юриста еврейского происхождения, выжившего благодаря добытым фальшивым документам. В мемуарной книге «Частная война» он рассказывает, как «увидел людей, бегущих по середине улицы, их руки были заложены за шею. <…> Я вернулся домой потрясенный. Только после полудня, когда немного успокоился, я снова вышел… Обезумевшие, плачущие женщины бежали к кладбищу, потому что слышали, что всех евреев, захваченных утром, расстреляли в Пикулице, первой деревне за городом. Я погрузил этих плачущих женщин в свою машину и поехал в Пикулице. Прямо на окраине села, у небольшого холма, собралась толпа. То, что я увидел за нею, превзошло все ожидания; это была сцена из «Ада» Данте. Все мужчины, которых гнали по улицам утром, лежали мертвые».

Как выяснили историки, в злодеянии участвовали эсэсовцы из айнзацгруппы под командованием бригадефюрера СС Бруно Штреккенбаха, солдаты 1-й горнострелковой дивизии, а также члены гитлерюгенд. Последние – видимо, те самые «юноши лет восемнадцати, одетые в темное», увиденные Шатыном, – выезжали на оккупированные Германией территории с целью «германизации и обучения культурным традициям этнических немцев, проживавших за пределами родины», но при удобном случае занимались и другими важными делами.

Разделенный город

Спустя две недели, 28 сентября 1939 года, исполняя советско-германский Договор о дружбе и границе, немцы отошли на левый берег реки Сан, в район Засанье. По пути солдаты подожгли в Старом городе две синагоги. Они бросали древние книги в огонь и отгоняли, смеясь, тех, кто пытался их спасти. Утром 29 сентября в Перемышль вступила советская 99-я стрелковая дивизия и начала его прием у германского командования.

В Премзеле (Засанье) после разделения города евреев осталось немного, в основном старики, женщины и дети. Им объявили, что в течение 24 часов они должны покинуть немецкую часть города, а те, кто останется, будут расстреляны. Поскольку автомобильно-пешеходный мост через реку Сан был разбомблен еще до прихода немцев, попасть в восточную часть города можно было только по другому мосту – железнодорожному, тому самому. По нему евреи из Засанья и поплелись на правый берег со своими тюками и чемоданами.

По мосту

В тот же день, совпавший с началом праздника Суккот, в соседнем Дынуве немецкие власти приказали евреям под угрозой смертной казни собраться на рыночной площади. Когда те собрались (около полутора тысяч человек), площадь окружили эсэсовцы, выстроили их в колонну и под звуки оркестра повели на берег реки Сан, где, стреляя в воздух, заставили плыть на другую сторону, в СССР. Река была глубокой, течение – быстрым, и несколько пожилых женщин утонули. Оставшиеся, промокшие и продрогшие, были окружены советскими пограничниками и еще целую неделю под открытым небом ждали решения своей судьбы.

Как мы видим, немцы нисколько не препятствовали оттоку представителей «неполноценной расы» на восток, напротив, всячески поощряли. С их стороны это была целенаправленная политика – изгнать евреев изо всей оккупированной территории. Начальник Главного управления имперской безопасности Рейнхард Гейдрих предлагал депортировать всех польских евреев в районы, находящиеся под контролем Красной армии, и это предложение начало понемногу воплощаться в жизнь. Генерал-квартирмейстер сухопутных войск Эдуард Вагнер издал соответствующую директиву, сделав это, так сказать, в явочном порядке, без согласия и даже уведомления советской стороны. Как докладывал в германский МИД 5 декабря 1939 года начальник штаба вермахта генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, «выдворение евреев на русскую территорию проходило не так гладко, как… ожидалось». Далее в его рапорте рассказано, как «в тихом месте, в лесу тысяча евреев была выдворена за русскую границу, в 15 километрах от этого места они снова вернулись к границе с русским офицером, который хотел заставить немецкого офицера принять их обратно». Заставил ли в тот раз, мне не известно, но за весь период до начала Великой Отечественной войны, по различным данным, советские власти «вернули» гитлеровцам от 14 до 25 тысяч «евреев-перебежчиков».

Автомобильно-пешеходный мост через реку Сан

После оккупации Польши из 3,3 миллиона живших там евреев почти две трети – 2,1 миллиона – оказались на территории, захваченной немцами. Остальные жили в областях, перешедших к СССР. К числу этих остальных следует прибавить еврейских беженцев из западных частей страны, ринувшихся в восточные воеводства Польши с начала сентября 1939 года. После официального «воссоединения» Западной Украины и Западной Белоруссии с советскими республиками все они оказались в СССР. Что делать с оставшимися двумя миллионами евреев на захваченной ими территории Польши, нацисты решили далеко не сразу. Тогда они еще не знали, каким именно будет «окончательное решение еврейского вопроса». В руководстве рейха обсуждался план «Мадагаскар», согласно которому на этот остров с не самыми благоприятными климатическими условиями планировалось переселить европейских евреев, чтобы они там под полицейским надзором занимались сельским хозяйством. По данным Всесоюзной переписи 1939 года, в Советском Союзе насчитывалось три миллиона евреев, после аннексии их число перевалило за пять. Таким образом, СССР стал страной с самым большим в мире еврейским населением.

«Когда б я родился в Германии в том же году, когда я родился, в любой европейской стране: во Франции, в Австрии, в Польше, – давно бы в аду я газовом сгинул, сгорел бы, как щепка в огне. Но мне повезло – я родился в России, такой, сякой, возмутительной, сладко не жившей ни дня, бесстыдной, бесправной, замученной, полунагой, кромешной – и выжить был все-таки шанс у меня» (Александр Кушнер).

Тайно и явно

Как переходили советскую границу беженцы из оккупированной немцами Польши? Некоторые – тайно, как 24-летний Натан Биер, мясник из города Ярослава, который после прихода немцев бесплатно очищал развалины после бомбежки, а 16 февраля 1940 года «около моста в районе города Перемышль перешел реку Сан по льду с братом Якубом, маскируясь простынями» (здесь и далее закавычены цитаты из архивных уголовных дел. – Л. С.). Но в большинстве своем – переходили открыто, ни от кого не прячась, как 38-летний Рафаэль-Гирш Рознер. Его и других мужчин-евреев города Мельцы, семьдесят человек, немцы «водили на расстрел» на окраину к бане, но в последний момент отпустили. Ему повезло, а кому-то нет, он слышал несколько выстрелов. Вместе с тремя братьями 23 октября 1939 года дошел до реки Сан, где, по его словам, «собралась большая группа беженцев. Немецкие солдаты предлагали переходить вброд, но мы наняли лодку и доплыли до середины реки, потом пошли. На другой стороне ждали советские пограничники, все видели друг друга».

Пинкуса Баранкевича, 42-летнего портного из Лодзи, задержали 2 февраля 1940 года германские пограничники, заставили до вечера работать, потом солдат по указанию офицера показал ему дорогу на советскую сторону. «При задержании немецкой погранохраной офицер вызывал нас по 2–3 человека в комнату, производил тщательный осмотр всех вещей, записывал фамилии и отпускал», – это уже Абрам Кинберг из Краковского воеводства.

Иногда беглецам выдавали пропуска для прохода в погранзону. «Пропуск я брал у германской охраны, – давал показания Герман Диамант, перешедший границу 14 октября 1939 года. – Офицер даже не спросил, зачем я иду, и выдал пропуск, за который я заплатил 13 злотых. Немцы собрали нас, евреев, и всех сразу привели на мост и направили в сторону СССР. Пропуска взяли на мосту. На переходе мы были задержаны советскими пограничниками». Адольф Шляин, продавец из местечка Бяла, по его словам, «достал пропуск для въезда в демаркационную линию и с ним приехал в Ярослав, где собралось много евреев». Немецкий офицер выгнал их всех к границе. Перейти ее ему удалось 21 октября 1939 года в районе села Синява, «помог крестьянин за 10 злотых». У Шляина осталось еще 40, но их отобрал немецкий солдат-пограничник.

Вид из немецкой части Перемышля на советскую

По свидетельству Адама Бронера из Лодзи (в ноябре 1939 года он ехал в сторону границы на поезде), на последней остановке перед границей им приказали выйти из поезда и показали, по какой дороге идти к границе. «Последний немецкий солдат, которого я встретил на советско-германской границе 1939 года перед входом в так называемую нейтральную зону, был очень вежлив и даже добр. Он не просил наши рюкзаки, он не бил нас. Он лишь задал иронический вопрос: «Так вы собираетесь в советский рай?» – и предложил мне сигарету».

На левом берегу евреев почти не осталось, но позже их число выросло за счет приезжих настолько, что весной 1940 года в Премзеле был создан юденрат – вероятно, единственный в оккупированной Польше, возглавляемый женщиной, Анной Файнгольд. Всех разместили в двух зданиях, где им предстояло жить еще два года – в июне 1942 года все они будут убиты.

Грабеж на границе

В показаниях беженцев немало рассказов о том, как их перед переходом границы грабили солдаты вермахта. «Когда мы подошли к границе, – рассказывал скрипач Изак Конарек, – к нашей группе подошел немецкий солдат, стал кричать и щелкать затвором. Тогда я вытянул из кармана серебряные часы и отдал ему, после чего он разрешил нам идти к реке Сан».

«В ноябре 1939 года неизвестный предложил переправить на лодке через реку Сан по 50 злотых с человека и привел к реке, – рассказывал Якуб Шерман, инструктор физкультуры из Закопане. – Там нас ждал немецкий патруль. Пограничники отобрали часы и другие вещи и отпустили, потом крестьянин переправил нас на лодке в Перемышль».

«При переходе границы 20 декабря 1939 года меня и Левковича задержали два германских солдата, забрали у меня плащ, а у Левковича костюм и ботинки», – это уже портной Майлых Зильберштейн. Их «немного побили», потом отпустили, и они пошли на советскую сторону.

«У меня забрали лошадь и повозку», – жаловался допрашивавшему его пограничнику Рахмиль Штайнвайс, «извозчик из Гданьска (ныне Германия)». Как записано в протоколе, он «оставил на произвол судьбы семью» и 2 ноября 1939 года вместе с другими 19 беженцами перешел границу через реку Сан. По его словам, «пограничная охрана немцев видела, как мы переходили реку, и с ружьями наперевес угрожала нам, заявляя, что, если мы повернем назад, они откроют стрельбу».

«Неизвестный гражданин дал согласие проводить нас через границу на советскую территорию, за что мы ему уплатили 60 злотых, – рассказывала Розалия Кимберг, портниха из Тарнова. – Он подвел нас к границе, где немецкие солдаты сделали обыск и отобрали все деньги, после чего под угрозой оружия загнали в реку Сан и предупредили – если кто выйдет с воды, будет застрелен. Перейдя на противоположную сторону, мы увидели домик, зашли и спросили у женщины, что это за место. Она ответила, что это советская территория. Мы попросили, чтобы нас отвели в советскую комендатуру. Там нас обыскали, после чего отправили в Львовскую тюрьму».

Такого рода случаев, когда гитлеровцы гнали евреев в СССР, было довольно много. Процитирую текст еще одного из прочитанных мною обвинительных заключений: «Произведенным следствием установлено, что Шенхерц Исаак, 1902 года рождения, переброшен немецкими солдатами через границу СССР». Прямо-таки переброшен, в буквальном смысле! В других случаях «переброска» употреблялась в документах пограничников в переносном смысле.

«В составе группы лиц Синай Юзеф, 1890 года рождения, был нелегально переброшен немецким офицером на территорию Западной Украины». Коммивояжер из города Тарнова (торговал мылом, обувным кремом, шнурками для ботинок), вдовец, без детей, был задержан 4 октября 1939 года сотрудниками 92-го погранотряда. «Так как я по национальности еврей, – объяснял он на допросе старшему лейтенанту погранвойск Ануфриеву, – меня германцы выгнали. В городе Санок я купил за один злотый пропуск к границе, германцы отобрали его у моста через реку Сан… и по мосту послали на советскую сторону. Меня насильно выгнали, поэтому я думал, что перехожу легально». Так, во всяком случае, записано в протоколе допроса от 15 октября 1939 года. Сам Юзеф вряд ли хорошо понимал русский язык, его подпись на протоколе выполнена латинскими буквами.

Дорога домой

Что же дальше происходило с польскими евреями, бежавшими из оккупированной Гитлером Польши в ту ее часть, куда вступили части Красной армии? По данным Зеева Левина, с сентября 1939 года по май 1941 года на границе западных аннексированных территорий были задержаны 107 тысяч человек, в своем большинстве евреев, из которых 43 тысячам было предъявлено обвинение по статье Уголовного кодекса (УССР или БССР), называвшейся «Незаконное пересечение границы». «Въезд в Союз ССР без установленного паспорта или разрешения надлежащих властей, – говорилось в ней, – карается заключением в лагерь на срок от одного года до трех лет». Это если дело попадало в суд. А если становилось предметом рассмотрения ОСО – Особого совещания при НКВД СССР, последнее имело право применять к лицам, признаваемым общественно опасными, заключение в исправительно-трудовые лагеря на срок до 5 лет.

Задерживали за незаконный переход границы не всех подряд. Кто-то сумел пройти границу незамеченным, кого-то пограничники разворачивали обратно, кого-то отпускали, даже советовали, куда им лучше поехать. Первые беженцы проскочили свободно, поначалу и границы-то толком не было. Пограничники начали задерживать нарушителей более-менее в массовом порядке лишь с середины октября 1939 года. Читаю материалы уголовных дел на беженцев и никак не возьму в толк, почему одних – задерживали, а других – нет, а кого-то из задержанных на границе потом отпускали. Вероятно, кое-что зависело от «пропускных» возможностей погранотрядов. Или же был какой-то лимит на задержания, ведь мест в тюрьмах не хватало и многих отправляли для следственных действий из Львова в Полтаву и Днепропетровск? Или не было в том никакой логики?

Судя по изученным мною делам, беглецы шли группами, до ста человек в каждой. Это ж сколько бумаг надо было каждый раз заполнять! В уголовных делах хранятся протоколы задержания и допросов задержанных, составленные пограничниками 92-го погрантряда НКВД, штаб которого находился в Перемышле. Взять хотя бы подписанный Коваленко из штаба этого погранотряда ордер на арест Рехтера Герша, 1911 года рождения, кустаря из Радома, перешедшего 28 октября 1939 года «из Германии на советскую сторону, потому что немцы не дают евреям жить».

А уже упоминавшийся Юзеф Синай из города Тарнова был задержан бойцами погранотряда вблизи городка Леско, основанного в XVI веке (до войны больше половины населения – евреи). Вброд обычно переходили там. До июня 1940 года Юзеф пребывал сначала в львовской, потом в днепропетровской тюрьме, а 25 июля того же года получил от Особого совещания НКВД свои три года. Обычный маршрут, обычный срок. Немного необычен возраст Юзефа – 49 лет, ведь большинство беглецов, судя по просмотренным мною делам, были куда младше.

19-летний Герман Фельд, рабочий, 24 февраля 1940 года переходил границу, чтобы найти работу «на советской стороне», на германской – евреев заставляли работать бесплатно.

Обвиняемые – в основном молодые мужчины, юноши, среди них много братьев, родители отправляли их подальше от опасности. Некоторые рассчитывали позже перевезти близких. Возможно, кто-то надеялся на то, что построит в Советском Союзе новую успешную жизнь, найдет работу, сумеет получить образование. В Польше у них практически не было к нему доступа, а в СССР по числу лиц с высшим образованием евреи лишь в 3,5 раза уступали русским (уступая им по общей численности почти в 33 раза), а украинцев опережали и в абсолютных цифрах.

Женщин – куда меньше. Фейга Фримерман, 1912 года рождения, портниха, «7 февраля 1940 года в районе Перемышля перешла границу с целью найти своего мужа, в ноябре 1939 года перешедшего во Львов». Хейля Вольраух, тоже портниха, 1918 года рождения, «4 ноября 1940 года в 4 утра вброд перешла реку Сан с целью найти отца, который уже должен был быть во Львове».

С Меней Файфель, 1914 года рождения, вышло иначе. Она возвращалась домой в Ровенскую область из Кракова, где окончила медицинские курсы и работала медсестрой в еврейской больнице. 16 октября 1939 года явилась к германским военным властям в Кракове и получила пропуск на право перехода границы на территорию Западной Украины, где жили ее родители. «По прибытии в г. Дынув нас всех задержали немецкие солдаты и привели в комендатуру, где мы предъявили пропуска и были обысканы. Во время обыска одним германским офицером у нас были изъяты деньги 80–90 злотых, и у меня лично забрали ботинки. После обыска офицер отметил пропуска и направил нас к границе». Там за плату их перевез на лодке до середины реки местный крестьянин, дальше они пошли вброд. На советской стороне Меню задержали пограничники.

«Несчастные родители обращаются к вам по делу их единственной дочери, – 15 мая 1940 года писали из города Красноармейска Ровенской области ее отец и мать первому секретарю ЦК КП (б) У Никите Хрущеву. – Умоляем вас, сжальтесь над нами и помогите!» К этому моменту Меня Файфель пребывала в днепропетровской тюрьме, поэтому письмо их переправили в УНКВД Днепропетровской области. 8 июня ее отца Гирша Файфеля вызвали в Днепропетровск и допросили в качестве свидетеля. На том рассмотрение родительской жалобы завершилось, а дело их дочери пошло своим чередом.

Родственники за границей

В каждом из протоколов допросов обязательно присутствовали вопросы о близких родственниках задержанных. Тем приходилось отвечать, называя их место жительства и профессии – ремесленники, портные, торговцы. У всех подследственных особо интересовались родственниками за границей. Само собой, таковые имелись практически у всех обвиняемых в незаконном переходе границы. У кого где, в Америке ли, в Европе. Приходилось подробно рассказывать о тетках и дядьях, братьях и сестрах, разъехавшихся по миру.

– Чем занимается брат отца, проживающий в Бельгии?

– Не знаю (из протокола допроса Давыда Тренгера).

В Берлине с 1924 года жил Хаскиль Кнеллер, 1901 года рождения. В октябре 1938 года он оказался в числе живших в Германии евреев с польскими паспортами (всего их было 20 тысяч), которых внезапно схватили и доставили поездами на германско-польскую границу. Депортируемым на прежнее место жительства было позволено взять с собой по одному чемодану на человека и 10 немецких марок, оставшееся имущество конфисковали. Спустя год Кнеллер перешел новую германско-советскую границу.

К слову, напомню, что среди тех, кого в 1938 году вместе с Кнеллером изгнали из Германии, была семья Зенделя и Рифки Гриншпан, польских евреев, живших в Ганновере с 1911 года. Их семнадцатилетний сын Гершель в это время пребывал в Париже у дяди. И когда он узнал, что случилось с его семьей, то в отчаянии купил револьвер и убил немецкого дипломата Эрнста фон Рата. Смерть фон Рата, в свою очередь, стала поводом для Хрустальной ночи – серии еврейских погромов по всей Германии в ночь с 9 на 10 ноября 1938 года.

Наряду с родственниками за границей, следователей особо интересовало социальное происхождение (была такая графа в советских анкетах) подследственных. Барух Деген из города Новый Сонч («теперь Германия»), нелегально перешедший границу 19 октября 1939 года (23 июля 1940 года осужден по ОСО к трем годам ИТЛ), в следственных документах значится как «купец». «Мы с матерью и сестрой втроем торговали в магазине. Магазин принадлежал моей сестре, брату и мне. В 1936 году отец умер, и магазин перешел к нам. Немцы с магазина забрали весь товар, а меня забрали работать на тяжелые работы, где денег не платили».

– Следствие располагает данными о том, что вы занимаетесь шпионской деятельностью в пользу Германии и с этой целью вас направили в СССР, – интересовался у «купца» следователь.

– Никто меня не направлял, я решил идти по своей инициативе в поисках хорошей жизни, так как немцы угнетают еврейское население, избивают. Я знал, что в Советском Союзе трудящиеся живут хорошо. Перешел границу, чтобы спасти свою жизнь от немцев.

Хрустальная ночь

«Сцены допросов были скучны и похожи одна на другую… Стереотипные вопросы: имя, где, когда родился, где жил, чем занимался, партийная принадлежность. В «Бунде» не состояли? Сионистом не были? Пометка «беспартийный», и дальше: – Есть ли родные за границей?» Об этом пишет Юлий Марголин, писатель и философ, которому доводилось участвовать в следствии по подобным делам в качестве переводчика, поскольку «евреи из Злочева не понимали по-русски». Разумеется, не они одни.

В отсутствие переводчика, понятно, возникали недоразумения.

– Прежде вы говорили, что ночевали у попа, а теперь – у крестьянина, – ловил на противоречиях Семена Сольника следователь на допросе в днепропетровской тюрьме.

– На первых допросах, – пояснил обвиняемый, – я по-русски совсем не понимал и говорил по-польски – не у «попа», а у «хлопа»[4].

Такие вот трудности перевода.

В некоторых делах есть подпись обвиняемого под протоколом допроса («прочитано на понятном мне еврейском языке»). Так что в переводчике не всегда возникала надобность. Скажем, нет никакого упоминания о переводчике в деле одного из братьев – Мозеса Фесселя (о нем расскажу позже). Обвиняемый вряд ли хорошо владел русским, но, вполне вероятно, мог общаться на родном идиш с ведущим его дело следователем Фейдерманом и начальником следственной части Хасиным.

Предъявление обвинения

И все же переводчик (как правило, с польского), судя по изученным мною делам, иногда в них участвовал. Представители защиты – никогда. В остальном формальные правовые требования процедуры вроде бы соблюдались – все процессуальные документы на месте, санкционированный арест, протокол предъявления обвинения, множество допросов, обвинительное заключение и т. п.

Уголовные дела о переходе границы по объему были невелики. Обложка с грифом в правом верхнем углу «Хранить вечно», опись, постановление об избрании меры пресечения, анкета арестованного, протоколы опроса, допросов и обыска, постановление о предъявлении обвинения, протокол об окончании следствия и выписка из протокола Особого совещания. Допросы часто велись поздним вечером – следователей не хватало, не зря же подследственных переводили из львовской тюрьмы в днепропетровскую, полтавскую и другие. Следствие шло долго, часто до одного года, никто не спешил. В каждом деле красуется несколько подписей – помимо подписавшего обвинительное заключение следователя, стоит резолюция «Согласен» – заместителя начальника следчасти, потом «Утверждаю» – заместитель начальника областного управления НКВД и то же самое от руки – прокурор по спецделам и прокурор области.

Дела, как правило, расследовались без вызова и допроса свидетелей. Одно из исключений – дело Мозеса Куперберга, 1914 года рождения, парикмахера, 4 марта 1940 года перебежавшего в Перемышль. На основании показаний свидетеля Ягельского, он «переходил границу по заданию крупного помещика Левенштайна с целью передать письмо его отцу, проживающему в Луцке».

Иногда в качестве свидетелей допрашивали обвиняемых по аналогичным делам, переходивших границу вместе с ними. По делу Адольфа Шмайдлера, сапожника из города Скочув, и его братьев следователь решил допросить в качестве свидетеля некоего Ивана Герасимовича. По той лишь причине, что тот целый день – 11 июля 1940 года – провел в КПЗ (камере предварительного заключения) с ним и его братьями-беженцами.

– О чем говорят эти арестованные и на каком языке?

– Эта группа ведет разговор между собой спорного характера. …В этой группе сидят три брата. Из них Адольф плачет за своей мамой и сестрой, а два из них, по-моему, приехали из Германии по специальному заданию, так как все время говорят на немецком языке.

Никакого дальнейшего развития тема «специального задания» не получила, о шпионаже вопрос не ставился, но все это, видно, сказалось на определении обвиняемым мер наказания. Адольфу назначили три года, а его братьям – скорее всего, за разговор на идиш, принятом свидетелем за немецкий, – по пять. Такая вот, с позволения сказать, индивидуализация наказания.

От чего зависел размер меры наказания? Статья-то не самая страшная, по тем временам сроки невелики, и тем не менее для человеческой жизни пределы усмотрения от трех до пяти лет вполне достаточны.

Циркуляр ОСО при НКВД от 26 декабря 1938 года предусматривал, какие документы должны были быть в деле, направляемом немедленно по завершении следствия в адрес 1-го Специального отдела НКВД СССР для рассмотрения Особого совещания. Вот они: постановление об аресте, санкционированное прокурором, ордер на арест, анкета арестованного, две фотокарточки, справка о дактилоскопировании, справка о судимости, протокол обыска, квитанции о сданных на хранение ценностях, деньгах, протокол об окончании следствия и, наконец, утвержденное начальником УНКВД обвинительное заключение, а также заключение прокурора по делу и акт медицинского освидетельствования обвиняемого («к физическому труду годен»).

Все материалы дела должны быть подшиты и пронумерованы. В неподшитом виде, в особом опечатанном пакете прилагались так называемые «агентурные материалы» и список лиц, скомпрометированных показаниями обвиняемых.

И чтобы сотрудникам, готовившим протокол ОСО, не надо было мучиться, читая все дело, по каждому составлялся документ под названием «Повестка». В ней следовало кратко изложить сущность обвинения, указать, кем и как изобличается, прямо или косвенно (со слов). Составлялась эта бумага в трех экземплярах, дабы члены ОСО – высокие начальники, если заинтересуются, могли с нею быстро ознакомиться.

В состав Особого совещания входили: заместитель наркома внутренних дел, уполномоченный НКВД или начальник главного управления рабоче-крестьянской милиции, и, кроме того, в заседаниях для формы должен был участвовать прокурор СССР. Но собирались ли они на самом деле? Вряд ли.

«Нигде не упомянутое, ни в конституции, ни в кодексе, ОСО, однако, оказалось самой удобной котлетной машинкой – неупрямой, нетребовательной и не нуждающейся в смазке законами, – писал летописец ГУЛАГа. – …Не будет чудом, если когда-нибудь мы узнаем, что не было никаких заседаний, а был штат опытных машинисток, составляющих выписки из несуществующих протоколов, и один управделами, руководивший машинистками». Солженицынская метафора, понятно, не совсем точна, и тем не менее все и в самом деле было предопределено заранее, даже мера наказания. В деле Гершона Чешновера, продавца из города Новый Сонч, я встретил на копии обвинительного заключения рукописную резолюцию заместителя прокурора Днепропетровской области: «Нелегальный переход границы. 3 года ИТЛ. 3 августа 1940 года». Решение ОСО, вынесенное 10 августа, в точности повторило «предсказанный» прокурором срок.

Все туда, а они оттуда

Тех беженцев, кому удалось проскочить границу, избежав задержания, позже не задерживали, но с ноября 1939 года им стали предлагать получить советский паспорт. Это, помимо прочего, означало, что они не смогут выехать в любую другую страну, ведь начиная с 20-х годов границы Советского Союза были наглухо закрыты. Подавляющее большинство среди беглецов составляли мужчины, многие из которых рассчитывали позже перевезти в СССР жен и детей. Теперь они теряли возможность увидеть родных и близких. Около 25 тысяч отказались принять советское гражданство, не пожелав доставать из широких штанин – дубликатом бесценного груза – молоткастый и серпастый советский паспорт. Часть из них отправили обратно, а часть – арестовали.

Легальная возможность вернуться появилась позже, по крайней мере теоретически. В Москве 16 ноября 1940 года было подписано «Соглашение между правительством СССР и правительством Германии об эвакуации украинского и белорусского населения с территорий бывшей Польши, отошедших в зону государственных интересов Германии, и немецкого населения с территорий бывшей Польши, отошедших в зону государственных интересов Союза ССР». Было объявлено, что заявления на эвакуацию в Германию принимаются от всех желающих, проживавших до 1 сентября 1939 года по ту сторону демаркационной линии. Желающие вернуться на подконтрольную Германии территорию должны были зарегистрироваться – больше 60 тысяч еврейских беженцев так и сделали. Среди них были и те, кто хотел воссоединиться с семьей и попытаться эмигрировать куда-то уже с немецкой стороны границы (теоретически такая возможность существовала), и те, кому не понравилась советская система и кто не осознавал, что положение евреев при нацизме окажется гораздо страшнее.

«Трагизм положения польских евреев выражался в том, что одни были «безмерно счастливы», спасаясь от немцев у большевиков, а другие – так же безмерно счастливы, спасаясь от большевиков у немцев, – пишет упоминавшийся уже Юлий Марголин. – Это положение очень скоро изменилось. Но остается фактом, что еще весной 1940 года евреи предпочитали немецкое гетто – советскому равноправию».

Юлий Марголин

Все первое полугодие 1940 года в Перемышле и еще в нескольких городах работали германские пропускные комиссии. Никита Хрущев приводит в своих воспоминаниях рассказ наркома внутренних дел Украины Ивана Серова об очереди желающих вернуться на польскую территорию у пункта регистрации во Львове. По его словам, главным образом очередь состояла из евреев, и беженцы «давали взятки гестаповцам, чтобы те помогли им поскорее выехать отсюда и вернуться к своим очагам». Ну насчет взяток невесть откуда взявшимся во Львове гестаповцам, вероятно, преувеличение, но по другим свидетельствам известно, как при регистрации для возвращения некоторые немецкие офицеры открыто предупреждали: «Евреи, куда вы едете? Вы что, не понимаете, что мы вас убьем?»

Еврейских претендентов, которым удалось добиться успеха, насчитывалось 1600 человек. Успех, конечно, был относительным – они вернулись к верной смерти. К счастью для большинства еврейских беженцев, подавших заявления, немцы отклонили их репатриацию.

Впрочем, за желание вернуться можно было поплатиться тюрьмой. Тот же Самуил Шулимович, с которого я начал свой рассказ, тот, что в ноябре 1939 года перешел в Перемышль по железнодорожному мосту, до июня 1940 года жил без документов в городке Бобрка Львовской области. Поначалу рассчитывал перевезти родных в СССР, а потом понял, что ничего не выйдет. Согласно материалам его дела, «паспорт получать отказался, изъявил желание выехать на постоянное место жительства в Германию». Тут-то и вспомнили о незаконном пересечении им границы, за что и приговорили к трем годам лишения свободы.

Лазарь Коренберг, 1919 года рождения, в конце ноября 1939 года совершил нелегальный переход границы. В декабре из Белостока завербовался на работу на Урал, в Березняки на лесопильный завод чернорабочим, дав подписку отработать не менее года. В апреле 1940 года с места работы бежал во Львов, где пребывал без документов на право проживания в СССР и зарегистрировался на выезд в Германию в Лодзь, где жил до военного времени. 27 июня 1940 года задержан, ну а дальше – по накатанной колее, вплоть до все того же ОСО.

Сами же регистрировали и сами сажали за отсутствие документов, которые обвиняемый, собираясь покинуть СССР, имел право не оформлять – такой вот замкнутый круг.

«НКВД всегда прав, – говорил Менахему Бегину один из сокамерников. – Остался в Советском Союзе – совершил преступление; хотел уехать из Советского Союза – совершил преступление».

На Дальний восток

Беженцев, получивших паспорт, старались переселить за пределы аннексированных территорий. В них и без того был высокий уровень безработицы, а из-за притока беженцев он еще вырос. Семья Сары Бродер бежала, удачно миновав границу, в Белосток, оттуда все завербовались в Гомель. По прибытии на вокзал рабочих встретили с оркестром, приветственными речами и обедом, но работы для них не было, и они переехали в колхоз, где вся семья – родители и четверо детей – работали от рассвета до заката в поле за скудные трудодни.

Позже была организована вербовка рабочей силы, и около 10 тысяч польских евреев добровольно завербовались на работу в северных и восточных районах СССР. Путешествие из Белостока в Новосибирск заняло у братьев Броннеров с семьями 21 день – в вагонах для скота, которые, несмотря на печку посередине, были покрыты белым инеем изнутри.

Беженцев стали убеждать переехать в Еврейскую автономную область – выделенные для заселения евреями в начале 30-х годов четыре с половиной миллиона гектаров в районе рек Бира и Биджан в Приамурье. К 1938 году общая численность еврейского населения в области должна была достигнуть 300 тысяч человек, но ничего из этого не вышло, к тому моменту приток еврейских поселенцев почти полностью прекратился. По переписи 1939 года из 108 тысяч населения области евреев было меньше 18 тысяч. Число беженцев из Польши не превысило нескольких сот человек.

Между прочим, в начале 1940 года по инициативе Адольфа Эйхмана германское правительство обратилось к советскому правительству с аналогичным предложением – принять всех польских евреев в Еврейскую автономную область. В просьбе было отказано со ссылкой на то, что в советско-германском соглашении предусматривались обмены только немцами, украинцами, белорусами и русинами. Формально так оно и было. Смешанная советско-германская комиссия для решения вопросов «эвакуации украинского и белорусского населения с территорий бывшей Польши, отошедших в зону государственных интересов Германии, и немецкого населения с территорий бывшей Польши, отошедших в зону государственных интересов СССР». Евреи ни в названии комиссии, ни в ее документах не упоминались.

Из этого представители немецкой части комиссии сделали вывод, что «советскую делегацию не интересует судьба евреев». А ведь тогда уже было ясно, именно они – основной объект преследования нацистов. На самом деле советская сторона не стремилась к приему кого бы то ни было в отличие от германского правительства, принимавшего всех беженцев из советской зоны, не одних лишь этнических немцев.

Усилия по эвакуации с советской стороны по большей части имитировались, как пишет исследовавший мидовские документы тех лет историк Артем Рудницкий. В одном из них говорилось: «Правительственная делегация полагает, что в целях устранения у немцев впечатления о нашей пассивности и нежелании осуществить эвакуацию с германской стороны можно было бы эвакуировать на нашу территорию в общей сложности до 20 000 человек». Между тем желающих было в десятки и сотни раз больше.

Не хотели. Хватало проблем с теми, кто остался на перешедшей к Советскому Союзу территории. В 1939 году большая часть евреев, живших и прибывших на территорию восточной Польши, приветствовала освободителей. И это понятно – им было известно об отсутствии в Советском Союзе государственного антисемитизма, они знали о евреях, занимавших высокие посты в государстве, что в Польше было совершенно немыслимо. Некоторые польские историки на этом основании считают, что советский режим отнесся к евреям из Польши как к привилегированной группe. Это, конечно, не так. Процент евреев, между 1939 и 1941 годами подвергнувшихся арестам с последующей отправкой в места лишения свободы или ссылки, в два с лишним раза превышал долю евреев в населении аннексированных территорий.

Вскоре в еврейской среде возникло недовольство. При новых советских порядках жизнь сильно изменилась: магазины, фабрики, дома и другое имущество было национализировано, сырье и товары – конфискованы, ставшие «классовыми врагами» тысячи мелких торговцев и ремесленников разорились из-за непосильных налогов и запрета вести нормальную хозяйственную деятельность. Некоторые из них добывали средства к существованию не вполне легально – спекуляцией, например. В общем, они мало чем отличались от других жителей присоединенных территорий, «отравленных буржуазным образом жизни».

Буржуазный Запад, можно сказать, предал европейских евреев. За год до нападения на Польшу, в июле 1938 года, на французском курорте Эвиан встретились делегаты из тридцати двух стран, чтобы обсудить вопросы помощи еврейским беженцам от режима Гитлера. Голда Меир, позже ставшая премьер-министром Израиля, много лет спустя вспоминала впечатления от конференции в Эвиане: «Было ужасно сидеть в роскошном зале и слушать, как делегаты из 32 стран по очереди встают и объясняют, как бы им хотелось принять больше беженцев и как они сожалеют, что не смогут этого сделать». Делегаты, все до одного, выразили сочувствие беженцам. И все, ну почти все страны, включая США и Британию, заявили, что не смогут их принять. В правительстве Германии по этому поводу иронизировали, мол, другие страны только критикуют нацистскую политику в отношении евреев, а сами не хотят открыть им свои двери. И это лишь подтверждало правоту Хаима Вейцмана, будущего первого президента Израиля, заметившего: «Все народы можно разделить на две категории: тех, кто изгонял евреев, и тех, кто не впускал их к себе».

Без паспорта

Были и те, кто решил погодить – и не брать паспорт, и не возвращаться. Как уже говорилось, молодые мужчины бежали на восток в расчете на то, чтобы осмотреться и со временем вывезти от немцев родителей и сестер. К их числу принадлежали два оставшихся брата Фессели – Мозес и Шая, какое-то время – до ареста – жившие без документов.

Фессель Мозес, 1910 года рождения, 27 сентября 1939 года перешел реку Сан, 25 июня 1940 года задержан во Львове без документов на право передвижения в СССР, без определенных занятий, проживал на территории СССР 9 месяцев, в польской армии не служил, в партии ни в какой не состоял, профессия, род занятий – купец. Так – в анкете арестованного, в последующих документах на этот счет сказано иное – «по специальности продавец продовольственного магазина».

– С чего вы жили, если не работали?

– Я жил за счет тех средств, которые привез с собой из дому, у меня было 1000 рублей. Не хотел получать паспорт, так как хотел уехать в Кросно к родным.

Следствие закончено 4 июля 1940 года, прокурор Львовской области Харитонов утвердил обвинительное заключение и направил дело в ОСО, которое 26 сентября решило заключить Мозеса, как социально опасный элемент, в исправительно-трудовой лагерь сроком на три года.

В тот же день на тот же срок отправился в лагерь задержанный вместе с братом Фессель Шая, 1906 года рождения, «без определенных занятий», который «жил на деньги, привезенные с собой, желает уехать в Германию, к родителям и невесте в Кросно».

Среди таких молодых людей, кто не желал ни получать советский паспорт, ни возвращаться, был бухгалтер из Варшавы Юзеф Шильд-Фальсе-Оршице, 1912 года рождения, задержанный в августе 1940 года во Львове. «Во время выселения беженцев из Львова уклонился от выселения и проживал во Львове без документов и прописки».

– Я приехал во Львов в сентябре или октябре 1939 года, тогда граница была открыта.

– Вы лжете. На что существовали?

– Я продавал свои вещи.

– Что, их было у вас много?

– Нет, но я имел 5 или 6 костюмов, которые я продавал.

– Не крутите, расскажите о том, как занимались спекуляцией.

– Я спекуляцией не занимался.

– Вы не искренне себя ведете на следствии. У вас при аресте изъято 2 образца шерстяной материи.

– Я их достал для того, чтобы показать сестре на пальто.

Диалог взят из протокола допроса 29 сентября 1940 года, подписанного старшим следователем УНКВД Львовской области Пименовым.

В СССР спекуляция считалась извлечением нетрудовых доходов и признавалась уголовным преступлением. По Уголовному кодексу преследовалась «скупка и перепродажа товаров с целью наживы». Легальное предпринимательство было упразднено еще в конце 20-х годов.

Но, по всей видимости, начальство не рекомендовало вменять беглецам еще и статью о спекуляции. Тем не менее следователи бдительно интересовались у задержанных, что они собирались делать с ввезенными вещами, если такие были. Закройщику Маеру Зильберштайну 21 ноября 1939 года удалось перенести через границу «3 пары шелковых чулок, 11 рубах верхних, 3 кальсон», – все это перечислено в списке изъятого у беглеца имущества.

«Не знал, что нельзя жить без паспорта, так как имел разрешение на временное жительство, – говорил на следствии Леопольд Фельдштейн, 1881 года рождения, агент по доставке товаров. – Не признаю вины, так как принужден германскими войсками бежать на сторону СССР. Приехал из Вены, нас собрали эшелоном и направили в бывшую Польшу до станции Ниско, откуда пешком мы добрались до СССР».

Недалеко от советской границы, в поселке Ниско на реке Сан, откуда убежал Фельдштейн, нацистами был создан «лагерь для переобучения евреев». В октябре 1939 года туда депортировали из Вены евреев, которых заставляли подписывать заявления об их якобы добровольном переезде в Ниско. С собой разрешалось взять минимальный багаж. Всего туда пришло шесть эшелонов с 4–5 тысячами человек. Лагерь закрылся из-за протестов генерал-губернатора Ганса Франка, желавшего сделать Генерал-губернаторство «юденфрай» – свободным от евреев.

Алоиз Фиштайн, 1885 года рождения, «сын служителя культа, крупный купец-лесопромышленник». Судя по фото, где он в шляпе, и вправду солидный господин. «9 месяцев проживал во Львове без документов на право проживания в СССР». Не получал паспорт, потому что хотел выехать в Америку через Румынию. Русский язык знал, в Первую мировую войну – капрал австрийской армии, год провел в плену в России.

– Вы, как чешский подданный, почему бежали от германской армии?

– Потому что немцы убивали евреев, и я спасал свою жизнь.

– Почему бежали один?

– Потому что думал, война не долго будет, немец будет отогнан от Польши, и я возвращусь к семье. Семью я не брал, так как германские войска женщин и детей не убивали, а одних только мужчин.

– Вы проживаете на территории Советского Союза без документов.

– Как же так? Ведь у меня польский паспорт?

– Паспорт несуществующего государства не есть паспорт. Мы не признаем Польши.

Это – диалог, который вел со следователем Юлий Марголин. Летом 1939 года он из Палестины, где он жил и где оставалась его семья, отправился навестить родителей, оставшихся в Пинске, занятом советскими войсками в сентябре 1939 года. А это – заученные мною в детстве строки Владимира Маяковского, где есть не только о советском паспорте, но и о польском тоже.

На польский – глядят, как в афишу коза.

На польский – выпяливают глаза

в тугой полицейской слоновости —

откуда, мол, и что это за

географические новости?

«Единственным путем легально уклониться от принятия советского паспорта было записаться на возвращение в занятую немцами часть Польши, – вспоминает Марголин. – Это я и сделал». В июне 1940 года в том же Пинске приговорен к пяти годам лагерей. Пять, а не обычные три – тех, кто жил без паспорта, судили строже.

Переписка супругов Игельник

Симон Игельник вместе с братом Мошеле осенью 1939 года перешли границу. Жена Симона – Эстер с дочкой Марылей осталась в оккупированной Польше, а сам он выехал в Кировоград, где устроился работать парикмахером, а в конце концов оказался в советской тюрьме. Материалов его дела я не читал, эту историю я почерпнул у историков Виктора Белоуса и Ольги Радченко, но она произвела на меня такое впечатление, что не могу удержаться от того, чтобы ее тут не пересказать.

«Шимка, ты не знаешь мою боль и тоску по тебе. Не проходит и дня, чтобы я не плакала, так как самую большую ошибку я сделала тогда, когда не поехала с тобой». В судебно-следственном деле сохранилось несколько писем Эстер, отправленных ею в начале 1941 года и дошедших в советский город Кировоград. В конвертах со штампом немецкой военной цензуры – «Открывалось».

Симон Игельник получил советское гражданство и обратился в НКИД СССР с просьбой разрешить въезд в СССР жене и дочери. В ответ ему сообщили, что им необходимо оформить через полпредство в Берлине или консульство в Кёнигсберге ходатайство по приему в советское гражданство.

«Любимый Шимка, <…> шесть недель прошло, как я отправила заявление, но ответа нет. Еще ни одна женщина не выехала легально к своему мужу. <…> Я в критической ситуации. Не мог бы ты выслать посылку? Продать мне уже нечего, так как ничего не осталось».

Эстер удалось получить от мужа две посылки с продуктами. «Любимый Шимка! Ты не можешь представить себе мою радость и радость ребенка, когда мы получили эти посылки. Ты не знаешь, Шимка, каково мое положение и в каких условиях мы живем». Подробностей в письмах нет, одна только повторяющаяся фраза: «Мы все должны жить в еврейском районе». Какие условия жизни в гетто, можно себе представить.

«Консул написал, что принял мою просьбу и прислал 4 формуляра для заполнения, а также просит 5 моих фотографий и все это выслать почтой. И я должна ждать ответа 5–6 месяцев. <…> Не мог бы ты поторопить их, так как я ничего не могу сделать».

Последнее ее письмо датировано 31 мая 1941 года: «Уже прошло несколько недель, как от тебя нет никаких вестей. Я не знаю, что думать. Очень беспокоюсь. <…> Я ужасно расстроена, так как нечего и надеяться на легальный выезд. Что касается бумаг, которые ты мне прислал, то толку от них никакого. <…> Прошу тебя, Шимка, как получишь это письмо, то сразу же ответь. Что слышно у тебя? <…> О себе могу сказать только то, что больше я не выдержу».

Ответа Эстер так и не получила – оба брата были арестованы по обвинению в «систематической агитации против Советской власти». В частных разговорах, как свидетельствовали их соседи, они сравнивали условия жизни и труда в Польше и Советском Союзе, причем не в пользу последнего. Были приговорены к 10 годам заключения каждый. Симон, в отличие от брата, оттуда вышел – повезло. А что касается его жены, то исследователи обнаружили в городском архиве Томашева-Мазовецкого учетную карточку Эстер, где на обратной стороне сделана запись карандашом: «Выехала в неизвестном направлении в октябре 1942 г.». Такие записи делали в карточках тех, кто был расстрелян или вывезен в лагерь смерти Треблинка.

Третья волна

Из полумиллиона бывших граждан Польши, репрессированных после 17 сентября 1939 года, абсолютное большинство (около 320 тысяч) составили не заключенные, а депортированные, высланные.

В Западной Украине и Западной Белоруссии перед войной было проведено четыре массовые депортации – в феврале, апреле и июне 1940 года и в июне 1941 года. Первая волна – февральская – коснулась бывших польских госслужащих – судей, полицейских, чиновников. Каждого из них забирали (мужчин – с работы, детей – из школы) по пять-шесть вооруженных людей, на сборы давалось по 15 минут. Разрешалось взять с собой то, что можешь унести. Колоннами вели к вокзалу, обманывали, что повезут в ближайшую область, а везли в Сибирь. Воды и еды постоянно не хватало, было холодно, дети умирали по пути. Отличие депортации от заключения в ГУЛАГе состояло еще и в том, что в ссылку ехали целыми семьями. Евреев среди них практически не было.

Во вторую волну (апрель 1940 года) попали торговцы, в том числе и евреи и, кроме того, отправленные в Казахстан семьи 700 офицеров-евреев, захваченных в плен Красной армией. Сами офицеры к тому моменту были заключенными в Старобельске, Козельске и Осташкове, позже все они стали жертвами Катынской резни.

Основная масса евреев попала в третью волну, когда были сосланы практически все польские граждане, бежавшие начиная с сентября 1939 года от немцев на восток. В июне – июле 1940 года свыше 78 тысяч беженцев (в основном из числа отказавшихся принять советское гражданство) были депортированы в спецпоселения в Сибири и Казахстане. Около 65 тысяч из них были евреями (свыше 80 %).

К тому моменту была утверждена инструкция НКВД от 10 апреля 1940 года, регламентировавшая порядок высылки. Списки так называемых «спецпереселенцев» – всех, кого предполагалось арестовать и выслать, – готовились заранее. По свидетельству Марголина, в это время пребывавшего в родном Пинске, «пятая колонна» местных осведомителей помогла составить списки «нетрудового элемента». В этот список попали купцы, домовладельцы, адвокаты, агенты, лавочники – сотни семей. <…> НКВД забирал их по ночам. Я помню мартовские ночи 40-го года, когда я просыпался и слушал в темноте жуткие звуки: улица плакала, откуда-то доносился вой и женские причитания. «Вошли к соседям!» – и я представлял себе сцену ночного вторжения, вооруженных людей, крики, понукания, угрозы, двухчасовой срок на сборы… А утром в соседней лавчонке, где еще вчера можно было купить сыр и масло, – пусто, окна закрыты ставнями, двери забиты, как после погрома».

Последняя, четвертая волна депортации (всех, кому по тем или иным причинам удалось избежать ареста раньше) прошла перед самым началом Великой Отечественной войны, в мае – июне 1941 года. Высылке подлежали десять категорий – от участников «контрреволюционных партий и националистических организаций» до представителей польской интеллигенции – врачей, инженеров, адвокатов, университетских профессоров – и до лиц из криминального мира. Их путь начинался в грузовых железнодорожных вагонах для перевозки скота, продолжался на баржах по рекам или пешком от ближайшей станции до места назначения. Длительность этапа достигала двух месяцев.

В эту волну попала семья Розенбергов из Пинска. В ночь на 22 июня 1941 года к ним пришли, велели собрать все, что можно унести, и сесть в грузовик. Под конвоем их отвезли на городскую площадь, где ранним утром вокруг собралась толпа. «Многие были счастливы, что выгоняют буржуа. Они кричали нам оскорбления. Это было тогда, когда мой дедушка встал и крикнул толпе: «Придет время, когда вы нам позавидуете». Оттуда семью привезли на железнодорожную станцию и посадили в вагон для перевозки скота. Через две недели в Пинск пришли немцы и всех евреев согнали в гетто. В октябре 1942 года гетто ликвидировали. «Оказалось, что ссылка в Сибирь спасла нам жизнь».

Это верно, ссылка спасла жизнь многим, хотя и не всем. По подсчетам историков, общее количество евреев, депортированных со всех аннексированных территорий, составило примерно 140–150 тысяч человек, из которых погибло около 30 тысяч, остальные – выжили. В основном они попали на лесоразработки. Большинство беженцев, оказавшихся в холодных бараках северных «спецпоселков», были мелкими ремесленниками и торговцами, реже – адвокатами и врачами. «Стремление портных, сапожников, часовых дел мастеров, парикмахеров быть использованными по специальности полностью удовлетворить в пределах их расселения не представляется возможным, – говорилось в материалах созданной под председательством Лаврентия Берии комиссии по вопросу учета и трудового использования беженцев как рабочей силы. – Поэтому приходится людей этих профессий (избыточную часть) осваивать на лесе». Трудоспособные были вынуждены выполнять незнакомую и трудную физическую работу в лесах и шахтах; многие получали увечья. Те, у кого с собой было какое-то имущество, могли обменять его на продукты питания у местных жителей. Люди голодали.

«Контрреволюционеры»

Многие евреи из числа высланных подпадали под категорию «участников контрреволюционных партий и националистических организаций». В проскрипционные списки НКВД попадали даже члены Бунда[5], партии еврейских ремесленников и промышленных рабочих, и сионистских организаций – все они были запрещены в СССР уже с начала 20-х годов.

«Контрреволюционеров» не только высылали, также судили по уголовным статьям. Около 19 тысяч евреев в Западной Белоруссии и Западной Украине с 1939 по 1941 год были осуждены за «членство в контрреволюционных организациях». Ровно за то же самое они преследовались в «панской Польше» (так эта страна именовалась в советских газетах). Тем не менее там, несмотря на антисемитскую политику польского правительства, действовали еврейские религиозные общины, культурные центры, выходили еврейские газеты, издавались книги и журналы на идиш. При советской власти Бунд был распущен, его руководители арестованы, местные отделения партии отошли к коммунистической партии, в основании которой члены Бунда непосредственно участвовали. При этом даже не пришлось вешать на стены портреты Маркса и Энгельса, они там уже пребывали.

Если выяснялось, что беглецы состояли в польском Бунде, за это прибавляли срок. Хаим-Моисей Бромберг из Лодзи, перешедший границу с женой и дочерью в апреле 1940 года, ничтоже сумняшеся, указал в анкете на свое членство в Бунде. Поняв свою ошибку, пытался откреститься – на допросе уверял, что был «завербован» туда «одним евреем, который взял деньги – вступительный взнос, 50 грошей», но он собрания не посещал. Отговорка не помогла. 27 сентября 1940 года получил по ОСО свои 5 лет и (согласно справке из дела) умер в местах лишения свободы.

«Особое совещание при Народном Комиссариате внутренних дел постановило, что Менахем Вольфович Бегин является социально опасным элементом, и приговорило его к заключению в исправительно-трудовом лагере сроком на восемь лет».

За «сионизм» попал под арест Менахем Бегин (1913–1992), в ту пору – беглец из оккупированной гитлеровцами Варшавы, где он возглавлял сионистскую организацию «Бейтар». Родители и брат Бегина погибли, а ему удалось бежать в Вильно, наполовину состоявший из евреев польский город, занятый Красной армией 18 сентября 1939 года. Через день он отправился в тюрьму, не забыв начистить ботинки и повязать галстук. Такая уж у него была привычка. Заняв сорок лет спустя пост премьер-министра Израиля, Бегин даже в самую сильную жару будет ходить в костюме и при галстуке.

Менахем Бегин

Еще до того он успел получить юридическое образование и при аресте пытался приводить в свою защиту аргументы правового толка. Процитирую отрывок из его воспоминаний. «Гражданин следователь, – сказал я, – до ареста я читал Советскую Конституцию, и, если не ошибаюсь, есть в ней параграф, гарантирующий защиту иностранным гражданам, подвергшимся преследованиям за национально-освободительную борьбу. Думаю, я отношусь к этой категории лиц. Всю свою жизнь я посвятил национальному освобождению своего народа и в Вильнюс прибыл из-за преследований нацистов – врагов еврейского народа. Если бы я остался в Варшаве, немцы, без сомнения, казнили бы меня одним из первых. По Конституции я в Советском Союзе должен получить убежище, а не сидеть в тюрьме».

Бегин в своем диалоге со следователем был прав – Советская Конституция давала право на политическое убежище «иностранным гражданам, преследуемым за защиту интересов трудящихся, или научную деятельность, или национально-освободительную борьбу». Больше того, к статье Уголовного кодекса, карающей за незаконный переход границы, прилагалось примечание, согласно которому ее действие не распространялось на случаи прибытия в СССР без установленного паспорта или разрешения надлежащих властей для использования предоставляемого Конституцией права убежища.

Следователь ответил строптивому арестанту с большевистской прямотой: «Он обвиняется по 58-й статье, где говорится о контрреволюционной деятельности, измене и диверсии, и сформулировал ее сам Владимир Ильич Ленин».

На самом деле вождь статью не формулировал, но был ее инициатором. «Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его», – писал он Д. И. Курскому, будущему наркому юстиции РСФСР.

– Но как может эта статья распространяться на действия, совершенные в Польше?

– Ну и чудак же вы, Менахем Вольфович! 58-я статья распространяется на всех людей во всем мире, слышите? – во всем мире. Весь вопрос в том, когда человек попадет к нам или когда мы доберемся до него.

Понадобилось почти два десятилетия, чтобы советская власть отказалась от этого постулата. В 1956 году было прекращено дело Людвига Гасса, 1918 года рождения, осужденного 22 февраля 1941 года, поскольку он «был привлечен за преступление, совершенное за пределами СССР в бывшей Польше». Людвиг, в ту пору студент Львовского университета, был арестован «за участие и вербовку новых лиц в троцкистскую организацию», созданную в апреле 1938 года во Львове (в то время в СССР не входившем). Изобличал его другой заключенный – некий Шимон Друкер, к моменту приговора умерший в тюрьме. По словам последнего, Гасс на заседаниях троцкистской ячейки говорил, что в Советском Союзе подавляют всех революционеров и что диктатура там ничем не отличается от гитлеровской. Обвиняемый вины не признавал, уверял, что никакого Друкера в глаза не видел. Вот что он говорил на допросе.

– Что вы знаете о троцкизме?

– Троцкисты – это заклятые враги Советского Союза и агенты международного капитала, я троцкистскую идеологию не разделяю и троцкизм не распространял.

– Следствие предлагает вам прекратить упорствовать.

– Я говорю правду.

Наконец, 3 февраля 1940 года Гасс «разоружился перед партией» и признал вину: «Да, я троцкист». Отбыв свои 8 (!) лет, в 1947 году освободился и получил советский паспорт, а в 1951 году сдуру обратился с заявлением о снятии судимости. Из Президиума Верховного Совета СССР его заявление переправили в МГБ, остальное было делом техники – Гасс вновь был задержан и отправлен в ссылку в Коми АССР.

«Коммунисты, вперед!»

Наряду с бундовцами и сионистами, под следствие попадали и бывшие члены польской компартии и польского комсомола. Все они ссылались на свою к ним принадлежность, в надежде на какое-то послабление. Судя по прочитанным мною делам, никому это не помогло. Ни портному Израилю Флейшакеру, который в 1936 году просидел под арестом четыре недели за участие в комсомольском собрании. Ни коммунисту Пинхусу Гринбауму, тоже портному, осужденному польским судом за расклеивание первомайских листовок. Каждому из них ОСО назначило по три года, невзирая на былые заслуги.

Да никто и не считал заслугой принадлежность к польской компартии. «Письмо из Варшавы» – под этим заголовком в первом номере журнала «Коммунистический Интернационал» за 1938 год появилась статья о том, что Компартия Польши засорена провокаторами охранки, после чего исполком Коминтерна объявил ее «вредительской» и проголосовал за роспуск. Само собой, были арестованы находившиеся в СССР руководители партии.

Хваленый пролетарский интернационализм оказался для Сталина пустым звуком. После заключения пакта Москва выдала гестапо около 900 немецких и австрийских граждан, многие из которых были антифашистами, и при этом не требовала выдачи советских граждан, которые могли находиться в германских тюрьмах. Ничего не было сделано даже для спасения главы германской компартии Эрнста Тельмана, с 1933 года сидевшего в одиночке.

За расклейку воззваний компартии семь месяцев в польской тюрьме провел Вольф Букспом, 1908 года рождения, пересыпщик матрасов из города Новый Сонч. Согласно обвинительному заключению, 19 октября 1939 года «нелегально перешел границу якобы с целью избежать преследований со стороны немецких властей». «Вы говорите неправду, – записаны слова следователя в протоколе его допроса, – вы получили задание».

Якуб Маркус, 1915 года рождения, «уроженец Лодзи (ныне Германия)», рабочий-текстильщик. На допросе показал, что с 1934 года состоял в Компартии Польши, распространял листовки, готовил митинги рабочих, у него на квартире собирались члены МОПР (Международная организация помощи борцам революции). В 1936 году был осужден к 2 годам тюрьмы, в январе 1939 года освобожден и жил на нелегальном положении до прихода немцев. Те его арестовали и отправили в концлагерь в Кракове, откуда он сумел убежать. Пропуск в погранзону выдали в магистрате, куда он выстоял очередь примерно из двух тысяч человек. В пограничном селе задержали немцы, отобрали деньги, на оставшиеся нанял человека, который переправил его через реку Сан на лодке. Три года лагерей.

Дело Сольника

В ряде дел так прямо и писали – «член распущенной польской компартии». Относившийся к этой категории польских граждан Семен Сольник, 1914 года рождения, сын торговца, сапожник из города Сташев, не раз арестовывался за коммунистическую пропаганду, а в мае 1936 года за выступления на митингах в Кракове был осужден к пяти годам тюрьмы. Он поведал следователю, что был выпущен администрацией тарновской тюрьмы в числе пятидесяти других политзаключенных при подходе немцев. Спустя несколько дней оккупанты начали вновь арестовывать выпущенных из тюрьмы коммунистов, и Сольник решил, не дожидаясь повторного ареста, бежать в СССР. 15 октября 1939 года был задержан при переходе границы, куда его привел за плату один из жителей расположенной неподалеку деревни. На советской стороне он и другие беженцы целый час ждали пограничников, так как не знали, как пройти в комендатуру.

– Следствию известно, что вы перешли границу по заданию иностранной разведки, от которой имеете поручение шпионского характера. Требую признания!

– Я никакой иностранной разведки не знаю.

– Требую правдивых показаний!

Сольник всячески старался показать следователю, что он «свой». На допросе 17 мая 1940 года в днепропетровской тюрьме рассказывал, как занимался в профсоюзном кружке, где «понял всю несправедливость капиталистического строя». Демонстрировал владение марксистской премудростью, решив объяснить следователю разницу между коммунистами и социал-демократами, обвинив тех в «социал-фашизме»[6].

В конце концов, он решил, что растопил лед в сердце следователя. Вряд ли бы иначе тот стал у него интересоваться, кто может подтвердить его слова. Семен назвал два имени – Кракус Леон и Фолькенфлик Регина. Оба работали с ним в краковском подпольном комитете комсомола, а теперь они, с гордостью сообщил Сольник, сотрудники НКВД во Львове. Семен случайно встретил Регину, оказавшуюся надзирательницей в львовской тюрьме, и та пообещала, что его скоро выпустят, мол, коммунистов долго не держат. «А когда именно?» – робко поинтересовался он. И услышал в ответ: «Я не прокурор».

Она и в самом деле не была прокурором. Следователь не поленился и 20 мая 1940 года направил запрос из Днепропетровска во Львов. Но не с целью помочь подследственному – видно, рассчитывал разоблачить организованную группу врагов. Из Львова 18 июня поступил ответ за подписью двух лейтенантов госбезопасности – старшего и младшего (соответствовало воинским званиям майор и старший лейтенант) относительно названных Сольником свидетелей. «Компрматериалами на них не располагаем», – говорилось в нем. Оказалось, Регина Фолькенфлик всего лишь несколько месяцев (октябрь 1939 года – февраль 1940 года) работала надзирателем и одновременно заведующей прачечной в тюрьме номер 1 г. Львова, где и сопровождала Кракуса на допрос. «В настоящее время, – сообщалось в ответе на запрос, – трудится в пошивочной мастерской». Леон Кракус ни в каком НКВД не служил, а трудился гравером на печатной фабрике. Обоих допросили, те подтвердили, что знали Кракуса по подпольной работе в краковском комсомоле. На приговор ОСО, вынесенный 10 февраля 1940 года, это никак не повлияло – обычные три года лагерей.

Глава 2

«Почетный член юденрата»

21 июня 1941 года, суббота. «В шаббат около Замка[7] гуляли многие еврейские семьи, это было место отдыха для тех, кто не ездил на курорты, – вспоминал годы спустя Исаак Фельдер, один из немногих выживших узников гетто в Перемышле. – Впереди слева был теннисный корт, во время советской оккупации демонтированный, потому что советская власть считала теннис капиталистическим видом спорта. Моя семья была там, слушая прекрасную игру советского армейского оркестра. Люди пели и танцевали до позднего вечера – это был счастливый день. Той ночью фашисты начали обстрел нашей стороны Перемышля. Это было совершенно неожиданно – люди на улице говорили, что на вокзале что-то взорвалось, думали, это просто несчастный случай».

«Еврейский квартал»

Эти воспоминания я обнаружил в Сети, в «Блоге еврейского Перемышля», созданном американцем Дэвидом Семмелем, дабы потомки могли поделиться друг с другом сведениями о родине своих отцов и дедов[8]. Иногда эти сведения возникали буквально из ниоткуда.

В мае 2020 года – самое начало пандемии – у Сильвии Эспиноса-Шрок из Майами дошли руки до того, чтобы прибраться в своей детской спальне. Там она наткнулась на картонную коробку с черно-белыми фотографиями, которую за 5 долларов зачем-то купила у уличного торговца в Нью-Йорке, еще учась в колледже, в 1990 году. На этот раз Сильвия решила рассмотреть фото повнимательнее и на одном из них обнаружила написанное от руки имя «Иоахим Геттер». Погуглив, она нашла схожее фото в «Блоге еврейского Перемышля» и написала Дэвиду Семмелю: «Я думаю, у меня есть кое-что принадлежащее вашей семье». Дэвид был ошеломлен, впервые увидев фотографии своей матери в подростковом возрасте, и еще тети Хаи и дяди Иоахима, убитых в Аушвице.

На одной из страниц блога – фото Исаака Фельдера, стоящего рядом с родителями, сестрой и братом (все они через год погибнут) у ворот в городской парк, окружавший Замок. У тех самых, на которых спустя несколько дней будет размещена табличка: «Вход евреям и собакам запрещен». «От ворот узкая тропинка вела к самой высокой вершине долины, холму Татар, названному так потому, что в Средние века Перемышль подвергся нападению войск Чингисхана», – вспоминает 70 лет спустя Исаак Фельдер на страницах блога.

Во время нападения на Перемышль гитлеровских войск вела дневник его ровесница Рения Шпигель. Она отдала дневник своему возлюбленному незадолго до того, как была убита. После окончания войны тот разыскал в Нью-Йорке мать и младшую сестру Рении, которым удалось выжить, выдав себя за полек, и передал им ее записи. Рения жила в Перемышле у бабушки и разделила судьбу оставшихся в городе евреев, не сумевших эвакуироваться (какая такая эвакуация в неразберихе первых трех дней войны!).

В гетто

«Сегодня я хочу поговорить с тобой, как пока еще свободный человек, – писала, обращаясь к своему дневнику, 16-летняя Рения Шпигель. – Сегодня я как все… Завтра я должна буду начать носить белую нарукавную повязку. Для тебя я всегда остаюсь той же самой Ренией, другом, но для других я буду неполноценной. Я стану кем-то, кто носит белую повязку с синей звездой, я буду «юде».

Началось все с того, что повсюду появились плакаты, описывающие евреев как микробов и вшей. Евреям запретили ходить по тротуарам, отныне они могли перемещаться по городу, идя по краю дороги. Не было и речи о том, чтобы они заходили, скажем, в кинотеатры. «Во избежание антисанитарии» им запретили делать покупки на рынке с восьми утра до шести вечера, а в другое время там просто не было продуктов питания. За посещение рынка в запрещенные часы жестоко избивали.

«Украдкой и неуверенно крадусь по улицам. У меня на шинели повязка. Группа оборванцев кричит мне: «Еврейка, еврейка!» …Я уже не хорошо одетая молодая женщина, не человек с университетским образованием, вообще не человек. <…> Я просто еврейская девушка, в которую можно безнаказанно плевать и бросать камни». Это из другого дневника, автор которого Александра Мандель в 1946 году передала его в Еврейскую историческую комиссию в Кракове (ныне хранится в Еврейском историческом институте в Варшаве). Александра пережила войну под чужим именем – как она пишет, по «арийским бумагам».

Поздней осенью район Гарбар, с запада, севера и востока граничивший с излучиной реки Сан, а с юга – с железной дорогой, стал «еврейским кварталом». Туда должны были переехать евреи, жившие в других частях города, все 17 тысяч человек. Потом еще свезли 5 тысяч евреев из близлежащих городков и местечек. Все чердаки, все подвалы были забиты людьми.

«Уже пять дней к гетто съезжаются телеги с мебелью, – пишет Александра Мандель. – Люди с нарукавными повязками тянут свои вещи. Они еще не знают, что это начало самого страшного, поэтому хотят принести все: мебель и посуду, стекло и вазы. Более обеспеченные используют грузовики. Бедняки приносят свои вещи на руках; потные люди возят свои вещи на тачках и разных телегах». Временно остаться в своих квартирах разрешили лишь членам городского юденрата, главой которого стал доктор права Игнатий Дулдиг.

Юденрат пытался облегчить жизнь в гетто, особенно пожилым людям, организовать хоть какую-то медицинскую помощь. Открылась бесплатная столовая для бедных, в которой работала Александра. «Здесь мы даем им черный кофе и 8 декаграммов хлеба. Нас 30 женщин, работающих здесь в две смены. Все интеллектуалки. Работа очень тяжелая. Приходится чистить несколько кубометров картошки, месить лапшу из нескольких сотен килограммов муки, мыть полы, таскать тяжелые кадки, чистить закопченные трубы и бегать из кухни к окну раздачи… Я ненавижу эту работу. Никогда в жизни я не занималась физическим трудом. Пар густой и влажный, вонючее облако запахов нищей кухни оседает на моих волосах, на всех нитях моего платья».

«Когда пришли немцы, получить работу значило все, если ты еврей, – вспоминала Ариана, сестра Рении Шпигель. – Пусть эта работа была грязной, неприятной или гораздо ниже твоего уровня образования, это не имело значения. Любое занятие, доказывавшее, что ты способен оказать поддержку военным действиям, могло спасти жизнь».

Из мужчин помоложе была сформирована трудовая колонна для работы на вермахт. Первоначально в нее входило пятьсот мужчин, со временем она выросла почти впятеро. Члены колонны работали в портновских, сапожных, столярных, слесарных и жестяных мастерских гетто, на перезарядке боеприпасов, обслуживании санитарных поездов, ежедневно возвращавшихся с Восточного фронта с ранеными, на различных строительных и дорожных работах. Перемышль был важным железнодорожным узлом «Остбан» – Восточной железной дороги, и, главное, здесь стандартная европейская колея менялась на российскую ширококолейку.

Неожиданное рукопожатие

В канун Нового, 1942 года началась реквизиция «еврейской» зимней одежды и обуви. «После Рождества нацисты объявили, что евреи должны сдать меха, потому что они необходимы немецким войскам на поле битвы, – рассказывает сестра Рении Элизабет Лещинска Беллак (в ту пору Ариана Шпигель). – …На улице немецкий полицейский останавливал евреев – мужчин и женщин, – отрывал мех с шапок или пальто и шел дальше. В некоторых случаях на улице женщинам приказывали снять обувь. Они снимали и шли домой по булыжникам в чулках».

В январе 1942 года произошло еще одно важное событие – в Перемышль прибыл и приступил к обязанностям адъютанта ортскоменданта обер-лейтенант Альберт Баттель. Немолодой человек, переваливший за пятидесятилетний рубеж, для адъютанта – в моем понимании – был несколько староват. Во всяком случае, судя по советскому фильму «Адъютант его превосходительства», который сразу приходит на память при упоминании этой должности. Но в Третьем рейхе в нее вкладывался другой смысл. Адъютант у немцев обычно был ответственным за все кадровые вопросы воинского подразделения, являлся резервом на должность командира на случай его выбытия. Баттель к тому же отвечал в ортскомендатуре[9] за использование еврейской рабочей силы для обеспечения нужд вермахта. Нужды эти в Перемышле заключались в поддержании маршрута снабжения южного участка Восточного фронта.

В эсэсовских кругах Перемышля обер-лейтенант вскоре стал известен как «Почетный член юденрата». Это прозвище он получил после того, как «во время переговоров с главой юденрата сердечно пожал руку доктору Дулдигу», за что подвергся официальному выговору, сохранившемуся в его военных документах.

Немцы уважают ученые степени, отсюда уважительное упоминание «доктора» применительно к представителю «низшей расы». Игнатий Дулдиг был дипломированным юристом, получившим в университете степень доктора права. В недалеком прошлом его коллегой и тоже доктором права был Альберт Баттель.

Выжившие узники гетто помнят ходившие там слухи о том, что Баттель и Дулдиг были однокурсниками. Так ли это, мне обнаружить не удалось, но даже в этом случае сам по себе поступок обер-лейтенанта был актом отчаянной смелости. «Лица немецкой крови», которые «публично поддерживают дружеские отношения с евреями», подлежали «в воспитательных целях превентивному заключению», а в «более тяжких случаях» могли быть отправлены в концлагерь на срок до трех месяцев. Так гласил специальный акт Имперского главного управления безопасности (РХСА) от 24 октября 1941 года, принятый в рамках «мероприятий имперского правительства по исключению евреев из народной общности».

Тут еще важно, при каких обстоятельствах Баттель пожал руку бывшему коллеге. «Друг евреев», как его назвали в своей жалобе коменданту два чиновника из бюро труда, принимал главу юденрата в то время, как они должны были ожидать в приемной, да еще «на прощание дружески пожал ему руку». Такое поведение, писали они, «политически неприемлемо», а сам Баттель «недостоин носить мундир германского офицера». Вероятно, жалобщики руководствовались одним из пунктов «Директив по использованию еврейской рабочей силы», изданных в начале 1942 года: «Тот, кто поддерживает с евреями приватное общение, должен рассматриваться как еврей».

Спустя полгода – по причинам, которые назову позже, – эсэсовские чины будут рассматривать каждый шаг, предпринятый Баттелем тем летом, буквально под микроскопом. Материалы проведенного ими внутреннего расследования доступны, и из них можно почерпнуть кое-какие сведения о его биографии.

Альберт Баттель

Родился Альберт Баттель 21 января 1891 года в Силезии, в католической семье. Изучал экономику в Берлинском университете, откуда отправился на Первую мировую войну, где заслужил Железный крест второго класса. Вернулся в свой родной город Бреслау, был свидетелем охвативших город беспорядков. В ноябре 1919 года гарнизон Бреслау поднял мятеж, освободил из тюрьмы заключенных, среди которых была Роза Люксембург. После – изучал в Университете Бреслау юриспруденцию, стал доктором права и в 1925 году получил статус адвоката, а несколькими годами позже – еще и нотариуса. В Германии нотариусы – высококвалифицированные юристы с дополнительной подготовкой, которым государство доверяет в определенных вопросах свои правомочия.

В конце двадцатых годов город задыхался от безработицы, вызванной мировым кризисом. Нацисты обещали с ней покончить. В июле 1932 года Гитлер выступил с речью в Бреслау, собрав 16 тысяч слушателей, и на следующих выборах его партия получила там 43 % голосов. Через полгода он стал канцлером Германии.

Как и все юристы Третьего рейха, Баттель стал членом Союза национал-социалистических немецких юристов – крупнейшей в мире ассоциации правоведов (80 тысяч членов). Возглавил Союз Ганс Франк – адвокат, до того представлявший в суде НСДАП и лично Гитлера, будущий глава Генерал-губернаторства, впоследствии повешенный в Нюрнберге. «Фундамент всех основных законов – это национал-социалистическая идеология, в особенности же ее истолкование в партийной программе и речах фюрера, – разъяснял он германским судьям. – Вынося любое решение, спросите самих себя: «А как бы фюрер поступил на моем месте?»

К моменту прихода Гитлера к власти около 20 процентов всех немецких адвокатов (четыре тысячи человек) были евреями. В апреле 1933 года был издан указ, запрещавший заниматься юридической практикой «лицам неарийского происхождения». В крупных германских городах судей и адвокатов еврейского происхождения вышвыривали на улицу прямо из зала суда. Не в силах терпеть постоянные унижения и не имея средств к существованию, многие адвокаты-евреи покончили жизнь самоубийством (в одном только Берлине – 30 таких случаев). Лишь немногим больше ста человек удалось репатриироваться в Палестину[10].

Закон о государственной службе от 7 апреля 1933 года предписывал немедленно изгнать из судов не только евреев, но и тех, «кто давал повод считать, что он не готов постоянно содействовать национал-социалистическому государству». Для того чтобы не давать никому такого повода, в мае 1933 года – месяце, когда в Берлине жгли книги, в нацистскую партию вступил 41-летний Баттель. Вряд ли он сделал это по идейным соображениям, скорее всего – из карьерных.

До Холокоста в Бреслау проживала четвертая по величине еврейская община в Германии – свыше 23 тысяч человек. Большинству из них пришлось пройти через все преследования, начиная с запретов на профессии и конфискации имущества и заканчивая переселением в гетто и высылкой в лагеря смерти. В этих условиях работы нотариусам прибавилось. Когда банки изымали банковские ячейки, зарегистрированные на еврейских клиентов, нотариус должен был присутствовать, чтобы зарегистрировать изъятое имущество. Нотариусы оформляли переход права собственности на конфискованные у евреев предприятия правительству либо «арийским» владельцам.

Довоенный Бреслау

Тут-то и проявились некоторые черты характера Альберта Баттеля, которые впоследствии приведут его в число «Праведников народов мира». Вместо того чтобы помогать рейху в экспроприации еврейских активов, он нотариально заверил документы, позволяющие вывезти из Германии имущество, по крайней мере, одной не бедной еврейской семьи. Глава этой семьи – Эдуард Геймс, бывший судья и известный адвокат, разбогатевший благодаря участию в банковском бизнесе, был женат на сестре (родной или двоюродной, не известно) Баттеля. Он не только сумел спасти от экспроприации значительную часть его денег, но и сопровождал его вместе с женой Хильдегард и двумя детьми в Швейцарию, чтобы убедиться, что они добрались благополучно.

У Геймса тоже была сестра, ее звали Гертруда. Она осталась в Германии, откуда осенью 1941 года была депортирована в Литву. Ее вместе с девятью тысячами высланных «евреев рейха» расстреляли в Каунасском 9-м форте 25 ноября 1941 года. К немецким евреям эсэсовцы проявили «милосердие» – они были расстреляны и похоронены в одежде, тогда как остальные – литовские евреи – перед расстрелом раздеты до белья. Это выяснилось спустя два года, в декабре 1943 года, когда эсэсовцы решили скрыть следы преступления и привезли для вскрытия захоронений и сжигания трупов группу евреев-смертников, а им удалось совершить побег и добраться до партизан.

Июнь 1942 года

В гетто стало известно, что в расположенных поблизости городах Тарнов и Жешов прошли погромы. Предполагая нечто подобное, юденрат обратился в гестапо в расчете на помощь. Почему именно туда? Гестапо – «политическая секция» полиции играла ключевую роль в отношениях с еврейским населением. Между собой полицейские называли ее «юденреферат» (еврейская секция), никакой другой «политики» там не было.

Начальник гестапо унтерштурмфюрер СС Бентин пообещал главе юденрата, что евреев Перемышля не тронут, если они «будут вести себя хорошо». «Хорошее поведение», по его словам, выразилось бы в выделении тысячи молодых и сильных мужчин для работы в Яновском лагере во Львове. Этот лагерь на Яновской улице на окраине Львова, переименованного в Лемберг, считался «трудовым», хотя по сути мало чем отличался от «лагерей смерти» – за время его существования в нем погибло от 140 до 200 тысяч заключенных. Требование Бентина было удовлетворено.

Правда, эта инициатива не нашла поддержки среди оккупационных властей. «Их вывоз вызовет серьезные заторы на железной дороге», – пожаловался в администрацию Генерал-губернаторства руководитель филиала Краковского бюро труда Нойманн.

Немецкий оккупационный режим не был единым, он состоял из трех практически автономных ветвей власти, конкурировавших друг с другом: военных оккупационных инстанций, гражданской администрации, подчиненной министерству по делам оккупированных восточных областей, и аппарата полиции и СС. Эпизод с отправкой тысячи юношей в Яновский лагерь показал, что интересы вермахта, гражданских властей и германских «силовиков» несколько расходятся.

26 июня 1942 года, за несколько часов до «перемещения» состоялась встреча представителей СС и полиции с ортскомендантом майором фон Вурмбом. Согласно рапорту начальника штаба жандармерии капитана Хааслера, на встрече Баттель «пытался защитить евреев, работавших на вермахт», активно возражал против их «перемещения». «Перемещенные» в Яновский молодые люди до того работали на вермахт, обслуживая железную дорогу. Жандарм также пишет, что «ни при каких обстоятельствах не мог допустить, чтобы обер-лейтенант доктор Баттель вмешивался в дела, которые не относятся к компетенции местного командования». Хааслер даже хотел было направить жалобу на него по инстанции, но «воздержался, чтобы не нарушить хорошее в остальном взаимопонимание между вермахтом и полицией безопасности».

Это взаимопонимание, по его словам, вскоре ухудшилось, поскольку Вурмба на посту коменданта сменил майор Лидтке, который «одобрял и поддерживал линию своего адъютанта и стремился защитить «евреев вермахта». Вурмб никак эту «линию» не поддерживал и за споры с полицией ненадолго засадил Баттеля под домашний арест.

«…Они забирали людей всю ночь, – пишет в дневнике Рения 26 июня 1942 года, в свой день рождения. – Много жертв, отцы, матери, братья. Красное море нашей крови…» Откуда кровь, поясняет ее сестра, рассказывая, как «1260 евреев погрузили в вагоны для скота и отправили на принудительные работы в Яновский. Слова гестаповцев, слова шефа гестапо Бентина были абсолютно лживыми, они обманули доверие юденрата, оказывавшего помощь в их грязной работе. <…> Гестаповцы прямо на путях расстреляли многих из родственников, пришедших проводить своих». Судя по отчету полиции безопасности, эсэсовцы собирались под шумок депортировать и членов семей тоже, а как только те попытались скрыться, решили, что проще уничтожить их на месте.

Тогда же, когда в Яновский привезли юношей из Перемышля, туда прибыла команда из Травников – учебного лагеря СС, где готовили охранников концлагерей. Ее возглавлял польский «фольксдойче» – унтершарфюрер СС Рихард Рокита, бывший музыкант еврейского кафе «Астория» в Катовицах. Расстрелы в концлагере производились под звуки созданного по его инициативе оркестра. Во главе оркестрантов (всего их было сорок человек) – профессор Львовской государственной консерватории Штрикс, автор скорбной мелодии, названной узниками «Танго смерти».

…Яновский лагерь будет ликвидирован в ноябре 1943 года, после расстрела оставшихся в живых узников казнят и музыкантов из оркестра Штрикса. Они вновь сыграют «Танго смерти» и по одному будут выходить на середину круга под пули эсэсовцев. Последним выйдет профессор и, опустив скрипку, поднимет над головой смычок и на немецком языке запоет польскую песню: «Вам завтра будет хуже, чем нам сегодня».

Мелодию «Танго смерти», как и фото лагерного оркестра, можно найти в Сети, но та ли это мелодия на самом деле, не известно. Ноты не сохранились, а несколько уцелевших узников при попытке воспроизвести ее по памяти впадали в транс или заходились в рыданиях.

К тому моменту молодых людей из Перемышля там уже не было, их увезли в Белжец. Белжец был одной из трех фабрик смерти (еще Собибор и Треблинка), выстроенных на территории Польши в рамках государственной программы Третьего рейха, согласно которой предполагалось провести «переселение» большей части еврейского населения Европы. Программа получила название «Операция «Рейнхард» – по имени убитого партизанами в Праге шефа РСХА Рейнхарда Гейдриха, того самого, который созвал 20 января 1942 года Ванзейскую конференцию об «окончательном решении еврейского вопроса».

«Высмеивал гестапо»

Вступать в споры с гестапо было небезопасно. В 1935 году прусский высший административный суд принял постановление, в соответствии с которым приказы и действия гестапо не подлежали судебному пересмотру в судах. Как разъяснил официальный юрист нацистской партии обергруппенфюрер СС Вернер Бест, «до тех пор, пока полиция осуществляет волю руководства, она действует в рамках закона». «Закон и воля фюрера неразделимы», – подчеркнул Геринг в беседе с прусскими прокурорами 12 июля 1934 года.

Это происходило в том самом прусском суде, который издавна славился своей независимостью. Фридрих во время строительства Сан-Суси хотел снести стоявшую рядом ветряную мельницу и предложил выкупить ее у хозяина. Мельник наотрез отказался, а в ответ на слова короля, что он мог бы ее конфисковать, ответил: «Да, ваше величество, могли бы, если бы в Берлине не было судебной палаты». Та мельница до сих пор там стоит.

Себастьян Хафнер, после окончания юридического факультета служивший в Прусском апелляционном суде в качестве референдария (своего рода помощника судьи), вспоминал, как на его глазах туда пришли новые безграмотные, но полностью послушные судьи. Один такой внушал коллегам – «дескать, старое параграфное право приостановлено; он поучал опытных, пожилых судей, мол, надо понимать дух, а не букву закона, цитировал Гитлера… Жалко смотреть было на старых судей во время этих лекций. С невероятно удрученным видом они утыкались в разложенные перед ними бумаги, вертели в руках скрепки или промокашки».

Мартин Нимеллер

Но даже если судьи проявляли при рассмотрении политических дел некоторую самостоятельность, это не мешало гестапо в конечном счете настоять на своем. Берлинский пастор Мартин Нимеллер, автор переведенной едва ли не на все языки проповеди «Когда они пришли…»[11], в марте 1938 года попал под суд за то, что в одной из проповедей позволил себе осторожно покритиковать фюрера. «Мы должны повиноваться Господу, а не человеку!» – воскликнул он, в чем гестапо усмотрело «скрытые нападки» на государство (была в рейхе такая уголовная статья). Суд приговорил его к тюремному заключению, несмотря на все заслуги. Как и Баттель, Нимеллер был ветераном Первой мировой войны, награжденным Железным крестом, и членом нацистской партии. Назначенный судом небольшой срок он фактически отбыл за время следствия, но гестапо схватило его на выходе из зала суда и отправило в концлагерь Заксенхаузен, где он пробыл до 1945 года.

Как сказано в одном из рапортов будущего внутреннего расследования СС, «будучи представителем ответчиков в судебном процессе по делу о нарушении общественного порядка, он в злобной манере нападал на сотрудников Главного полицейского управления земли Бреслау». В том же 1937 году он подвергся порицанию со стороны Дисциплинарного совета коллегии адвокатов Бреслау за то, что «высмеивал гестапо в открытом суде».

Старая синагога в центре бывшего еврейского квартала, на протяжении трех с половиной веков духовный, социальный и образовательный центр евреев Перемышля

Могло быть и хуже. 10 марта 1933 года мюнхенский адвокат Михаэль Зигель отправился в полицейский участок, чтобы написать жалобу против ареста одного из своих клиентов, еврея, отправленного в концлагерь Дахау. Полицейские жестоко избили Зигеля, разорвали ему брюки и заставили пройтись по улице с плакатом с надписью: «Я больше никогда не буду жаловаться в полицию!»

Закрытое гетто

С 14 июля выход из гетто был запрещен. Через каждые 200 метров с двух сторон забора с рядами колючей проволоки повесили объявления: «Пересечение границы гетто карается смертью». До этого евреям разрешалось свободно ходить по улицам, хотя и с повязками на рукавах.

«Тебе, наверное, интересно, как выглядит закрытое гетто, – писала в дневнике Рения. – Совсем обычно. Вокруг колючая проволока, охранники следят за воротами (немецкий полицейский и еврейская полиция). Выход из гетто без пропуска карается смертной казнью… Масса рабочих занята строительством высокой стены. Мы слышим мрачный стук молотков; грубая древесина кладется поперек проема больших ворот. Когда ворота закроются, мир будет полностью отрезан».

Из двух входов в гетто остался один, рядом с мостом через Сан. Его помогала охранять «еврейская полиция», сформированная немцами при участии юденрата. На нее возлагалось выполнение немецких приказов, поддержание порядка и чистоты в гетто. Несмотря на то что еврейская полиция активно помогала эсэсовцам в отправке евреев в концлагеря, ее члены в большинстве своем в конечном счете разделили судьбу других жертв Холокоста.

Гетто. Еврейская больница

«Но жизнь продолжается, – вспоминала Александра Мандель. – Помимо частных магазинчиков и киосков, полных товаров по ценам черного рынка, в квартале есть несколько официальных магазинов. В них хлеб по карточкам – 50 декаграмм (полкило) на человека, назначенные юденратом. И ради этой жалкой порции бедняки толпятся и выстраиваются в длинную, извивающуюся, шумную очередь, перегораживающую улицу».

20 июля немецкие власти потребовали от евреев 1,3 млн злотых, обещав, что выплата этой суммы будет гарантировать мир и покой. Александра Мандель рассказывает, как в два часа дня всех жителей гетто созвали к юденрату, расположенному в здании бывшей гимназии. «Школьный двор, некогда наполненный веселыми песнями, завален мусором, загроможден выброшенными школьными партами и полон людьми с повязками на руках. <…> Глава юденрата Дулдиг: мы должны отказаться от всего, что у нас есть, если хотим продолжать существовать. Какая-то дама бросает на стол золотую цепочку, кто-то снимает с пальца кольцо, кто-то кладет золотые часы. Я смотрю на эту странную, отчаянную вспышку самопожертвования: эта растущая куча драгоценных вещей – цена нашей жизни…»

Александра Мандель и еще нескольких доверенных лиц «ходят от дома к дому. <…> И везде люди в повязках. Больные старухи, седобородые старики, переутомленные женщины, тихие дети. Одни предлагают вдвое, втрое больше, чем просят, другие спорят и торгуются. <…> Наш портфель наполняется деньгами, ценностями. Мы быстро выписываем квитанции… Умирающая старуха снимает с пальца обручальное кольцо. Она передает его и проклинает немцев: «Проклятый народ, они даже не дадут мне умереть с кольцом мужа». По переулкам, через сумрачные дворы возвращаемся в юденрат. Там страшная суета. <…> Звон монет смешивается с громким счетом. Это какая-то ужасная, чудовищная биржа, в которой мы пытаемся обменять деньги на наши жизни». Ничего этого, понятно, не случилось – у них забрали и деньги и жизнь. Ведь за день до этого, 19 июля 1942 года, Гиммлер издал приказ, которым предписывалось до 31 декабря провести «переселение» (кодовое обозначение убийства) всего еврейского населения Генерал-губернаторства. Начиная с этой даты в бывшей Польше не должно было остаться ни одного еврея.

Спустя три дня в Перемышль прибыл гауптштурмфюрер СС Мартин Фелленц, полномочный представитель высшего командования СС и полиции в Кракове. Для согласования технических деталей «акции» – депортации евреев из гетто в лагерь смерти – он собрал представителей заинтересованных ведомств. Всех, за исключением представителей ортскомендатуры. К тому моменту там сменился комендант, это место занял 47-летний майор Макс Лидтке, переведенный с повышением в Перемышль из Греции. Нового главу комендатуры пригласить забыли, так что возражать было особо некому. Правда, руководитель филиала Краковского бюро труда, уже упоминавшийся Нойманн представил рапорт, где говорилось, что одна только работа по расчистке и сносу развалин и обломков зданий оправдывает временное пребывание в городе евреев, способных работать. Поэтому он предложил до поры ограничить «переселение» только теми, кто к работе не пригоден. Его предложение было отвергнуто.

Еврейские рабочие находились в прямом подчинении ортскомендатуры и рассматривались офицерами вермахта как «свои», даже получали питание из армейских кухонь. «Работая на вермахт, мы оставались под защитой военных властей, – рассказывал воеводской исторической комиссии в Пшемысле Самуэль Игиэль, бригадир еврейской рабочей колонны, – один из немногих выживших. – Наличие красной рабочей карточки вермахта долгое время давало нам почти привилегированное положение по сравнению с остальным еврейским населением. <…>Однако быстро выяснилось, что такая гарантия ничего не стоила».

По требованию гестапо 24 июля юденрат объявил сбор рабочих карточек. На тех из них, чьи владельцы не подлежали «переселению», должны были быть проставлены особые штампы. «Нацистские головорезы втиснули всю окружность земного шара в маленький круг штампа. Наша жизнь заключена в этот магический круг. Штамп гестапо – быть или не быть, – пишет Александра Мандель. – В юденрате работают всю ночь. Члены юденрата, недоступные и занятые, бегают туда-сюда со стопками рабочих карточек».

25 июля 1942 года, в субботу, еврейский квартал был блокирован немецкой и польской полицией. В тот день из гестапо вернули красные рабочие карточки вермахта – в большинстве своем без штампа. После подсчета в юденрате проштампованных карточек стало ясно, что девять десятых из 4,5 тысячи евреев, работавших на вермахт, должны были быть «перемещены». Похоже, известить об этом комендатуру эсэсовцы не сочли необходимым. В юденрате решили этот пробел восполнить.

Хотя выходить из окруженного гетто было запрещено, ранним утром 26 июля 1942 года юденрат отрядил к Баттелю гонца. Самуэль Игиэль знал, где тот живет. «Я был с ним в личном контакте, его поведение по отношению к евреям было лояльным и даже доброжелательным». Юноша пришел к нему домой в 5 часов утра и попросил о помощи. «Доктор Баттель был очень удивлен моим сообщением, это, по его словам, могло быть только недоразумением, ведь никто, кроме него, единственного офицера ортскомендатуры, не имел права отдавать распоряжения относительно евреев вермахта. Он даже заподозрил, что Дулдиг был к чему-то причастен и поручил мне вызвать в комендатуру руководителей юденрата».

В 6 часов утра в комендатуре Баттель встретил Дулдига и в присутствии Игиэля обратился к нему со словами: «Если ты меня обманул, заплатишь своей головой». Баттель решил было, что Дулдиг за его спиной сговорился с Бентином, и набрал номер последнего. Но тот, как только понял, что звонок касается евреев, прервал разговор и повесил трубку. «Мошенник!» – воскликнул возмущенный Баттель, не обращая внимания на то, что при этом присутствуют евреи. После чего трубку взял комендант.

Согласно отчету унтерштурмфюрера СС Адольфа Бентина, 26 июля 1942 года около 9 часов утра ему позвонил комендант майор Лидтке и поинтересовался, правда ли, будто 95 % еврейских рабочих вермахта будут отозваны из-за неизбежной еврейской «акции». Бентин ответил, что не может назвать ему количество подпадающих под «переселение», так как эта цифра засекречена, но некоторые из еврейских рабочих вермахта, не сильно занятые, будут отозваны. Майор Лидтке выразил свое недовольство по этому поводу, подчеркнув, что в Пшемысле находились основные склады снабжения для немецких армий, сражающихся на юге, и что лишение вермахта рабочей силы недопустимо.

Бентин: «Эти факты мне хорошо известны, но я не могу остановить подготовку к «переселению», которую мне приказано провести секретным приказом. Все вопросы – к Фелленцу, он будет завтра. <…> В конце нашего разговора майор Лидтке сказал мне, что он будет жаловаться вышестоящему начальству. Я ответил, что он вправе жаловаться, но ничего не добьется, потому что «акция» в любом случае будет проведена».

Все дальнейшее строго документировано, поскольку инцидент стал поводом внутреннего расследования СС, и все его участники давали письменные объяснения, сохранившиеся в германских архивах. Лидтке созвал офицеров ортскомендатуры на экстренное совещание. В обращенном к ним выступлении он сказал, что из-за грядущей «акции» возникает угроза срыва поставок на Южный фронт, поскольку «переселение» означает для евреев верную смерть. На самом ли деле коменданта волновали лишь поставки, или он хотел предотвратить гибель людей, этого мы никогда не узнаем. Какие будет предложения, господа офицеры?

Баттель предложил нечто невообразимое – объявить «осадное положение» и под этим предлогом заблокировать автомобильно-пешеходный мост через реку Сан, разбомбленный в 1939 году и восстановленный в конце 1941 года. Полиция, включая гестапо и жандармерию, с самого начала оккупации размещалась в левобережной части города (в здании с табличкой «Комиссариат пограничной полиции») и осталась там после того, как немцы захватили весь Перемышль. Кроме того, рядом квартировали подразделения Ваффен-СС (вооруженные подразделения СС). Попасть в гетто все они могли лишь с этого моста.

Самое удивительное, Макс Лидтке согласился с предложением адъютанта, хотя не мог не понимать, что оно влекло за собой объявление войны СС, ни больше ни меньше.

Комендант

С новым комендантом, вступившим в должность в начале июля, Баттель сразу нашел общий язык. Оба примерно одного возраста (одному – 51, другому – 47) и, в общем-то, одного круга. Оба в юном возрасте участвовали в Первой мировой войне, а во Вторую – призваны как резервисты.

Родом из уездного городка в Восточной Пруссии, сын лютеранского викария, Макс Лидтке (1894–1955) после школы уехал изучать богословие в Кёнигсбергский университет, но курс не окончил, ушел на фронт Первой мировой войны. После ее окончания работал журналистом, дослужился до главного редактора местной газеты в Грайфсвальде. В 1935 году потерял должность, почему – не известно. Согласно Закону о прессе от 4 октября 1933 года издатели должны иметь немецкое гражданство, арийское происхождение и не состоять в браке с еврейками, но с этим у Лидтке не было проблем. Его могли уволить во время чистки прессы от не слишком лояльных журналистов, но никаких доказательств этому я не нашел. Скорее всего, причины увольнения были более прозаическими.

За первые четыре года существования Третьего рейха число ежедневных газет сократилось с 3,6 до 2,6 тысячи. По мере перехода газет в руки нацистских издателей падал их тираж, и это при том, что нацистские издания получили поддержку от государства, чиновников обязали выписывать нацистскую прессу, а на ненацистскую – наложили ограничения (по рекламе в том числе).

Макс Лидтке

Каждое утро редакторов центральных газет собирали в Министерстве пропаганды, чтобы выслушать геббельсовские наставления, какие новости печатать, а какие нет, какими должны быть темы для передовиц. В провинциальные издания все это передавали по телеграфу. Видно, людям просто надоело читать одно и то же, тем более что новости они узнавали по радио, которое Геббельс числил главным орудием пропаганды. В отсутствие телевидения радио было чрезвычайно эффективно. Как вспоминал живший в Берлине с 1926 по 1941 год корреспондент «Чикаго трибюн» Уильям Ширер, даже его нередко вводило в заблуждение «постоянное навязывание фальсификаций и искажений… Тот, кто не жил годами в тоталитарном государстве, просто не в состоянии представить, насколько трудно избежать страшных последствий продуманной и систематической пропаганды господствующего режима».

С началом Второй мировой войны Лидтке, как ветерана Первой мировой, мобилизовали в ряды вермахта. Правда, в силу возраста, он проходил службу в тылу, перемещаясь из одного оккупированного города в другой, покуда в июле 1942 года не занял пост военного коменданта Перемышля. И почти сразу – то экстренное совещание. И его согласие с безумным предложением Баттеля. И нельзя сказать, что не понимал, на что шел.

«Господа офицеры, я знаю, риск велик, поскольку этот план идет вразрез с четким приказом Гиммлера, – сказал Лидтке. – Но для нас важнее обеспечить рабочей силой нужды вермахта. Худшее, что они могут с нами сделать, – это нас расстрелять». Что это было? Шутка? Думаю, комендант, в прошлом опытный журналист, умел формулировать свои мысли. К тому же он не мог не читать «Похождения бравого солдата Швейка», герой которого утешался такими словами: «Не тревожься, я арестован всего только за государственную измену». Раз уж на память пришел герой Гашека, напомню, что именно в Перемышле Швейк предстал перед военно-полевым судом в качестве русского военнопленного[12].

Противостояние

По результатам совещания солдатам из роты охраны было приказано выдвинуться к мосту, и если полицейские или эсэсовцы попытаются перейти мост – открыть по ним огонь.

Вернемся к отчету Бентина. В нем он докладывает, что в 10:15 к нему «прибыл Баттель на машине, оснащенной двумя пулеметами, и проинформировал о закрытии моста для всего гражданского движения, включая полицию». Объяснил он это тем, что полиция лишила евреев, занятых обслуживанием вермахта, их рабочих карточек, не посоветовавшись со штабом гарнизона, а их депортация противоречит интересам вермахта. Бентин «попытался найти дипломатическое решение», но это ему не удалось. «Командование гарнизона, и особенно обер-лейтенант Баттель, делают все возможное, чтобы исключить как можно больше евреев из числа переселяемых и взять их под свою защиту», – продолжает Бентин. И добавляет о своей убежденности в том, что закрытие моста через Сан было направлено исключительно против полиции. «Гражданские лица и еврейские рабочие беспрепятственно пересекали мост, а полицейским в форме это сделать не разрешили, из чего местное население легко могло сделать вывод об отсутствии единства между германскими службами».

«Местное население» и вправду быстро узнало о происходящем на мосту. Толпа из нескольких сот человек собралась по обе стороны реки Сан, чтобы посмотреть на столкновение вермахта с полицией. То воскресное утро было теплым и солнечным. Из города в гетто доносился звон церковных колоколов, там все уже знали, что на следующий день состоится «переселение». И вскоре узнали, что на мосту «эсэсовцы спорят с вермахтом, выступающим против вывоза евреев, и потому акция против нас не начнется» (Александра Мандель).

Главный инцидент произошел в половине одиннадцатого утра, когда к мосту приблизился грузовик 307-го полицейского батальона. Его послали за продовольствием для полицейских, введенных в город для участия в предстоящей «акции». По замыслу Гиммлера, в казнях и массовых депортациях принимали участие не только эсэсовцы, но и полицейские войска (в 1940–1941 годах было создано свыше ста полицейских батальонов) – все должны были быть «замазаны» в творимых злодеяниях.

Согласно рапорту командира 2-й роты лейтенанта Шеллера, сержант, командовавший развернутым на мосту подразделением вермахта, заявил водителю грузовика, что у него есть приказ применить оружие в случае, если полиция захочет применить силу. Шеллер ссылается на свидетельство капитана Шведера, которому, по его словам, пришлось взять себя в руки и не использовать оружие, когда ему не дали перейти мост «на глазах у негерманского населения». «То, что не было перестрелки между вермахтом и полицией, объясняется лишь благоразумием полиции», – вторит Шеллеру Бентин в своем отчете.

«Я поехал туда на велосипеде и с небольшого расстояния наблюдал инцидент между офицерами полиции безопасности и унтер-офицером вермахта, стоявшим у пулемета, расположенного в конце моста, – вспоминал житель Перемышля Станислав Домбров-Костка. – Экипаж орудия – оба солдата, прицеливавшийся и подававший боеприпасы, – лежали в боевой позиции. Со стороны улицы Красинского подъехал полицейский автомобиль. Командир поста остановил его движением руки и скомандовал: «Стоять!» Полицейские вышли из машины и попытались подойти к нему, но он их к себе не подпустил, а у пулемета опасно загрохотал затвор. Противостояние между ними продолжалось не менее десяти минут, и в конце концов разъяренные полицейские развернулись и уехали восвояси. Довольно быстро стало известно, что конфликтующие стороны воюют из-за евреев».

На мост не пустили даже командира жандармского поста лейтенанта Эберхардта. «Только когда доктор Баттель появился на мосту, – пишет Бентин, – он по просьбе Эберхардта перевез его через мост на своем автомобиле».

Шеллер отправился жаловаться в комендатуру. Последняя, как он издевательски пишет в своем рапорте, напомнила ему «лагерь еврейской армии». «Мне было ясно, что евреи находились под защитой местного подразделения вермахта. <…> Майор Лидтке заявил, что считает приказы полиции против евреев равносильными саботажу. Я спросил его, на каком основании он выдвинул такое обвинение, и он ответил, что полиция лишает вермахт рабочей силы. <…> Затем мы отправились на мост, чтобы обсудить ситуацию на месте. Только здесь я понял, что вдохновителем и душой всей этой суматохи был заместитель майора Лидтке, лейтенант Альберт Баттель, который был непримирим и даже враждебен по отношению к полиции». Что привело его к этому выводу? Выходя из комендатуры, он слышал, как Баттель сказал майору Лидтке, что полиция аннулировала красные карточки вермахта, и только по этой причине блокада моста должна сохраняться, хотя бы из соображений престижа.

Следующим после Шеллера на поклон к коменданту отправился Бентин, но ни один из его доводов, в том числе тот, что депортация предписана «специальным секретным приказом», не возымел действия. «…В личной беседе с майором Лидтке – для этого я попросил его пройти в соседнюю комнату – я сообщил ему от имени руководителя СС и полиции, что эта акция является полицейской и вермахта не касается. Майор Лидтке ответил, что интересы вооруженных сил, которые он представляет, имеют приоритет в любых спорах с полицией. Я же заметил, что прерогатива армии может лежать в других областях, но не в полицейских операциях». И еще Бентин, согласно его рапорту, добавил, что «никто не поймет, если вермахт по-прежнему будет разводить так называемых домашних и сельскохозяйственных евреев в больших количествах».

Каждая из конфликтующих сторон уведомила о случившемся свое начальство. Каждый пожаловался на другого, причем Лидтке написал, что унтерштурмфюрер СС Бентин заслуживает увольнения. По некоторым сведениям, это дополнение в комендантскую телеграмму было внесено Баттелем.

Эсэсовцы и полицейские не привыкли к тому, что с ними спорят. Но Баттель был смелым человеком, недаром же в Первую мировую войну был награжден Железным крестом. Плюс к тому, будучи адвокатом, он, как уже говорилось, не боялся оспаривать действия полицейских, и те обижались на него не в первый раз. Рисковал, конечно. Гестапо уже давно превратилось в карающий орган, в чьей власти находилась жизнь и смерть любого немца. Адвокаты, пытавшиеся отстоять интересы вдовы Эриха Клаузенера, лидера «Католического действия», убитого в «ночь длинных ножей», были брошены в концлагерь Заксенхаузен, где их держали до тех пор, пока они не отказались от предъявленного государству иска о возмещении ущерба.

В Кракове вопрос решался на уровне высших должностных лиц вермахта, с одной стороны, и СС и полиции Генерал-губернаторства – с другой. Между командующим частями вермахта в Генерал-губернаторстве – генералом Куртом фон Гинантом и высшим фюрером СС и полиции обергруппенфюрером СС Вильгельмом Крюгером – был достигнут компромисс. Блокада моста через реку Сан, решили они, должна быть снята, а из списка депортируемых – исключены примерно четыре тысячи евреев, работающих на вермахт. При этом возраст остающихся устанавливается в 16–35 лет, но для бригадиров и особо ценных работников старше 35 лет может быть сделано исключение. Комендатуре также было обещано, что красные удостоверения личности вермахта для еврейских рабочих останутся действительными. Таким образом, план Баттеля сработал.

В час дня Баттель передал Бентину телефонограмму о том, что блокада моста снята. Полицейские силы беспрепятственно перешли мост и оцепили «еврейский квартал». И тут Баттелем овладело беспокойство. Как будто все договоренности с эсэсовцами были достигнуты, но, зная эту публику, он ни в чем не мог быть уверен. Поэтому Баттель решил отправиться в гетто и самолично вывести оттуда хотя бы часть подчиненных вермахту еврейских рабочих. Ему было прекрасно известно, что представителям вермахта вход в гетто был запрещен – рядом с воротами висела специальная табличка: «Внимание! Еврейский квартал – солдаты и арийцы не допускаются». И тем не менее он прибыл туда с небольшим отрядом солдат на двух закрытых армейских грузовиках. Лейтенант Кизель, командовавший полицейским подразделением, охранявшим гетто, попытался было воспрепятствовать Баттелю, но тот пригрозил вызвать взвод солдат и прорваться силой. Кизелю ничего не оставалось, как открыть ворота.

Александра Мандель видела, как в кузовы грузовиков садятся рабочие. «Вид этих людей, весело садящихся в машину с узелками и детьми, и мысль о том, что сейчас они выберутся из этого ада, приводила меня в отчаяние».

Баттель вывез из гетто столько еврейских рабочих, сколько поместилось в грузовики. Сколько именно – трудно сказать. Согласно отчету Бентина, около ста еврейских рабочих и их семьи. Самуэль Игиэль полагал, что спасено было около пятисот человек. «Потом он приезжал за людьми еще четыре раза, – сообщает он. – Когда один из этих грузовиков был остановлен полицией, Баттель лично вмешался и заставил отпустить машину. Чтобы освободить людей, он пригрозил взять город».

Людей привезли к городской комендатуре и разместили во дворе и в подвале здания. По приказу Баттеля им выдали мешки сухарей, накормили обедом из кухни ортскомендатуры, а для детей привезли молоко. Какому-то количеству из них удалось оттуда сбежать, чему способствовала всеобщая сумятица. И спасти свои жизни, найдя убежище в польских и украинских семьях.

Что двигало Баттелем? Допускаю, на первом месте стояли, так сказать, интересы дела. В хорошем смысле чиновник, он отвечал за свою работу и стремился выполнить ее как можно лучше. Воспитанный на старых ценностях, ставил службу выше идеологии, да и сама идеология вряд ли была ему особенно близка. Он сформировался как личность задолго до нацизма с его имманентным антисемитизмом – отнюдь не мальчик с прочищенными мозгами. Большую часть жизни трудился бок о бок с евреями – коллегами. Многие из них были христианами, не считали себя евреями и даже не подозревали о своих еврейских предках, пока Гитлер им об этом не напомнил. Вероятно, это обстоятельство имело значение для Баттеля.

И он, и Лидтке выросли в религиозных семьях и, возможно, были мотивированы христианскими ценностями. Врочем, не исключено, что были не чужды антиеврейских предубеждений (в частности, теологически мотивированных). Когда я писал эту книгу, мне пришлось перелистать много страниц, посвященных спасителям евреев. Кто-то из них с детства и юности дружил с евреями, кто-то, напротив, до того никогда с ними не соприкасался. Были и склонные к антисемитизму, считавшие оправданным ограничение евреев в правах, но не приемлющие их физического преследования. Все они были очень разными, имели неповторимые судьбы, и, хотя в аналогичных ситуациях вели себя, в общем-то, одинаково, свести их к «общему знаменателю» у меня не вышло.

Кто знает, возможно, Баттель лишь изображал из себя ретивого офицера, а внутри терзался тем, что мог помочь лишь малой части тех, с кем столкнулся. На память приходит история Отто Вайдта, владельца фабрики по производству щеток и метел, где работали главным образом слепые и глухонемые. Во время визитов проверяющих из гестапо он водил их по мастерской, крича на работников и поясняя, что евреи работают хорошо, только если держать их, как он, в ежовых рукавицах. А под конец, отведя гостей в сторону, доверительно признавался: «По чести говоря, просто не знаю, как бы я выполнял заказы вермахта, не имея их здесь». Проводив гестаповца, Вайдт заходил в цех, чтобы извиниться.

Думаю, и Баттель руководствовался не только и не столько интересами вермахта, каковые он выдвигал в качестве причины, по которой часть евреев необходимо спасти. В основе его окончательного выбора, я убежден, лежало не что иное, как гуманность.

«Акция»

«Решение закрыть мост было ничем не оправданным и абсолютно недопустимым», – говорил на совещании в ортскомендатуре гауптштурмфюрер СС Мартин Фелленц, прибывший из Кракова для координации предстоящей «акции» на месте. Но из-за блокировки «еврейского квартала» возникли трудности с разгрузкой санитарного поезда, возразил ему Лидтке на это Фелленц язвительно заметил, что вермахт мог бы и сам выгрузить раненых. Разумеется, сказал он, лишение вермахта трудовой силы недопустимо, но вряд ли этот интерес в том, чтобы исключить из числа депортируемых чистильщиков сапог унтер-офицерам. Согласно рапорту, Фелленц «разъяснил майору Лидтке и присутствующим офицерам» (их было человек двадцать), что «переселение» евреев должно произойти в соответствии с приказом рейхсфюрера СС и оно будет осуществлено».

«Сегодня в Перемышле начинается переселение евреев. Переселение касается всех евреев, их жен и детей, чьи разрешения и рабочие карточки не проштампованы полицией безопасности. Каждый переселенный еврей может привезти с собой 10 кг багажа. <…> Любой еврей, который попытается избежать переселения, будет расстрелян. <…> Любой еврей, который попытается передать или отдать на хранение украинцу, поляку или другому еврею какие-либо товары (ценности, мебель, одежду), будет расстрелян…» Из объявления, расклеенного в гетто 27 июля 1942 года.

«В день первой акции в гетто Пшемысля я наблюдал из окна своего дома на улице Богуславского, как тысячи несчастных сидели на многолюдной площади» (Бернард Экерт). «В первый день операции евреев вывели на площадь Ивашкевича в окружении немцев и украинцев. Оттуда евреев отвели на вокзал» (Маркус Хэнд).

Евреев, «пригодных для транспортировки» (так – в немецких документах), пригнали на железнодорожную станцию, запихнули в товарные вагоны и отвезли в Белжец, где их немедленно отравили газом. Тех, кто пытался сопротивляться, расстреливали. В первом транспорте было 3850 человек. По окончании акции евреи были вынуждены собрать и передать полицейским властям немалую сумму денег «для оплаты транспортных расходов».

Объявление, расклеенное в гетто 27 июля 1942 года

Нетрудоспособных – детей, стариков и больных, около тысячи человек, – погрузили на восемь грузовиков и отправили в так называемое «местное переселение». Неподалеку от города их высадили и заставили раздеться, а затем залезть в вырытую яму, где они были расстреляны солдатами 1-го батальона Центрального полка полиции. В недавнем прошлом это был 307-й полицейский батальон, солдаты которого отличились в июле 1941-го в одном из первых массовых убийств евреев – в окрестностях Брест-Литовска.

Незадолго до начала уничтожения перемышльского гетто, 9 июля 1942 года, Гиммлер лично прибыл в Белосток, где посетил штаб этого полицейского полка. Рейхсфюрер СС стоял у истоков формирования полицейских сил гитлеровской Германии, поставив их под контроль СС, потом – СД.

Нахождение конечного пункта «местного переселения» – Гроховецкий лес – удалось установить лишь 60 лет спустя, на основании документов и показаний свидетелей, после чего там поставили черную гранитную плиту с посланием на двух языках: польском и иврите: «Земля, не закрой моей крови». Тогда же из немецких документов стали известны ужасающие подробности казни – дети не хотели спускаться в ров, набитый трупами, и бежали в лес, где на них начиналась настоящая охота. «Наши люди во всех случаях действовали с твердой решимостью».

В своих воспоминаниях первый комендант Аушвица Рудольф Хесс (он успел написать их до того, как его повесили в Польше) признавался, как тяжело ему было убивать по тысяче еврейских детей в день. «Когда мне приходилось толкать детей в газовые камеры, – жаловался Хесс, – у меня иногда начинали дрожать колени». Но потом перестали, так как ему все объяснил главный авторитет в этом вопросе, оберштурмбаннфюрер Адольф Эйхман. «Сначала нужно убить детей, – сказал он. – Потому что где логика, если убить взрослых мужчин, а поколение потенциальных мстителей оставить в живых».

Ровно те же слова, правда, с прямо противоположным смыслом, можно найти в эссе «Детство и смерть» Александра Гельмана, в детстве узника Бершадского гетто, где погибли 10 из 12 членов его семьи. «Я еще не понимал, что такое смерть, а уже видел десятки, сотни мертвых тел, фактически я три года жил в морге. Я скажу страшную вещь: если вы, взрослые, решите начать войну, поубивайте сначала всех детей. Потому что дети, которые останутся живыми после войны, будут сумасшедшими, они будут уродами».

Что двигало палачами? В числе прочего – страх перед возможным возмездием. «За всю историю евреев много раз пытались уничтожить, но никогда не доводили до конца, – пишет Бентин в одном из своих отчетов, приводя слова некоего гауптштурмфюрера. – Оставшиеся в живых становились могильщиками своих преследователей». По всей вероятности, говоривший в прошлом имел отношение к Компартии Германии (такое часто случалось) и, уж во всяком случае, был знаком с Коммунистическим манифестом с его тезисом о «пролетариате – могильщике буржуазии».

На самом деле немногие из выживших в Холокосте строили планы мести. Самый известный случай – создание Аббой Ковнером, одним из руководителей подполья Вильнюсского гетто, организации мстителей, охотившихся за бывшими нацистами. В планах организации была идея тотальной мести: за шесть миллионов евреев должны были погибнуть шесть миллионов немцев. Однако его план отравить ядом водопровод в Гамбурге и Нюрнберге сорвался. Удалось лишь обрызгать мышьяком хлеб в пекарне, предназначавшийся для лагеря военнопленных в Нюрнберге, где содержались бывшие эсэсовцы (были ли среди них погибшие – не известно).

После «акции»

«Ренушка не получила штамп о разрешении на работу, а оно ей было необходимо, чтобы избежать депортации, так что ей пришлось прятаться, – пишет ее сестра. – Нацисты нашли Рению Шпигель на чердаке заброшенного дома и расстреляли ее».

27 июля «акция» не закончилась. 31 июля и 3 августа было отправлено на смерть еще шесть тысяч человек.

«Четверг, 30 июля, вечер, юденрат, – пишет Александра Мандель. – Дулдиг стоит у окна на втором этаже и произносит горячую речь, призывая всех, кто не имеет штампов на карточках, собраться для «переселения». <…> Ходит множество слухов о том, куда мы направляемся. Юденрат и Дулдиг их приукрашивают: в деревню, в организованный лагерь для евреев под Львовом, управляемый дирекцией, выбранной из числа уважаемых евреев».

Александра Мандель в своих заметках клянет «семьи членов юденрата – этого клана, застрахованного от катастрофы, которая вот-вот обрушится на нас». На самом деле ни от чего они не были застрахованы. Дулдига и его заместителя расстреляли на следующий день после описываемых событий. Эта судьба ждала практически всех глав юденратов. А те, кому удалось выжить, попали под советский военный трибунал. Рука не поднимается назвать их коллаборационистами, ведь они шли на вынужденное сотрудничество с нацистами, руководствуясь желанием сохранить жизнь хотя бы части общины (и в том числе себе и своим близким). В переговорах (если их можно так назвать) с нацистами они доказывали «полезность» труда узников, в результате чего иногда удавалось сократить число отобранных для уничтожения.

Скажем, глава юденрата Виленского гетто Якоб Генс, тоже не избежавший смерти от рук нацистов, мотивировал свое участие в составлении списков на депортацию и помощь карателям со стороны «еврейской полиции» тем, что иначе число жертв было бы гораздо большим.

Адольф Гершман, возглавлявший юденрат в Жмеринке (как и Дулдиг, адвокат, владевший несколькими языками), сумел превратить гетто в источник незаменимой для вермахта рабочей силы. Но в воспоминаниях выживших узников остался образ немецкого пособника, расхаживавшего по гетто с тяжелой палкой в руке. «Он ударил меня по голове своим резиновым шлангом, – давал показания в советском военном трибунале 18 декабря 1944 года один из свидетелей по его делу, Герш Гельман. – Кончик шланга соскользнул и попал мне в левый глаз, после чего я его потерял». Представьте, избранная Гершманом стратегия выживания сработала. В Жмеринке, после освобождения советскими войсками, выжило три тысячи евреев. Возможно, это отчасти объяснялось тем, что Жмеринка входила в состав переданной немцами в румынское Губернаторство Транснистрия. В других частях оккупированной Украины погибли практически все, за малым исключением. Гершман, как «пособник», был приговорен советским военным трибуналом к расстрелу.

Благодаря Баттелю, около 3,5 тысячи работавших на вермахт евреев остались живы. Сколько из них пережили Катастрофу, не известно. В 2008 году режиссер Джон Рейли, собираясь снимать художественный фильм, посвященный Баттелю, обнаружил свидетельства трех выживших благодаря ему (двое из них были тогда детьми).

Сразу после «акции» Баттель позвонил армейскому начальству в Краков и пожаловался на нехватку рабочих в результате «переселения». Ему пошли навстречу, сказав, что все скрывшиеся «еврейские помощники» вермахта, кто не имеет удостоверения с печатью гестапо, могут явиться за ней в бюро по трудоустройству. В тот же день он присутствовал там, чтобы удостовериться в получении ими необходимого штампа.

…Их списка нигде нет, в отличие от знаменитого «списка Шиндлера», включавшего около 1200 еврейских заключенных – сотрудников его фабрики. Тот мотивировал свою борьбу за них тем же самым, что и Баттель: они, мол, вписываются в концепцию «полезного еврея», помогающего вермахту. Чтобы те или иные евреи не были отбракованы как «ненужные», старикам занижался возраст, подросткам – наоборот, прибавлялся. Примерно тем же занимался Баттель, выторговав у гестапо исключение из «акции» рабочих от 16 до 35 лет и добавляя к ним некоторых из тех, кто превышал этот предел. В их числе был Ян Цитрин – впоследствии житель Монреаля Джон Баран, чью историю я вычитал в «Блоге еврейского Перемышля».

«В сентябре 1939 года меня призвали в армию, а в начале октября, после поражения Польши, я приехал в Перемышль, где оставался и после оккупации города. <…> В сентябре 1943 года, после ликвидации гетто, я с поддельными документами покинул Перемышль и отправился в Соколики, где в течение месяца жил в крошечной комнатке на чердаке у Яна Масловского. Поскольку на чердаке было очень холодно, мне пришлось отправиться в Тарнов, где с поддельными документами спрятался в свинарнике некоего Горского».

Помимо своего рассказа о пережитом, его автор разместил в блоге «аффидевит» Майкла Кампеля, жителя Нью-Йорка, заявившего под присягой, что, будучи узником гетто в Перемышле, видел г-на Барана, ранее Цитрина, и его нынешнюю жену Мари Роуз Клигер в 1942 году, а затем, уже после своего побега из гетто, встретил его в сентябре 1943 года в Тарнове. Сам Кампель вскоре после этой встречи был пойман немцами и отправлен в концлагерь Плашов под Краковом, где пробыл до 1944 года.

Плашов – это название мне было известно. Когда в конце 1944 года концлагерь Плашов из-за приближения фронта закрыли, большинство узников – больше 20 тысяч мужчин, женщин и детей – были отправлены в лагеря смерти. Тогда же Оскар Шиндлер выторговал у командования возможность принять евреев из Плашова на свое предприятие, постепенно превратившееся в большой завод по производству эмалированной посуды для немецкой армии. Узнав о том, что 300 женщин из его списка были отправлены в Аушвиц, Шиндлер послал туда свою помощницу для переговоров об их освобождении. Та сумела договориться, пообещав платить за каждую работницу 7 немецких марок в день. Это единственный случай в истории лагерей смерти, когда людям дали возможность покинуть их территорию живыми.

Оскар Шиндлер

Еще одна связанная с этим история известна от Франсиско Вихтера, который 18-летним юношей попал в заветный «список Шиндлера». Он не раз вспоминал, как зимой 1945 года на заводе получили известие, что на ближайшей железнодорожной станции стоит на запасных путях вагон, откуда раздаются человеческие стоны. Шиндлер отсутствовал, и на станцию Троттау в сопровождении нескольких рабочих поехала его жена Эмилия. Она велела вскрыть запломбированный вагон, и в нем оказалось 110 предельно истощенных и обмороженных людей. Их не довезли до Аушвица, случился какой-то сбой, вагон отцепили и загнали в тупик, где он простоял несколько недель. Эмилия Шиндлер забрала с собой в Брунлиц (туда переместился завод из Кракова) полуживых людей, где их удалось выходить.

В «трудовом» лагере

По окончании «акции» гетто было разделено на две части, одна из которых была официально объявлена трудовым лагерем. За новые заборы из колючей проволоки вокруг его границ пришлось заплатить евреям.

Приказом, изданным Верховным командованием сухопутных войск 31 октября 1942 года, сообщалось, что отныне «рабочих евреев» можно терпеть только в лагерях, под контролем СС, «однако и там однажды евреи должны исчезнуть в соответствии с желанием фюрера», а от офицеров требуется занять «бескомпромиссную позицию» по отношению к иудаизму». «Не должно иметь места ни малейшей связи между офицером и каким-либо представителем еврейской расы», – говорилось в приказе управления кадров ОКВ. И, наконец, изданный в том же месяце приказ штаб-квартиры фюрера гласил: «Каждый офицер, несогласный с мерами против евреев, подлежит преданию военному суду». Весь этот поток «нормотворчества», скорее всего, был следствием волны, поднятой после того, как инцидент на мосту через реку Сан получил известность.

Радикальная воля нацистов к «окончательному решению еврейского вопроса» не знала границ. Пренебрегали даже здравым смыслом. В 1942 году Министерство транспорта дважды запрещало использовать железные дороги восточного направления для каких бы то ни было перевозок, не связанных с военными нуждами. Немецкой армии под Сталинградом был жизненно необходим каждый вагон с боеприпасами или пополнением, и тем не менее оба раза по настоянию СС делалось исключение для депортаций евреев в лагеря смерти – поезда и железнодорожные пути обслуживали решение «еврейского вопроса»[13].

10 августа 1942 года Баттель созвал совещание с участием представителей гражданских властей, где объявил о решении высшего полевого командования, согласно которому евреи, работающие на вермахт, берутся под военную охрану. Вермахт вправе назначать свои собственные еврейские советы, отвечает за их безопасность, и никто иной больше не имеет права отдавать им приказы.

Присутствовавший на том совещании Бентин сделал вывод, что майор Лидтке вынашивал идею создания «образцовой еврейской общины» под защитой вермахта. И не преминул довести свое возмущение до начальства. Доложил он и о своей беседе с Баттелем и Лидтке, в ходе которой у них поинтересовался, должна ли полиция предварительно спрашивать разрешения местного командования в случае уголовного или политического преступления, совершенного евреями. Бентин полагал, что то был риторический вопрос, ответ на который подразумевался. Каково же было его удивление, когда он услышал в ответ, что полиция может «принимать меры против соответствующих евреев» лишь после получения согласия местного командования. Естественно, это вызвало его недовольство, и Бентин квалифицировал случившееся в своем рапорте как «свидетельство немецкой разобщенности».

Некоторая разобщенность и вправду имела место. На самом верху – тоже. Речь о расхождениях между Куртом фон Гинантом и Вильгельмом Крюгером по «еврейскому вопросу». Их не назовешь принципиальными – они касались лишь сроков его «решения». Крюгер стремился к скорейшей «ликвидации», а Гинант предлагал избавляться от евреев постепенно. «Немедленное удаление евреев будет иметь следствием значительное сокращение военного потенциала рейха и по меньшей мере кратковременную остановку снабжения как фронта, так и войск в Генерал-губернаторстве», – писал Гинант в штаб оперативного руководства ОКВ. Доля евреев среди квалифицированных рабочих велика, приводил он аргументы в пользу своей точки зрения, и их отсутствие скажется, в частности, на ремонте автотранспорта, поэтому отправлять их в лагеря смерти можно лишь по мере поступления замены. На его мнение ссылался майор Лидтке, которого назначили комендантом Перемышля по рекомендации генерала фон Гинанта. Оба они одновременно расстанутся со своими должностями осенью 1942 года. Фон Гинанта уволят по доносу Крюгера Гиммлеру, а его преемнику генералу Хенике придется исполнять полученную в октябре директиву о немедленной замене евреев «арийской» рабочей силой.

Впрочем, Крюгер тоже недолго усидит в своем кресле. Виной тому один из его подчиненных – Конрад Морген (1909–1982), судья эсэсовского суда. Он слишком резво расследовал факты коррупции среди высокопоставленных эсэсовцев в оккупированной Польше, в связи с чем Крюгер прикомандировал его к полевому суду отправлявшейся на Восточный фронт дивизии СС «Викинг». Это не понравилось Гиммлеру, и тот отправил на фронт самого Крюгера, и тому пришлось сменить покои Краковского замка на блиндаж дивизии «Принц Ойген», действовавшей против югославских партизан. А Моргену рейхсфюрер поручил расследовать дела о коррупции в концлагерях, пяти комендантам которых тот предъявил обвинения. Один из них – комендант упоминавшегося выше лагеря Плашов Амон Гет, попавшийся на расхищении еврейской собственности, которая по нацистским законам принадлежала рейху. Другой – комендант Бухенвальда Карл Отто Кох, расстрелянный по приговору, вынесенному Моргеном.

Кем он был, всего лишь честным служакой? Или же его настойчивость в преследовании палачей объяснялась еще и сочувствием к их жертвам? На Нюрнбергском процессе, где Морген выступал в качестве свидетеля, американский судья поинтересовался, почему он осуждал эсэсовцев лишь за кражи, в то время как в лагерях, по его же словам, постоянно происходило уничтожение множества людей. Бывший эсэсовский судья отвечал, что он никого не мог обвинить в истреблении миллионов в газовых камерах и судебное преследование за другие преступления было его единственным средством противодействия истреблению людей, остановить которое он никак не мог. В этом смысле, возможно, есть что-то общее между Моргеном и Баттелем, который в своем противостоянии эсэсовцам ссылался на интересы рейха.

«Внутреннее расследование»

Как только покончили с евреями, принялись за «своих». Правда, поначалу Баттель отделался недолгим домашним арестом. Больше того, всего через три недели после инцидента на мосту он получил звание капитана, к которому был до того представлен. Куда более болезненным для него было лишение полученной в Первую мировую войну награды – Железного креста второго класса «За военные заслуги».

Надо сказать, те немецкие офицеры, кто так или иначе помогал евреям, далеко не всегда строго наказывались. Разговоры о том, что они рисковали жизнью, несколько преувеличены. Скажем, дисциплинарными санкциями отделался военный комендант местечка Городенка Черновицкой области капитан Фриц Фидлер, укрывший во время «акции» две еврейские семьи в погребе своего дома и однажды запретивший доступ эсэсовцам к еврейским рабочим комендатуры.

Ни один военнослужащий, полицейский, жандарм или эсэсовец не был казнен за отказ участвовать в убийствах евреев. На послевоенных процессах многие из них утверждали, что подобный отказ повлек бы за собой расстрел на месте, но это, как уверяют немецкие историки, неправда, попытка оправдать свое поведение. После изучения множества документов им не удалось найти ни единого такого случая. Когда полицейские отказывались убивать безоружных людей, их, как правило, без особых последствий возвращали в свое ведомство.

Другое дело – «пособники евреев» из простых немцев. Те подвергались увольнениям и запретам на профессию, их отправляли в концлагерь (часто без указания срока), накладывались и денежные штрафы. Иногда «виновных» без суда и медицинской экспертизы помещали в психиатрические больницы, показывая остальным, что проявления солидарности с евреями – аномальное поведение и признак психической ненормальности. Как правило, помогавшие евреям понимали, на что идут. Того же Оскара Шиндлера арестовывали трижды – за «братание» с евреями и поляками и подкуп должностных лиц, и его жена Эмилия каждый раз – при помощи влиятельных друзей – вытаскивала его из гестапо.

И тем не менее в Германии находились смельчаки, демонстративно встававшие со своего места в трамвае, метро или поезде, предлагая его носителю повязки с шестиконечной звездой, ношение которой было обязательным для всех евреев старше шести лет.

В августе – сентябре 1942 года по требованию штаба СС и полиции в Кракове против Баттеля было проведено «внутреннее расследование», о котором ему самому не было известно. В архивах сохранились 40 страниц свидетельских показаний. Против «адвоката евреев доктора Баттеля» давали показания те же эсэсовцы, имена которых упомянуты выше – Беттин, Фелленц и другие.

В ходе внутреннего расследования из местных органов НСДАП в СС сообщили, что «доктор Баттель не имеет никаких заслуг перед партией». Это, похоже, не совсем так, иначе вряд ли его сделали бы членом гаулейтунга, правда, временно. Гаулейтунг был высшим партийным органом в каждой административно-территориальной единице – гау (обком по-нашему), подчинявшейся аналогу ЦК – рейхслейтунгу.

Правда, в 1936 году Баттель предстал перед партийным судом за предоставление экс-адвокату-еврею ссуды, вернуть которую тот должен был путем отработки в офисе Баттеля. Высший партийный суд вынес ему предупреждение и лишил права занимать должности в партии в течение одного года.

К результатам расследования проявил интерес рейхсфюрер СС собственной персоной. Однако, изучив материалы, он почему-то решил правовых мер к Баттелю покуда не предпринимать и поставил вопрос о его наказании «по партийной линии». И направил всю компрометирующую Баттеля документацию самому Мартину Борману, начальнику партийной канцелярии. В сопроводительном письме от 3 октября 1942 года Гиммлер сообщает дорогому товарищу по партии («lieben Parteigenossen»), что отдал приказ арестовать Баттеля, как только окончится война, а до того советует привлечь его к партийному суду и исключить из НСДАП.

Чем объясняется подобная снисходительность второго по могуществу человека в рейхе? Почему с Баттелем не расправились сразу? Думаю, Гиммлер понимал, что судебный процесс, даже в военном суде, мог бы вынести наружу тщательно скрываемые ото всех массовые убийства евреев. Потому он, возможно, и отказался от дисциплинарного слушания «дела Баттеля», которое неизбежно крутилось бы вокруг «переселения» евреев. К тому же, вероятно, ему не хотелось выносить сор из избы. Я имею в виду расхождения армии и СС по «еврейскому вопросу». Так это или не так, но Баттель оставался на своей должности в Перемышле еще целый год. Сам он после войны объяснял это покровительством со стороны военного коменданта Кракова генерал-майора фон Хеберта и его адъютанта.

Впрочем, это не помешало Гиммлеру тогда же выпустить указание, предписывающее «без всякого снисхождения действовать против тех, кто, исходя якобы из интересов вооруженных сил, противится обращению с евреями, – на деле они хотят лишь поддержать евреев и их гешефты».

История Баттеля – это еще и история его непосредственного начальника, поддержавшего своего адъютанта, ведь только он мог отдавать приказы. Майор Макс Лидтке в глазах эсэсовцев был не менее «виноватым», чем Баттель. Его формально не наказали лишь потому, что он занимал свой пост всего несколько дней. Лишь спустя два месяца, 30 сентября 1942 года, Лидтке уволили с должности коменданта и перевели на Восточный фронт – в 1-ю танковую армию, воевавшую на Северном Кавказе.

Конец гетто

Комендантом трудового лагеря в гетто стал унтершарфюрер СС Йозеф Шваммбергер – «ангел смерти», как его называли узники. «У него была привычка заходить в гетто и убивать без всякой причины», – вспоминал один из нескольких выживших, Сэм Нуссбаум. Другой выживший – Михаэль Гольдман-Гилад – рассказывал, как тот ходил с собакой по кличке Человек на кожаном поводке с железной пряжкой и, указывая на избранную жертву, обращался к ней, собаке: «Человек, хватай собаку!»

Михаэлю было 16 лет, и, как и нескольких других мальчишек, его использовали в качестве носильщика. «Летом 1943 года, незадолго до ликвидации гетто, эсэсовцы обнаружили, что начальник железнодорожной станции в Перемышле был обращенным евреем, и он был казнен вместе со своей семьей, хотя его жена не была еврейкой. Мы должны были отправиться на нашей повозке к нему домой за пределами гетто и перевезти все оттуда в лагерь. Когда мы вошли в дом, я увидел в гостиной очень большую библиотеку, особенно много было книг о поездах. Мы уже знали, куда везут в поездах евреев. Я решил, когда мы доставим эти книги в лагерь, то их спрячу, чтобы они не попали в руки немцев». Об этом стало известно Шваммбергеру, он ударил юношу и велел принести скамейку. «Скамейка была особая, на нее клали любого, кого Шваммбергер решал наказать. После 25 ударов пряжкой на конце поводка он переводил человека из рабочего гетто «А» в нерабочее «Б», откуда время от времени отправляли транспорты в лагеря смерти. Там содержались женщины и дети, впрочем, к этому моменту детей больше не было. Когда меня уложили на скамейку, я начал считать и успел досчитать до 15, а потом потерял сознание. <…> Во время порки людей выводили во двор в качестве свидетелей, и мои друзья насчитали восемьдесят ударов плетью».

Массового вооруженного сопротивления в Перемышле не было. А не массовое – было. Один из узников гетто, Меир Кребс, ударил ножом полицейского. Его повесили в апреле 1943 года вместе с узником, известным только по фамилии Грин, одним из 12 молодых людей, бежавших из гетто (остальных убили при задержании по пути к партизанам недалеко от города).

Осенью 1943 года Гиммлер отдал приказ о сворачивании всех трудовых лагерей в округе Люблин. Поводом к этому решению послужили еврейские восстания, произошедшие в Треблинке и Собиборе. «В четверг, 2 сентября 1943 года, на рассвете началась ликвидация обоих гетто, – вспоминал Мордехай Шатнер. – Был отдан приказ всем собраться во дворе гетто. Евреи стали прятаться в укрытиях». Никто не хотел умирать. Немцы с помощью латышского полицейского батальона вытащили из укрытий три с половиной тысячи евреев, погрузили их в товарные вагоны и отправили умирать в Аушвиц.

11 сентября 1943 года сверили цифры и выяснили, что около 1200 человек все еще числятся пропавшими. Начальник гестапо Бенневиц (он сменил Бентина) пообещал всем евреям, явившимся добровольно, отправку в трудовой лагерь. Кто-то сам вышел из укрытия, кого-то нашли перевернувшие все гетто полицейские с собаками и саперами. Их выстроили на площади перед бывшей гимназией, и Бенневиц приказал провести перекличку. «Через несколько минут собравшиеся на площади поняли, что это смертный приговор, – пишет Мордехай Шатнер. – …Бенневиц выразил пожелание, чтобы никто не кричал и не плакал. Он сказал, что будут стрелять в затылок, а пятьдесят человек должны сразу раздеться и без промедления отправиться на место казни… В тишине, без слез, с покорностью все пошли на смерть. Казнь длилась шесть часов». Все это происходило неподалеку от центра города, в двухстах метрах от оживленного вокзала. Тела убитых сжигали на том же месте в течение пяти дней, а пепел был брошен в реку Сан.

Последние двести узников очистили территорию гетто и отсортировали имущество погибших для отправки в Германию, после чего их самих отправили в Аушвиц, а город объявили «свободным от евреев».

Гетто было разрушено в феврале 1944 года. В течение последующих пяти месяцев, остававшихся до освобождения города, эсэсовцы выследили и убили еще около ста скрывавшихся евреев. В мае 1944 года были расстреляны 27 человек – последние из числа прятавшихся евреев, вместе с помогавшими им членами семьи Курпель. Пережили войну немногим более трехсот человек, укрытых в так называемых «бункерах» соседями-поляками, рисковавшими не только своей жизнью, но и жизнью всей своей семьи. Немногие выжившие евреи покинули свои укрытия 27 июля 1944 года, аккурат во вторую годовщину «акции». В этот день Перемышль был освобожден Красной армией.

Спасатель

«Меня зовут Сара, – написала в соцсети в январе 2021 года 49-летняя Сара Банк-Вольф из Израиля. – Мой отец родился в 1939 году в Перемышле, ему вместе с родителями удалось выбраться из гетто до его ликвидации. Они и еще 13 евреев были спрятаны праведником, имя которого мне неизвестно, в подвале дома, находившегося всего в 125 футах от границы гетто, и жили там в течение двух лет, пока не были освобождены русскими. Я пишу в надежде, что кто-то из них выжил и, возможно, знает, кто этот человек».

Кое-что об этом человеке ей все же было известно – от матери. Вроде бы после войны тот женился на одной из спасенных им евреек и переехал в Новую Зеландию. Вот почему Сара написала в новозеландский музей Холокоста. Ответила ей сотрудница музея Энн Биглхол, которая, как оказалось, знала эту историю от Евы Вудбери. Отец Евы – докер Владимир Рышко – эмигрировал в Новую Зеландию в 50-х годах. Сара написала Еве, и та ей ответила.

Владимир Рышко

«Привет, Сара. Ваше письмо кажется чудом. Я дочь Владимира Рышко и Ренни Рышко (урожденной Ривки Шильдкраут). <…> У меня есть список из 16 человек, которых отец прятал в подвале своего дома с 1942 по 1944 год. В их числе моя мать».

В июне 1944 года у Владимира и Ривки родился ребенок, старший брат Евы (она родилась уже в Новой Зеландии). «Ее (будущую мать Евы. – Л. С.) ночью отвезли в дом к двоюродной сестре моего отца, где она родила сына Джорджа. Сыпались бомбы, до освобождения оставалось всего 23 дня. Потом они поженились и прожили вместе 35 лет». Владимир Рышко умер в 1978 году, Ривка – в 2011 году.

Такая вот история со счастливым концом. Надо сказать, не единичная. В июне 2022 года в возрасте 102 лет умер Юзеф Валажчик, участник польского сопротивления, спасший 30 евреев, наняв их за взятки на мукомольный завод, которым управлял. В одну из них – Ирену Фронт – он влюбился и, добыв фальшивые документы, вступил с ней в фиктивный брак.

Из письма Евы Сара Банк-Вольф узнала, что у Евы и ее брата Джорджа есть список спасенных евреев, и среди них Файнгольд, ее девичья фамилия. После того как об этой истории написала английская газета (по словам Евы, до того ни один из спасенных не объявлялся), отозвалась 91-летняя Розали Харт, сообщившая, что Мейер и Регина Дорнбуш из списка прятавшихся в том подвале – ее дядя и двоюродная сестра.

Возвращение в Бреслау

В 1943 году Баттеля перевели на службу в родной город Бреслау, а в марте 1944 года демобилизовали из вермахта по болезни сердца. Он вернулся к профессии, продолжив вести адвокатскую деятельность.

С самого начала власти нацистов роль адвоката была незавидной. Упоминавшийся выше Уильям Ширер в своей книге «Взлет и падение Третьего рейха» делится впечатлениями о заседании «Народного суда» в 1935 году, на котором разрешили присутствовать иностранным корреспондентам. Его «поразила царившая там обстановка военно-полевого трибунала, где представить свидетелей защиты было практически невозможно (да разве нашелся бы тот, кто отважился выступить в защиту обвиняемого в «государственной измене»?)». «У врагов нации не должно быть защитников!» – говорил президент Народной судебной палаты Роланд Фрейслер, которого Гитлер во время одного из своих застольных разговоров назвал «настоящим большевиком». Тот и вправду одно время был членом партии большевиков, вступил туда, будучи в русском плену, куда попал в Первую мировую. Куда он только не вступал – в 1942 году принимал участие в Ванзейской конференции, в 1944-м судил участников антигитлеровского заговора 20 июля, отправив большинство подсудимых на виселицу.

Незадолго до конца войны Баттель был призван в фольксштурм – отряды народного ополчения, созданные фюрером осенью 1944 года. Между прочим, за организацию фольксштурма отвечал Мартин Борман, в чьей канцелярии пылился компромат на Баттеля, ход которому предполагалось дать после войны.

Бреслау в конце войны

Красная армия подошла к городу в феврале 1945 года. На протяжении почти всей Второй мировой войны Бреслау был далек от боевых действий и потому стал пристанищем для беженцев, в какой-то мере повторив судьбу Перемышля 1939 года. Масштабы, конечно, были иными – население города выросло почти до миллиона человек. Гауляйтер Карл Ханке объявил город крепостью – цитаделью, которую нужно удержать любой ценой. В обороне Бреслау вместе с солдатами вермахта участвовали 10 тысяч членов фольксштурма. Сопротивлялись отчаянно, им удалось сковать действия одиннадцати советских дивизий. Город выдержал долгую осаду, продолжавшуюся с января 1945 года до 6 мая – дня капитуляции гарнизона. Баттель, как и многие другие, попал в плен.

Так вышло, что Макс Лидтке попал в плен почти одновременно с Баттелем. Конец войны он встретил на датском острове Борнхольм. Уже после того, как 5 мая 1945 года британские войска освободили Данию, немецкий гарнизон на Борнхольме все еще продолжал оказывать сопротивление и сдался советскому десанту лишь спустя неделю.

Баттель, в отличие от большинства пленных, был освобожден всего лишь год спустя, по-видимому, как нетрудоспособный. Лидтке провел в плену 8 лет и до освобождения не дожил. Бреслау был включен в состав Польши и стал Вроцлавом. Гумбиннен, откуда родом Лидтке, вошел в состав Советского Союза, где был переименован в Гусев, в честь капитана Красной армии, погибшего в бою за город.

Обещание Гиммлера наказать Баттеля после войны, понятно, осталось невыполненным. И тем не менее он был наказан, и довольно сурово. По иронии судьбы, Баттель пострадал за свое нацистское прошлое.

После войны в Западной Германии повсеместно действовали комиссии по денацификации, до 1950 года рассмотревшие материалы на 6 млн человек. Каждый немец старше 18 лет был обязан заполнить их опросный лист из 131 вопроса, в противном случае он не получал разрешение на работу и продуктовые карточки. Ответы сверялись с сохранившейся картотекой и архивными материалами. Когда в 1947 году до него дошла очередь, Баттель не скрыл, что был членом партии, и это обстоятельство повлияло на решение комиссии. Она могла назначить штраф, но решила наказать «нациста» построже – на долю Баттеля выпал запрет на профессию. Ему не позволили вернуться к юридической практике, отказав в адвокатском статусе. Был членом НСДАП или не был – больше ничего комиссию не интересовало. В детали не вдавались.

Одной из таких «деталей» был знак «За борьбу с бандами», которым был награжден биолог Ганс Бейтельшпахер, в 1949 году успешно прошедший процесс денацификации. Между тем бандитами нацисты называли партизан или даже мирное население оккупированных территорий, а сам Бейтельшпахер во главе 443-го казачьего батальона проводил в Псковской области тактику «выжженной земли». Для комиссии было важно лишь то, что он никогда не был членом нацистской партии.

Жена Геринга Эмми на заседании комиссии по денацификации

Баттель обжаловал решение комиссии в суде. Через восемь лет после смерти бывшего мужа Кете Вагнер (они после войны развелись, она вышла замуж за другого) обнаружила в записях Баттеля его аргументы, выдвинутые в том судебном процессе. «В 1942 году я был наказан по докладу двух высших руководителей Службы труда рейха выговором, занесенным в мои военные документы, за то, что во время переговоров с юденратом пожал руку еврею Дулдигу. <…> Я предпринял военные действия против преследования евреев в Польше. Следствием этого – помимо домашнего ареста, лишения креста «За военные заслуги» и штрафного перевода – стало расследование против меня по приказу штаба, которое несколько раз грозило перейти в руки гестапо» (о внутреннем эсэсовском расследовании ему ничего не было известно. – Л. С.).

Баттель «всегда действовал по справедливости», свидетельствовал из США его шурин-еврей Эдуард Геймс. Он переехал туда в 1937 году и на привезенные деньги купил огромный участок земли на калифорнийском побережье, который со временем стал частью Национального парка Пойнт-Рейс. Геймс сообщил суду, что «доктор Баттель, рискуя жизнью, помог ему и его жене спасти их жизнь и имущество, когда они бежали в 1933 году в Швейцарию. Он содействовал не только их эмиграции, но впоследствии даже посетил их за границей, чтобы решить финансовые вопросы». Помимо Геймса, другие свидетели сообщили суду о его «лояльном юридическом представительстве еврейских бизнесменов». Тем не менее апелляционный суд Хоххайма признал Баттеля «последователем нацизма» и запретил заниматься юридической практикой. Ему с трудом удалось устроиться на скромную менеджерскую должность на небольшой стекольный завод.

Ничего удивительного. Больше половины высокопоставленных чиновников, работавших в Министерстве юстиции ФРГ в послевоенные годы, были во времена Третьего рейха членами НСДАП. Это выяснилось в 2016 году в результате четырех лет работы специальной комиссии, созданной по инициативе все того же Министерства юстиции.

Зато денацификация не затронула служившего с ним вместе в комендатуре Перемышля Фридриха Грюна. Он, ровесник Баттеля, тоже дослужившийся до капитана, на комиссии по денацификации дал под присягой следующие показания. О «действиях, направленных против евреев», не мог ничего сказать, он лишь слышал, что все евреи из гетто были эвакуированы «на другие работы». Сам он ни разу не был свидетелем насилия над евреями и никогда не видел в Перемышле «мертвого еврея». Понадобилось почти два десятилетия, чтобы на допросе в качестве свидетеля в гамбургском суде его память несколько улучшилась. Все же Грюн кое-что видел, просто он не мог знать, что «переселение» означает уничтожение. В его показаниях есть эпизод, как комендант попросил его взглянуть на евреев, привезенных Баттелем в подвал комендатуры 26 июля 1942 года. «Когда я вошел туда, ко мне подошли двое, юристы, и бросились передо мной на пол, целовали мои сапоги и просили спасти их. Я, конечно, ничего не мог для них сделать, потому что об этом стало бы известно, и у ортскоменданта были бы проблемы с СС». У Грюна в дальнейшем все сложилось благополучно, он преподавал в гимназии до выхода на пенсию (1956). Все как обычно, до нацистов он учил и воспитывал детей в духе Веймарской республики, потом, до августа 1939 года, – сменил пластинку, а после службы фюреру снова стал учителем в свободной Германии, при Аденауэре.

Еще один, с позволения сказать, педагог – бывший гауптштурмфюрер СС Мартин Фелленц, представитель высшего командования СС и полиции в Кракове, ответственный за проведение «переселения» евреев в Перемышле. В отличие от Баттеля, в 1946 году он был оправдан в ходе денацификации. И только в 1963 году обвинен в военных преступлениях, а спустя три года суд присяжных в Киле приговорил его к семи годам лишения свободы. Фелленц вину не признал, уверяя судей, что никогда не был на «переселении». Может, и не был – в том не было необходимости, он ведь занимался всего лишь координацией массовых убийств.

В основу его обвинения легли появившиеся, казалось бы, из ниоткуда те самые 40 страниц эсэсовского «внутреннего расследования», на основании которых должен был быть обвинен Альберт Баттель. На них – письменные показания офицеров СС, находившихся в Польше в 1942 году, одним из которых был Фелленц, о том, как обер-лейтенант вермахта угрожал стрелять в эсэсовцев и как он вывез несколько сотен евреев из гетто и приказал кормить и защищать их, действуя против интересов государства. Эти показания послужили доказательством для осуждения Фелленца.

Выйдя из заключения, Фелленц много лет преподавал в музыкальной школе во Фленсбурге. В свободное от работы время увлекался хоровым пением, в 1996 году Немецкая хоровая ассоциация наградила его золотым почетным знаком. Написавший когда-то Марш верности СС, он до конца своей долгой жизни (до 2007 года) аранжировал народные песни и марши.

Мартин Фелленц

Альберт Баттель и Макс Лидтке – оба умерли в одном возрасте – в 61 год, первый – в 1952 году в арендованной квартире под Франкфуртом-на-Майне, второй – в 1955 году в лагере для военнопленных под Свердловском. Бывший комендант Перемышля до освобождения не дожил. В отличие от эсэсовского генерала Штреккенбаха, чьи подчиненные издевались над евреями в первые дни оккупации города на реке Сан. В том же 1955 году тот благополучно вернулся из СССР в Германию и умер в 1977 году своей смертью в Гамбурге – городе, где начинал свою карьеру в должности начальника гестапо.

«Окончательное решение»

Раз уж на этих страницах второй раз пришлось упомянуть имя эсэсовского генерала Бруно Штреккенбаха, затрону вопрос, ответ на который довольно-таки трудно найти. Каким было решение о поголовном уничтожении евреев и существовало ли оно вообще? Письменного приказа на этот счет никто никогда не видел, ни один из главных помощников Гитлера в ходе послевоенных допросов даже не упоминал о его существовании. Некоторые историки полагают, что его и вовсе не было. В каком смысле не было? Не было в письменном виде? Или же просто не было?

Вряд ли кому-то надо объяснять, что эвфемизмом «окончательное решение» обозначалось уничтожение еврейского населения Европы. Правда, в документах он встречается исключительно редко. «Охотник за нацистами» Симон Визенталь уже в восьмидесятые годы обратился к бывшему гитлеровскому министру Альберту Шпееру с вопросом, когда тот впервые услышал это выражение. «Только после войны, – ответил он, – ни Гитлер, ни Гиммлер его не употребляли».

Английский историк, исследователь Холокоста Мартин Дин уверял меня, что единого «окончательного решения» не было, оно принималось по частям – с весны 1941-го до лета 1942-го – и исполнялось по частям, евреев убивали в разное время в течение всей войны. Не исключено, что «окончательное решение» поначалу было просто прозрачным намеком Гитлера, понятным тем, кому он был адресован. Ведь все они, и Гиммлер прежде всего, были морально к нему готовы, а дальнейшее уже зависело от их инициативы.

Со всем этим можно было бы согласиться, если бы не одно «но»: начавшееся практически сразу после вторжения немцев в Советский Союз повальное уничтожение советских евреев, всех, включая женщин и детей. Доказательство существования приказа об «окончательном решении» обнаружено мною в материалах одного архивного уголовного дела – по обвинению того самого Бруно Штреккенбаха, к 1941 году занявшего один из самых высоких постов в эсэсовской иерархии – начальника 1-го отделения РСХА, а в конце войны оказавшегося в советском плену.

Так вот, в его собственноручных пояснениях, данных на следствии, есть следующий пассаж: «С началом похода на Россию мероприятия против евреев приняли новую стадию. Был отдан приказ о широкой ликвидации евреев. Мне не совсем ясно, от кого исходила эта инициатива. По заявлению Гейдриха, об этом высказался сам фюрер на одном из совещаний, что он намеревался разрешить основательно вопрос о евреях в Европе, а ликвидация евреев во время войны не произведет большой сенсации во всем мире. Этот приказ, хотя и держался в секрете, вскоре стал повсюду известен и вызвал большое возбуждение, так как имелось много людей, которые были с ним не согласны».

Ну, насчет несогласных – это художественное преувеличение, объяснимое местом написания этого текста, лубянской тюрьмой. А что касается остального, то это, скорее всего, правда. До состоявшейся 20 января 1942 года Ванзейской конференции, которую принято связывать с принятием «окончательного решения», было еще далеко. К тому моменту на оккупированной территории СССР уже была убита первая из шести миллионов жертв…

Что случилось с другими немецкими офицерами, соучастниками событий в Перемышле? Бентин, возглавлявший полицию безопасности, в мае 1945 года был заключен в британский лагерь для интернированных, откуда бежал в неизвестном направлении и в 1951 году был объявлен умершим окружным судом Шверина.

Йозеф Шваммбергер, убивавший узников гетто прямо на улицах, благодаря помощи епископа Алоиса Худала по фальшивым документам убыл в Аргентину, где работал в нефтехимической компании в Ла-Плате, не меняя своего имени. В 1987 году был арестован и экстрадирован в Германию. На суде в Штутгарте обвинению удалось доказать гибель 34 человек непосредственно от рук Шваммбергера и 275 – по его приказу, за что в 1992 году он был приговорен к пожизненному заключению и умер 5 лет спустя в тюремной больнице.

Праведники

Поступок Баттеля получил известность спустя долгое время после его смерти, даже жене и сыну он ничего о нем не рассказывал. Им не вернули его Железный крест за Первую мировую войну, отобранный нацистами. Закон ФРГ 1957 года разрешил ветеранам Второй мировой войны носить этот орден, полученный при Гитлере, но только без свастики, и власти изготовили и вручили ветеранам его в обновленном виде.

На его имя натолкнулся израильтянин Зеев Гошен – оно упоминалось в немецких газетах, освещавших процесс Фелленца. Во время инструктажа присяжных председательствующий рассказал им об адвокате докторе Баттеле, описав его как нациста, который, в отличие от обвиняемого, сделал выбор в пользу отстаивания человеческого достоинства.

Зеев Гошен написал в Центральное ведомство юстиции в Людвигсбург, оттуда ему прислали копию все тех же сорока страниц рапортов и показаний из архива СС. Сам Гошен, уроженец Силезии, в начале войны был депортирован немцами в Польшу, оттуда бежал в Палестину, в 1945 году основал кибуц в Галилее и покинул его 20 лет спустя, чтобы стать преподавателем латыни в Хайфском университете. Одновременно с преподаванием, последующие 10 лет он посвятил тому, чтобы добиться присвоения Баттелю почетного звания «Праведник народов мира», которым отмечаются те, кто, рискуя собственной жизнью и свободой, спасали евреев от гибели.

22 января 1981 года Институт памяти жертв и героев Холокоста «Яд Вашем» признал Альберта Баттеля «Праведником». До Макса Лидтке очередь дошла спустя 13 лет, и это тоже заслуга Зеева Гошена. «Мне трудно судить, чей вклад в спасение евреев был больше – Альберта Баттеля или Макса Лидтке, – писал он в «Яд Вашем». – Изучив документы СС, у меня сложилось впечатление, что решающая роль принадлежала Баттелю, но без Лидтке ничего бы у него не вышло, ведь ответственность, так или иначе, лежала на плечах коменданта. <…> Это, несомненно, наша обязанность – чтить память о добре».

Факт спасения людей должен быть подтвержден документами и свидетельствами выживших, причем устав «Яд Вашем» предусматривает, что среди них обязательно должен быть по крайней мере один еврей-очевидец. В документах «Яд Вашем» я нашел два документа на этот счет, представленных Зеевом Гошеном. Один из них – свидетельство уже упоминавшегося Самуэля Игуэля, записанное в Еврейском комитете воеводства в Перемышле. Другое принадлежит израильтянину Михаэлю Гилад-Гольдману. По словам Михаэля, «несколько человек, которых Баттель вывел из гетто, пережили войну и сейчас находятся в Израиле». Завершается его свидетельство словами: «Я горжусь тем, что я поделился этими сведениями с доктором Зеевом Гошеном из Хайфы».

Михаэль Гилад-Гольдман

Михаэль родился в 1925 году в Катовице, с началом войны бежал с родителями и сестрой в Перемышль и попал в тамошнее гетто. 27 июля 1942 года, в день его рождения – ему исполнилось 17 лет, – их увезли в лагерь смерти Белжец, где в тот же день убили, а сам он, благодаря Баттелю, остался в трудовом лагере. «Я хорошо помню слухи о столкновении между вермахтом и СС на мосту, – сообщает он в письме в «Яд Вашем» от 20 октября 1992 года. – И хотя я никогда не видел обер-лейтенанта Баттеля, мы, евреи, знали, что у нас есть защитник». В ноябре 1943 года из гетто в Перемышле Михаэля депортировали в Аушвиц-Биркенау, откуда в январе 1945 года ему удалось сбежать и спрятаться в польской семье. После создания Государства Израиль он приехал в Тель-Авив, где поступил на службу в полицию. В 1960 году, после ареста Адольфа Эйхмана, был прикомандирован в качестве помощника к Гидеону Хауснеру, прокурору, возглавлявшему команду обвинителей на процессе в Верховном суде Израиля.

На мемориальной стене в Саду Праведников народов мира, разбитом на территории «Яд Вашем», увековечено 28 тысяч имен. Среди них не так уж много немцев, а число офицеров вермахта и вовсе недотянуло до ста (из 19 миллионов военнослужащих). Зеев Гошен и Михаэль Гилад-Гольдман посадили там в честь Альберта Баттеля рожковое дерево. Семена этого вечнозеленого дерева с широкой кроной, отличающиеся постоянством массы, во времена Древнего Востока использовались в качестве меры веса.

Поступок Баттеля долго взвешивали, прежде чем признать подвигом. И дело тут было не в количестве спасенных им евреев – подвиг тех, кто, рискуя жизнью, спас хотя бы одного человека, от сравнения не становится меньше. «Кто спасает одну жизнь, спасает целый мир» – эти слова из Талмуда на двух языках – иврите и французском – выгравированы на именной медали «Праведника народов мира».

Члены независимого комитета при «Яд Вашем» исследуют и оценивают каждый случай в соответствии с определенным набором критериев. Один из них – действия спасителя не должны были быть мотивированы материальным или иным интересом (как, например, переход спасаемого в другую веру). А если он и брал деньги от спасенных, то для того лишь, чтобы обеспечить успех спасения. Надо сказать, в целом помогавших бескорыстно было меньше, чем тех, кто делал это из выгоды, но иногда одно переходило в другое. По свидетельству Эмилии Шиндлер, поначалу ее муж нанимал на свою краковскую фабрику больше евреев потому, что они работали лучше поляков, а обходились ему значительно дешевле, а в конце концов организовал новую фабрику в Судетах исключительно с целью их спасения. Что касается Баттеля, удостоившегося звания «Праведника» за 12 лет до четы Шиндлеров, то он точно не руководствовался корыстными интересами. Иногда офицеры-коррупционеры обогащались на использовании бесплатного еврейского труда, но, по словам Гошена, если бы эсэсовцы при проверке Баттеля нашли за ним что-либо подобное, не преминули бы отметить это в своих отчетах. Скорее всего, он руководствовался лишь состраданием, не утраченной им человечностью.

«Смягчающее обстоятельство»

…28 октября 1982 года в посольстве Израиля в Бонне прошла церемония награждения Альберта Баттеля. От имени отца награду получил его сын Петер Баттель, живущий в Дюссельдорфе. Петер родился в 1941 году, стало быть, во время описываемых событий ему был один год. Поздний ребенок – его отцу к тому моменту перевалило за пятьдесят. Может, это обстоятельство послужило одним из импульсов для спасения еврейских рабочих с их семьями, ведь Баттель знал, что их детей отправляют на смерть.

«Те немногие немцы, кто сопротивлялся гитлеровскому террору, были героями, спасли душу Германии и дали возможность евреям сохранить веру в человечество», – сказал, вручая медаль Петеру, посол Израиля в Бонне Ицхак Бен-Ари. Следующим на церемонии выступил посол Германии в Израиле Нильс Хансен. Он вывернул слова израильского коллеги наизнанку, назвав поступок Баттеля «доказательством того, что нельзя говорить о коллективной вине Германии за судьбу евреев, о коллективной ответственности». Если ты пребываешь в стране, которая творит какие-то ужасы, может быть, исторически можно взять на себя какую-то часть вины.

О коллективной вине немцев за зверства, совершенные их соотечественниками, первым заговорил Карл Юнг в 1945 году. Его поддержали Томас Манн и Карл Ясперс, полагавший «признание национальной вины необходимым условием морального и политического возрождения Германии». Эта идея далеко не у всех немцев вызвала понимание, свидетельством чему – приведенные выше слова немецкого дипломата.

Не стану вторгаться в сложнейшую тему, имеющую множество аспектов – от морального и юридического до политического и философского. Скажу лишь, что если на немцах того времени и лежала в той или иной степени коллективная вина за творимые на их глазах злодеяния, то присутствие таких людей, как Альберт Баттель, может послужить смягчающим вину обстоятельством.

В любые времена среди убийц попадаются нормальные люди, которые пусть и играют по навязанным им государством правилам, тем не менее не могут перейти какие-то границы. И это внушает некоторую надежду, благодаря этим людям держится мир, тот самый, который не стоит без праведника.

Глава 3

Истоки

Где истоки антисемитской пропаганды? Этот вопрос всегда волновал меня, и не только потому, что касается евреев. Когда страна прикажет быть евреем, то евреем, как известно, становится любой. Острие пропаганды в любой момент может быть направлено против любого народа (за примерами далеко ходить не будем), вот почему хотелось бы знать, откуда что взялось.

Антисемитская риторика всегда служила полигоном для отработки разжигающих ненависть методик, и высших достижений в ней достигли нацисты. Третьему рейху удалось здесь достичь невероятных успехов: миллионы немцев были убеждены в необходимости войны, и еще миллионы стали антисемитами. Призыв к физическому уничтожению евреев не просто открыто звучал – он находил понимание у многих. В числе этих многих в сороковые годы оказались и наши соотечественники, в чьих душах антисемитская пропаганда нацистов оставила глубокий след. Этот след легко обнаружить и сегодня, набрав в любой поисковой системе слово «еврей» – сразу вляпаешься в антисемитские сайты, зайдя в любой книжный магазин – литература соответствующей направленности всегда в наличии.

Не секрет, что национал-социализм имел один из истоков в России – царской России. Да, расовый антисемитизм родился в Мюнхене, но некоторые его постулаты были позаимствованы у идеологов российского черносотенного движения. Не кем иным, как русскими эмигрантами выполнен перевод на немецкий фальшивки под названием «Протоколы сионских мудрецов», на которую ссылался Гитлер и которую цитировал Геббельс, она впоследствии издавалась в виде брошюры на оккупированных территориях, изучалась в школах, отрывки из нее печатались в оккупационных газетах.

Дальше – больше. Нацисты увязали «красную опасность» с евреями, выдумали концепцию «еврейского большевизма», и в этом им от всей души помогли эмигранты-черносотенцы. С началом войны они предложили услуги гитлеровским пропагандистским структурам, благодаря им вернулись на родину, где с успехом разжигали ненависть к евреям и обосновывали необходимость убийств. «Бей жидов – спасай Россию!» – это их творчество. Или вот еще: «Бери хворостину – гони жида в Палестину!» – текст этой листовки был позаимствован из погромного листка «В Москву», издававшегося в 1918 году в Добровольческой армии. Такие вот сообщающиеся сосуды.

Нацистские пропагандисты возмущались в оккупационных газетах «засильем евреев» в советской литературе и искусстве. Тем же самым и в то же время обеспокоились большевистские идеологи, разве что соответствующие партийные директивы готовились тайно при непосредственном участии приближенных к вождю сановников – Александра Щербакова, Георгия Александрова, – заменивших истребленных Сталиным «интернационалистов».

К подготовке оккупационных газет привлекались не одни только представители первой волны эмиграции, известные своим непримиримым отношением к советской власти вкупе с радикальным антисемитизмом. Как установили подробно исследовавшие эту тему историки Дмитрий Жуков и Иван Ковтун, каждый четвертый из числа глашатаев ненависти в прошлом был советским профессиональным журналистом. В редакцию псковской газеты «За Родину» вошли практически все бывшие сотрудники довоенного «Псковского колхозника». Всей оккупационной прессой Смоленска руководил бывший «комсомольский поэт» Константин Долгоненков, в 1934 году написавший донос на Твардовского, из-за чего будущего советского классика не приняли в Смоленский пединститут.

Антисемитская пропаганда на оккупированной территории СССР

Под руководством бывшего секретаря райкома партии, впоследствии бригадного комиссара Жиленкова выпускалась газета «Родина» со всеми ее антисемитскими пассажами. Жиленков входил в ближайшее окружение генерала Власова, который тоже не раз публично делился антисемитскими сентенциями. Вот одна из них: «Плодами революции воспользовались только жиды, которые систематически высасывали жизненные соки из нашего народа с целью захвата власти над всем миром». Размах так называемого «власовского движения» до конца 1944 года был не столь уж велик, но пропаганда от его имени и с непосредственным участием генерала Власова все это время велась вовсю.

Повторенная Власовым идея всемирного еврейского заговора – один из популярнейших мифов нацистской пропаганды. Чаще всего он сопровождался рассуждениями о единстве большевиков и «западных плутократов». «Всем, конечно, понятно, ради чьих интересов ведут войну Соединенные Штаты, – писала псковская газета «За Родину». – Они ведут ее за установление жидовского мирового владычества!» А дальше о том, как «жиды систематически маскируют свою власть. В России они действуют под оболочкой коммунизма, в Англии, Америке они ярые капиталисты»…

Правда, понятно, никого не интересовала. Иначе пришлось бы объяснять, почему в США при том же Рузвельте принимали законы, ограничивавшие въезд еврейских беженцев из рейха, и скрывали информацию о масштабах уничтожения евреев под предлогом невозможности ее достоверного подтверждения, что было заведомой ложью.

Был еще один сорт пропагандистов. Автор многочисленных статей в псковской газете «За Родину» Борис Филистинский (1905–1991), с осени 1941 года – сотрудник оккупационной полиции, каратель, лично участвовавший в массовых убийствах, в своих антисемитских творениях был особо изобретателен – не просто вопил, как другие, о «жидобольшевиках», а изобличал «еврейскую бездарность» в науке, «еврейскую жестокость» в НКВД.

В 1936 году его по доносу осудили по печально известной 58-й статье за «антисоветскую агитацию» на пять лет. Вот обнародованные историком Борисом Ковалевым выдержки из его последнего слова: «Врагом советской власти я никогда не был. Антисоветскую работу не вел. Я признаю, что занимался антисоветской болтовней. Но без всякого умысла. Сейчас я понял, какой вред был из моих высказываний. Мне очень стыдно».

А вот «болтовня», за которую его посадили: хвалил Гитлера, говорил, что в советском правительстве, «за исключением Ворошилова, нет русских людей».

Из этого случая не следует делать вывод о том, что в довоенные годы судили за антисемитизм. «Антисемитские» процессы случались, по свидетельству изучавшего архивные материалы Аркадия Ваксберга, только если антисемиты говорили о засилье евреев в советском руководстве. Этим объяснялась и закрытость такого рода процессов.

Еще один миф – евреи виноваты во всех бедах России, от свержения монархии до развязывания Второй мировой войны. Незадолго до того советские газеты обвиняли оппозицию, в которой было много евреев, в «контрреволюции», и в сознании обывателя слово «троцкист» означало «еврей». Теперь же евреи объявлялись виновниками революции. «За все на евреев найдется судья. За живость. За ум. За сутулость. За то, что еврейка стреляла в вождя. За то, что она промахнулась» (Игорь Губерман)…

Мысль, что советская власть – власть чисто еврейская, населению оккупированных территорий внушали самыми разнообразными способами. Читателям орловской газеты «Речь», например, предлагалось отгадать загадку: «Когда за столом сидят шесть наркомов, что находится под столом?» Ответ следовал такой: «Двенадцать колен израилевых»; «Народный юмор – крепкое оружие против евреев и большевиков» – так назывался объявленный в Смоленске конкурс.

Все советское правительство – сплошь евреи, уверяли оккупационные газеты. Правда, Сталина никак нельзя было к ним отнести, поэтому надо было выдумать что-то еще, и постоянным персонажем антисемитской пропаганды стал Каганович, обратить внимание на которого потребовал сам Геббельс. Перед журналистами-коллаборационистами поставили задачу раскручивать миф, что Каганович манипулировал Сталиным как марионеткой. Они старались. Как пример «еврейского засилья» придумали «династию Кагановичей», состоящую из шести братьев, и все – на наркомовских постах. Еще придумали, будто Сталин был женат на дочери Кагановича Розе. У Кагановича не было дочери Розы, а брат – нарком авиационной промышленности – действительно был. Михаил Каганович перед войной был снят с поста, обвинен в «контрреволюционной деятельности» и застрелился.

Нацистские пропагандисты старательно рисовали образ «еврея из НКВД», палача. Антисемитскую кампанию развернули и вокруг катынских событий, объявленных по личному распоряжению Гитлера делом рук «еврейских работников ГПУ». И в коллективизации, и в гонениях на церковь винили «евреев-большевиков». «Пришел жид… Властно сказал: предрассудки… Поповские сказки… Опиум для народа», – писал генерал Петр Краснов в журнале «На казачьем посту». «Милосердный Господь в лице благороднейшей личности Адольфа Гитлера дал спасение церкви и избавление от жидовского ига православному русскому народу», – а это уже архиепископ Острогожский и Валуйский Алексий, в газете «Острогожский листок». Все это сопровождалось, так сказать, «погромной лирикой»: «Абрамчикам пришел капут – абрамчики в Сибирь бегут»…

Секрет успеха антисемитской пропаганды – в ее тотальности, неотвратимости. От нее нельзя было увернуться, на оккупированной территории функционировала густая сеть средств массовой информации, действовавших как бы от имени «освобожденного от большевизма народа», всего 450 наименований. Казалось бы, немного, но тиражи некоторых газет достигали полумиллиона, как, например, упоминавшейся здесь газеты «За Родину», выходившей в Пскове, Риге, Ревеле, Виндаве.

Плюс радио. Немцев поразило, что при общей скудости технического оснащения в каждой деревне почти каждый дом был подключен к проводной радиотрансляционной сети. Естественно, они немедленно начали радиовещание. Плюс наглядная агитация. «Кто залил вашу землю кровью и слезами и принес вам голод? – вопрошал один из плакатов с карикатурным изображением семитского лица, вписанного в желтую шестиконечную звезду. – Кто захватил себе лучшие жилища? Кто работал меньше всех, а жрал всегда сытно и обильно?»

Все это легко проникало в сознание людей, которые с самого детства, из поколения в поколение, слышали в семье или на улице нечто подобное. Надо было лишь объяснить им, что ничего постыдного в таких разговорах нет. Ведь, как писала все та же газета «За Родину», «никаких иллюзий относительно нравственной сути евреев не питали и наши величайшие писатели – Пушкин («Скупой рыцарь»), Гоголь («Тарас Бульба»), Лесков («Запечатленный ангел»). Особенно любили цитировать Достоевского, избранные места из «Дневника писателя».

В расчете на аудиторию не слишком грамотную использовали другой язык. Листовка с лозунгом «Бей жида-политрука, рожа просит кирпича!» была отпечатана в сентябре 1941 года тиражом 160 млн экземпляров. В одну агитационную авиабомбу вмещалось до 75 тысяч листовок. На оборотной стороне был помещен «пропуск»: «Предъявитель сего, не желая бессмысленного кровопролития за интересы жидов и комиссаров, оставляет побежденную Красную армию и переходит на сторону Германских Вооруженных Сил. Немецкие офицеры и солдаты окажут перешедшему хороший прием, накормят его и устроят на работу».

Дело даже не в том, что какое-то, пусть и небольшое число из почти пяти миллионов советских военнопленных воспользовались этим пропуском. Вернувшиеся с фронта тоже не избежали заразы.

После войны, перефразируя ахматовские слова, две России глянули в глаза друг другу после освобождения той из них, что была под немцами. На оккупированной территории довольно-таки долго жили советские люди, и было тех людей никак не меньше семидесяти миллионов. Некоторые из приобретенных ими за это время болезней оказались заразны и передались остальным ста миллионам? Как свидетельствует Илья Альтман, изучивший материалы суда над членами Еврейского антифашистского комитета, подсудимых больше всего шокировало то, что следователи разговаривали с ними языком нацистов, почти дословно повторяя те обвинения против евреев, которые выдвигали нацистские и коллаборационистские пропагандисты.

«Жидовство, вставшее во главе русских революционных сил, умело маскировалось – вместо Бронштейна писали и говорили – Троцкий, вместо Апфельбаума – Зиновьев, вместо Розенфельда – Каменев», – писала в 1942 году все та же газета «За Родину».

В январе 1949 года редакционной статьей «Правды» «Об одной антипатриотической группе театральных критиков» открылась кампания по раскрытию псевдонимов. Таким же было излюбленное занятие пропагандистов-коллаборационистов.

С тех пор как ближневосточная политика Сталина и его преемников превратилась в антиизраильскую, в стране началась и больше уже не прекращалась борьба с сионизмом. Шла она, как водится, по принципу, позже сформулированному Мартином Лютером Кингом: «Когда люди критикуют сионистов, они имеют в виду евреев». Почему дело обстоит именно так, позже пояснил британский раввин Джонатан Сакс. «Недавно я разговаривал с несколькими школьниками, и они спросили меня: является ли критика Израиля антисемитизмом? Я сказал нет и объяснил им разницу. «Верите ли вы, что у вас есть право критиковать британское правительство?» Они все подняли руки. Тогда я спросил: «Кто из вас считает, что Британия не имеет права на существование?» Никто не поднял руки. «Теперь вы знаете разницу», – сказал я им».

В 1973 году в СССР был снят документальный фильм «Тайное и явное (Цели и деяния сионистов)» с явными заимствованиями из немецкой киноагитки 1940 года «Вечный жид», где евреи изображались как паразиты: «Они разносят болезни», «Они безобразны, трусливы и ходят стаями». В сопровождении кадров, снятых в варшавском гетто. Советские пропагандисты не погнушались их использовать, прекрасно сознавая, что люди на этих кадрах были поголовно уничтожены нацистами. В обеих картинах демонстрировалась карта мира, опутанная паутиной «еврейских олигархических кланов», классическое искусство противопоставлялось созданному евреями «дегенеративному авангарду». Правда, в советском фильме, в отличие от немецкого, не нашлось места речи Гитлера об «уничтожении еврейской расы в Европе». Ее заменили на более или менее подходящие случаю цитаты из Ленина и Маркса, разумеется, вырванные из контекста.

Фильм демонстрировался на закрытых кинопоказах для партийных пропагандистов. Среди тех, кто поощрял такое, возможно, были высокопоставленные аппаратчики, лично знакомые с образцами нацистской пропаганды. Один из исследователей, проводивший опрос доживших до конца века цековцев брежневских лет, с удивлением обнаружил, что двое оказались детьми служивших при немцах старост. «Анкетный» дефект биографии («пребывание на оккупированной территории») нисколько не помешал их карьере. По признанию одного из них, в детстве он знал в лицо гитлеровских главарей (по портретам) не хуже, чем членов современного ему политбюро.

Послевоенная судьба нацистских пропагандистов также часто складывалась вполне удачно. Тот же Филистинский сумел после войны перебраться в США, где его прошлым никто особо не интересовался. В шестидесятые – семидесятые годы под именем Бориса Филиппова он был профессором Американского университета в Вашингтоне. Мой добрый знакомый – американец, этнический еврей, не раз получал от него в подарок книги Гумилева, Ахматовой и, подумать только, Мандельштама и Пастернака, изданные под его редакцией. С теплыми дарственными надписями. Умер он в своей постели, как и большинство нацистских пропагандистов.

Глава 4

Польские евреи… воевали в Ташкенте

Как сложилась дальнейшая судьба беглецов из оккупированной немцами Польши? Что стало с теми, кто перешел реку Сан и был препровожден в советский лагерь или несколько позже попал под депортацию? В большинстве своем они не только спаслись от Катастрофы, им повезло еще вот в чем – погостить на островах Архипелага ГУЛАГ пришлось относительно недолго. Осенью 1941 года, спустя год-два пребывания в местах не столь отдаленных, их выпустили по амнистии. Какая такая амнистия в августе 41-го, когда танки Гудериана рвались к Москве?

Амнистия

Никакой амнистии бы не было, кабы не Соглашение Сикорского – Майского, подписанное премьер-министром польского правительства в изгнании и послом СССР в Великобритании 30 июля 1941 года в Форин-офисе, в присутствии самого Черчилля. Нападение на Советский Союз нацистской Германии коренным образом изменило судьбу польских евреев. Нежданно-негаданно они, как и все польские граждане, оказались не врагами, а союзниками.

Подписание Соглашения Сикорско – Майского

«Польское правительство в Лондоне» – еще недавно «Правда» презрительно писала о том, что «территория этого правительства состоит, кажется, из шести комнат с передней, ванной и уборной, оно имеет одного швейцара, облеченного неприкосновенностью, и одного секретаря на шесть министров» (1939, 17 октября). Теперь же Советское правительство вступало с ним в тесный контакт и, больше того, признавало утратившими силу советско-германские договоры 1939 года, включая тот, о дружбе и границе. С Польшей восстанавливались дипломатические отношения, прекращенные Советским Союзом в одностороннем порядке в сентябре 1939 года. Мало того, была обещана амнистия всем польским гражданам, содержащимся в заключении на Советской территории. Всем, независимо от того, какие обвинения им были предъявлены. Независимо от того… Стало быть, советская власть с самого начала осознавала, что никакие они не преступники и по большей части осуждены по сфабрикованным обвинениям. Спустя две недели, 12 августа 1941 года, Президиум Верховного Совета СССР издал указ об амнистии всем польским гражданам, на основании которого они освобождались из тюрем, лагерей и спецпоселений.

На национальность при этом не смотрели, требовалось лишь подтвердить тот факт, что на 1 сентября 1939 года был гражданином Польши. Правда, иногда это не срабатывало. По законодательству СССР жители аннексированных районов считались советскими гражданами. Не попал под указ об амнистии Шолем Варшавский, 1915 года рождения, поскольку лагерные власти сочли, что он проживал в СССР, частью которого его родной город Дрогичин стал в сентябре 1939 года. В то время он служил в польской армии и был взят в плен под Варшавой. 4 марта 1940 года освобожден в числе 250 военнопленных и в ночь на 11 марта перешел реку Рава, направляясь к родителям в Дрогичин. Их задержали германские пограничники, но, увидев предъявленные документы, отпустили и даже показали, где можно перейти границу. Гитлеровцы охотно избавлялись от тех, кто жил на «освобожденной» советскими войсками земле и туда возвращался. Но с советской стороны граница оказалась на замке, и Шолем тоже попал под замок, откуда уже не вышел – умер 22 января 1942 года в лагере в Республике Коми. А посчастливилось бы ему родиться в оккупированной немцами части Польши, мог бы прожить дольше своих 27 лет.

Освобожденным польским гражданам полагалось выдавать «временное удостоверение по установленной НКВД СССР форме», они могли оформить польское гражданство в польском посольстве в Москве и получить вид на жительство, а по желанию – советские паспорта.

Копия такого «временного удостоверения» есть в деле каждого из братьев Фесселей. Мозесу Фесселю оно было выдано 27 августа 1941 года. В нем сказано, что он, как польский гражданин, «имеет право свободного проживания на территории СССР, за исключением пограничных районов, запретных зон, местностей, объявленных на военном положении, и режимных городов. <…> Направляется к избранному месту жительства в город Ульяновск Куйбышевской области. Удостоверение выдано на 3 месяца и подлежит обмену на паспорт».

В каждом из изученных мною уголовных дел также подшито по справке о выдаче суточных. «Файфель Мене выплачено суточных из расчета 4 суток, проезд по железной дороге – 110 руб. и продовольствия – на 23 руб.». Последняя цифра – это стоимость продуктов по госцене (обычные люди получали их по карточкам), реальная цена, которая сложилась на рынках, была много выше.

1 октября 1941 года Лаврентий Берия доложил Сталину и Молотову, что из тюрем и лагерей освобождены 50 295 человек. Сколько среди них евреев, неизвестно, ясно лишь, что в числе осужденных за незаконный переход границы – едва ли не все сплошь. Плюс к тому под амнистию подпадала и 381 тысяча спецпереселенцев. Сколько-то из них не дожило до амнистии, историк Ян Гросс полагает, что примерно половина из депортированных к тому моменту уже умерли. Освобожденные потеряли все свое имущество и за год принудительных работ подорвали здоровье, но они остались живы. Им было позволено получать специально предназначенную для них финансовую помощь и быть призванными в польскую армию.

В Ташкент!

Откуда польская армия в Советском Союзе, приложившем все усилия, чтобы она была разбита? Все оттуда же, из того же Соглашения Сикорского – Майского, в котором советское правительство соглашалось на формирование на советской территории польской армии из граждан Польши, пребывавших в СССР. Ее командующим был назначен – после 22 месяцев заключения во внутренней тюрьме на Лубянке – захваченный в плен во время короткой советско-польской войны 1939 года генерал Владислав Андерс. 23 августа 1941 года советско-польские призывные комиссии прибыли в лагеря военнопленных, и уже через две недели около 25 тысяч польских солдат и офицеров отправились в Саратовскую и Чкаловскую области, где набиралась армия Андерса. К 12 сентября туда прибыли 24 828 бывших военнопленных.

Владислав Андерс

Тем, кто оказался в рядах армии Андерса после советских лагерей и ссылки, действительно необходимо было набраться сил и пройти курс военной подготовки, прежде чем идти в бой.

Туда же ринулись польские евреи, освобожденные из лагерей и спецпоселений. «Убыл в Бузулук Чкаловской области», – записано в документах одного из братьев Фесселей – Элимелех-Макса, и не его одного. Что это их потянуло в Бузулук? А то, что там располагался один из пунктов формирования польской армии. Во временных лагерях в районе Волги солдаты страдали от тяжелого климата, и Сикорский попросил Сталина перевести свои части в географически более благоприятное место. В качестве основного плацдарма был предложен Узбекистан, и штаб армии Андерса переместился в поселок Вревский Янгиюльского района Ташкентской области.

Как предполагалось, поляки будут постепенно готовить свой контингент и вводить его в боевые действия воинскими частями размером не меньше дивизии под началом советского верховного командования. Но как только в конце 1941 года им предложили перебросить отдельные части на фронт, те возразили, ссылаясь на недостаточную подготовленность. Таким образом, Советский Союз содержал на своей территории армию, которая не воюет. Сикорский на переговорах со Сталиным поднял вопрос о частичном выводе армии Андерса за пределы СССР. Тогда-то и пошли слухи о ее возможном выдвижении за рубеж. Говорили, что эвакуировать будут не только военнослужащих, но и их родных, и польские граждане со всех концов страны потянулись на юг. Так у польских евреев появился реальный шанс легально уехать из СССР.

Для кого-то из них промежуточным пунктом по пути в Среднюю Азию стал восточный Кавказ. Там, в Дербенте, зимой 1942 года загибался от голода мой 16-летний отец, Семен Симкин, эвакуированный вместе со своим ФЗУ из-под Ленинграда. Покуда не встретил семью польских евреев, немного его подкормивших. Они предложили выправить ему документы как будто бы их сына и вместе с ними отправиться в Палестину. Ходили слухи, польских евреев собираются туда отправлять. Отец наотрез отказался. Во-первых, потому что не знал, жива ли его мать, оставшаяся на оккупированной территории, ее печальная участь стала известна позже. И, во‐вторых, беспокоился о советской матери-родине, защищать которую вскоре отправился, записавшись добровольцем. Случись все иначе, не читали бы вы сейчас этих историй, их автор просто бы не появился на свет.

В общем, неудивительно, что в районе Ташкента в 1941–1942 годах скопилось довольно много молодых людей специфической наружности, выходцев из еврейских местечек Польши. Это я к тому, что именно к тем временам относится возникновение разговоров о том, что евреи воюют в Ташкенте. Принято считать, что почву для антисемитских слухов дали эвакуированные из других районов СССР евреи. Между тем среди них не могли быть так уж заметны мужчины призывного возраста. А среди ринувшихся в армию Андерса польских евреев – вполне (как уже говорилось, в основном это были молодые мужчины).

И немолодые – тоже. Ссыльные и освобожденные по амнистии не хотели больше оставаться в тех местах, где стояли лагеря. Многие отправились на юг – мол, до Узбекистана и Казахстана немцы не доберутся. К тому же там тепло, сытно, фрукты-овощи. «Ташкент – город хлебный» – так называлась популярнейшая в СССР повесть Александра Неверова, герой которой – двенадцатилетний Мишка Додонов из Самарской губернии задумал съездить в Ташкент и привезти оттуда хлеба. Правда, «хлебным» он был в Гражданскую войну и во время голода после нее, а в сороковые годы он таким уже не был, особенно когда туда направили огромный поток эвакуированных.

Глава упоминавшейся выше семьи Розенбергов из Пинска годы спустя вспоминал, как после освобождения из ссылки они поначалу жили в Новосибирской области, где все мужчины шестнадцати лет и старше трудились лесорубами и с трудом зарабатывали на продпаек, и потому он предложил отправиться к кузине в Ташкент. Еврейским квалифицированным рабочим из Лодзи было легче найти работу на текстильных фабриках Узбекистана, ремесленникам – в разнообразных мастерских. Кто-то из приезжих нашел себя в торговле, в том числе «левым» товаром.

Семья Бек после побега и до депортации поселилась во Львове, в 1940 году отправлена в ссылку, а после года пребывания в трудовом лагере в Сибири отправилась вверх по реке Лене и в конце концов добралась до Казахстана. В Семипалатинске глава семьи зарабатывал на жизнь, торгуя на местном рынке. Репатриировавшись в 1946 году в Польшу, он с гордостью говорил, что въехал в Советский Союз в одной рубашке, а покинул зажиточным человеком.

В Средней Азии, куда ринулись еврейские беженцы, было немало раненых фронтовиков, у многих из которых они вызывали раздражение уже одним своим экзотическим видом, не говоря уже о торговле на местных базарах. Вернувшиеся с фронта солдаты не избежали заразы, наслушавшись нацистских пропагандистов, вещавших через громкоговорители, и начитавшись разбрасываемых с самолетов пропагандистских нацистских листовок.

«Демобилизованные из армии раненые… открыто говорят, что евреи уклоняются от войны, сидят по тылам на тепленьких местечках… Я был свидетелем, как евреев выгоняли из очередей, избивали, даже женщин, те же безногие калеки», – это из письма эвакуированного в Среднюю Азию автора романа «Порт Артур» Александра Степанова редактору «Красной звезды» Давиду Ортенбергу. И это при том, что в годы Великой Отечественной войны больше 500 тысяч советских евреев воевали в составе Красной армии, из них 198 тысяч погибли.

Евреи в армии Андерса

В польских источниках нередко утверждается, что Советский Союз умышленно освобождал в первую очередь евреев, чтобы наводнить евреями польские военные формирования. Дело обстояло с точностью до наоборот – в декабре 1941 года польскому военному командованию было сообщено, что набор в армию Андерса касается всех польских граждан, за исключением евреев, украинцев и белорусов, которые на 29 ноября 1939 года проживали на аннексированных СССР территориях и были объявлены советскими гражданами. «Разве они не польские граждане? – спросил Андерс во время встречи со Сталиным. – Они ведь, в сущности, никогда и не переставали быть польскими гражданами, поскольку ваше соглашение с немцами утратило всякую силу». – «Зачем вам белорусы, украинцы и евреи понадобились? – ответил на это вождь. – Вам же нужны поляки, ведь они – самые лучшие солдаты». До того он со свойственным ему «пролетарским интернационализмом» заметил, что евреи – «плохие вояки».

Тут возникала коллизия – по законодательству СССР жители аннексированных районов считались советскими гражданами, а по польско-советским соглашениям – польскими. Польский посол Станислав Кот в ноябре 1941 года пожаловался в Наркомат иностранных дел СССР на то, что в Казахстане в Красную армию берут украинцев, белорусов и евреев – польских граждан, хотя те от мобилизации освобождены. В ответ Наркоминдел объяснял, что польско-советские соглашения не отменяют действия советского закона, а признание польского гражданства поляков, проживавших на тех территориях, «свидетельствует о доброй воле и готовности к компромиссам со стороны советского правительства, однако ни в коем случае не может служить основанием для признания представителей других национальностей, в первую очередь украинцев, белорусов и евреев, польскими гражданами».

Евреев в армию Андерса поначалу принимали охотно, в нескольких формированиях их процент превысил половину. Возникла даже идея создания отдельного «еврейского легиона». Однако ее приняли в штыки и поляки, и собравшиеся в Бузулуке евреи, опасавшиеся, что создание «легиона» лишит их права на польское гражданство.

После переезда под Ташкент евреям стали отказывать в приеме в армию Андерса под разными предлогами. Михал Лихт, учитель физкультуры, в начале Второй мировой войны служивший младшим офицером, пришел добровольцем на призывной пункт вместе с другими евреями, – как он вспоминал, «богатырями, могучими как дубы», – но всех их объявили физически непригодными и в армию не зачислили.

По словам инженера-электрика Давида Каца, поляки – будь они «увечными, скрюченными, горбатыми, одноглазыми», – все получили медицинскую категорию, позволявшую им служить в армии, а пришедших вместе с ним на медкомиссию евреев – «несчастных, обессиленных людей, прошедших лагеря и тюрьмы за преданность Польше и ухватившихся за армию, как спасающийся хватается за соломинку, – выпроводили на все четыре стороны».

Не приняли Шломо Мелонака, в 1939 году бежавшего в Советский Союз из оккупированной Польши. В сентябре 1942 года его, до того избежавшего ареста и высылки, арестовали при попытке пересечь советскую границу с Ираном и приговорили к десяти годам лагерей.

«Я оказался в весьма затруднительном положении, когда в армию стали поступать представители национальных меньшинств, прежде всего евреи, – объяснял Андерс в своих мемуарах. – …Определенная часть евреев радостно приветствовала советские войска, вступившие на польскую территорию в 1939 году. Поляки не могли забыть об этом, и мне пришлось сглаживать противоречия и усмирять конфликты». Память генерала весьма своеобразна – он не может забыть об этом и не вспоминает об антисемитской политике Польши в период между двумя мировыми войнами.

Дружбе народов не способствовало и то, что в соответствии с соглашением от 30 июля 1941 года было предусмотрено оказание помощи «польским подданным, евреям по национальности» из «армии Андерса» по линии американского комитета «Джойнт». Помощь поступала через Тегеран, ежемесячно поступало 10 тысяч посылок. Общий объем помощи армии Андерса по линии «Джойнт» в 1942–1945 гг. составляет 2,2 млн долларов.

Впрочем, это обстоятельство (помощь США и американских организаций) отразилось и непосредственно на приеме евреев в армию Андерса. Польский посол Кот в одном из направленных из Москвы писем Сикорскому, говорит: «Мы беседовали с генералом Андерсом по поводу евреев. Их, как обычно, зачисляют в армию по первой просьбе, и после того, как я объяснил ему важность [мобилизации евреев] с точки зрения Америки, он обещал мне подчеркивать необходимость доброжелательного к ним отношения».

И в самом деле подчеркнул – в приказе, подписанном им в Бузулуке 14 ноября 1941 года. «Я приказываю всем находящимся в моем подчинении командирам решительно бороться со всеми проявлениями расистского антисемитизма…» В приказе Андерса отмечалось, что еврейские военнослужащие обладают теми же правами и обязанностями, что и остальные польские граждане, и наказывать еврея можно, лишь «если он не умеет с честью носить мундир бойца Польской республики и забывает, что он польский гражданин».

Правда, двумя неделями позже, 30 ноября 1941 года, Андерс издал второй приказ, в какой-то мере противоречивший первому. «Я хорошо понимаю причины проявлений антисемитизма в рядах армии», – сказано в нем, имея в виду «отголоски нелояльного, а порой и враждебного поведения польских евреев в 1939–1940 годах». Но «антисемитизм может привести к тяжким последствиям», поскольку евреи обладают заметным влиянием в англосаксонском мире. Солдаты должны понять, что сейчас любые проявления борьбы с евреями будут строго караться, – но «когда после победного боя мы вновь станем хозяевами в своем доме, мы уладим вопрос с евреями так, как того требуют величие и суверенность нашего отечества, а также простая человеческая справедливость».

Андерс отклонил просьбу группы бундовцев, готовых ради эвакуации «предстать лицами польской национальности, назвав себя католиками». Правда, в одном случае подполковник Дудзинский, ответственный за эвакуацию части, вычеркнул из списка не только лиц «Моисеева вероисповедания», но и крещеных евреев, числящихся католиками по вере и поляками по национальности.

Несмотря на свои социалистические взгляды, бундовцы знали – в первой стране социализма их не ждет ничего хорошего. Взять хотя бы судьбу видных руководителей Бунда Генрика Эрлиха и Виктора Альтера. Оба были арестованы сразу после присоединения к СССР в 1939 году, два года спустя обоим были вынесены смертные приговоры. Однако вместо приведения их в исполнение им предложили сотрудничать с НКВД. 13 сентября 1941 года они были освобождены и, эвакуировавшись вслед за правительственными учреждениями в Куйбышев, вошли в контакт с переместившимися туда же западными дипломатическими представителями с целью расширить западную помощь. После этого они исчезли из публичного поля, а когда в 1943 году Альберт Эйнштейн обратился к Молотову с просьбой об их освобождении, ему ответили, что «в октябре и ноябре 1941 года Эрлих и Альтер систематически вели предательскую деятельность, призывая войска прекратить кровопролитие и немедленно заключить мир с фашистской Германией», и что за это по приговору военной коллегии Верховного суда СССР были расстреляны.

Отъезд

«Вся армия Андерса – с семьями, с женами и с детьми, сомнениями и опасениями гонимая, как плетьми, грузилась в Красноводске на старенькие суда, и шла эта перевозка, печальная, как беда. <…> Скорее, скорее, скорее! Как пену несла река еврея-брадобрея, буржуя и кулака, и все гудки с пароходов не прекращали гул, чтоб каждый из пешеходов скорее к мосткам шагнул».

Армия Андерса

Все так оно и было, как в этих строках Бориса Слуцкого, – поезда с польскими солдатами и членами их семей прибывали в порт Красноводск на Каспийском море, а оттуда на судах людей переправляли в Иран, в Пехлеви. Весной и летом 1942 года перешли под британское командование и выехали из СССР 72 тысячи бойцов армии Андерса, среди которых было около 6 тысяч евреев.

В их числе был так называемый еврейский батальон из Колтубанки (Колтубанка – железнодорожная станция неподалеку от Тоцкого). По воспоминаниям раввина Розена-Щекача, бойцам пришлось копать себе землянки в мерзлой земле, при температуре 40 градусов ниже нуля, и ему пришлось участвовать в похоронах многочисленных умерших. Армейская кухня, которой заправляли поляки, порой «забывала» выдавать еду еврейским солдатам, им запрещалось проходить по улице, относившейся к лагерю поляков. И только после смещения командира полка – антисемита ситуация несколько улучшилась. В Иране еврейский батальон был расформирован, так как англичане отказались перебросить его в Палестину в качестве отдельной воинской части.

Во время дислокации польской армии в Палестине из нее дезертировали около 3 тысяч евреев. Правда, в основном дезертиры продолжали воевать, уже с англичанами, присоединившись к еврейскому подполью. Что же касается оставшейся тысячи, то Андерс не раз повторял, что они отлично воевали.

Менахем Бегин после своего освобождения из ГУЛАГа по амнистии был среди меньшинства евреев, кому удалось вступить в армию Андерса и эвакуироваться через Иран в Палестину. Там он ее покинул, провозгласил восстание против английского мандата и посвятил себя борьбе за создание еврейского государства. В этой борьбе были разные страницы, включая взрыв английской штаб-квартиры в иерусалимской гостинице «Царь Давид».

А Ежи Петерсбурский, автор танго «Утомленное солнце», тоже покинувший СССР, вступив в армию Андерса, из Египта отправился прямиком в Латинскую Америку. Этот композитор, дебютировавший как аккомпаниатор Александра Вертинского, в 1939 году оказался на территории, вошедшей в состав СССР, – в Белостоке. Его не тронули, и одно время он даже возглавлял Государственный джаз-оркестр Белорусской ССР, сформированный им из бывших польских граждан. Для своего коллектива Ежи Петерсбурский написал знаменитый «Синий платочек».

Упомяну еще одного композитора, также оказавшегося в Средней Азии, автора песни из упоминавшегося уже фильма «Последний дюйм», откуда эти слова: «Простите солдатам последний грех и, в памяти не храня, печальных не ставьте над нами вех. Какое мне дело до вас до всех? А вам до меня?»

Моисей (Мечислав) Вайнберг

«В ночь с шестого на седьмое сентября 1939 года я играл в кафе, – вспоминал Мечислав Вайнберг. – Пришел домой. Помню, мама мне дала компот из яблок и бутерброды с ветчиной. <…> И вдруг по радио передали… неприятель прорвался в Варшаву, и, значит, мужчинам надо из Варшавы уходить». Уходить мужчинам предложили для того, чтобы вступать в польскую армию в восточных воеводствах. Но уже было поздно, до падения Варшавы оставалось три недели.

«С утра я вместе с сестрой пошел на восток. Сестричка скоро вернулась обратно к матери и отцу, потому что у нее туфельки страшно натерли ноги, а я пошел вперед». Только через две недели Вайнберг добрался до линии соприкосновения с советскими войсками, к тому моменту занявшими восточную часть Польши. «С одной стороны стояли гитлеровские отряды, с другой – советские пограничники. <…> Итак: с одной стороны – немцы с пулеметами, направленными на демаркационную линию, где тысячи поляков и евреев ждали пропуска на советскую территорию. С другой – советские конники-пограничники. Я никогда не забуду, как матери с детьми на руках обнимали лошадиные ноги и умоляли пропустить их скорее на советскую сторону».

По подсчетам историка Дмитрия Толочко, численность еврейских беженцев в Западной Белоруссии в 1939–1941 годах составляла 120–125 тысяч человек.

Вайнберг сумел добраться до Минска, где, толком не зная русского языка, поступил в консерваторию. Минская консерватория эвакуировала своих студентов и преподавателей, спасая от войны, в Ташкент. Там до Вайнберга дошла весть о гибели его семьи, оставшейся в Варшаве, он стал проситься на фронт, ему отказали по состоянию здоровья. В Ташкенте Вайнберг женился на Наталье Вовси, дочери Михоэлса, близость к которому позже (в разгар «дела врачей») послужила причиной его ареста. Берия освободил композитора из тюрьмы благодаря заступничеству великого Шостаковича. «Я могу поручиться за Вайнберга в том, что он честный художник и гражданин, не изменник и не американский шпион, – сказал композитор. И добавил то, о чем нельзя было вслух: – Я знаю, что у вас бьют, а его мучить нельзя, у него слабое здоровье».

Катынь

Если бы генерал Андерс не форсировал вывод своей армии из Советского Союза, уже через несколько месяцев его старания не принесли бы никаких результатов и польские солдаты вернулись бы в лагеря. Дружба с польским правительством в изгнании продолжалась недолго. 13 апреля 1943 года было обнародовано германское сообщение об обнаружении в Катынском лесу захоронений расстрелянных польских офицеров, интернированных после вступления в сентябре 1939 года Красной армии в Польшу. Советское правительство объявило немецкое сообщение фальшивкой, уверяя мир, что это фашисты пытаются приписать свои преступления СССР. Широко публиковались соответствующие выводы созданной во главе с главным хирургом Красной армии академиком Николаем Бурденко «Специальной комиссии по установлению и расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу (близ Смоленска) военнопленных польских офицеров».

Поляки заключению комиссии не поверили. При формировании своей армии Андерс недосчитался многих тысяч польских офицеров, плененных Красной армией в 1939 году. Между прочим, в списках пропавших насчитывалось больше семисот евреев, в том числе высший военный раввин польской армии майор Барух Штейнберг. «Я… нашел в единственном тогда лагере польских пленных офицеров (в Грязовце) только трех офицеров из частей, которыми командовал в Польше. <…> Удивленный таким малым числом офицеров, которые явились в формирующуюся польскую армию, я обратился к советским властям. И получил успокаивающий ответ, что все найдутся». Они нашлись год спустя.

Поводом для разрыва с польским правительством в изгнании послужило его обращение в Международный Красный Крест с просьбой провести расследование обстоятельств гибели польских офицеров.

Сталин, обидевшись на «клеветнические обвинения», прервал с ним дипломатические отношения.

Советский Союз признал свою вину в катынском преступлении лишь спустя пять десятилетий. В Заключении комиссии экспертов Главной военной прокуратуры от 2 августа 1993 года говорилось, что выводы Специальной комиссии под руководством академика Н. Н. Бурденко «являлись орудием НКВД для манипулирования общественным мнением, в связи с необъективностью, фальсификацией вещественных доказательств и документов, а также свидетельских показаний, следует признать не соответствующими требованиям науки, постановления – не соответствующими истине и поэтому ложными».

«Наскальная живопись»

Рассказ о встрече со ссыльными польскими евреями я обнаружил в мемуарах Евфросинии Керсновской (1907–1994). Прежде чем приведу его, расскажу немного об этой удивительной женщине и о том, что предшествовало этой встрече. Родилась она в 1907 году в Одессе, в дворянской семье. В 1919 году, в самый разгар красного террора, ее семье удалось чудом бежать из России. Так они попали в свое родовое имение в Бессарабии, ставшей тогда частью Румынии. После ввода советских войск в Бессарабию в 1940 году мать и дочь Керсновских, как бывших помещиков, выгнали из дома, а Евфросинию отправили в ссылку в Сибирь, на лесоповал по этапу. Спасаясь от голодной смерти, зимой 1942 года она решилась на побег – уникальный во всей истории сопротивления в ГУЛАГе. Прежде чем ее схватили, она прошла по тайге полторы тысячи километров.

«…В тех местах я натыкалась на ссыльных того же улова, что я сама… Как-то я попала в один лесной поселок. По всему было видно, что тут тоже народ пришлый и вряд ли по своей воле попавший в эту таежную глушь. Но вели они себя совсем иначе: из дома в дом сновали группы шумливых, говорливых горожан. Не было заметно, чтобы кто-либо из них работал или собирался работать. И вместе с тем нужда не наложила на них своего печального клейма.

Не утерпев, я задала давно вертевшийся на языке вопрос:

– Как это вас не заставляют работать?

– Не смеют! – последовал заносчивый ответ. – Мы поляки! – Впрочем, видно было, что это польские евреи. – На наше содержание Англия дает деньги, а Америка – продукты! Нас должны после победы над Германией репатриировать в свободную великую Польшу!»

Не самый комплиментарный пассаж, ну да что поделаешь – из песни слова не выкинешь. К тому же нечто схожее встречается и в других воспоминаниях. Московский инженер Марк Шумелишский примерно в то же время встретил на Урале евреев из Львова, работавших лесорубами. «В прошлом, вероятно, мелкие торговцы или владельцы небольших торговых или кустарных предприятий, – записал он в своем дневнике. – Это типичные польские евреи, которых еще не тронуло ассимилирующее влияние советской культуры. Держатся кучно, но, видимо, живут не особо дружно. Каждый хочет урвать кусок получше. Занимаются перепродажей вещей. Это основной источник доходов. Лесорубы, похоже, только для получения прав. Вынужденно. <…> Эти люди еще не поняли, что евреи тоже могут быть и должны быть лесорубами».

Приведу данные по Кировской области, где, по данным открытой там «Делегатуры польска», на 20 мая 1942 года проживало 2150 амнистированных польских евреев. Лишь единицы нашли работу по специальности: зубной техник, часовщик, сапожник, остальные работали на самых неквалифицированных работах: грузчиками, подсобными рабочими и т. п. Как стоявшие на учете польские граждане, они получали материальную помощь в виде продовольствия, одежды, все это приходило из Лондона. На польском складе евреям раздавали мацу.

…От польских евреев Евфросиния «…узнала, что в Томске находился польский консул. Этот консул печется о поляках; он же вербует волонтеров, которые через Персию будут брошены против Германии и союзников. Решено – иду в Томск! <…> Что я русская, это бесспорно. Но дед мой по отцу был поляк. <…> Отчего бы мне не обратиться к польскому консулу? Я могу в армии пригодиться в качестве медсестры (по образованию я ветфельдшер). Кроме того, хорошо знаю французский, немецкий, румынский и, разумеется, русский языки. Немного английский, испанский, итальянский…»

Евфросиния Керсновская

Но Томск находился на правом берегу Оби, а Евфросиния – на левом. Реку можно было переплыть только на пароме, а для этого требовалось показать документы, которых у Евфросинии не было. Ей ничего не оставалось, как идти на юг, обходя города и ночуя в лесу. В конце концов ее задержали и поначалу обвинили в шпионаже, ссылаясь на якобы найденный в степи парашют. Но эта версия лопнула, и Нарымский суд приговорил Керсновскую к расстрелу за другое – «клевету на жизнь трудящихся в СССР» и «побег из места обязательного поселения», а позже расстрельный приговор заменили 10 годами исправительно-трудовых лагерей. После освобождения в 1957 году осталась в лагерной шахте вольнонаемной. Работала горным мастером, бурильщиком, взрывником. Выйдя на пенсию в 1960 году, поселилась в Ессентуках, где в ученических тетрадях «в клеточку» записала историю своей жизни, сопроводив текст рисунками. В конце восьмидесятых опубликованные в перестроечном «Огоньке» отрывки из рукописи Керсновской под заголовком «Наскальная живопись» произвели фурор, в последующем эта книга не раз публиковалась на разных языках.

10-й пункт 58-й статьи – «антисоветская агитация» – нередко применялся к польским евреям, освобожденным из ссылки. В разговорах между собой они, будучи людьми несоветского воспитания, слишком вольно обсуждали положение дел в Советском Союзе. Подслушанные разговоры не раз становились предметами доносов. Историк Владимир Жаравин, изучив полсотни архивных дел на польских евреев, подвергшихся репрессии в Кировской области, обнаружил, что почти всем им вменялось то, что они сравнивали жизнь в Польше и СССР не в пользу последнего.

Читатель может решить, что польские евреи в Красной армии не воевали. На самом деле некоторые из них пытались туда вступить, но большинству было отказано, что объяснялось подозрительностью к «западникам» (так называли жителей присоединенных перед войной территорий). Но во второй половине 1942 года положение изменилось. Из Ташкента и Ашхабада стали призывать литовских евреев, в том числе из польского Вильно. В момент рождения большей части призывников этот город входил в состав Российской империи, в 1920 году стал польским городом, в 1939-м – литовским, в 1940-м – советским.

«В самый разгар войны с немцами Сталин дал приказ прочесать все уголки России и найти литовцев, чтоб создать национальную литовскую дивизию, – пишет Эфраим Севела в своем романе «Моня Цацкес – знаменосец». – Как ни старались военкоматы, кроме литовских евреев, бежавших от Гитлера, ничего не смогли набрать. Пришлось довольствоваться этим материалом». Далее автор повествует, как их вели с вокзала в расположение дивизии «штатской толпой, укутанной в разноцветное тряпье, в непривычных для этих мест фетровых шляпах и беретах. Они шагали по середине улицы, как арестанты, и толпа глазела с тротуаров, принимая их за пойманных шпионов». В действительности в 16-й литовской дивизии были не одни евреи, хотя из 10 250 солдат и офицеров они занимали третье место после литовцев и русских и составляли целых 29 процентов.

С. Кот и его помощники инициировали создание сети польских представительств, которые старались разыскать всех польских граждан на территории Советского Союза и оказать помощь нуждающимся, евреи тоже получали конкретную поддержку от польской системы помощи нуждающимся, основанной на посылках из свободных стран.

«Еврейский дом»

Польские беженцы, не сумевшие уехать с армией Андерса, в течение года после окончания войны вернулись на родину, в том числе 145 тысяч евреев. 6 июля 1945 года между СССР и Временным правительством национального единства Польской республики было заключено соглашение «О праве выхода из советского гражданства лиц польской и еврейской национальности и об их эвакуации в Польшу». С января по июнь 1946 года желающие «лица польской и еврейской национальности» должны были подать заявления в местные органы власти, приложив к нему документы, доказывающие польское гражданство (польский паспорт, военный билет, свидетельство о рождении). Согласно совсекретному постановлению СНК СССР, при исполкомах создавались специальные комиссии с участием прокурора и представителей НКВД для окончательного решения вопроса о выезде. В Польшу стали приходить эшелоны с евреями. Для большинства из них Польша стала перевалочным пунктом по пути на Запад или на Восток.

В их числе были три брата Фесселя из города Кросно, в 1945 году они вернулись из Ташкента в Польшу. Вернулись с женами – из «своих», польских беженок. Пытались – безуспешно – вернуть принадлежавшее им до войны имущество. Соседи неохотно возвращали присвоенное во время войны имущество сбежавших или угнанных евреев – земли, дома. Бывало и так, что права на собственность бывшие ее владельцы продавали полякам и отправлялись на запад, а далее в Палестину.

60 тысяч евреев покинули страну после погрома в «еврейском доме» в польском городе Кельце 4 июля 1946 года. Под этим именем был известен дом, где останавливались приезжающие в Кельце евреи, вернувшиеся из Советского Союза, и уцелевшие узники концлагерей. Они хлопотали о возвращении отобранной оккупантами недвижимости, присвоенной соседями-поляками.

В городе Кельце

Поводом для погрома стал слух о том, что евреи посадили в подвал этого дома восьмилетнего мальчика с целью ритуального убийства. Генрик Блащик пропал 1 июля, его отец заявил в милицию, а 3 июля ребенок вернулся домой. Он был у тетки в деревне, но соврал, что его насильно держали в «еврейском доме». Расследование, проведенное милицией, установило, что слова мальчика вымысел, но тем временем перед домом собралась толпа. Несколько погромщиков были одеты в форму солдат армии Андерса. Всех евреев, невзирая на пол и возраст, выбрасывали из окон и уже на улице добивали молотками и дубинами. Больше ста убитых и раненых…

Общая бабушка

Потомки евреев из Перемышля разбросаны по всему миру, и только одна женщина (из числа родившихся до войны) прожила в Перемышле всю свою жизнь. Роза Фельнер, пережившая Холокост в своем родном городе, родилась в 1913 году и умерла в 2006 году, похоронена на кладбище в Перемышле.

Дэвид Семмель познакомился с ней во время поездки в Польшу в 2003 году. «Многое в ее поведении, – пишет он в «Блоге еврейского Перемышля», – показалось мне смутно знакомым. И только с ее смертью до меня дошло: это же моя бабушка Фанни, какой та была бы, если бы не переехала в Нью-Йорк в 20-е годы, а осталась в Перемышле и пережила Катастрофу. В Розе сохранился тот острый интеллект, который мои дедушки и бабушки привезли в Америку, и, как и у Фанни, часто проявлявшийся в юморе. Но в отличие от Фанни, которая обрела американскую мечту, перебравшись из трущоб Нижнего Ист-Сайда в относительную роскошь Бронкса, Роза два или три года пряталась от верной смерти, запертая в доме местной украинской семьи. Фанни увидела свою дочь вышедшей замуж и родившей меня и мою сестру, Роза же не сказала ни слова о своих детях и внуках, и, насколько я помню, на стенах ее квартиры не было никаких фотографий. Роза была последней прямой связью с еврейским Перемышлем, местом с многовековой еврейской историей. <…> Роза Фельнер – бабушка каждого еврея, покинувшего эти места, напоминание о том, откуда мы пришли и где могли быть уничтожены как народ».

Думаю, эта история – не просто свидетельство о судьбе конкретного человека, это версия несостоявшейся жизни тех, кому в тех же обстоятельствах выжить не удалось. И еще тех, кому посчастливилось тех страшных обстоятельств избежать. Это отброшенная их жизнью тень, в определенном смысле зазеркалье. Из глубины этого зеркала Роза Фельнер смотрит на своих соплеменников и соседей, на тех, кто мог родиться и умереть в Перемышле, перемолотом Холокостом. Возможность сравнить свою жизнь с жизнью Розы Фельнер – это как заглянуть в будущее, которого никогда не было, посмотреть в глаза несостоявшейся судьбе.

Пассажиры «Киндертранспорта»

…В 1950 году Фессели, все трое с семьями, переехали в Израиль. Впрочем, Вольф (Юлиан), сын одного из сгинувших братьев, от которого я услышал рассказ о них, использовал другое слово: «вернулись». Сам он позже тоже к ним присоединился. Это было уже в конце 60-х годов. В то время Польшу возглавлял уроженец их города, сын рабочего из Кросно Владислав Гомулка. При нем усилилась «антисионистская», а фактически антисемитская пропаганда, нужная Гомулке для отвлечения внимания от стагнации экономики. В результате многие из оставшихся польских евреев покинули страну.

Здесь будет уместным поведать о том, каким образом выжил сам рассказчик.

«Мама не пыталась перейти границу вместе с папой. Мама не хотела, во‐первых, из-за двоих маленьких детей, а во‐вторых, она читала еще до войны о немцах и думала, что они люди культурные, что не будут убивать женщин и детей, только мужчин…»

Сохраняя лексику моего собеседника, прошу учесть, что ему в момент нашего разговора было 94 года. Фотографию своего отца он впервые увидел в 80 лет. Копию крошечного фото из уголовного дела ему показал зять, израильский историк Зеев Левин, после того как покопался в архиве Вашингтонского музея Холокоста.

«Мама сумела выправить христианские документы, и мы жили по этим документам три года. Нашли деревню под Варшавой, где нас никто не знал, жили как все, ходили в церковь, мама работала «у людей». Когда война закончилась, мы снова стали евреями. Приехал один раввин из Лондона, рав Шойнфельд, собрать еврейских детей, оставшихся в живых. Он разыскал меня и взял с собою в Лондон, в ешибот, и я учился в этом ешиботе два года. Мне было трудно, потому что за годы войны забыл религию, я молился Иисусу. Так я убежал из ешибота, вернулся в Польшу, жил вместе с матерью и сестрой, Даниэлой, покуда в 1963 году мы не переехали – вернулись – в Израиль».

В «Блоге еврейского Перемышля» я вычитал в чем-то схожую историю Герды Креб, в январе 2012 года рассказавшей о пережитом. «Один мой дед владел магазином, другой – большим деревообрабатывающим заводом. Коммунисты забрали все наше имущество. Дабы избежать отправки в Сибирь, весной 1940 года мы переехали из Перемышля, где нас все знали, во Львов. Оглядываясь назад, скажу – мы все могли бы выжить, если бы уехали в Россию. Но мы не уехали, и из сорока моих близких родственников пережили Холокост только один из двоюродных братьев и я. Мой отец… нашел польку, которая выдала меня за свою внебрачную дочь (которая на самом деле умерла в младенчестве, но, если бы выжила, была бы моего возраста). Я провела остаток войны, живя с ней как ее рабыня. Хотя мой отец щедро заплатил ей, я выполняла всю работу по дому, готовила, заботилась о ее маленьком сыне. Но как бы плохо она ни обращалась со мной, она спасла мне жизнь. А моего отца, жившего по фальшивым документам, узнал на улице во Львове поляк-антисемит и донес в полицию. В январе 1946 года я смогла вырваться из лап хозяйки и с помощью раввина Соломона Шонфельда отправилась в Англию с транспортом еврейских военных сирот. Так началась моя новая жизнь. Я поступила на курсы медсестер, а потом перебралась в Штаты, где встретила своего будущего мужа Гарольда Сейфера в больнице Маунт-Синай в Нью-Йорке. Мы женаты 56 лет, у нас трое детей и четверо внуков».

Уже второй раз я услышал это имя, у нас совершенно неизвестное – раввин Соломон Шонфельд (1912–1984). Репутация спасителя детей закрепилась за ним еще до начала войны. Осенью 1938 года, после Хрустальной ночи, он сумел организовать отправку в Англию трехсот ортодоксальных еврейских подростков из Вены. Это послужило началом кампании по спасению еврейских детей-беженцев, получившей название «Киндертранспорт». За два года несколько тысяч таких детей были переправлены из нацистской Германии и оккупированной Европы в Великобританию. После Победы Шонфельд отправился с колонной грузовиков в Аушвиц и Берген-Бельзен, чтобы помочь выжившим. Потом, надев самодельную полувоенную форму, чтобы его принимали за офицера, поехал с помощниками по «лагерям для перемещенных лиц» и вывез оттуда около тысячи еврейских детей. В этих лагерях, созданных для беженцев из Восточной Европы и бывших узников концлагерей, находилось около 850 тысяч человек, в том числе тысячи осиротевших детей. Позже он отправился в Польшу, чтобы помочь тем, кто пережил лагеря, особенно детям. Они стали известны как «Дети Шонфельда».

…Дети стали первыми жертвами Холокоста – работать они не могли, нацисты отправляли их в газовые камеры в первую очередь. Всего погибло больше миллиона еврейских детей. И, как ни парадоксально, шанс выжить был больше у членов семей польских евреев, подвергнутых репрессиям в СССР. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Истории о том, как кто-то из членов семьи остался в оккупированной немцами части Польши и погиб, рассказывали буквально все добравшиеся оттуда в Советский Союз и по этой причине выжившие.

Пассажиры «Киндертранспорта»

Выдающийся социолог Теодор Шанин рассказывал, как 14 июня 1941 года в Вильнюсе пришли за его семьей, попавшей в списки высылаемых. Сотрудники НКВД пожалели его 4-летнюю сестренку и предложили отцу оставить девочку с кем-нибудь, ибо там, куда их отправляют, будет трудно, и она погибнет. Тот сходил за дедом, с ним девочка осталась и вместе с ним погибла в гетто.

Из 1,8 млн евреев, живших на территориях, аннексированных СССР, погибли 1,6 млн (86 %). Самая большая группа польских евреев, переживших Холокост, оказалась в Советском Союзе – почти 230 тысяч человек. Но что характерно, при этом их самих никто не считал жертвами Холокоста. К жертвам Холокоста относили тех, кто погиб или прошел и выжил в гетто, в лагерях смерти. А эти – ну как бы отделались легким испугом. Поэтому их истории всегда были не к месту. Рассказы о них – всегда не вовремя. И тогда – как можно было в условиях противостояния с фашизмом разоблачать преступления сталинского режима. И потом тоже – им не нашлось места в коллективной памяти, или почти не нашлось. Эти истории такие, что ли, «перпендикулярные», никуда не вписываются. «За что мне эта злая, нелепая стезя – не то чтобы не знаю, – рассказывать нельзя».

Между тем люди, бежавшие от Гитлера и прошедшие сталинские лагеря и депортации, – тоже жертвы Холокоста, кабы не он, их жизнь была бы совсем иной. Конечно, их испытания несравнимы с теми, что испытали узники гитлеровских гетто. На территории, отошедшей к СССР, аресты и ссылки еврейского населения никак не были связаны с их национальной принадлежностью, так что любые сравнения с ситуацией по ту сторону границы просто неуместны. Но тогда люди переживали происходящее с ними как полнейшую катастрофу, крушение жизни.

Глава 5

«Иван, нам не верят…»

«Через реку мост. Он нейтральный, на одном его конце наш часовой, на другом – немецкий. Перебежчиков, шпионов и диверсантов все больше и больше». Это я процитировал рукопись пограничника Ивана Кривоногова. Того, кто последним вышел из дота на реке Сан и кто после трех с половиной лет плена организовал вместе с летчиком Михаилом Девятаевым знаменитый побег узников концлагеря с острова Узедом. История угона бомбардировщика из-под носа фашистов хорошо известна, о ней написан добрый десяток книг, Сеть буквально заполонена подробностями подвига, пару лет назад на экраны страны вышел блокбастер. И все же, как мне кажется, кое-что все еще остается недосказанным, особенно о том, что случилось с участниками перелета после побега из плена. Во всяком случае, по прочтении общедоступных материалов у меня накопились вопросы, для прояснения которых я начал читать и сопоставлять многочисленные свидетельства. Пришлось даже отправиться в Нижегородский областной архив, куда в год 20-летия Победы Иван Кривоногов передал документы, фото и переписку с Михаилом Девятаевым[14]. Вынесенные в заголовок главы слова обращены к нему Девятаевым в 1957 году, и речь в них идет о пребывании в плену и побеге оттуда: «Да, Иван, нам не верят…»

Им долго не верили, советская власть не желала слушать их рассказы о перенесенном ужасе и избавлении от него. «У нас нет пленных, только предатели» – это приписываемое Сталину высказывание отражало отношение к таким, как они, со стороны советской власти. Но она недопонимала, с кем имеет дело. «Нас могут заставить молчать только снятием головы с плеч» – вот еще цитата из того же письма Михаила Девятаева.

Свидетельства узников концлагеря на острове Узедом схожи с теми, что остались от немногих выживших в лагерях смерти. По словам одного из них – Примо Леви, одна и та же мысль преследовала жертв Холокоста в их ночных одинаковых снах – они возвращаются и рассказывают кому-то из близких о перенесенных страданиях, а собеседник не слушает или поворачивается спиной и уходит. Герой Собибора Александр Печерский, изучению жизни и подвигу которого я посвятил много времени, всю жизнь помнил трое суток по пути в лагерь смерти в товарном вагоне из Минска, где можно было только стоять, вплотную прижавшись друг к другу. Столько же и в таком же вагоне везли из Заксенхаузена на остров Узедом Михаила Девятаева, его товарищи по несчастью также умирали от удушья.

По данным Генштаба Вооруженных сил РФ, в плен попало 4,5 млн человек, две трети из которых не вернулись. Трагедия советских военнопленных по масштабу сравнима с Холокостом.

А что потом? «Были ли вы или ваши родственники на оккупированной территории?» «Да, был», – отвечал на этот вопрос, появившийся в военные годы во всех кадровых анкетах, Иван Кривоногов. Как и каждый третий житель СССР. «Долгое время… – писал он, – графа «плен» в наших анкетах вызывала у окружающих настороженность и подозрительность».

Оттепель развязала языки ветеранам, в начале 60-х годов им разрешили рассказать о пережитом. Разумеется, строго в рамках господствующей идеологии. Свою книгу воспоминаний «Побег из ада» Девятаев начинает с положенных слов о том, что подвиг его и товарищей принадлежит не им, а «всему советскому народу, воспитанному Коммунистической партией в духе безграничной любви и преданности своей Родине». Кривоногов, в свою очередь, сопровождает свой рассказ лозунгами о строительстве для грядущих поколений «светлого мира коммунизма». Обе книги написаны с помощью специальных людей, приставленных к ним издательствами. И тем не менее есть возможность очистить их собственные слова от шелухи литобработчиков. По счастью, Девятаев прожил долгую жизнь, и до самой кончины давал интервью, сохранившиеся на бумаге и в Сети, а в Нижегородском архиве в фонде Ивана Кривоногова хранятся «Мои воспоминания о побеге из фашистского плена», написанные в ученической тетради, и объемная рукопись на пожелтевших листах А4, озаглавленная «Мои воспоминания». Доступны и базы данных Министерства обороны РФ и германских архивов, позволяющие сравнить рассказы и воспоминания с документами. Можно также заглянуть в протоколы допросов участников перелета в органах госбезопасности, опубликованных Государственной архивной службой Мордовии. Так что, кому интересно, можно попытаться понять, как там было на самом деле.

Плен

Из протокола допроса Кривоногова Ивана Павловича, 1916 года рождения, шлифовщика в артели «Медбытремонт», от 24 января 1949 года. «В Красную армию я был призван 17 октября 1937 года, проходил службу в Киевском укрепрайоне. В 1939 году окончил шестимесячные курсы младших командиров (в гор. Шепетовке), после чего в том же укрепрайоне был командиром взвода. <…> Перед началом войны мне присвоили звание лейтенанта».

О присвоении нового звания он узнал из звонка командира части в первый день войны, вскоре после того, как проснулся и, прильнув к перископу, увидел: «Через границу с немецкой стороны летят самолеты. Доты были еще не замаскированы, с воздуха хорошо просматривались. После артиллерийской и авиационной подготовки в атаку пошла пехота». С этого дня и до вечера 3 июля он не покидал свой дот. «…Бои мы вели, находясь в доте. Мы не знали, что делалось кругом, и отбивали атаки немцев».

Не знали, «что делалось кругом»… Не знали, что Прибалтика уже была захвачена, бои шли на минском направлении, танковая группа ворвалась в Шепетовку. Правда, в Перемышле ситуация была иной. 22 июня немцы захватили город, но уже на следующий день бойцы 99-й стрелковой дивизии при поддержке пограничников атаковали врага и изгнали его на западный берег реки Сан. О первом городе, отбитом у немцев, сообщило Совинформбюро. Советские войска удерживали Перемышль до вечера 27 июня, после чего, под угрозой попасть в окружение, отступили, перед тем взорвав мост через реку Сан.

3 июля, в последний день их пребывания в доте, к ним, как и ко всему советскому народу, впервые с момента начала войны обратился Сталин, неожиданно начав свою речь с православного обращения – «братья и сестры». В этот же день на них сбросили листовки, где к ним обращался враг: «Отважному лисковскому гарнизону. Предлагаем сдаться в 6 часов по немецкому времени, иначе вы будете уничтожены мощным огнем германской артиллерии».

Солдаты вермахта на мосту через реку Сан

В шесть вечера, как и было обещано, начался штурм, и один за одним стали выходить из строя боевые казематы. «Приказа бросать сооружения не было – будем держаться до последнего». Они и держались. 12 дней и ночей, не выходя из дота. Из 15 его защитников осталось четверо. «3 июля 1941 года немцы блокировали наш дот и подорвали его вечером, меня контузило и обожгло. Меня спас Молотков Владимир из Московской области. Он, отбиваясь от немцев гранатами, вытащил меня по противотанковому рву и, пользуясь наступившей темнотой, отнес в лес, где мы соединились с другой группой отошедших из укрепрайона людей».

«Расскажите об обстоятельствах, при которых вы были пленены немцами. – 4 июля мы послали двоих человек в разведку с целью определить, куда пойти, определить наше положение. Но они не вернулись в этот день, и 5 июля еще послали разведку, но они тоже не вернулись. Фамилий этих людей я сейчас не помню. 6 июля мы остались вдвоем с сержантом Молотковым Владимиром. Он был ранен. С ним мы пошли, поддерживая друг друга. Вышли часа в два дня в село Пашево, где спросили, есть ли немцы. Население все было дома. Нам сказали, что немцев нет. Мы попросили кушать. Кушать нам дали – по кружке молока и лепешек. Через несколько минут в дом вошли немцы с автоматами, и нас взяли в плен. Немцев было человек десять».

Пограничник Владимир Молотков (слева)

В первые дни войны подобное отношение к красноармейцам со стороны «населения», испытавшего на себе в течение двух лет со дня «освобождения» Западной Украины нововведения советской власти и еще не знакомого со всеми прелестями власти нацистов, вряд ли было редкостью.

«…В плен я был взят в командирской форме – в пограничной фуфайке». Для того, чтобы скрыть от немцев свое звание, Кривоногов, как он признается в своей тетради, «свою одежду отдал – кому гимнастерку, кому брюки, а себе взял то, что похуже». Попадание в плен «в командирской форме» упомянуто им не случайно. Согласно приказу Ставки Верховного Главного Командования Красной Армии № 270 от 16 августа 1941 года, командиров, во время боя срывающих с себя знаки различия и сдающихся в плен врагу, надлежало считать «злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту». Приказ предусматривал арест семей сдавшихся в плен командиров и политработников, семьи же сдавшихся в плен красноармейцев лишались государственного пособия и помощи.

От линии Молотова к линии Мажино

«Вот и граница, река Сан, мост, который несколько дней тому назад был нейтральным. Немцы долго не могли овладеть им». По мосту в Перемышле колонну военнопленных, среди которых был Кривоногов, вели на западную сторону, откуда их в товарном вагоне отправили на другой конец Европы – в Эльзас. В те места, где проходила знаменитая и считавшаяся непреодолимой линия Мажино, казармы которой после взятия Парижа были использованы нацистами для содержания военнопленных. Так что Кривоногов попал в знакомую обстановку – ведь дот, который он защищал, был частью не менее знаменитой линии Молотова, которую стали возводить на новой советской границе в 1940 году, да так и не завершили.

Правда, фамилию в лагере он носил другую – Корж. Поменял на нее свою в первые дни плена: «Какой-то украинский церковный комитет решил покормить военнопленных. Несколько монашек принесли в корзинах нарезанный ломтями хлеб. Нас выстроили и стали отбирать украинцев. Я живо смекнул, в чем дело… “Иван Григорьевич Корж, из Киева”, – назвался я».

Украинцам поначалу жилось в плену немного легче, чем остальным. Нацистские идеологи полагали, что «украинский народ, впитавший в себя польско-литовскую кровь, более “зрел”, чем великороссы». Исходя из этой «научной» теории, с июля по ноябрь 1941 года было освобождено больше 300 тысяч советских военнопленных, в основном украинцев, а также немцев, латышей, литовцев, эстонцев. Но Кривоногов не мог рассчитывать на то, что его, как украинца, отпустят – тех из них, кто был командирами (офицерами), не отпускали. И тем не менее…

Летчик Николай Ващенко, попавший в плен в июле 1942 года, вспоминал, как услышал от регистратора-военнопленного в лагере Хаммельбург: «Украинец? – Я сказал, что не могу считать себя украинцем, так как происхожу из казаков и всю жизнь прожил в центральных областях России… – Ну и осел, так и подохнешь скоро. – Уже после узнал, что немцы создавали для украинцев лучшие условия, назначали на кухню, в лазареты, к крестьянам».

Впрочем, как было сказано, у всех советских военнопленных были весьма малые шансы на выживание. Судя по всему, немцы предпринимали все возможное, чтобы сократить их число, политика голода была намеренной, чтобы решить вопрос простейшим образом: нет человека – нет проблемы. Правда, к этому добавлялось вполне объективное обстоятельство: немецкое командование просто не могло себе представить, что в плен попадет такое количество советских солдат, и не было к этому готово (разумеется, последнее ни в коей мере не может служить оправданием совершенных злодеяний).

Транспорт, с которым Кривоногов-Корж попал в Шталаг 12F, состоял из 1200 военнопленных. Их паек составлял «150 грамм хлеба и 0,75 л шинкованной капусты, разведенной в холодной воде». Спустя полгода из них в живых осталось 400, каждый третий. «Впоследствии, когда дизентерия охватила почти всех, питание улучшилось – начали варить крапиву, морковь или брюкву». К тому же «с утра до вечера резиновые палки и жгуты имели работу…» Кривоногову повезло – его посылали чистить реку от ила, там он и его товарищи по несчастью «ловили и ели лягушек». Другим повезло меньше – тем, кого гоняли работать на шахты (всего в этом шталаге погибли свыше 35 тысяч советских солдат и офицеров). Ныне шахты, ставшие местом их гибели, замурованы, руины лагеря заросли деревьями, а шахтерский город Форбах известен разве что тем, что в нем родилась певица Патрисия Каас.

Кривоногов покинул лагерь спустя год, после неудачной попытки побега, при подготовке к которому он самодельным кинжалом убил провокатора. Как одного из подозреваемых, его в числе других, выстроенных на аппеле, избили резиновыми палками, после чего отправили в тюрьму, а затем в концлагерь, единственный на территории Франции – Нацвейлер. Последний – был построен на месте горнолыжного курорта неподалеку от Страсбурга, после того как на горе Мон-Луиз обнаружили месторождение розового гранита. Добывать редкий камень решили силами заключенных. Через Нацвейлер прошли 52 тысячи узников, 22 тысячи из них погибли в газовых камерах, от голода, холода, болезней и псевдомедицинских экспериментов.

Кривоногов однажды так ответил на вопрос, чем отличается концлагерь от лагеря для военнопленных: «Тем же, чем тюремный карцер – от обычной тюремной камеры». Его опыт жизни в концлагерях не ограничился Нацвейлером. Оттуда в конце 1943 года Кривоногова отправили в другой концлагерь – Карлсхаген на острове Узедом в Балтийском море.

«По другим обстоятельствам»

«Нас привезли на остров Узедом, растянувшийся километров на пятьдесят вдоль побережья Балтийского моря… В южной части его расположен курортный городок с чудесными пляжами, в северной части – концлагерь и военный аэродром Пенемюнде. Фашисты считали остров секретным и важным в военном отношении. <…> Остров тщательно оберегали с воздуха. По всему берегу стояли зенитные орудия. Но советские и союзнические самолеты все чаще и чаще стали бомбить остров, и, надо сказать, хорошо работали. Заключенных гоняли засыпать воронки от бомб, разбирать разрушенные здания, ремонтировать дороги. …Меня перевели в команду смертников, которую посылали после бомбежек выкапывать невзорвавшиеся бомбы. Во время работы конвоиры сидели в укрытиях, а мы рылись в земле, рискуя каждую минуту подорваться. Нередки были случаи, когда вся команда взлетала на воздух». Особенно мощным был авиаудар 17 августа 1943 года, нанесенный почти шестьюстами британскими бомбардировщиками.

Чем объяснялась секретность и внимание союзников к острову? Тем, что Вернер фон Браун выбрал рыбацкую деревушку Пенемюнде на острове Узедом, где когда-то с отцом и братом охотился на уток, для строительства ракетного центра. На полигоне Пенемюнде проводились испытания первой в мире баллистической ракеты «Фау-2». Буква «V» («Фау») – начальная буква немецкого слова Vergeltungswaffe (оружие возмездия). «Возмездие» предназначалось союзникам как ответ на бомбардировки ими немецких городов.

«Я с оптимизмом смотрю в будущее, – говорил Гитлер в декабре 1944 года, когда, казалось бы, никаких надежд уже не должно было оставаться, – потому что мы располагаем таким оружием возмездия, которое повернет ход Второй мировой войны». Первые результаты его использования и вправду были впечатляющими – 2000 ракет, выпущенных на рубеже 1944–1945 годов по Лондону, привели к гибели свыше 2700 человек.

Первым делом в новом лагере Кривоногов замыслил побег. Все те, с кем он его обсуждал, были опытными заключенными, все попали в плен в начале войны и сумели выжить в нечеловеческих условиях – голода, холода, без медицинской помощи. «Всем им, конечно же, повезло: вовремя эвакуировали с театра военных действий, переправив в шталаги, расположенные на территории Германии, Франции, Норвегии, Генерал-губернаторства, – пишет историк Олег Лейбович о пленных 41-го года. – Но кроме удачи, было и другое – огромная воля к жизни, способность удержаться на самом краю: не умереть от голода, не заразиться тифом, не погибнуть от воспаления легких, с достоинством принять судьбу и не надеть форму вражеской армии».

Самым близким Кривоногову из этих закаленных, все испытавших людей был Владимир Соколов, они подружились еще в Нацвейлере. Тот оказался там из-за побега из лагеря для военнопленных, куда попал в августе 1941 года.

К побегу готовились тщательно. «Володя Соколов где-то стащил толстые резиновые перчатки. Кто-то раздобыл клещи, которые могли нам понадобиться при прорыве через проволоку. Все было тщательно спрятано в земляном бомбоубежище». Планировали бежать на лодке, но планы изменились после встречи Кривоногова и Соколова с новым заключенным, прибывшим в ноябре 1944 года с транспортом из Заксенхаузена.

«…Эти двое предложили мне бежать с острова на лодке, – вспоминал об этой встрече Михаил Девятаев. – Я отверг это предложение. Если даже и удастся достичь на ней материка, то выходить-то нам все равно придется на вражеский берег. Тут только единственное разнообразие – где тебя расстреляют, на острове или материке. Если бежать, то надо на самолете, а для этого надо подыскать летчика. Я сказал, что есть один у меня на примете.

– Так где твой летчик? Чего это ты нас за нос водишь? – вспылил Иван. – Время зря теряем!

– Летчик есть, но он летал только на советских истребителях, ему надо приглядеться к немецким машинам.

– Ага, а потом у немцев самолет напрокат попросить, да еще и инструктора к нему, – съязвил Иван. – Мы ему постараемся помочь. Только быстрей нас с ним сведи.

И тут я не выдержал:

– Я летчик!»

Кривоногов: «На первый взгляд он мало произвел на меня хорошего впечатления. И я невольно подумал, что он такой же летчик, как я слесарь. Скелет, обтянутый кожей. Предполагал встретить здорового крепкого парня, а этот доходяга. На что он способен?» К тому же не ясно было, можно ли ему доверять – «немало погибло наших людей через предательство». Девятаев «наружным видом не внушал доверия», но, когда он рассказал о себе, о попытке побега из лагеря Заксенхаузен, Кривоногов ему поверил. «Я, как старый каторжник, умел опознавать людей, а Михаил убедился во мне по другим обстоятельствам».

По каким же? Между ними было много общего, начиная с возраста – ровесники, год разницы. Оба офицеры (тогда еще «командиры»), оба родом с Поволжья. Кривоногов рассказал ему о боях на границе, о своей неудачной подготовке побега из лагеря для военнопленных. От Девятаева он узнал о том, что было в его отсутствие, и в том числе о введении офицерских званий, тот ведь до середины 1944 года был на фронте. «Нам все было интересно… И с этого момента мы стали неразлучными друзьями».

Сбитый летчик

«Девятаев Михаил Петрович, 1917 года рождения, уроженец Мордовской АССР, ст. Торбеево, мордвин, образование среднее, бывший член ВЛКСМ, в Красной Армии с 1938 года, старший лейтенант-летчик, командир звена, в плену у немцев с 13 июля 1944 года. <…> В 1939 году окончил Чкаловскую школу летчиков-истребителей. Воевать начал с первых дней войны, летал вначале на ночном бомбардировщике По-2, а затем на истребителе «Аэрокобра». В июле 1944 года в районе Львова во время воздушного боя был сбит, выбросился с парашютом в расположение немецких войск и захвачен в плен. Будучи пленным, Девятаев как летчик подвергался неоднократным допросам» (Справка от 8 февраля 1945 года «О приземлении немецкого самолета «Хейнкель-111» в расположении 311 стрелковой дивизии» за подписью начальника отдела контрразведки Смерш 61-й армии полковника Виктора Мандральского).

Из справки выпало то, что происходило с летчиком в промежутке между 1941 и 1944 годами. Он участвовал в советско-финской войне, воевал с первых дней Великой Отечественной, сбил девять вражеских самолетов. В сентябре 1941 года сам был подбит и, раненный в ногу, несмотря на боль и потерю крови, довел машину до аэродрома. Его отправили в тыл, а после выздоровления – в Высшую специальную школу Генштаба в Казани. Но Девятаеву, по его собственному признанию, там было скучно, и в начале 1943 года он добился отчисления, после чего попал в санитарную авиацию. За эвакуацию в тыл 140 раненых Девятаев получил два ордена – Красного Знамени и Отечественной войны II степени. Год спустя, весной 1944 года, Девятаев случайно повстречал старого знакомого – известного летчика-истребителя Владимира Боброва и по его рекомендации был принят в дивизию еще более известного Александра Покрышкина, тогда дважды, а впоследствии трижды Героя Советского Союза. Летал с мая 1944 года до 13 июля, когда «Мордвин» (таким был его позывной) последний раз вышел на связь, после чего был записан «пропавшим без вести».

Во время воздушного боя – в ста километрах от того места, где охранял границу Иван Кривоногов, – самолет Девятаева был сбит. Рассказывая об этом, Девятаев всегда подчеркивал, что, выпрыгивая с парашютом из подбитого самолета, он ударился головой о стабилизатор и попал в плен без сознания. Ни на йоту не сомневаясь в его рассказе, тем не менее замечу, что он не мог не знать – тогдашний уголовный кодекс предусматривал «за сдачу в плен, не вызывавшуюся боевой обстановкой» расстрел с конфискацией имущества.

Потерял сознание, а очнулся уже в плену, в землянке лагеря для военнопленных среди других пленных летчиков, – так Девятаев описывал дальнейшие события в своей книге. На допросе в контрразведке после приземления (протокол подписан следователем отдела контрразведки Смерш старшим лейтенантом Потокиным) он тоже упоминал землянку: «Меня сразу (после того, как он спустился на парашюте. – Л. С.) отнесли в землянку и угостили компотом». Но только то были никакие не «другие пленные летчики». «Когда я пришел в себя, то около меня были немцы и русские, служившие в русской освободительной армии».

Русская освободительная армия (РОА) под командованием генерал-лейтенанта Андрея Власова, имевшего звание Героя Советского Союза, формировалась главным образом за счет вербовки солдат и офицеров среди военнопленных и угнанных на работу в Германию. Правда, в июле 1944 года власовской армии как таковой еще не существовало, но все так называемые русские добровольцы, служившие в составе германских вооруженных сил, считались военнослужащими РОА и носили на рукаве шеврон с ее эмблемой. Возможно, Девятаева угощали компотом бывшие советские летчики – в люфтваффе было несколько подразделений, целиком из них состоявших.

Продолжу цитировать первые после плена показания Девятаева: «Затем привезли немецкого летчика, которого я сбил в воздушном бою и который так же выпрыгнул из самолета на парашюте». О чем говорили между собой сбитые друг другом летчики и говорили ли, он не упоминает.

В этой связи приведу воспоминания другого летчика – уже упоминавшегося выше Ващенко, сбитого 24 июля 1942 года и выбросившегося на парашюте на территорию врага. Первый допрос проходил в штабе дивизии, куда вскоре на мотоцикле подъехал немецкий летчик, через переводчика объяснивший, что именно он сбил самолет Ващенко. После чего протянул руку и, «извиняясь, сказал: «Война неумолима».

«Из землянки меня отвезли в штаб полка немцев, а затем в штаб дивизии, где меня допросил немецкий офицер, – продолжает Девятаев. – Он спрашивал фамилию, имя, отчество, в какой части я служил и на каком самолете летал, спрашивал фамилию командира полка и дивизии… Я ему ответил, что я летчик 237 авиационного полка, в котором я служил в 1941 году и которого в то время, по-видимому, не существовало». Так оно и было, в 1943 году авиационный полк под этим номером был преобразован в 54-й гвардейский истребительный авиационный полк.

Позже в распоряжении советских органов безопасности оказался протокол допроса Девятаева в штабе германской 6-й авиационной армии, проходившего 18 июля 1944 года (перевод заверен подполковником Степановым из 3-го управления ГУКР МГБ СССР). В протоколе записано: «Имеет при себе личное удостоверение, что служит в 101 санитарном полку. Начало 1944 года – 237 истребительный полк».

Девятаев и на этом допросе твердил то же, что и в штабе полка, и в этот раз сумел провести допрашивающего офицера. «Военнопленный производит впечатление не очень умного человека» – к такому тот пришел выводу, зафиксировав его в протоколе. Впоследствии в плену Девятаев всячески старался подтвердить эту репутацию, которая, надо сказать, ни в коей мере не соответствовала действительности.

Фото из альбома

На следующий день вместе с двенадцатью другими пленными летчиками его отправили в Лодзь, в разведотдел абвера. Там в течение пяти дней шли беспрерывные допросы. «Показывали фотографии советских летчиков для опознания, в их числе была и фотография командира нашей дивизии – дважды Героя Советского Союза Покрышкина. Когда мне ее показали, я заявил, что не знаю, что я только слышал о нем. Допросили о конструкциях советских самолетов, о расположении – дислокации аэродромов, фамилии командиров авиационных частей. На все вопросы я давал вымышленные ответы, говорил, что я служил в санитарной авиации и только что прибыл на фронт».

Что это еще за «фотографии советских летчиков для опознания»? Ответ на этот вопрос обнаружился в воспоминаниях другого пленного – Героя Советского Союза капитана Ивана Бабака, командира 16-го истребительного авиаполка, в марте 1945 года выпрыгнувшего на парашюте из горящего самолета. Отправляясь в полет, Бабак не успел надеть ордена (обычно летчики это делали) и, думая, что его никто не узнает, решил выдать себя за рядового летчика. «А они (немцы. – Л. С.) слушают мои байки и смеются, – вспоминал он позже. – Потом дают мне альбом с фотографиями наших асов-истребителей, где на первом месте красовался портрет Покрышкина, ну и моя личность там тоже оказалась…»

Девятаева тоже пытались склонить к службе у немцев. Как и практически всех попавших в плен летчиков. Некоторые соглашались, кто-то всерьез, кто-то – для виду. Николай Лошаков, сбитый в мае 1943 года в воздушном бою под Ленинградом, дал согласие сотрудничать с немцами, преследуя при этом лишь одну цель – при первой же возможности бежать к своим. Три месяца спустя ему удалось угнать «Шторьх» с запасного аэродрома около города Остров. Несмотря на то, что Лошаков, получив ранение, смог дотянуть самолет (с пробоинами от преследовавших его немецких истребителей) до расположения наших войск, ему не поверили. 4 декабря 1943 года Особое совещание при НКВД СССР приговорило его к трем годам исправительно-трудовых лагерей.

…Из Лодзи в августе 1944 года Девятаева отправили в лагерь для военнопленных ВВС N 2 в Кёнигсберге-ин-дер-Ноймарк (ныне Хойна в Польше), рядом с Кёнигсбергом, где вербовка продолжалась. «К нам в лагерь Кёнигсберг приходил летчик власовской армии Антилевский, который говорил, что добровольно перешел во власовскую армию и сейчас у них летает и что вместе с ним находится Бычков. Цель прихода – сагитировать нас, военнопленных летчиков, во власовскую армию».

Это я процитировал объяснительную записку от 8 февраля 1947 года сокамерника Девятаева по лагерю летчика Сергея Вандышева – его земляка из Мордовии, сбитого и попавшего в плен в июле 1944 года. Упоминаемые в ней Бронислав Антилевский и Семен Бычков – оба Герои Советского Союза, в плену перешли на сторону врага. Оба письменно и устно не раз обращались к пленным летчикам с призывами сотрудничать с немцами.

В лагерях для военнопленных с начала войны скопилось довольно много летчиков. Только за первый день войны в воздушных боях были сбиты не менее 300 советских самолетов, а к концу 1941 года в воздушных боях было потеряно около 18 тысяч. Плюс к тому с советской стороны, по германским источникам, только за 1943 год перелетели к немцам 66 самолетов. Проверить эту цифру по материалам отечественных архивов вряд ли возможно, известно лишь, что в люфтваффе использовались десятки трофейных советских боевых машин, откуда-то они взялись.

Ключевую роль в вербовке пленных летчиков играл полковник Виктор Мальцев, в 30-е годы занимавший довольно высокие посты в ВВС. В 1938 году его репрессировали, но после смещения наркома Ежова выпустили на свободу и даже дали должность директора санатория «Аэрофлота» в Крыму. После оккупации полуострова Мальцев в форме полковника ВВС Красной армии явился в комендатуру Ялты и предложил свои услуги. Он был назначен бургомистром города, а затем перешел на службу к генералу Власову. «Я весь свой сознательный век был коммунистом, и не для того, чтобы носить партийный билет как дополнительную продовольственную карточку; я искренне и глубоко верил, что этим путем мы придем к счастливой жизни, – говорилось в его обращении к пленным летчикам. – Но вот прошли лучшие годы, побелела голова, а вместе с этим пришло и самое страшное – разочарование во всем, чему я верил и чему поклонялся».

Один из соблазненных им, капитан Артельцев, опубликовал в газете РОА «Доброволец» стихотворное обращение к летчикам люфтваффе: «Пусть Родина наша под гнетом, но тучам солнца не скрыть – мы вместе ведем самолеты, чтоб смерть и террор победить».

Предателей-летчиков, недавних лагерных «доходяг» немцы всячески привечали, устраивали для них пивные вечеринки с немецкими летчиками – «товарищами по оружию». Но доверить вчерашним противникам самолеты не торопились, не доверяли, к тому же требовалось их переучивать, и большинству необходимо было освоить немецкий язык. Для начала русских летчиков привлекали к работе в качестве перегонщиков для доставки самолетов с авиазаводов рейха в части и только к концу 1943 года стали направлять на Восточный фронт.

С Сергеем Вандышевым Девятаев познакомился в первые дни плена, куда они попали почти одновременно, его сбили на два дня позже. Он оказался его земляком из Мордовии, как и встреченный им в лагере одноклассник – Василий Грачев, тоже пленный летчик. «В лагере под Бродами нас хотели избить перебежчики, кто добровольно к немцам уходил, – вспоминал Девятаев в одном из интервью. – Сергей Вандышев, майор, летчик-штурмовик из Рузаевки, поднялся на тюк инкубаторной стружки и говорит: «Сожгу всех, и себя, и вас». Они ушли, а так искалечили бы нас».

Девятаев и его товарищи-летчики не только не поддались на уговоры, но и пытались бежать из лагеря. По словам Вандышева, «в заговоре участвовала группа военнопленных офицеров Советской армии в количестве 21 человека» (показания на допросе 31 мая 1951 года). Началось все с того, что в августе 1944 года они с Девятаевым перочинным ножом прорезали две половые доски в бараке, где жили. Спустились вдвоем в образовавшееся отверстие и «выкопали котлован размером примерно метр на метр. Подкоп производился обломком лопаты. <…> Земля оттаскивалась сначала фанеркой, а затем круглым тазиком. Установили смену землекопов в количестве 10 пар и прорыли дней за 5–6 подкоп в виде тоннеля на 12 метров, т. е. за зону лагеря».

«Побег, который мы решили устроить, провалился. У нас не было опыта конспирации, – пишет в своей книге Девятаев. – Многие знали о том, что мы копаем подземный ход… Нас предали!» Правда, на первом после приземления допросе в Смерше Девятаев не упоминал о предательстве: «Подземный ход проходил под уборной, которая после подкопа обвалилась, и нас обнаружили». О том, что «в одном месте обвалился грунт», также рассказывал пленный штурман Иван Пацула, который с ними рыл землю. Под подозрением оказались все 65 жителей барака, а после допросов 25 человек, и Девятаева в их числе, отправили в карцер – каменный мешок, где продержали 21 сутки.

Годом раньше, по свидетельству летчика Бориса Веселовского, сбитого в январе 1943 года, заключенные другого барака в том же лагере во главе с летчиком и рекордсменом-парашютистом Виктором Коцюрой тоже рыли подземный ход, куда провалился патрулировавший между стеной и проволокой часовой. Всех узников барака вывели на плац, уложили на землю лицом вниз и под ударами плетей заставили ползти в другой конец лагеря, после чего заставили выкопать слой земли, чтоб были видны столбы, на которых стоял барак. Каждый день приходили солдаты и острыми металлическими штырями протыкали землю возле барака, их прозвали «золотоискателями».

Для Девятаева попытка побега закончилась переводом в концагерь Заксенхаузен, одним из трех самых знаменитых его узников, наряду с Яковом Джугашвили и Степаном Бандерой, он ныне считается. В этот концлагерь иногда переводили беглецов из шталагов, как, например, восемь британских летчиков, в марте 1944 года прорывших тоннель из барака.

«23 сентября 1944 года нас, босых, грязных, одетых в тряпье, избитых до полусмерти, пригнали в лагерь Заксенхаузен. Кругом бараки, бараки, бараки… За трехметровой каменной стеной дымит труба крематория. Дым черный, смрадный». Девятаева направили в группу «топтунов» – заключенных, которые испытывали обувь на девяти трассах разной степени проходимости. Проходили по 45 километров в день с пудовым ранцем с песком за плечами. «Целый день ходили. А потом вечером замеряли и записывали, какой износ у ботинок, чистили ваксой. Утром снова то же самое. Норма 250 грамм хлеба – 200 грамм лагерных, и обувные фирмы добавляли 50 грамм. Обувь хорошая была. Коричневые, черные ботинки, с шипами, с подковами. Ходить надо было – земля, асфальт, песок, мраморные бесформенные плиты, потом опять песок, земля, и вот целый день так по этим камням ходишь-ходишь».

Три недели спустя, в октябре 1944 года, Девятаева, в числе других пятисот узников, отправили на железнодорожную станцию, загнали в вагоны для скота и повезли на остров Узедом в Балтийском море. Перед этим, правда, случилась одна довольно-таки загадочная история, которую впоследствии не раз рассказывал, пусть и с разночтениями, сам Девятаев. Он часто вспоминал «немолодого седого парикмахера из Заксенхаузена с голубыми и добрыми глазами», спасшего его от неминуемой смерти в том самом октябре 1944 года. Тот «взглянул на карточку, в которой была указана причина моего заключения в концлагерь. «За организацию побега? – проговорил он по-русски. – За это крематорий». <…> Взял он у меня бирку с номером и куда-то ушел, вернулся и подает мне новую бирку. «Тут один сейчас умер. Возьми его номер. Будешь Никитенко. А тебя мы спишем». Есть запись другого рассказа Девятаева на этот счет, как на его глазах эсэсовцы забили лопатами человека за то, что тот в неположенном месте закурил сигарету. «Парикмахер строго прикрикнул на стоявших вблизи распростертого, неподвижного, истощенного тела, склонился, что-то попробовал рукой и быстро возвратился ко мне. «Вот бирка и документы убитого. Возьми! Твои сгорят вместе с ним. Ты – Никитенко Григорий Степанович, из Дарницы, учитель, двадцать первого года рождения, под номером R104533».

Почему я назвал эту историю загадочной? Дело в том, что в лагере Карлсхаген I, куда его отправили из Заксенхаузена, Девятаев был зарегистрирован не как Степан Никитенко, а под собственной фамилией и под своим номером 11024. Так значится в архиве музея Пенемюнде. И в базе данных «Память народа» нет никаких сведений о военнослужащем Степане Григорьевиче Никитенко, 1921 года рождения. Нет его и в крупнейшей в мире базе данных «Архивы Бад Арользена», хранящей документы жертв и выживших во времена национал-социализма (50 млн учетных карточек на более чем 17,5 млн человек). Никитенко – нет, а Девятаев – есть, с датами прибытия и отправки из Заксенхаузена (23 сентября и 16 октября 1944 года). И тем не менее какая-то доля истины в этой истории должна присутствовать, пока только не ясно какая.

Причем в случае с Кривоноговым использование чужой фамилии полностью подтверждается. В списках Карлсхагена есть пометка о выбытии (Flucht) напротив фамилии Корж, номер 5932.

Подготовка к побегу

Среди вновь прибывших на Узедом, помимо уже упоминавшегося на этих страницах Владимира Соколова, был политрук Михаил Емец. «Расскажите подробно, как велась подготовка к побегу, кто был инициатором этой подготовки. – Об этом знали лишь я, Девятаев и Кривоногов. Впервые мы сделали попытку совершить побег в январе 1945 г., решив убить экипаж, прибывший на аэродром, в количестве 4 человек, но тогда нам совершить убийство экипажа не удалось, т. к. экипаж на аэродроме находился очень мало и уехал» (из протокола допроса Емеца в Смерше). Он был постарше остальных, ему было 34 года, до войны работал инструктором райкома партии в Полтавской области, до плена воевал в партизанском отряде. Поначалу Емец оказался в одной команде с Кривоноговым, занимавшейся поиском неразорвавшихся бомб. Там они испытывали такой голод, что, по признанию последнего, поймали и съели трех кошек.

«Нет крепче и выносливей советских людей! – со всей искренностью пишет в своей рукописи Иван Кривоногов. – Людей, воспитанных нашей славной коммунистической партией». «Да, там отцу было тяжело и плохо, – говорит сын Девятаева Александр. – Но ему точно так же тяжело было в советской деревне. Только там они еще меньше ели». Михаил Девятаев родился в 1917 году в мордовском селе. Иван Кривоногов, годом старше, вырос в крестьянской семье неподалеку от Горького. Голод 1932–1933 годов, вызванный сплошной коллективизацией, считается одной из самых трагических страниц в истории поволжской деревни. Девятаев, как он рассказывал сыну, первый раз попробовал торт курсантом военного училища, купил его на свою первую стипендию и съел целиком. Кривоногов, судя по его рукописи, впервые попробовал сладости в кафе в Западной Украине, куда попал на пограничную службу.

…Заговорщикам надо было попасть в так называемую «планирен-команду», обслуживающую военный аэродром и маскировавшую самолеты. Девятаева туда сумел перетянуть Соколов, знавший немецкий язык и потому пользовавшийся некоторым доверием у надзирателей. Иногда во время работы ему удавалось получить у конвоиров разрешение сделать маленький костерок прямо в капонире (это п-образный бруствер, поднятый на несколько метров, с маскировочной лентой сверху – своеобразный окоп для самолета), чтобы согреться. Это время Девятаев использовал для того, чтобы получить какие-то представления об устройстве приборной доски немецких самолетов.

В качестве наиболее подходящей машины выбрали двухмоторный «Хейнкель-111», у него постоянно прогревали моторы, а значит, он смог бы взлететь в любой момент. К тому же можно было понаблюдать за тем, как это делается, через переднюю остекленную часть самолета. Как-то Девятаев, убирая снег с капонира, в котором стоял «присмотренный» самолет, наблюдал за прогревавшим мотор немецким летчиком, а тот, заметив, что на него смотрят, демонстративно снял сапог и пальцем ноги запустил второй мотор.

Потом перед беглецами встала задача освободиться от капо – свирепого бригадира по кличке Цыган. «Чтобы выслужиться перед фашистами, он неистово зверствовал над заключенными: избивал, гонял под холодный душ, на работе заставлял бегать бегом, носить непосильные тяжести, – вспоминает Кривоногов. – Нужно было что-то предпринять, чтобы убрать Цыгана из этой команды. И мы придумали». По поручению беглецов «луганский парнишка Валька, по прозвищу Ицик, проныра и мастер на все руки» украл кольцо у эсэсовца и подложил его в карман Цыгана. Остальное – расправа эсэсовцев с капо – было делом техники.

Бригадиром аэродромной команды временно назначили Володю Немченко. До того он работал у «бауэра» (фермера), дважды бежал. Его наградили кличкой – «одноглазый лейтенант». Никаким лейтенантом он не был, а «одноглазым» был, ходил с повязкой. То ли «за побег из лагеря фашисты выбили ему один глаз», то ли «во время бомбежки ему угодил осколок в глаз» – в разное время Кривоногов по-разному об этом рассказывал. «Иногда за то, что он уже покалеченный, немцы его били меньше, чем нас… Ночами мы нередко вели беседы. Он был страшный фантазер, на ходу переделывал любую сказку про «атамана черная стрела» на какого-нибудь другого рыцаря, и он сразу начинал свой рассказ. И мы с удовольствием – хотя и голодные, измученные – слушали его ночами, пока нам не запретит «капо» или «блоковый»…

Последним в план побега посвятили Петра Кутергина. Кривоногов: «Он нам нужен был как физическая сила для убийства часового». Девятаев: «Высокий широкоплечий сибиряк, и сам под стать сибирскому кедру. Я подумал, что такой силач в группе побега очень кстати. Сумеет быстро разделаться с любым фашистом, а то и с двумя!»

«Мы все устроились в одну команду, выгнали поляков и заняли их место» (Кривоногов). Их уже было пятеро, остальные пять членов маскировочной команды ни о чем не подозревали. И того много. «Ждать больше нельзя, – сказал Девятаев Кривоногову, – знают уже пять человек, и кто-нибудь может проговориться».

И еще одно обстоятельство побудило ускорить побег. «Как-то утром Михаил пришел ко мне весь избитый и рассказал следующее: был в лагере некий Костя, здоровенный детина и страшный подхалим. <…> Мне все равно, где родина, – говорил он, – лишь бы были деньги да вино. Михаил дал ему в зубы. Тот закричал. Ворвались эсэсовцы. Михаила били всю ночь, обещая забить до смерти. Его избивали в течение десяти дней. Еще не было случая, чтобы заключенный выдерживал это наказание, которое называлось в лагере: «Десять дней жизни». Но Михаил выдержал. По вечерам он добирался до нашего барака. Здесь мы, чем могли, помогали ему».

На самом деле экзекуция продолжалась шесть дней. «На седьмой день, 8 февраля, – вспоминал Девятаев, – облачность рассеялась, с утра из-за горизонта выплыло яркое, ослепительное солнце, которого мы так долго ждали. – «Сегодня или никогда! – шепнул я друзьям».

Утром 8 февраля

Маскировочную команду, как обычно, вывели на аэродром для расчистки взлетной полосы. Кривоногов: «Михаил тихо сказал мне: “Ванюшка! Пошли Володю Соколова к конвоиру. Пусть скажет, что мастер вчера велел отремонтировать вон тот бункер” (капонир. – Л. С.). <…> Он повел нас очень неохотно к бункеру, подгоняя прикладом. Он досадовал, что оттягивается время его обеда».

У Кривоногова все было готово заранее. «Для нападения на гитлеровцев во время захвата самолета нам нужно было какое-то оружие. Я приспособил себе железную клюшку с кольцом. Носил ее открыто как инструмент, который служил мне, чтобы доставать маскировочную сетку во время ремонта бункера».

В охране Карлсхагена были в основном части ландесшютцена («территориальной обороны»), что-то вроде ополчения. Но не исключено, что их команду сопровождал «вахман СС» из числа специально подготовленных охранников концлагерей.

«Солдат зашел в капонир, привалился к столбу, державшему маскировочную сетку, и начал закуривать. <…> Кровь бросилась мне в голову, застучало в висках. Сейчас должно все решиться. Делая вид, что поправляю маскировку, я зашел сзади конвоира, встал и примерился. Михаил Девятаев стоял в двух-трех метрах и наблюдал за моими движениями. <…>«Начинай!» – моргает он мне. <…>Обеими руками поднимаю клюшку и ударяю конвоира по виску. Он, как сноп, валится на снег. Еще несколько ударов – все… Готов!» После его трех ударов клюшку взял Кутергин и добил охранника.

Убить человека… Кажется, все просто – на войне убивают. Как и многие послевоенные дети, я не раз спрашивал отца-ветерана, сколько он убил немцев. К моему великому удивлению, выяснилось, всего одного – да и тот долго ему снился, не давал покоя, рыжий солдат-немец, оказавшийся вблизи его окопа.

Иван Кривоногов убивал врага своими руками уже не в первый раз. Ровно за три года до того, в феврале 1942 года, в лагере для военнопленных он прикончил лагерного провокатора. «Собрав все силы, я прыгнул на полицая и ударил его кинжалом». Удар и в тот раз был нанесен не совсем точно, потом доносчика добивали, прятали тело…

Вернемся в февраль 45-го. Как я уже говорил, не все члены планирен-команды знали о готовящемся побеге. Только после убийства конвоира они поняли, что происходит и, главное, что в случае провала может с ними случиться. «Я не боялся и не жалел ни себя, ни Михаила, – вспоминал Кривоногов, – мы вожаки этой затеи. Беспокоило меня другое – жаль товарищей, которые ничего не знают, они могут быть повешены вместе с нами в случае неудачи». Они-то прекрасно понимали, на что шли. «Один отчаянный югослав затаился на островном озере, – пишет Кривоногов. – Его поймали, а в назидание всем поставили перед строем и спустили овчарок».

Ничего не знали о подготовке побега красноармейцы Федор Адамов и Иван Олейник (оба в плену больше трех лет) и остарбайтеры Тимофей Сердюков и Николай Урбанович, угнанные в Германию в конце 1942 года. Девятаев в книге пишет, что они «пришли в ужас и отчаяние. Ведь за убийство солдата всех повесят немедленно! “Что ты наделал? – бросились они к Кривоногову, готовые растерзать его на месте. – Из-за тебя всем смерть!”». В последнем видеоинтервью летчика, данном в 2002-м, за полгода до кончины, он откровенно говорит об угрозе от своих. «А ребята – на Ивана, ну я там, мать-перемать, схватил винтовку и, грозя им расстрелом, приказал встать в шеренгу, а затем, передав винтовку Кривоногову, приказал ему навести порядок и объяснить, в чем дело».

Кутергин переоделся в форму убитого охранника и повел всех к самолету через все летное поле. На то, что в команде стало на одного меньше, никто не обратил внимания, персонал аэродрома торопился в столовую. «Война войной, а обед по расписанию», – сказал когда-то прусский король Фридрих Вильгельм I.

Между прочим, упоминавшийся выше летчик Николай Лошаков, для виду согласившийся служить в люфтваффе, бежал на родину во время ужина, на который немцы со всей присущей им пунктуальностью никогда не опаздывали. Он угнал только что приземлившийся «Шторьх-1», когда покинувшие его летчики двинулись в столовую.

…Поначалу у беглецов все шло как по маслу, но потом началась полоса препятствий. Когда дошли до самолета, видят – люк заперт на замок. Девятаеву удалось разбить стекло подвернувшейся под руку «железякой» и открыть замок изнутри. Но тут выяснилось, что двигатели самолета не заводятся – ящик с аккумуляторами оказался пуст. Девятаев: «”Скорее ищите где-нибудь!..” Соколов и Кривоногов бросились куда-то со всех ног. Вижу: катят какую-то тележку. Это был вспомогательный аккумулятор для запуска моторов. Это было спасение! В процессе своих длительных наблюдений я видел, как немцы пользовались им, и тут же проделал все так, как делали они: подключил аккумуляторную тележку к бортовой сети». У нас ничего такого не было. Кривоногов: «Ура! Есть искра! – воскликнул Михаил. – Размаскировывай!»

Девятаев повел «Хейнкель» по полосе, но с первого раза взлететь не смог. Штурвал сдавил грудь, он никак не мог поднять его от себя, не было сил. До плена он весил 90 килограммов, после Лодзинского лагеря – 60, а на Узедоме – меньше сорока. (На самом деле причина была не в его физической слабости, а в другом, но об этом – позже.) Пришлось сделать, по его выражению, «аховский разворот у берега моря на правом колесе», так что шасси вспахало землю, и самолет чуть не загорелся. Разворот происходил на глазах у немецких зенитчиков, те поняли, происходит что-то не то, и бросились к телефонам докладывать. К тому же управлял самолетом голый летчик. Углубление в кресле пилота, в котором обычно находится парашют, Девятаев заполнил своей робой, иначе через плексиглас был бы виден арестантский халат. Забегая вперед, скажу, что на могиле Девятаева установлен памятник в форме крыла «Хейнкеля-111», сам летчик изображен на нем с обнаженным торсом.

Из ангаров и столовой начали выбегать летчики и солдаты. Толпа гитлеровцев все ближе, а у него никак не получается поднять штурвал. И тут происходит то, о чем Девятаев не писал в книге, но говорил в последних интервью: «Ребята начали в меня тыкать штыком, кричат: «Взлетай, погибнем!» Я как разозлился, схватил за ствол винтовки, вырвал его из их рук и как пошел чесать прикладом, согнал их всех в фюзеляж».

При второй попытке взлета он направил самолет прямо на немецких солдат. «Мне потом рассказывали, я в толпе порубил кого-то, и они тут же разбежались». Для отрыва от полосы потребовалось усилие трех человек – Кривоногов и Кутергин изо всех сил помогали ему жать на штурвал. Наконец после четырех ударов шасси о цементную дорожку, как вспоминал Девятаев, «хвост самолета начинает отрываться от земли. Мы грянули «Интернационал».

…Вначале я усомнился было, действительно ли они в этот момент между жизнью и смертью и в самом деле запели партийный гимн, который в ту пору был одновременно гимном Советского Союза. И зря усомнился, все выжившие участники перелета запомнили то нестройное пение. «Не забыл меня? – писал Девятаеву Адамов, когда узнал, что тот жив. – Я тебя никогда не забуду. <…>Помнишь, как мы все запели Интернационал?»

А мне, читая об этом, пришли на память строки погибшего на войне поэта Павла Когана. «…Нам лечь, где лечь, и там не встать, где лечь. И, задохнувшись «Интернационалом», упасть лицом на высохшие травы. И уж не встать, и не попасть в анналы, и даже близким славы не сыскать».

И тут новое препятствие: как только товарищи ослабили давление на штурвал, самолет стал резко набирать высоту и терять скорость, а после попытки выровнять высоту штурвалом и вовсе начал снижаться. Девятаеву пришлось отвлечь беглецов от пения, и они вновь налегли на штурвал. Только тут он понял, в чем дело, наткнувшись на колесико триммера руля высоты, который оказался в положении «на посадку» (а не «взлет»). После этого управление самолетом стало возможно в одиночку.

Тем временем на аэродроме была объявлена тревога, зенитчики начали стрелять, но было поздно, Девятаев направил самолет в облака и оторвался от преследования. На перехват был поднят истребитель, пилотируемый обладателем двух Железных крестов обер-лейтенантом Гюнтером Хобомом, но тот не смог отыскать его из-за плотной облачности, а куда он летел, не было известно и самому Девятаеву.

Как вспоминал Девятаев, сначала летели по направлению к Швеции, без карты, ориентируя самолет по солнцу, но когда уже в море он обнаружил, что бензина много, развернул самолет на 180 градусов. Все решили лететь в Москву, мол, где-нибудь да пересечем линию фронта и очутимся у своих. Тут «ребята кричат – нас догоняет самолет». Как позже выяснилось, на них случайно наткнулся истребитель, пилотируемый другим асом – полковником Вальтером Далем. Приказ «сбить одинокий «Хейнкель» он выполнить не смог, так как возвращался из боя. По воспоминаниям самого Даля, он выпустил свои последние боеприпасы по «Хейнкелю» и не имел возможности его преследовать, в его самолете заканчивалось топливо.

Летели около часа на высоте 200–300 метров с выпущенным шасси. Кривоногов: «Пролетели над линией фронта. Стреляли и немцы и наши. Куда деваться бедным Иванам?» По самолету открыла огонь советская зенитная артиллерия, и он загорелся. В правом крыле – зияющая дыра. Двоих ранило. Через час после взлета самолет сел примерно в 300–400 километрах от места старта, на чьей территории, участникам перелета не было известно. Вскоре к самолету стали приближаться солдаты в маскхалатах.

Кривоногов: «Бегут автоматчики. Как это вы сумели, такие скелеты, захватить самолет и улететь? А кто летчик?»

Приземление

«8 февраля 1945 года примерно в 14 часов я заметил, что с северо-запада… летит немецкий двухмоторный самолет. <…> Самолет стал резко снижаться, выпустил шасси и сел на поле между двумя высотами. При этом от толчка шасси подломилось, и самолет на шасси пополз на «брюхе» по земле. <…> Еще до того, как мои люди подошли к самолету, один человек вышел из самолета и пошел в сторону шоссе, затем из самолета вылезли еще двое, но отошли недалеко, т. к. были остановлены охраной. Остальные 7 человек, прилетевшие в самолете, оставались в машине и вылезли оттуда тогда, когда к самолету подошли красноармейцы». Из протокола допроса капитана М. Курманова, командира 2-го батальона 1067-го стрелкового полка 311-й стрелковой дивизии 61-й армии.

Девятаев: «Скоро начали подбегать наши солдаты: «Фрицы, сдавайтесь!» Мы выпрыгнули из самолета. Наши, как увидели полосатых, одни кости, никакого оружия, нас сразу стали качать, понесли на руках».

Для разнообразия приведу и такую, гуляющую по Сети байку, рассказанную якобы со слов Девятаева подполковником Андреем Тереховым. «Встреча с нашими бойцами не была такой радостной, о которой я привык официально рассказывать, – будто бы говорил ему Девятаев, с которым он в 1985 году участвовал в репетициях парада в честь 40-летия Великой Победы. – Представьте себе наших солдат и офицеров, которые увидели голых фрицев, вылезавших из немецкого бомбардировщика. Колотили нас со страшной силой. Покуда, услышав русский мат, не поняли, что свои». Правда, эта версия разбивается об одно предложение из все той же совсекретной Справки о приземлении немецкого самолета «Хейнкель-111»: «Все перелетевшие на нашу сторону одеты в арестантские халаты с номерами…»

Надо сказать, и многие другие рассказы о встречах с Девятаевым, появившиеся после его смерти, носят довольно-таки сомнительный характер. На иных православных сайтах тиражируется рассказ некоей монахини Лукины (Полищук), насельницы богадельни при самарском Свято-Вознесенском соборе, якобы встречавшейся с Девятаевым в 1945-м и в середине 90-х. Будто бы он поведал ей, что «с момента приземления на парашюте в немецком тылу рядом с ним был… Ангел. И каждый раз он слышал его слова: «Ты Михаил – и я Михаил».

Так или иначе, поначалу приняли беглецов радушно. Девятаев: «Видят, мы голодные, привели в столовую. Там кур варили, мы и набросились. Врач у меня курицу отбирала, я бы объелся, голодный – и вдруг курицу жирную, сразу нельзя, можно даже умереть. Я тогда весил меньше 39 килограмм».

Потом Девятаева отвезли к генерал-полковнику Павлу Белову, командующему 61-й армией, и тот попросил его нарисовать на карте остров Узедом, указав места, где стоят ракетные установки. Правда, он служил в аэродромной команде, а ракетный полигон находился в отдалении, и обычных пленных к полигону и близко не подпускали, но он видел все сверху и смог описать примерное расположение построек и объектов на острове.

«Хейнкель» после приземления за линией фронта

«Вы бросаете бомбы по фанере, – сказал Девятаев Белову, – по ложному аэродрому, где выставили фанерные самолеты». Тот, по его словам, «ахнул и схватился за голову. Я объяснил, что надо пролететь 200 м от берега моря, где в лесу скрыт настоящий аэродром». Ракеты «Фау-2» были высотой 14 метров – практически пятиэтажный дом, и тем не менее и их удалось спрятать за искусственным лесом, деревьями на специальных передвижных колясках.

Вероятно, эта информация была взята на вооружение советской авиацией, и бомбардировки острова стали более прицельными. Правда, не известно, повлияли ли они на сворачивание ракетной программы на Узедоме. По воспоминаниям Дитера Хуцеля, соратника фон Брауна, решение о эвакуации с острова было принято еще 3 февраля, и, хотя последняя ракета «Фау-2» стартовала с полигона 19 февраля 1945 года, эвакуация с полигона Пенемюнде началась двумя днями раньше. 17 февраля 1945 года железнодорожные эшелоны и автомобильные колонны со специалистами, архивами и оборудованием, возглавляемые фон Брауном, покинули остров Узедом. В начале мая в Западной Германии 400 основных научно-технических сотрудников Пенемюнде вышли навстречу американцам и передали им всю документацию и отчеты по разработкам и больше ста готовых к отправке ракет.

Миф об особом самолете

Часто пишут, что самолет, на котором летели узники концлагеря, был снабжен секретным оборудованием. По одной версии, «Хейнкель-111» использовался как специальный самолет для пуска по Лондону ракет «Фау-1», первых ракет класса «воздух – земля». Действительно, помимо запуска ракет с наземных площадок, немцы также практиковали пуски «Фау-1» с летящих бомбардировщиков, и в качестве их носителя использовался «Хейнкель». Но ничего особо секретного в этом бомбардировщике не было, сам по себе он был устаревшей машиной, к тому же воздушные запуски были менее надежны. Да и сама ракета «Фау-1» к концу войны уже не считалась особенно серьезным оружием. В отличие от куда более грозного «оружия возмездия», не имевшего мировых аналогов. Достаточно сказать, что реактивные снаряды для «катюши» имели дальность полета 11,8 км, тогда как «Фау-2» покрывала расстояние в 25 раз большее – около 300 км.

Согласно второй версии, на угнанном самолете размещалась аппаратура дистанционного пуска и наведения ракет «Фау-2», и именно потому Гитлер якобы назвал пилота личным врагом. Список «личных врагов Гитлера», будто бы названных им самим, весьма велик и как таковой не существует. Зато существует Акт осмотра самолета, сразу обследованного специальной группой офицеров из Смерша. «В самолете, кроме трех бортовых пулеметов, никакого вооружения и посторонних предметов не обнаружено». Единственное, что там оказалось, – часть оборудования для подвески «Фау-1» (ракета закреплялась под крылом бомбардировщика). Что же касается «Фау-2», та не управлялась по радиоканалу, там была автоматическая система наведения.

…О том, что произошло на Узедоме после побега, Девятаев узнал полтора десятилетия спустя из писем солагерников. «Михаил! Ты, возможно, забыл меня? <…> У меня был 11187 номер. А имени, как и у других, не было… – писал Девятаеву один из них, Михаил Лупов, капитан-командир разведроты (в плену с 1942 года). – Говорили, что «начальника аэродрома расстреляли будто по приказу самого Гитлера. <…> Нас всех загнали в лагерь и трое суток не выводили на работу. Таскали в комендатуру на допросы, особенно нашу, четвертую штубу. Многих били, и мне попало».

По словам немецкого историка, втора книги об асах Первой мировой войны Гейнца Новарра, Гитлер и вправду рассердился, узнав о побеге русских военнопленных на немецком бомбардировщике, и приказал Герингу немедленно отправиться в Пенемюнде. «Все летчики были выстроены на аэродроме. Приехал рейхсмаршал в черном лакированном лимузине. Схватив начальника авиабазы за отвороты парадного френча, Геринг тряс его изо всех сил, истерически крича: “Кто разрешил вам брать пленных русских летчиков в команду аэродромного обслуживания?” После этого он орал на летчиков».

«Орал на летчиков» – тут ему не было равных. В августе 1943 года почти 600 британских бомбардировщиков разрушили больше половины всех зданий на острове. В тот раз англичане обманули немцев отвлекающим маневром восьми самолетов, устремившихся к Берлину, и почти вся истребительная авиация фашистов бросилась защищать столицу, оставив ракетный центр без защиты. Геринг тогда так кричал на начальника штаба люфтваффе генерал-полковника Ганса Ешоннека, что тот застрелился, потребовав в оставленной предсмертной записке, чтобы Геринг не присутствовал на его похоронах.

«Из плена в плен – под гром победы»

Кривоногов: «…О нашем перелете из немецкого плена сразу же была написана статья в газете «Сталинский сокол», нас фотографировали всех у самолета… а после этого, видимо, усомнились в возможности совершенного нами…»

Начальник отдела контрразведки Смерш 61-й армии полковник Виктор Мандральский не поверил в рассказы бывших узников. «Допросы задержанных Девятаева и других ведем в направлении изобличения их в принадлежности к разведывательным органам противника», – писал он в цитировавшейся уже мною Справке о приземлении. Допросили каждого, проверяли каждую деталь.

«Подъезжал ли во время прерванного взлета к самолету, на котором вы должны были улететь, немец на мотоцикле? – Это из протокола допроса Федора Адамова. – Если подъезжал, то зачем и что он предпринял к Вам? Ответ: …В тот момент, когда мы второй раз развернулись, от казарм немецких летчиков поехали на велосипедах немецкие летчики. Но к самолету никто не подъезжал».

«Допросы были жестокими и в основном ночью, двое суток не кормили, – рассказывает со слов отца сын Адамова Виктор. – Сидели по два человека, отдельно друг от друга. На третьи сутки допрос был мягче, наверное, выяснили, а утром вся группа собралась вместе, принесли сухарей и кипятку».

Допрос каждого из беглецов проходил по одной схеме – биография, обстоятельства пленения, рассказ о содержании в плену, контакты с немецкими контрразведывательными органами. Кроме того, нужно было назвать имена людей, с кем находился в плену, имена предателей.

Сохранилось «Заявление в контрразведку», поданное Кривоноговым 9 сентября 1945 года, где он пишет, что знает Девятаева «как одного из достойных товарищей. <…> Он вел себя как русский советский человек, воспитанный Советской властью… Товарищ Девятаев среди настоящих людей является одним из достойных и правильных». «Когда я в органах МГБ давал за тебя и за Мишку подтверждение, а вы за меня…» – вспоминает Емец в письме Кривоногову от 28 апреля 1957 года.

Главный вопрос, стоявший перед смершевцами: каким чудом Девятаев смог освоить немецкий самолет? И это несмотря на то, что был приучен к истребителю, а поднимать в небо пришлось двухмоторный бомбардировщик. Допрошенные в ходе проверки опытные летчики уверяли чекистов, что в таком состоянии и при таких обстоятельствах взлететь он не мог. Стало быть, немцы его готовили.

Девятаев доказывал, что у него была возможность познакомиться с немецкими машинами, поскольку им часто поручали убирать их обломки, «кладбище» самолетов в Пенемюнде было огромное. «Во время этой работы я выдирал с приборной доски разные таблички, прятал их в карманы, в котелок, а вернувшись в барак, старался разобраться, что к чему, изучал назначение приборов. Володя Соколов был у меня за переводчика – все надписи переводил с немецкого на русский язык».

Надо иметь в виду и то, что в покрышкинской дивизии он летал не на советском, а на американском самолете – истребителе Bell P-39 Airacobra. Это был более современный самолет, отличавшийся от наших, в частности, удобствами, включая подогреваемое сиденье, лучшей радиосвязью. Всего в СССР по ленд-лизу было поставлено 4952 истребителя «Аэрокобра», что составляло половину от общего количества выпущенных в США машин.

Быстро освоить незнакомый самолет, видимо, помогла и наследственность. Золотые руки были не только у него, но и у его отца, не случайно того наградили прозвищем Копенгаген (до революции он учился в Дании на механика), и у отцовских братьев. Один из них – Никифор – был оружейником в Туле, а другой, Петр, едва ли не единственным в Москве мастером по импортным швейным машинкам, обслуживавшим иностранные посольства.

Фильтрация

Летом 1945 года с территории Германии, Франции, Норвегии, Финляндии и других западных стран хлынули потоки военнопленных, численностью приближающиеся к 2 млн человек. Кроме них – сотни тысяч перемещенных лиц: мобилизованные в Германию рабочие, беженцы, переданные союзниками солдаты РОА и «восточных батальонов», казаки.

В советских фильтрационных лагерях Девятаев провел восемь месяцев, больше, чем в плену у немцев. Он вспоминал, как его в числе других офицеров, подлежащих фильтрации, «пешком повели из Германии через Польшу и Белоруссию в Псковскую область, на станцию Невель. <…> Привели к озеру. Вокруг озера лес. Ворота, над ними написано «Добро пожаловать», а кругом колючая проволока. Говорят: «Ройте себе землянки». Домой не отпускают, и переписываться нельзя. <…> Потом все-таки меня в декабре отпустили с землянок в Невеле. Мне еще повезло, не посадили».

Еще до того его на какое-то время привезли в знакомые места – бывший концлагерь Заксенхаузен. Туда заселился «Спецлагерь № 7» НКВД, занимавшийся фильтрацией военнопленных. Даже вывеска над воротами та же – «Труд освобождает», и поселили, как рассказывал сыну, в том же бараке, где он уже успел побывать. «Твой лагерь?» – спросил меня сопровождавший энкавэдэшник. «Да», – отвечаю. «А в каком блоке сидел?» – «В тринадцатом». А он мне: «Хорошо, здесь и будешь опять сидеть».

Что касается узников Заксенхаузена, остававшихся там, то в конце апреля 1945 года всех 30 тысяч вывели на «марш смерти». Предполагалось довести их до берега Балтийского моря, погрузить на баржи, вывезти в открытое море и затопить. Задуманное осуществить не удалось – в первых числах мая 1945 года советские войска освободили узников на марше.

Семеро смелых

Кривоногов: «…После необходимой проверки рядовые нашей группы влились в соединение, которое сражалось на Одерском плацдарме. <…> Из семи человек, ушедших на передовую, остался в живых только Федор Адамов. От него я и узнал через много лет о судьбе наших товарищей. Всех их зачислили в одну роту… Они участвовали в захвате города Альтдамма…»

«Бой за Альтдамм» – в заметке под этим названием в «Известиях» от 21 марта 1945 года говорилось, что сопротивление было ожесточенным. «На дорогах… висят немцы в военной и гражданской одежде. На груди повешенных дощечка: «Повешен за то, что плохо воевал». На груди гражданских – дощечки с надписью: «Я повешен потому, что эвакуировался».

«В одну роту». Что ж это за рота такая? Насколько помнит Виктор Адамов, отец говорил ему, что то была штрафная рота. Проверил – и в самом деле первой ворвалась в Альтдамм штрафная рота, 245-я отдельная, приданная 447-му стрелковому полку. Но по документам этих семерых в ее составе не было. Как выяснилось, их всех, включая остарбайтеров, ранее в армии не служивших, зачислили в состав 7-й стрелковой роты 3-го батальона того же 447-го стрелкового полка, входившего в 397-ю стрелковую дивизию 61-й армии.

Сохранились документы о назначении участников побега на должности сержантского состава (приказ от 1 апреля 1945 года № 023). Кутергин Петр Емельянович, комотделения; Урбанович Николай Михайлович, комотделения; Немченко Владимир Романович, комрасчета (противотанкового ружья). Последний, как мы помним, был без глаза и мог быть освобожден от службы, но, как пишут, уговорил взять его на фронт. Младший сержант Немченко Владимир Романович приказом 397 СД № 56-н от 11 мая 1945 г. награжден орденом Красной Звезды».

Наиболее высокой должности – помощника комвзвода – удостоился красноармеец Владимир Соколов. От него Кривоногов и Девятаев в те же дни получили письмо: «Ванюшка! Миша! Пишу из окопа под Одером. Свистят пули – напишу немного. Я уже старший сержант. Мой командир полка – Герой Советского Союза. Надеюсь, скоро буду и я». <…> Не стал. Его наградили орденом Отечественной войны I степени. Двадцать лет спустя, к юбилею Победы. Посмертно. При форсировании реки Одер 16 апреля 1945 года он не добрался до другого берега, его труп утонул в ее водах. Правда, в извещении родным («похоронке») сказано – «похоронен с отданием воинских почестей». В «Донесении о безвозвратных потерях» значится как «рядовой».

Человек из наградного листа

В тот день началась заключительная, как записано в истории Отечественной войны, военная операция – Берлинская. В тот день погибли, помимо Соколова, Петр Кутергин (тот, который надел шинель конвоира), Тимофей Сердюков, Николай Урбанович. Спустя два дня погиб Иван Олейник, а еще через пять – Владимир Немченко. Из семи – шестеро, в живых остался один Федор Адамов. За форсирование Одера он был тогда же награжден орденом Красной Звезды. Как написано в наградном листе от 6 мая 1945 года, он «первым ворвался в населенный пункт, огнем из винтовки уничтожил трех немцев и был тяжело ранен».

Раз уж зашла речь о наградных листах, позволю себе короткое отступление. Расскажу о том, как, обнаружив на портале «Память народа» наградные листы на младшего сержанта Симкина Семена Исааковича, 1924 года рождения, моего отца, ознакомил его с ними. Он сам – в свои 90 лет – увидел их впервые. Так у меня появилась возможность сопоставить написанное с рассказами самого награжденного.

«Во время отражения контратаки противника в районе Гелльнерхайн 5.2.45 мл. сержант С. И. Симкин под сильным артиллерийским и пулеметным огнем держал бесперебойную связь по радио с командирами батарей. Когда немцы подошли вплотную к КП, мл. сержант Симкин возглавил группу бойцов и огнем из личного оружия уничтожил десять солдат».

Это наградной лист от 8 февраля 1945 года на представление Симкина С. И. к ордену Славы третьей степени. Я спросил у самого орденоносца, что тут правда, а что – нет. Он говорит: «Связь держал, верно, только не по радио, а по телефону. Под огнем, тоже верно. Связь командира артдивизиона с батареями то и дело прерывалась из-за обстрела, приходилось выбегать из КП и ее восстанавливать, в любой момент можно было наскочить на немцев. Хватал две катушки с проводами, противогаз и выбегал на простреливаемые улицы маленького городка на Одере. Один. Связист всегда один». А как же то место, где «мл. сержант Симкин возглавил группу бойцов и огнем из личного оружия уничтожил десять солдат»? Странно, ничего такого от отца я раньше не слышал. По очень простой причине. Этого просто… не было. Отец был сам немало удивлен рассказу о не совершенных им подвигах.

Как же так? А так. Почитайте книгу воспоминаний Петра Михина, автор которой начал войну в Ржеве, а закончил, как и отец, в Праге, точнее, еще не закончил, потому что успел еще повоевать с японцами. «В наградные листы, – язвительно пишет он, – обычно вписывалось не действительное содержание подвига, о котором или давно забыли, или на самом деле его не было, а фантазии писарей, которые по образчику-болванке сочиняли легенду подвига. Прежде всего решался вопрос, кого внести в список, а уж потом подбиралась соответствующая его положению награда, а к ней, согласно статуту награды, сочинялась легенда о «подвиге». Вероятно, здесь кое-что преувеличено. Но что касается данного случая, так оно и было. Так что, возможно, и число гитлеровцев, уничтоженных Федором Адамовым, чуть преувеличено, что, само собой, нисколько не умаляет его подвига.

Возвращение

– На войне были враги, а здесь?

– Но ты прав!

– А все кругом виноваты? Так не бывает.

– В чем же ты виноват?

– Я сдался в плен.

Это диалог из фильма «Чистое небо», герой которого летчик Астахов в исполнении Евгения Урбанского мыкается в поисках работы, путь в небо ему закрыт. И только после смерти Сталина все становится по-другому, и летчик возвращается в небо. Помню один из последних кадров фильма, где он разжимает ладонь, а там – возвращенная ему Звезда Героя. Такое иногда случалось – 22 января 1957 года восстановлен в звании Героя Советского Союза Гавриил Лепехин (1917–1990), осужденный «за плен» к 10 годам исправительно-трудовых лагерей. Но вернуться в чистое небо, насколько мне известно, из побывавших в плену летчиков почти никому не удалось. Трудно представить, чем это было для героически воевавших и полных сил молодых людей.

Полет на «Хейнкеле» оказался последним в биографии Девятаева. Путь в авиацию был ему навсегда закрыт. И не в одну только авиацию. В декабре 1945 года Девятаев вернулся в Казань и долго не мог устроиться на работу, никакую. 28-летний офицер с боевыми орденами не мог прокормить ни себя, ни жену.

«Приехал я живой и здоровый, а в Казани на работу устроиться не могу – как узнают, что был в плену, сразу от ворот поворот». После двух месяцев отправился в родную Мордовию. «В Саранске отказали в двух местах, поехал на малую родину в Торбеево. Обратился за помощью к другу детства Александру Гордееву, сделавшему партийную карьеру – третьему секретарю райкома партии. Тот хорошо его принял, позвал к себе в гости. Но помочь не помог. «Нет здесь для тебя работы. Здесь Волги нет, давай езжай к себе на Волгу». Я чуть не заплакал. Я на Гордеева не обижаюсь. Он доложил первому секретарю, земляк, мол, давай устроим на работу, летчик, в плену был. А тот: «Таких не надо». <…> Обратился на механический завод, там мой друг, земляк, солагерник Василий Грачев работал в автопарке… Он попросил за меня, но мне отказали, а его самого, боевого офицера-летчика, за то, что был в плену, за измену Родине, выгнали с завода и посадили на 10 лет».

Часто пишут, что подобное случилось и с Девятаевым. Эта версия судьбы Девятаева дошла аж до Книги рекордов Гиннесса, где сказано: «Вырвавшийся на свободу из плена летчик осужден военным трибуналом как предатель, добровольно сдавшийся в плен, и отправлен в лагерь». Это неправда. Но в местах не столь отдаленных Девятаев все же в течение какого-то времени побывал, когда ему было 20 лет.

«…Был я тогда на практике помощником у капитана Темрюкова Николая Николаевича. (Девятаев учился в речном техникуме, который так и не окончил. – Л.С.) В 37-м году была перепись населения. Я переписывал рабочих лесозавода в Дальнем Устье. Вот как-то Николай Николаевич привел меня к женщинам. Я ему потом говорю: «Слушай, мы с тобой молодые ребята, нам молодые девки нужны, а ты к старухе меня привел». А с кем я был, энкаведешница оказалась. Николай Николаевич возьми и по пьянке скажи ей. Она обиделась за «старуху» и написала рапорт, дескать, я материалы переписи передал иностранной разведке».

Прерву его рассказ словами жены летчика Фаузии, в присутствии которой Девятаев давал это интервью. Услышав сказанное, та немедленно съязвила: «Не надо было лазить!» Описываю этот эпизод его биографии, а передо мной – фото Девятаева в бытность студентом речного техникума. Модный, в костюме, стоит, развалясь, руки в брюки, немного похож на Есенина.

Надо пояснить и то, что речь идет идет о переписи населения, проводившейся в январе 1937 года. Она была однодневной, и потому для ее проведения было привлечено 1,25 млн счетчиков, одним из которых и был будущий летчик.

«А задержали меня прямо на танцах, я с Фаей танцевал. Попросили выйти поговорить и в черную машину. Я в Плетеневской тюрьме сидел. Тем, кто допрашивал, говорю: «Слушайте, вы говорите, я немцам материалы переписи дал. Зачем иностранцам списки рабочих лесозавода?» Сидел я шесть месяцев…»

Девятаеву повезло, его освободили. В отличие от руководителей Бюро переписи населения, которых объявили виновными в том, что установленная переписью численность населения оказалась значительно ниже ожидаемой. Причины понятны – последствия коллективизации, но не мог же Сталин в этом признаться. Результаты переписи засекретили и объявили дефектными, а «пробравшиеся к руководству переписи враги социализма – троцкистско-бухаринские агенты иностранных разведок» (как они названы в первом издании «Большой советской энциклопедии») были арестованы.

«Фая, мне дали работу!»

В легальной сфере Девятаев не нашел себе места, пришлось на время «из света в тень перелететь». «Вон бабы масло возят в Москву, а жулики у них и масло, и деньги отбирают, – сказала ему мать. – А ты здоровый, давай, езжай с ними». Так Девятаев стал, так сказать, «крышей».

«Бабы в селах скупали масло, потом для желтизны добавляли морковный сок, все хорошенько смешивали и замораживали. Потом на поезд и в Москву. А там на трамвае на Сухаревский рынок. Я в форме, бабы не боятся. Пока продают, я туда-сюда хожу, посматриваю».

Потом он наладил и бизнес в обратном направлении. «На какой-то швейной фабрике в Подмосковье бабы брали белые нитки, краску. Нитку красили и пучками в Торбееве продавали. Это выгодно очень было, мокшанки раскупали цветную нитку на вышивки. У кого-то купили целый мешок ниток, ворованные, наверное, были. Потом и мне часть ниток дали. Мать продавала. Вот так я за два с половиной месяца заработал денег и приехал снова в Казань».

Лишь в мае 1946 года Девятаеву удалось устроиться на работу по довоенной специальности – в Казанском речном порту, помощником дежурного по вокзалу. Да и то потому лишь, что женщина, занимавшая должность дежурного, болела туберкулезом, и никто не хотел идти к ней помощником. Фаузия вспоминала, как он пришел домой со слезами на глазах: «Фая, мне дали работу!» Спустя три года бывший летчик стал первым помощником капитана баркаса, а 1956 год встретил капитаном небольшого буксира.

Но еще до того с ним могли случиться новые неприятности. В конце сороковых наметилась вторая волна посадок летчиков, побывавших в плену. Дело в том, что с конца войны в распоряжении «органов» имелись переданные союзниками трофейные материалы, относящиеся к пленным. Видимо, наконец до этих материалов дошли руки (прежде было не до того). К их числу относились трофейные документы немецкой разведки, касавшиеся побывавшего в плену Героя Советского Союза Василия Меркушева, в том числе протокол его допроса немцами от 26 июля 1944 года. Согласно протоколу, на все предложения перейти на немецкую военную службу он отвечал отказом. Но летчик подтвердил сведения, как он полагал, уже устаревшие, которые содержались в найденной в его личных вещах записной книжке. Там были пометки о местах дислокации частей 1-го авиационного корпуса. До ареста Меркушев успешно прошел фильтрацию и четыре года продолжал службу в качестве заместителя командира авиадивизии. В сентябре 1949 года его приговорили к десяти годам лагерей.

Михаил Девятаев с женой и сыном, 1948 год

Девятаев, речфлот, 1955 год

Подобная история случилась с девятаевским земляком и товарищем по несчастью Сергеем Вандышевым. После плена он вернулся в свой авиаполк, участвовал в штурме Берлина, а в августе 1946 года был демобилизован. В 1948 году при разборе немецких документов обнаружились протоколы допросов Вандышева немцами, к тому моменту вернувшегося в Саранск, где он работал преподавателем военного дела в женской гимназии. Против него возбудили уголовное дело, материалы которого частично опубликованы историком Людмилой Сандиной. «Я жалею сейчас, почему не разбился при падении самолета, а остался в живых», – говорил Вандышев следователю, но свою вину в выдаче военной тайны отрицал. В его пользу свидетельствовало то, что на одном из протоколов его допросов немецкий офицер-переводчик написал: «Так как Вандышев убежден, что своими показаниями не сообщит ничего нового немецкому командованию, то на вопросы отвечает вежливо и по возможности исчерпывающе». Тем не менее ему поставили в вину излишнюю откровенность. Сам Вандышев объяснял ее так: «Мне известны такие факты, когда многие командиры погибали в фашистских застенках, не сообщив ни одного слова немцам, но я не хотел такой глупой смерти… Я хотел умереть так, чтобы меня помнили и учились впредь на моих делах». Видно, следователю собранные «доказательства» все же показались недостаточными, поэтому в качестве «нагрузки» в обвинение добавили то, что «на немецком допросе гвардии майор С. И. Вандышев высказывал антисемитские взгляды». Сказал же он на допросе у немцев следующее: «Он сам и его военные товарищи думают, что после войны все посты, которые должны занимать они, будут заняты евреями». Небезынтересно, что эту фразу ему поставили в вину в том самом 1949 году, когда была в разгаре кампания против «безродных космополитов», явно нацеленная против евреев. 25 декабря 1949 года Сергей Вандышев был осужден на 15 лет.

Иван Пацуло, Иван Кривоногов, Михаил Девятаев, Сергей Вандышев, 1957 год

Уже после вынесения приговора его не раз допрашивали относительно Девятаева. «Что вам известно о предательской деятельности Девятаева?» – «Ничего не известно» (допрос 16 февраля 1950 года). «Когда и где вы познакомились с Девятаевым?» – с этого начался допрос 31 мая 1951 года. В ходе допроса исследовался каждый эпизод их совместного пребывания в лагере для военнопленных. Следователя особо интересовало, кто выдал немцам заговор. Вандышев под давлением назвал имя одного из пленных летчиков, но того не тронули.

«Жди меня»

В рамках упомянутого исследования Людмила Сандина написала восемь писем в телепередачу «Жди меня», одновременно являвшуюся службой поиска людей, и это помогло ей найти детей и внуков Вандышева. Туда же в середине 90-х обратилась Ольга Рубан, племянница Героя Советского Союза Ивана Даценко, пропавшего без вести 19 апреля 1944 года. По ее просьбе на весь тогдашний русский мир по телевизору показали фотографию вождя индейского племени в Канаде. Она утверждала, что на фото ее дядя.

…В 1967 году в резервации индейского племени мохавков в Канаде побывала советская делегация, в состав которой входил Махмуд Эсамбаев. После возвращения в Москву известный танцовщик в интервью журналу «Советский экран» поведал, что вождь племени встретил его словами «Здоровеньки булы!», а потом пригласил в вигвам, где они пили «горилку» и пели украинские песни. Он был нанят племенем в качестве менеджера по туризму, затем женился на дочери вождя и после смерти последнего занял его место. Одной из участниц делегации Н. Ф. Чугуновой удалось с ним сфотографироваться.

Редакции телешоу удалось установить, что даты рождения вождя (он носил имя Джон Маккомбер, и в девяностые его уже не было в живых) и Даценко совпадают. Приглашенный ею эксперт-криминалист пришел к выводу, что на обоих снимках изображено одно и то же лицо. Тем не менее никто не удосужился обратиться к базам данных германских архивов. Если бы Даценко и вправду попал в плен, там сохранились бы об этом сведения, протоколы допросов и проч., однако ничего этого там не оказалось. Для легенды, само собой, ничего такого не требуется. И уж тем более для кинематографа. Это я к тому, что в лонг-лист номинантов на «Оскар» 2012 года вошел украинский фильм «Тот, кто прошел сквозь огонь». Название фильма – имя вождя индейского племени, под которым якобы жил в Канаде советский летчик Иван Даценко.

Раз уж речь пошла о мифах, следует упомянуть, что в недавно вышедшем блокбастере Тимура Бекмамбетова «Девятаев» сюжет строится на истории с выдуманным летчиком, который якобы был товарищем Девятаева по летному училищу и в плену перешел на сторону врага. В фильме он без устали склоняет бывшего боевого товарища к предательству, а когда беглецы угоняют самолет, отправляется за ними в погоню. В общем-то, такое вполне могло случиться – в декабре 1944 года Геринг санкционировал формирование военно-воздушных сил власовской армии, и к концу войны ее численность достигла 5 тысяч человек – но не случилось.

После Победы многие «соколы» генерала Власова попали в фильтрационные лагеря. В числе бывших советских летчиков, служивших у немцев и возвращенных союзниками, был упоминавшийся выше Семен Бычков. Что же касается другого известного предателя – Антилевского, то, как считают некоторые историки, тот в июне 1945 года проник, имея при себе документы участника антифашистского движения, на советскую территорию, прошел первую проверку, но при повторной – провалился. У него в каблуке нашли «Золотую Звезду» и по номеру сразу же выяснили, чья она. Так ли это, точно не известно. Такое в принципе было возможно. Достоверно известна история Героя Советского Союза штурмана Валентина Ситнева, прошедшего (после неудачного побега из лагеря для летчиков) Аушвиц и Бухенвальд и сумевшего сохранить при себе «Золотую Звезду» Героя, все это время держа ее за щекой.

Антилевский, как и Бычков, был осужден к расстрелу. Не только за участие в боевых действиях, но и за то, что, как говорится в судебных документах, «подписал «воззвание» к советским военнопленным и советским гражданам, в котором возводилась клевета на советскую действительность и руководителей государства». В его деле, правда, есть одна странность – по данным историка Вячеслава Звягинцева, сведения о приведении приговора в исполнение в нем отсутствуют. Такое могло быть в случае, если он был осужден к расстрелу заочно, но, судя по материалам дела, процесс был очным. Отсюда – версия, будто ему удалось избежать выдачи, скрывшись в Испании под защитой генералиссимуса Франко. Между прочим, туда же, как пишут, предлагали бежать генералу Власову, и к вылету был подготовлен «Шторьх» капитана Антилевского, но Власов будто бы отказался.

«Напиши товарищу Жукову»

Согласно полученным при демобилизации документам, Девятаев неизвестно почему был понижен из старшего лейтенанта в младшие. И сколько он ни показывал в военкомате полученное женой в 1944 году извещение («старший лейтенант Девятаев пропал без вести в боях за родину»), ничего не помогало. «Двенадцать лет военкомат не может восстановить мое звание, я числюсь младшим лейтенантом, – писал Девятаев Кривоногову. – А я письма писал в разные инстанции, никаких ответов не было. Потом я перестал писать».

Переписка между товарищами по несчастью и подвигу началась в 1956 году, после встречи, возможно, случайной, в городе Горький, где Кривоногов жил и трудился в том же Волжском речном пароходстве и куда Девятаев приехал на курсы судовых механиков.

Кривоногов был демобилизован месяцем раньше Девятаева. Когда вернулся домой, поначалу мать не узнала сына, так он изменился. О возвращении в пограничные войска не было и речи, прошедшим плен в армии не место. Трудился в артели рабочим, потом устроился экспедитором отдела рабочего снабжения в пароходстве с зарплатой (июль 1957 года) 600 дореформенных рублей, ниже, чем средняя по стране. Пытался восстановиться в партии – безуспешно. Сохранилось письмо Кривоногова, адресованное в апреле 1957 года в Советский райком КПСС города Горький. В нем он просил о восстановлении в партии, куда его перед войной приняли кандидатом, а ее членом он так и не стал, поскольку кандидатский стаж истек летом 1941 года, когда он уже был в плену. «Так и не довелось мне быть полным коммунистом на бумаге… И вот на сегодняшний день я не коммунист, а ведь, не будь войны, я бы 17 лет был бы им. <…> Остаюсь большевиком! А в душе коммунистом». Слова искренние, хотя и нескладные. Немного напоминают ответ Чапаева на вопрос мужиков «А ты за большевиков али за коммунистов?» – «Я за Интернационал!»

«Как-то глубокой осенью ко мне приехал Михаил Девятаев, мой друг и побратим, – вспоминал Кривоногов. – После войны мы на время словно бы потеряли друг друга – каждый определял свою мирную жизнь. Мы провели ночь в воспоминаниях о пережитом».

Вероятно, их воспоминания касались не только военных лет, послевоенных – тоже. «Меня неоднократно вызывали в органы МГБ, – писал Кривоногов, – допрашивали, глядя на меня как на преступника». После войны всех побывавших в плену периодически вызывали на допросы в «органы». В одном только Государственном общественно-политическом архиве Пермской области имеются материалы на 14,5 тысячи бывших военнопленных, состоявших на оперативном учете органов госбезопасности. Допрашивали не торопясь – скажем, согласно упоминавшемуся уже протоколу от 24 января 1949 года, допрос Кривоногова продолжался аж 6 часов. Были еще беседы с родными и близкими этих людей. «Меня то и дело в спецчасть вызывали, спрашивали, что муж рассказывает, – вспоминала Фаузия Девятаева. – Говорю: «Ничего не рассказывает». – «Ну хорошо, когда вы с ним вдвоем, что он говорит?»

Тем не менее времена постепенно менялись. В середине 50-х страна впервые услышала о подвиге защитников Брестской крепости. «Десять лет назад Брестская крепость лежала в забытых и заброшенных развалинах, а вы – ее герои-защитники – не только были безвестными, но, как люди, в большинстве своем прошедшие через гитлеровский плен, встречали обидное недоверие к себе, а порой испытывали и прямые несправедливости». Это я процитировал «Открытое письмо героям Брестской крепости», автор которого писатель Сергей Смирнов добивался восстановления доброго имени героев и освобождения тех из них, кто был невинно осужден. Кривоногов не мог не слышать популярнейших радиопередач, которые вел писатель, и не думать о себе и других защитниках границы в Перемышле.

Идеологический сдвиг в этом отношении случился после публикации в «Правде» шолоховской «Судьбы человека» в 1957 году. Пять лет оставалось до публикации в 1962 году солженицынского рассказа «Один день Ивана Денисовича», посвященного судьбе другого солдата, оказавшегося после немецкого плена в советском лагере.

Но еще до того, 17 сентября 1955 года, была объявлена амнистия «в отношении тех советских граждан, которые в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. по малодушию или несознательности оказались вовлеченными в сотрудничество с оккупантами». Правда, военнопленных указ напрямую не коснулся. Говорить об их судьбе начали после XX съезда КПСС, на закрытом утреннем заседании которого 25 февраля 1956 года Никита Хрущев выступил с докладом, разоблачавшим «культ личности Сталина».

Важную роль в изменении отношения к военнопленным сыграл маршал Жуков. В июне 1956 года он представил в ЦК КПСС записку, на основании которой ЦК КПСС и Совет министров СССР 29 июня 1956 года приняли секретное постановление «Об устранении последствий грубых нарушений законности в отношении бывших военнопленных и членов их семей». Правда, маршал не всегда был столь к ним заботлив. Главнокомандующий войсками союзников в Европе Дуайт Эйзенхауэр вспоминал, как Жуков услышал от него, что американцы обеспечивали попавших в плен солдат вермахта по рационам, принятым для американских военнослужащих – по причине нежелания дать противнику предлог плохо обходиться с пленными из США. По словам Эйзенхауэра, Жуков на это заметил: «Но что вам до солдат, захваченных немцами?! Они попали в плен и уже все равно не могли дальше сражаться!»

В этом документе советская власть, наконец, «осудила практику огульного политического недоверия к бывшим советским военнослужащим, находившимся в плену или окружении противника». Были упомянуты спецлагеря НКВД, где побывавшие в плену «содержались почти в таких условиях, как и лица, содержавшиеся в исправительно-трудовых лагерях», и репрессии в отношении «большого количества военнослужащих, честно выполнивших свой воинский долг и ничем не запятнавших себя в плену». Говорилось и о лишении денежных пособий и других льгот их семей, и о незаконных ограничениях в их трудоустройстве.

Девятаев в переписке с Кривоноговым ругает «бюрократов, коверкающих жизнь людей», которые «до сих пор боятся слов «плен» и «пленные», из-за которых «мы не можем получить должную долю заслуг…» Советует ему: «Напиши т. Жукову, он был в беде из-за культа, он поймет».

Девятаев имел в виду то, что вскоре после войны Сталин отправил маршала в опалу. Под каким предлогом? 20 января 1948 года Политбюро приняло постановление, где говорилось: «Будучи обеспечен со стороны государства всем необходимым, тов. Жуков злоупотреблял своим служебным положением, встал на путь мародерства, занявшись присвоением и вывозом из Германии для личных нужд большого количества различных ценностей».

Ну, вообще-то, в среде фронтовиков такое не считалось уж слишком зазорным. «…Трофейная Япония, трофейная Германия, пришла страна Лимония, сплошная Чемодания», – пел Высоцкий, чье детство пришлось на первые послевоенные годы. Девятаев, понятно, не мог привезти с войны трофеи, но кое-что ему перепало сразу после приземления за линией фронта. «После перелета столько ценностей мне натаскали ребята, – вспоминал он годы спустя. – Помню, золотой крест был вот такой, с рубинами. В Ольденберге сейф они нашли, разбили, принесли все. У меня столько бриллиантов было. Целая коробка. Кресты золотые были. Все у меня украли». Он имел в виду то, что ценности отобрали при фильтрации.

Кривоногов советом Девятаева воспользовался – в архиве сохранилась копия его «рапорта министру Жукову». В нем он писал о том, как ему никто не верит, как все «усомнились в возможности совершенного нами», о том, что «ощущал недоверие» и его «неоднократно вызывали в органы и допрашивали, глядя как на преступника». «И в гражданских организациях на меня смотрят как на человека, не внушающего доверие, как на изменника родины… До глубины души потрясенный несправедливостью, я обращаюсь к вам с просьбой снять с меня это незаслуженное грязное пятно».

Иван Кривоногов, Михаил Девятаев, 1957 год

В момент написания письма Жуков еще был при власти, возвращенный туда ненадолго Хрущевым. Но вскоре отношение к нему изменилось. Посвященный военнопленным пленум ЦК с докладом Жукова собирались созвать, да так и не созвали. Зато в октябре 1957 года провели другой пленум, на котором Жукова освободили от должности министра обороны СССР, поскольку «при личном участии т. Жукова Г. К. в Советской армии стал насаждаться культ его личности». Так что можно сказать, Маршал Победы «был в беде из-за культа» дважды.

«Полковник Сергеев»

15 августа 1957 года Девятаев получил звание Героя Советского Союза. Как он не раз уверял, наградили его по инициативе академика Сергея Королева. «Когда в 1957 году мне дали Героя, я поинтересовался у генерал-майора авиации Ивана Пархоменко, кто же за меня ходатайствовал? Не Казанский же речной порт!» И услышав в ответ слова «большой ученый человек», догадался, что то был академик Королев. Иван Пархоменко, сын легендарного начдива Красной армии времен Гражданской войны, служивший в Военно-воздушной академии, был, конечно, человеком осведомленным. И тем не менее проверить эту версию не представляется возможным.

По словам Девятаева, он впервые увидел будущего Главного конструктора в сентябре 1945 года. Тогда Девятаева вновь привезли на остров Узедом, на этот раз из советского фильтрационного лагеря, и попросили показать некоему полковнику Сергееву объекты на территории Пенемюнде. А второй раз – уже после присвоения ему звания Героя – он, приглашенный в Звездный городок выступить перед космонавтами, узнал в лицо присутствовавшего на встрече академика.

Эта красивая история повторяется в Сети на все лады. Есть даже фотография, будто бы запечатлевшая эту поездку, на ней в левом углу в профиль якобы запечатлен Михаил Девятаев, мирно стоящий среди офицеров привезенный под конвоем заключенный. Но его встреча в сентябре 1945 года с Королевым все же состоялась, об этом тот в 1947 году рассказывал дочери Наталье, о чем она упоминает в своих воспоминаниях.

Правда, как пишут биографы Королева, псевдоним Сергеев появился лишь в 50-е годы (первое публичное упоминание имени Главного конструктора, как он при жизни именовался в прессе, – это некролог, опубликованный 16 января 1966 года). И в 1945 году он был не полковником, а подполковником, да и тем стал незадолго до того.

Летом 1944 года Королева досрочно освободили из заключения – казанской шарашки, где он после лагерей Колымы пребывал «за принадлежность к троцкистской вредительской организации», а год спустя, в августе 45-го, направили в Германию для изучения немецкой трофейной ракетной техники. В составе группы инженеров, ставших вскоре главными конструкторами в различных отраслях «оборонки». Перед этим его вызвали в военкомат и объяснили, что он призван в ряды Вооруженных сил и ему присвоено воинское звание – подполковник.

Там его уже ждал Борис Черток, в будущем один из ближайших сотрудников С. П. Королева. «Я был одним из первых, кто вылетел в Германию для изучения немецкой авиационной и ракетной техники, – вспоминал Черток. – 23 апреля 1945 года меня произвели из рядовых сразу в майоры». «Профсоюзный майор» – это обидное прозвище бытовало в ту пору среди кадровых офицеров применительно к носителям погон из научной сферы.

Натурально, без внимания советских ракетчиков не мог остаться остров Узедом, занятый 5 мая 1945 года войсками 2-го Белорусского фронта. «Все оборудование до последнего прибора и даже станки на большом заводе, здание которого почти не пострадало, было демонтировано, вывезено, а то, что не успели эвакуировать перед появлением войск маршала Рокоссовского, зондеркомандами СС приведено в негодность», – писал Черток. И тем не менее то, что он и другие сотрудники Королева увидели, могло поразить их воображение. Стенд для «Фау-2» на испытательном полигоне был 30-метровой высоты. В опубликованной недавно Роскосмосом рассекреченной записке наркома авиационной промышленности СССР Алексея Шахурина от 8 июня 1945 года сообщалось, что институт в Пенемюнде располагался на территории площадью около 80 квадратных километров в более чем 150 зданиях.

«…В 1941 году Гитлер поставил перед фон Брауном совершенно секретную национальную задачу создания баллистической ракеты «Фау-2» – секретного «оружия возмездия» для массового уничтожения англичан, – пишет Черток. – В 1961 году президент Кеннеди открыто перед всем миром доверил тому же фон Брауну общенациональную задачу создания самой мощной в мире ракеты-носителя для пилотируемого полета на Луну».

В испытательных вертикальных пусках летом 1944 года эта ракета впервые достигла границы космоса, а четверть века спустя, в 1969 году, похожая на нее – совершила первый в мире суборбитальный космический полет. Кстати, на хвостовом отсеке первой успешно стартовавшей ракеты «Фау-2» было изображение обнаженной женщины, сидящей на Луне (аллюзия на немецкий фильм «Женщина на Луне»). Так что дожившие до 1992 года старые пенемюндовцы решили отметить 3 октября 50-летие первого удачного пуска как начала космической эры.

На стартовой площадке в тот день установили огромный валун с бронзовой надписью: «3 октября 1942 г. этот камень упал с моего сердца. Вернер фон Браун». Его больше нет (мне довелось побывать на острове Узедом), зато есть памятный знак с именами десяти советских военнопленных, участников знаменитого перелета. Рядом – копия первой ракеты «Фау-2», а в бывшей полигонной электростанции – музей. Правда, здание, предназначенного для конвейерной сборки баллистических ракет, не сохранилось. В его подвале содержались заключенные концлагеря Карлсхаген (одного из двух с тем же названием, Кривоногов был в другом, обслуживающем аэропорт). При этом Вернер фон Браун, оказавшись после войны в Соединенных Штатах, как и другие ведущие немецкие ракетчики, на допросах отрицал свою причастность к преступной деятельности нацистов в концлагерях.

…С одной стороны, особой необходимости вызывать Девятаева не было, вряд ли он мог дать ему сколько-нибудь значимую информацию. Но, с другой стороны, он видел все сверху. Возможно, Королев и искал узлы и детали ракет «Фау-2», практически копия которой – «Р-1» – вскоре появилась у нас.

На основе этого рассказа возникла версия о том, что Михаил Девятаев получил Звезду Героя не за дерзкий побег, а за вклад в советское ракетостроение. Между тем на сайте «Память народа» висит Указ Президиума Верховного Совета СССР, согласно которому он награжден «за проявленные мужество, отвагу и героизм в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками». Сын героя Александр Девятаев, вместе с мордовскими архивистами изучавший все документы, к нему относившиеся, уверяет, что они «нигде не обнаружили документов, которые проливали бы свет на историю его награждения. Это говорит о том, что данные по сей день засекречены».

Но несмотря на отсутствие сведений о том, кто конкретно ходатайствовал о награждении летчика званием Героя, я бы предположил, что представление было внесено, как это практиковалось в те годы, Советским комитетом ветеранов войны. Эта организация появилась только в 1956 году, а не сразу после войны, как можно было бы подумать, когда число фронтовиков в стране было больше 20 миллионов. И основная его задача заключалась не в борьбе за их права, как в капиталистических странах (в СССР, мол, такой проблемы не существовало), а в пропаганде и продвижении наград.

Награждать за войну перестали спустя три года после Победы. Тогда же, в 1948 году, все льготы ветеранам были отменены, за исключением пособий по инвалидности, День Победы вновь стал рабочим днем. До конца пятидесятых даже слова такого не было в обиходе – «ветеран», во всяком случае, к участникам Великой Отечественной войны оно считалось неприменимым. Как пишет немецкий историк Марк Эдель, «воина-победителя, привыкшего смотреть смерти в лицо, поднимаясь в атаку, предстояло вернуть к рутине мирной жизни, в которой ему была уготована роль слесаря 2-го разряда, в которой от личного мужества уже ничего не зависело и предстояло выполнять распоряжения людей, с которыми он никогда бы не пошел в разведку».

Прокурор-журналист

Так или иначе, был ли академик Королев причастен к награждению Девятаева, не был ли, но точно ничего бы не случилось или случилось бы много позже, кабы не журналист Ян Борисович Винецкий (1912–1987). Собственно, журналистом он стал лишь в 1956 году, а до того много лет прослужил в авиации. Сын еврейского портного с Украины стал курсантом Ленинградской военно-теоретической школы летчиков, потом в качестве инженера отряда эскадрильи «Ультиматум» в 1936 году воевал в Испании, из Мадрида вернулся с орденом Красной Звезды. В войну – военпред на авиазаводах Ленинграда и Казани, вылетал на фронт, где участвовал в боевых испытаниях самолетов. В 1947 году ушел из армии. Скорее всего, его «ушли», вряд ли в тяжелое послевоенное время он по своей воле расстался с должностью военпреда с относительно высокой зарплатой. После чего всего за год сумел экстерном получить юридическое образование – пусть и не высшее, среднее специальное – и поступил на работу в прокуратуру, в отдел общего надзора. Сохранил по себе добрую славу, в 1954 году спас семьи работников авиазавода, потребовав немедленно выселить их из аварийного здания в центре Казани, куда рабочих заселили еще во время войны. По подготовленному Винецким представлению прокурора республики на имя председателя горисполкома в один из дней всех из дома выселили, а ночью оно обвалилось.

В 1956 году прокурор переквалифицировался в журналиста, уйдя со службы и поступив на работу в газету «Советская Татария». Осенью того же года советской печати была поставлена задача разыскать участников войны, не получивших должного признания в годы «культа личности», развенчанного на ХХ съезде партии. За поиском материала Винецкий отправился по казанским райвоенкоматам, в одном из которых ему рассказали о некоем артиллеристе, по его словам, угнавшем немецкий самолет. «Говорит, что он летчик, а сам артиллерист, как он мог самолет угнать». Но на всякий случай адресок дали.

И в самом деле, в документах, которые Девятаеву выдали после фильтрации, в графе «военная специальность» стояло «артиллерист». Какой-то писарь расшифровал сокращение ГИАП – «гвардейский истребительный авиационный полк» как «гаубичный истребительный артиллерийский полк». Когда в военкомате он рассказывал, что был на фронте летчиком и сбежал из концлагеря на самолете, ему просто смеялись в лицо.

Девятаев: «Приехал в Казань, пришел в Свердловский военкомат, говорю, я летчик, никогда не был артиллеристом. Военком заорал: «Марш отсюда!» – и выгнал меня. Вот так я артиллеристом стал».

Когда Винецкий постучал к летчику со словами «Девятаев здесь живет?» – и начал интересоваться перелетом, тот хотел было захлопнуть дверь перед его носом. Но тут выяснилось, что Винецкий сам из авиации, к тому же он пришел не один, а вместе с Булатом Гизатуллиным, собкором «Литературной газеты» в Казани, тот учился в одном классе с братом Фаузии, жены Девятаева. «Миша сразу покраснел, – вспоминала та. – Чувствуется, у него нервы на пределе. Попросили Мишу рассказать. Он сел и с 7 вечера до 6 утра рассказывал. Мама покойная пять раз самовар ставила».

Винецкий не мог не поверить услышанному, но чтобы поверили другие, надо было найти доказательства. Это было совсем непросто, добыть из «органов» засекреченную информацию. По рассказам современников, Винецкий дошел до главы Татарстана – первого секретаря Татарского обкома КПСС Семена Игнатьева. То был известный человек, в последние два года жизни Сталина – министр государственной безопасности СССР, при нем раскручивалось «дело врачей». Ему, понятно, сотрудники КГБ при Совете министров Татарской АССР не могли отказать. Они подтвердили все сведения, сообщенные Девятаевым журналисту, и допустили его к некоторым документам.

История сама по себе уникальная, еще более редкая, чем какой-либо иной героический подвиг Великой Отечественной. Гастелловский наземный таран повторили 506 человек, подвиг Александра Матросова – 470. В годы войны побег из плена на фашистских самолетах совершили всего десять человек. Тем не менее опубликовать очерк в газете «Советская Татария» Винецкому не удалось. При помощи Гизатуллина Винецкий переслал очерк в Москву, в «Литературную газету». Казалось бы, такой сенсационный материал должен был бы быть опубликован «с колес», но там он пролежал еще три месяца. Автора уверяли, что проводится тщательная проверка всех фактов. Но, скорее всего, в редакции, возглавляемой писателем Всеволодом Кочетовым, сталинистом и ставленником Михаила Суслова, колебались, беспокоясь о том, не изменится ли «линия партии». Сначала материал обещали напечатать накануне 1957 года, затем дату публикации перенесли на 23 февраля, приурочив ко Дню Советской армии, потом еще немного отсрочили.

«Ждем 12 лет и еще немного подождем, там было несколько тяжелее, – писал Девятаев Кривоногову, которому было известно о готовящейся публикации. – Нас позабыли, и только 20 съезд решил показать людям, что герои были не только на фронтах, но и в тылу врага».

Девятаев объясняет другу колебания редакции следующим образом: «Они раздумывают над тем, как объяснить, если спросят, “а почему молчали про такой случай 12 лет? Почему не наградили?” Иностранцы могут использовать для клеветы». Иностранцы! Мы считали враждебным мир, представителями которого они являлись. Это – с одной стороны. А с другой – то и дело искали его одобрения. Сейчас это объяснение кажется странным, но в ту пору отражало извращенную психологию советского человека.

Очерк Яна Винецкого «Мужество» вышел в номере «Литературной газеты» от 23 марта 1957 года. «Прихожу домой, говорю, завтра статья будет, – вспоминал Девятаев. – Сам не верю, утром поехал в железнодорожный вокзал. Там киоскеру даю 10 рублей, беру «Литературок» на всю сумму. <…> Начальство сразу зауважало. Директор затона вызывает к себе, выражает почтение, говорит, что меня ждет к телефону министр речного флота СССР Шашков Зосим Алексеевич. На транспортном самолете Ил-14 улетели в Москву, в Министерство речного флота. <…> Министр всех собрал, рассказал им обо мне, как меня с работы выгоняли за плен, и говорит: «Пусть Михаил Петрович в кабинет к любому из вас дверь ногой открывает».

Ян Винецкий

«В Москве я неделю жил на даче у Константина Симонова, – продолжает Девятаев. – На рыбалку ходили, за грибами. Он так долго расспрашивал». Видно, собирался писать о военнопленных. Симонов вел об этом разговоры и с самим Жуковым, и «вопрос пленных», по его словам, «затрагивал какие-то сильнейшие и глубочайшие струны души маршала». Как один из самых счастливых дней своей жизни он вспоминал, как в только что освобожденном лагере наших военнопленных под Лейпцигом прочел многотысячной толпе «исстрадавшихся, изможденных людей» «Жди меня». «Сам разрыдался. И все вокруг тоже стоят и плачут».

Это знаменитое стихотворение ведь написано не только, а может, и не столько от имени тех, кто был в окопах, но и от пленных, пропавших без вести. «Жди, когда других не ждут, позабыв вчера… Жди, когда из дальних мест писем не придет, жди, когда уж надоест всем, кто вместе ждет…» – скорее всего, тут не про фронт, оттуда письма все же приходили.

К слову скажу, что примерно в то же время Илья Эренбург собирался писать роман о нацистских концлагерях, для которого ему нужен был консультант. В этом качестве он предложил выступить герою Собибора Александру Печерскому. От его дочери Элеоноры Гриневич я узнал о том, что Эренбург предложил ее отцу примерно на год переехать к нему на дачу. Печерский отказался, так как не пожелал жить отдельно от семьи, которую к тому же надо было кормить. Оба замысла – и Симонова, и Эренбурга – остались нереализованными.

Кривоногова тоже командировали в Москву – для встреч с начальством и участия в мероприятиях Советского комитета ветеранов войны. Он ведь тоже упоминался в статье в «Литературке»: «Михаил Девятаев работает сейчас капитаном маленького буксира, бороздящего волны великой русской реки. В прошлом году в Горьком он встретился с дорогим своим побратимом – Иваном Павловичем Кривоноговым. Вспомнили трудную свою судьбу, необыкновенный побег из фашистского плена. Сколько на нашей земле таких героев, воспитанных партией, всем укладом нашей жизни, нашего общества!»

«Сочтемся славою»

«Встретились с Михаилом, расцеловались, выпили пол-литра», – пишет из Москвы Кривоногов жене в феврале 1957 года, после чего немедленно дает обещание «бросить пить и курить». Отношения друзей не обошлись без ревности. «В основном, что можно было ожидать, прозвучал Девятаев, – продолжает он. – Летчик он, и значит, все ему». Это чувство прорывается и в его переписке с Девятаевым. 20 августа 1957 года Кривоногов обращается к нему не по имени, как обычно, а по имени-отчеству. «Иначе тебя нельзя называть, так как ты уже забыл, какие пайки получал от друзей… Теперь ты стал молодцом. Ты ли один совершил все это? Помнишь, как ты упал на аэродроме? Ты был близок к смерти, а я, дурак, переживал за тебя… Я просил: Миша, вставай! И вот теперь ты, Миша, встал». После чего, правда, добавляет: «Надеюсь, не обидишься на друзей, они этого не заслужили».

Девятаев, в свою очередь, обвинял друга в «бахвальстве». «Спасибо, что ты… «организовал перелет», – писал он Кривоногову после основанной на его рассказе статьи в газете «Волжская вахта». – Почему ты этого не смог сделать в течение трех лет?»

Отголоски этой, так сказать, полемики можно заметить в написанных ими книгах. «Однажды он с трудом доплелся до нас, привалился к стене и долго молчал, стиснув зубы, – вспоминает Кривоногов в своей книге «Родина зовет». – Потом проговорил хрипло: «Закурить бы!» Я видел, что ему очень плохо. Пошел в барак французов и сменял на две сигареты свой теплый свитер, доставшийся мне несколько месяцев тому назад после умершего соседа по нарам. Михаил накурился до головокружения, но несколько приободрился».

А вот тот же эпизод в изложении Девятаева в книге «Полет к солнцу». «Кривоногов стоял среди толпы заключенных возле своего барака. <…> Достань сигаретку. – У меня нет. – Снимай пуловер, иди выменяй! – я уже проявляю волю, приказываю, не владея собой. – Да ты что? Пуловер? Становится невыносимо смотреть на него, вялого, испуганного, равнодушного, не способного понять, что значит после стольких дней дождя и снега чистое небо. <…> Меняй! Завтракаем здесь, обедаем дома, на Родине! Ваня ловит ртом воздух, старается что-то произнести и не может. Его знобит. В одно мгновение сбрасывает он с себя «мантель» (плащ. – Л. С.), срывает пуловер и исчезает в толпе. Скорее бы возвращался Ваня. Вот он. Подает мне две сигареты».

Тут трудно кого-то из них в чем-то обвинять, каждый видел пережитое немного по-своему.

«Без нашей помощи он бы дошел… – пишет Кривоногову Михаил Емец, в то время колхозный бригадир в Сумской области. – Я не хочу оскорбить Мишку – но где же мы с тобой были! Без того, что ты убил конвоира ломиком из-за спины, ничего бы не было».

К тому моменту вернулись из небытия еще двое из четырех выживших участников перелета – Михаил Емец и Федор Адамов, все стали друг с другом переписываться, делиться воспоминаниями. До того они не слишком-то распространялись о своем подвиге, все равно никто не поверил бы, слишком похоже на легенду.

Только в 1957 году, когда в газетах стали писать о перелете с острова Узедом, семья Федора Адамова – жена и дети – узнали, что в нем принимал участие их муж и отец. Михаил Емец тоже помалкивал – по словам сына Алексея, плен и первые 12 послевоенных лет, когда его периодически вызывали на допросы, способствовали подрыву нервной системы, он стал раздражительным, вспыльчивым, и дети не хотели, да и боялись напоминать ему о плене.

А какой еще мог быть у них характер? «Заезжал к Сергею Вандышеву на станцию Рузаевка», – пишет Девятаев Кривоногову, добавляя, что того не так давно освободили из магаданских лагерей, после чего делает неожиданный вывод – «как говорят, в рубашке родился». На организованной Советским комитетом ветеранов войны встрече узников Заксенхаузена Девятаев узнал солагерника Андрея Рыбальченко, бывшего политрука, после плена прошедшего советские лагеря. После Девятаев приезжал к нему в Майкоп, где тот жил, ни с кем не общаясь, говорил, что за ним следят «органы». Несколько раз он отдавал ему гонорар, который ему иногда платили за лекции от Общества «Знание». Еще одна черта, объединяющая Девятаева с Александром Печерским, – как и тот, он заботился обо всех товарищах по несчастью, кто к нему обращался.

«Бытовой вопрос»

По возращении из Москвы Девятаев с буксира-толкача пересаживается капитаном на первый теплоход на подводных крыльях «Ракета». 25 августа того же года совершает первый рейс из Горького в Казань на «Метеоре-2», том самом, что ныне установлен у Казанского речного техникума.

Уже можно было ставить вопрос, как тогда говорили, об улучшении жилищных условий. Оба они – и Девятаев и Кривоногов – жили в подвальных помещениях. В то время это называлось «полуподвал». В Москве тоже много таких – помню себя шестилетнего, гуляющего с родителями по городу, и на уровне глаз – окна полуподвалов, а там символ недавно прошедшего Международного фестиваля 1957 года – пятиконечная звездочка с полукруглыми концами.

6 апреля 1957 года в той же «Литературной газете» под рубрикой «По следам выступлений» вышла заметка о Кривоногове. «А жаль, что не написали – Кривоногов живет в гнилом подвале, да еще в тесноте, – пишет ему в Москву жена Ольга. – Помогло бы в решении бытового вопроса».

Под лежачий камень вода не течет, «бытовой вопрос» (под этим эвфемизмом подразумевалось жилье) нуждался в продвижении. Первым новую квартиру получил Девятаев. В одном из писем он советует другу: «Ты пиши о товарищах, а не о себе, а я – о тебе». Так они и сделали, Девятаев написал председателю Горьковского горисполкома, Кривоногов – председателю Казанского. Их усилия увенчались успехом в том же 1957 году, благо именно тогда в стране началось жилищное строительство, люди стали переселяться из бараков и коммуналок в отдельные квартиры в «хрущевках». В архиве хранится благодарственное письмо Кривоногова председателю Горьковского горисполкома – «вот уже неделю как я живу в новой квартире».

Иван Кривоногов, Михаил Девятаев, Иван Пацуло

27 января 1958 года был издан указ Президиума Верховного Совета СССР «О награждении бывших военнопленных, имеющих ранения или совершивших побег из плена», в числе которых Кривоногов был награжден орденом Отечественной войны первой степени. Однако особой огласки награждению решили не давать – указ сопровождался грифом «Без опубликования в печати».

Кривоногов стал получать письма от однополчан-пограничников. Павел Нечаев спрашивал, не знал ли он его брата Петра, комвзвода на заставе в Перемышле, «подорвавшего себя и четырех фрицев гранатой. Напишите, если что известно». Нашелся Володя Молотков, который вытаскивал Кривоногова из дота. «Я ничего не знал о нем с 1943 года, с того самого момента, когда после первых допросов по поводу убийства полицая меня отправили на Узедом. Мы встретились с ним в Москве в 1957 году»…

Иван Кривоногов и Адексей Домогощин (один из узников концлагеря на Узедоме)

…Иван Кривоногов умер в 1988 году. Девятаев пережил его на 14 лет. С середины 70-х годов был на пенсии, но, несмотря на это, по словам сына, «его тащили во все президиумы, чего он ужасно не любил». В 90-е годы возглавил благотворительный фонд, сам ходил просить денег у «новых русских», а потом покупал на них муку, сахар, гречку и развозил нуждающимся. И на пороге смерти не ждал ни от кого команды – что делать и чего не делать, решал сам.

За несколько месяцев до ухода, летом 2002 года, во время съемок документального фильма «Догнать и уничтожить» на острове Узедом он поставил свечи своим товарищам и встретился с Гюнтером Хобомом, пилотом люфтваффе, который должен был догнать и сбить угнанный им «Хейнкель». Но не догнал. А догнал бы, наверняка сбил бы, убил. На экране Девятаев и Хобом выпивают по рюмке водки и обнимаются. Все позади, после войны прошло больше полувека.

…Идея «чудо-оружия», ковавшегося гитлеровцами на острове Узедом, никуда не делась, обретя новую жизнь в том же 1945 году на другом континенте. Об этом – в одной из последующих глав. Покуда же расскажу о судьбе двух других советских военнопленных, совсем не похожей на героическую историю Кривоногова и Девятаева.

Глава 6

Два капитана

4 августа 1944 года на скамье подсудимых в военном трибунале Киевского военного округа в окружении конвоя сидели два капитана Красной армии. Оба предстали перед судом по обвинению в измене родине, а точнее – в предательстве членов киевского подполья. Костенко Иван Иванович, 1907 года рождения, украинец, из крестьян, бывший член ВКП (б), не судимый, капитан РККА, до войны начштаба 224-го стрелкового полка. Несвежинский Абрам Зельманович, он же Нестеров Александр Алексеевич, 1910 года рождения, из рабочих, еврей, бывший член ВКП (б), судим в 1934 году за очковтирательство, капитан РККА, до войны начштаба, перед пленением командир 194-го стрелкового полка.

Между ними было немало общего, не одно только воинское звание. Перед войной оба служили на Украине, их полки дислоцировались недалеко друг от друга. Оба, хотя и в невысоких чинах, занимали довольно-таки крупные должности, и это при том, что один из них имел судимость. Быстрое продвижение по службе, вероятно, объяснялось предвоенными репрессиями среди командного состава, из-за чего в армии возникало много вакансий. Оба попали в плен в Уманском котле в августе 41-го года, в сентябре оказались на свободе. Два года жили на оккупированной территории, причем жили неплохо, заводили романы с женщинами, у капитанов водились деньги, и немалые, поскольку они занимались нелегальной торговлей, проще говоря – спекуляцией. В сентябре 43-го, когда Красная армия была уже совсем близко, решили примкнуть к борьбе с оккупантами и вошли в подполье, заняли в нем высокое положение, но скоро вместе с другими подпольщиками были арестованы немецкой контрразведкой. В тюрьме оба пошли на сотрудничество с немцами, за что военный трибунал приговорил их к одной и той же мере наказания – десяти годам лагерей плюс три «по рогам», то есть поражения в правах. Дальнейшую их судьбу выяснить не удалось – в материалах дела ничего не нашлось, ничем не смогли помочь и историки, знатоки киевского подполья, прошерстившие все тамошние архивы.

Почему я, собственно, вообще заинтересовался этой историей? Она поразила меня своей непохожестью на все мои представления о том времени и месте, когда происходили описываемые ниже события. Под временем имеются в виду годы оккупации, а под местом – город Киев и не только: в ходе великой войны под немцами оказались территории восьми союзных республик, двенадцати российских краев и областей, за линией фронта – около 70 миллионов человек. Судя по материалам этого уголовного дела, устройство их жизни отличалось некоторыми особенностями, о которых мне прежде слышать не доводилось.

Из плена

Иван Костенко поведал суду, что из лагеря военнопленных был освобожден «как рядовой и украинец». И это, скорее всего, чистая правда, первое время немцы освобождали пленных украинцев, за исключением тех из них, кто был командирами, то есть имели офицерские звания. Значит, Костенко, оказавшись 7 августа 1941 года в плену, выдал себя за рядового бойца.

«Попал в окружение, откуда каждый выходил самостоятельно, – отвечал он на вопросы судей, – тогда уничтожил партбилет и выбросил наган… Я проявил трусость и считал бесцельным оказывать сопротивление». – «А что другие командиры?» – спросили его. «Кто как. Комиссар Батраков в плен не сдался, покончил жизнь самоубийством». Сам же «проявил малодушие, остался проживать на оккупированной территории и бездействовал, что лично для меня непростительно как для бывшего коммуниста и командира Красной армии».

Мне не удалось найти каких-либо сведений о комиссаре Батракове, поступившем так, как требовал от своих солдат вождь, – застрелиться, но не сдаться врагу. Зато обнаружилось, что один из предшественников Костенко на должности начштаба того же 224-го стрелкового полка Григорий Зверев, попав 11 августа в плен, повел себя похоже: выдал себя за украинца и рядового (на самом же деле к началу войны Зверев был полковником и командовал 190-й стрелковой дивизией). Правда, для этого Звереву пришлось сменить фамилию на Шевченко – видно, фамилия великого кобзаря первой пришла ему в голову. Как и его преемник, он был из плена освобожден «как украинец», но в отличие от того решил продолжить воевать. Проделав путь от Украины до брянских лесов, Зверев вышел осенью в расположение Красной армии, какое-то время был под подозрением и арестом, вновь получил под командование дивизию, после чего вновь попал в плен, уже в марте 43-го. И представьте, опять стал комдивом, на этот раз во власовской РОА в звании генерал-майора, за что после войны попал под трибунал и в 1946 году был повешен. Что ни судьба, то роман. Но вернемся к истории двух капитанов, она не менее удивительна и, главное, как я уже говорил, многое объясняет в одном из самых малоизвестных периодов советской истории.

Ну Костенко – понятно, а как смог выжить Несвежинский? Ведь евреев расстреливали сразу после пленения и так называемой селекции. Помните, как в фильме Сергея Бондарчука «Судьба человека» военнопленных построили у церкви, немец крикнул: «Коммунисты, комиссары, офицеры и евреи!» – после чего из строя вывели нескольких человек и расстреляли? По подсчетам историка Павла Поляна, попав в плен, советский солдат умирал с вероятностью 60 % – если он не еврей, и 100 % – если еврей, всего же немцы уничтожили до восьмидесяти тысяч военнопленных евреев. Причем чаще всего предавали свои, без их помощи немцы не могли разобраться, кто еврей. Выдавали за кружку кофе, пару сухарей.

Несвежинскому удалось скрыть, что он еврей и командир, выдать себя за рядового по фамилии Нестеров и в сентябре 41-го сбежать из плена. Капитаны вновь встретились друг с другом в Киеве почти год спустя после того, как вырвались из лап смертельной опасности. Что случилось с ними за это время? Костенко вернулся было в Харьков, где одно время жил до войны. Для того чтобы у читателя возникло какое-то представление об обстановке в этом городе, приведу отрывок из воспоминаний пережившего в нем мальчиком оккупацию биолога Владимира Соловьева: «Улицы очень быстро поменяли свои советские названия, вернув частично подправленные „девичьи”. Особенностью первых дней оккупации были т. наз. облавы, когда собиравшийся на базаре народ окружали („оцепляли”) с тем, чтобы выбрать нужных людей для отправки на работы в Германию. Процветали базары, и люди, чтобы выжить, несли туда все представляющие интерес вещи. Причем обычно шла не продажа товара, а обмен. Я помню, что нашу семейную реликвию – золотое кольцо двоюродного брата – выменяли на какое-то количество стаканов соли. И еще одним аналогичным занятием были походы в деревни и села, где вещи меняли на зерно».

Вероятно, Костенко начал заниматься чем-то подобным, но сразу не задалось, к тому же его там могли узнать, поэтому в марте 42-го он перебрался к родственникам в Киев. Точно так в советское время некоторые люди, по разным причинам опасавшиеся репрессий, часто меняли место жительства, и благодаря этому кому-то удалось избежать ареста в самые тяжелые годы. В Киеве, согласно показаниям Костенко на суде, «работал на железной дороге в ремонтных мастерских рабочим три месяца, а в июне 1942 года встретил знакомого по службе бывшего начштаба 194-го полка Несвежинского». Тот после побега из лагеря для военнопленных оказался в Виннице, достал новые документы на имя Нестерова и по ним жил «у одной женщины», потом познакомился с другой. Та приехала в Винницу за продуктами, а уехала обратно в Киев с мужчиной, который у нее же и поселился.

На судебном заседании Несвежинский открыл никому не известный героический факт своей биографии, поведав судьям, будто сразу после побега в 1941 году, будучи в Виннице, участвовал в тамошнем подполье. Винницкое подполье я представлял себе исключительно по знаменитому фильму «Подвиг разведчика». Его герой – советский разведчик – был направлен под видом немецкого офицера в Винницу, где ему удалось разоблачить проникшего к подпольщикам провокатора и, прихватив с собой немецкого генерала (того самого, с которым в самой запоминающейся сцене пил «За нашу победу»), вернуться к своим.

Несвежинский, по его словам, занимался изготовлением документов для винницких подпольщиков. Ну мало ли чего он мог порассказать, лишь бы облегчить свою участь. Но его слова нашли неожиданное подтверждение. На одном из сайтов, посвященных Холокосту, приведены обнаруженные в госархиве Винницкой области «воспоминания чудом оставшегося живым М. Я. Лабельмана» о том, как «вместе с моими сыновьями… мы начали борьбу с ненавистным фашистским режимом, вступив в подпольную организацию… 16 декабря 1941 г. в квартире у меня… состоялось собрание, на котором присутствовали тт. Бевз, Несвежинский… и другие товарищи, фамилии которых я не помню. На собрании обговаривался вопрос о диверсионных актах на транспорте, на аэродроме и в части немецкого транспорта для истребления горючего… Тов. Азарашвили (2-й секретарь подполья. – Л. С.) поручил мне достать части для подпольной типографии и штампы для выдачи документов»[15]. Лабельману удалось все это «достать», что подтверждено свидетельствами других подпольщиков, и, вероятно, с их помощью Несвежинский и сумел изготовить себе новые документы.

Случайная встреча сослуживцев в Киеве год спустя завершилась откровенным разговором. Нестеров-Несвежинский признался, что «занимается спекуляцией и хорошо живет». В этот момент он выполнял «поручение от какого-то немца купить ему охотничье ружье и бинокль». Костенко предложил свою помощь, она была принята, и вскоре после встречи он уволился с железной дороги и тоже «стал заниматься спекуляцией мелкими товарами и продуктами, выезжал для их покупки по низким ценам».

При этом капитаны умудрились числиться работающими – в немецкой фирме «Иоганн Келлер». Только числиться, на работу они не ходили вовсе. Первым туда пристроился Несвежинский, это случилось после знакомства с начальником цеха Шипером, тот «за вино и продукты» ставил отметку в его рабочую карточку. Вскоре и Костенко «получал там продовольственные карточки и даже зарплату». Все взрослые должны были иметь работу, более того, немцы сохранили введенную в СССР в 1940 году уголовную ответственность за прогулы, к которым приравнивалось двадцатиминутное опоздание на работу.

О капиталистическом образе жизни

«В городах частная инициатива… начала быстро разворачиваться, хотя и приняла несколько нездоровый, спекулятивный характер… Более или менее крупного капитала ни у кого не было. В таких условиях можно было создавать только такое предприятие, которое бы почти без первоначальных затрат давало сразу какой-то доход и обеспечивало быстрый оборот ничтожного основного капитала… Мелкие ремесленные предприятия росли буквально как грибы… Почти на каждой улице стали возникать рестораны и закусочные и магазины случайных вещей». Это описание Киева из мемуаров Л. В. Дудина «В оккупации». А вот рассказ о Витебске 1943 года Д. П. Карова (Кандаурова), бывшего офицера абвера (из его мемуаров «Русские на службе в немецкой разведке и контрразведке»): «Торговля процветала на удивление: лавки и магазины были повсюду. Предприимчивые купцы «по-черному» ехали из Витебска в Германию, Польшу, Австрию, а иные добирались и западнее, закупая там товары, которыми бойко торговали у себя. …В городе были 2 или 3 больницы, запущенные из-за недостатка средств… Было и несколько частных больниц очень хороших и дорогих, которые обслуживали главным образом спекулянтов. В Витебске имелись и публичные дома. Было также два русских театра, пользовавшихся большим успехом. Во многих кафе и ресторанах по вечерам устраивались танцы».

Оккупация, между прочим, означала очередной приход в Россию капитализма, а он у нас имеет свои характерные особенности, которые ни с чем не спутаешь. Обилие спекулянтов – одна из них. «У нас было примерно тысяч по 150 от спекуляции», – признался Костенко в ответ на вопрос одного из членов трибунала. «Нет, это много, тысяч по пятьдесят», – поправил его Несвежинский. В любом случае деньги немалые, хотя неясно, о каких деньгах идет речь: то ли о советских рублях, то ли о карбованцах или об оккупационных марках. Советские дензнаки имели легальное хождение на оккупированной территории одновременно с немецкими оккупационными марками: за 10 рублей давали 1 марку.

Образ жизни подсудимых достаточно подробно исследовался членами трибунала. По-видимому, это объяснялось не столько требованиями закона, которыми в военных обстоятельствах можно было пренебречь, сколько интересом участников судебного заседания к необычному делу. Во всяком случае, от их внимания не ушли отношения капитанов с окружавшими их женщинами.

Согласно материалам дела, через Несвежинского Костенко познакомился с Порохняной и с сентября 42-го до февраля 43-го «с нею сожительствовал», после чего перешел к новой «сожительнице» – Звиняковой. Та, первая, за измену отомстила, по ее доносу во время очередной поездки «за товаром» его арестовали, и ему пришлось провести в полиции на станции Цветково трое суток. Оттуда товарным эшелоном вместе с другими арестованными отправили в Киев, но пока их вели строем на медкомиссию, чтобы отправить в Германию, он сбежал и продолжал как ни в чем не бывало жить в том же Киеве под своей фамилией. Везучий человек, что и говорить.

Читая обо всем этом, я не переставал удивляться – прочитанное слишком отличалось от той картины оккупации, которая представлялась мне по советским фильмам и книгам. Персонажами последней были немцы на машинах и мотоциклах, въезжавшие в мирные города с криком «Матка, яйки!», стойкие подпольщики и партизаны, которых время от времени предавали старосты и полицаи, и где-то на периферии – прочее население, стонавшее под игом оккупантов. Все это, конечно, правда, но не вся правда. Жизнь подавляющего большинства этого «прочего населения», как ни странно, продолжалась. Работали рынки и магазины, открывались столовые и рестораны, театры и кинотеатры, дети ходили в школу, работала почта. Потом жизнь в Киеве сильно ухудшилась, но это потом, впрочем, спекулянтов начавшийся голод никак не коснулся. А поначалу капитанам, и не им одним, казалось, что «новый порядок» надолго и надо к нему приспосабливаться.

Базарная торговля была единственным источником снабжения продуктами, продтоваров для гражданского населения из Германии не завозилось, отсюда расцвет спекуляции. Торговавший продовольствием крестьянин получал доход, превышающий доход самых высокооплачиваемых служащих, включая бургомистров. Полгода спустя после начала оккупации в Киеве начался голод, фактически организованный немцами. Начался «бартер» с деревней, горожане устремились в деревню обменивать последние вещи на хлеб. Ситуация зеркальная той, что сложилась за десять лет до того, в годы коллективизации, когда за едой в Киев устремились крестьяне. Говорили – это возмездие горожанам за тридцать третий год. В город перестали пускать тех, кто возвращался из сельской местности с продуктами, полицейские все у них отбирали. Десятки тысяч киевлян умирали от голода.

«Что Гитлер способен был за год сделать такого, что Сталин – за 20 лет, чтобы мы полюбили советские порядки?» – так, по свидетельствам, собранным голландским историком Холокоста Карлом Берховом, говорили киевляне. И еще они говорили: «Немцы пришли – гут. Евреям капут. Цыганам тоже. Украинцам позже», – это уже из документального романа Анатолия Кузнецова. А вот что сформулировал полвека спустя философ Михаил Гефтер: «Не бывает геноцида против одного народа, он всегда направлен против всех».

Голод, отправка молодежи в Германию – все это способствовало вовлечению киевлян в подполье. В сентябре 1943 года на этот счет забеспокоились и герои моего повествования. Становилось ясно, что жизни под немцами приходил конец, фронт вновь приближался к Киеву – шла Донбасская наступательная операция, начиналась битва за Днепр, вот-вот должны были освободить Киев. Как бы капитаны ни процветали, они не могли не задумываться над тем, как будут объясняться, когда придет Красная армия. Вот почему, как написано в приговоре, «в начале сентября 1943 года Костенко вступил в киевскую подпольную партийную организацию», а затем привел туда Несвежинского. Случилось это после того, как Костенко познакомился с ремонтным рабочим железнодорожных мастерских Петром Рябошапкой, представившимся ему как член бюро подпольного горкома партии. Рябошапка пригласил Костенко на явочную квартиру и предложил войти в подполье. Тот, не задумываясь, согласился «в целях реабилитации за свое двухлетнее бездействие в тылу противника». Ему дали партийную кличку Чапленко и 10 сентября ввели, как опытный кадр, в состав бюро Петровского подпольного райкома КП (б) У, а 20 сентября назначили начальником боевого штаба вооруженных отрядов подпольного горкома. Вскоре была введена еще одна должность начальника штаба (видимо, какого-то другого), и на нее в начале октября по рекомендации Костенко был назначен Несвежинский.

Горкома партии как такового в тот момент в городе не было по причинам, о которых еще скажу, и по указанию ЦК Компартии Украины с июля 1942 года функции подпольного горкома партии взял на себя Зализничный (Железнодорожный) подпольный райком партии. Секретарем райкома стал Александр Пироговский, до войны руководивший парткомом лесзавода, но капитаны по большей части имели дело с его фактическим заместителем Брониславой Петрушко (партийная кличка – Ольга), в прошлом – начальником конторы обслуживания пассажиров Юго-Западной железной дороги. Таким образом, капитаны примкнули к подполью, хронологически третьему с начала войны подполью в городе. Для того чтобы понять, как герои моего повествования сразу, без проверки и без какого-либо опыта подпольной работы заняли столь высокое положение, нужно кратко рассказать о судьбе первых двух киевских подполий.

Разгром первого подполья

По решению ЦК КП (б) У в июле – августе 1941 года в городе для подпольной работы были созданы обком, горком и девять райкомов партии (основные и запасные), а также аналогичные комитеты комсомола. Уже в октябре почти все члены подпольных горкомов и райкомов были арестованы фашистами.

История киевского подполья – это, как можно понять из немногих о нем публикаций, история цепи предательств. Особенно часто мне попадалась в связи с этим фамилия бывшего секретаря Ленинского райкома партии Романченко. Из текста в текст переходит рассказ о том, как тот, встречая на улице знакомого, здоровался с ним за руку, для идущих за ним полицейских в штатском это был знак – и его арестовывали. Познакомившись с опубликованными документами, я понял, что в этом рассказе, возможно, есть некоторое преувеличение, во всяком случае, для изобличения большинства коллег-партаппаратчиков в участии высокопоставленного предателя просто не было необходимости.

В первых числах октября 1941 года по городу распространили приказ фельдкоменданта об обязательной регистрации в течение 24 часов в помещении украинской полиции всех членов и кандидатов в члены партии, а также работников НКВД. В свою очередь, управдомам было предложено сдать в полицию списки указанных в приказе лиц, проживающих в их домах. В определенное приказом время к месту регистрации собралась толпа, образовалась очередь. Тут на глазах у изумленной публики из помещения полиции вышел Романченко, причем он был хорошо одет и, главное, держал себя непринужденно. Так, во всяком случае, сообщалось в совсекретной «Информации о состоянии работы Киевской подпольной организации КП (б) У от 26 березня 1943 р.», основанной на отчетах подпольщиков. Постепенно стоявших в очереди коммунистов зарегистрировали и отпустили домой.

Мои представления о преследовании коммунистов в немецком тылу вообще оказались несколько преувеличенными. Во многих городах от членов партии требовалось лишь зарегистрироваться в комендатуре, и их вполне могли оставить в покое. По подсчетам историка Бориса Ковалева, в каждом райцентре Калининской, Курской, Орловской, Смоленской областей добровольно пришли на регистрацию в немецкие комендатуры в среднем от 80 до 150 коммунистов. Большинство из них до войны были на ответственных должностях и в период оккупации продолжали работать на немцев.

Не так давно были опубликованы рассекреченные документы и в их числе показания некоего Ивана Шахова, допрошенного следователем госбезопасности 24 августа 1943 года. Согласно протоколу допроса, в начале октября 1941 года его завербовало гестапо и направило под видом арестованного в камеру к другим заключенным. Там он узнал, что среди них был секретарь райкома партии Иван Михайлович Романченко. Тот «напевал веселые песенки, рассказывал, что до войны прекрасно жил, любил выпить и хорошо покушать, хотя и не много зарабатывал, но благодаря широким знакомствам умел хорошо устраиваться и мог все достать». К немалому удивлению Шахова, немедленно доложившего о том, какая птица залетела в темницу, 7 октября высокопоставленного коммуниста выпустили на волю. После своего освобождения он вновь встретился с ним, Романченко к тому моменту «получил новую квартиру» и «охотно рассказывал о себе, о том, как попал в окружение, как возвратился в Киев, как соседи по его дому были удивлены, что он жив, тогда как до его появления были слухи, что он якобы был убит немцами».

В другом опубликованном документе – докладной записке инструктора оргинструкторского отдела ЦК КП (б) У И. Миронова секретарю ЦК КП (б) У Д. Коротченко от 22 мая 1943 года «О киевском подполье» – приводится свидетельство Скляренко, бывшего инструктора Петровского райкома партии, попавшего в окружение в сентябре 1941 года и возвратившегося в Киев, о службе Романченко в областной полиции следователем по политическим делам.

Немало партработников вернулось в Киев из окружения, позже к ним присоединились освобожденные военнопленные из числа тех, кому посчастливилось быть украинцами. Все они в самом прямом смысле уходили на фронт из одной страны, а вернулись в другую. Это ведь был целый слой людей, принадлежащих к партноменклатуре. По идее, все они, как честные коммунисты, должны были немедленно включиться в борьбу с оккупантами. На деле же одни решили, что советская власть больше не вернется, и после легализации так или иначе приспособились к существующему положению вещей, другие – не поверили обещаниям немцев и прятались от них, то и дело меняя место жительства, третьи – заняли выжидательную позицию. Словом, немногие из вернувшихся пополнили партийное подполье.

Правда, подпольным группам, со слов того же Скляренко, трудно было установить связь между собой. Кто-то из оставленных для подпольной работы просто испугался за свою судьбу и за близких. Был случай, когда жена одного из подпольщиков спустила в унитаз несколько килограммов тола, предназначенного для взрыва водокачки. Возникли проблемы с оставленными на явочных квартирах запасами продуктов, предназначенных для подпольщиков, – оставленных, разумеется, на первое время, никто ведь не думал, что оккупация продлится долго, – так называемые базы питания, некоторые из их владельцев просто присвоили продовольствие.

Была еще одна причина провала подполья первого призыва, для меня совершенно неожиданная. «Тов. Калмыков встретился на бульваре Шевченко с работником обкома т. Куликом, – говорится в одном из опубликованных донесений. – Он сказал, что „с подпольной организацией связаться нельзя, что на этой работе были оставлены евреи, которые почти все арестованы”». Поначалу я просто не мог поверить в достоверность этой информации, покуда не узнал, что руководителем запасного, дублирующего горкома партии был назначен Семен Бруз. Он обладал столь ярко выраженной еврейской внешностью, что просто не мог на улице появиться. Хозяин конспиративной квартиры на Александровской Слободке, где тот должен был скрываться, выгнал его из дому, хорошо, не донес. Другие доносили, кто на скрывавшихся евреев, кто – на прятавшихся партработников, порой это были одни и те же люди.

Разрушенный Крещатик

Как так вышло, понять не могу. Неужели, зная об отношении немцев к евреям, органы пошли на сознательную провокацию? Впрочем, возможно, что при формировании партийного подполья (в отличие от оставленных агентов НКВД) власти просто забыли об этом. Да и кто мог предположить, что через десять дней после оккупации Киева, 29 октября 1941 года, немцы расстреляют в Бабьем Яре 33 тысячи киевских евреев?

Откуда вообще взялась эта идея – создавать подпольные горкомы и райкомы? Естественно, из опыта Гражданской войны. Правда, в ту войну большинство большевиков-подпольщиков имели опыт дореволюционной подпольной деятельности, а те, которых оставляли для работы в немецком тылу в 1941–1942 годах, подобного опыта не имели и перед оставлением их в подполье подготовку не проходили. В результате, как правило, они были схвачены в первые недели немецкой оккупации. Что же касается подполья, оставленного в Киеве НКВД, то о нем вообще мало что известно. Известно, что органы нередко формировали подпольные организации из своей действующей агентуры, сформированной еще в мирное время (вместо того, чтобы формировать их из офицеров госбезопасности и милиции, там никому не известных). Поскольку осведомительная агентура мирного времени формировалась из людей в большинстве своем политически враждебных к существующей власти, работающих на госбезопасность либо из страха, либо за деньги, многие из них добровольно явились к оккупационным властям. Другие же, прихватив оставленные им для подпольной работы деньги, драгоценности, запасы продовольствия, перебирались в места, где их никто не знал, и, легализовавшись с помощью взятки в местной вспомогательной полиции, начинали заниматься мелким предпринимательством.

«Отправлены в Могилев» (Судьба второго подполья)

«Петрович и Семен Бруз отправлены в Могилев», – сообщалось в письме, полученном подпольщиками по почте в июне 1942 года (докладная записка Миронова).

Напомню, что Бруз – председатель дублирующего подпольного горкома, Петровичем же звали бывшего секретаря Киевского горкома КП (б) У по кадрам Константина Ивкина, вернувшегося в Киев из окружения в октябре 1941 года и создавшего новый подпольный горком партии вместо разгромленного. Что же касается выражения «отправить в Могилев», то оно вошло в поговорку во время Гражданской войны (в Могилеве располагалась ставка царя, где он был взят под арест в 1917 году) и означало расстрел. Но обо всем по порядку.

«Оставленное по городу Киеву партийное и комсомольское подполье, не успевшее ничего сделать, предательски разгромлено и рассеяно, – заявил Ивкин на созванном им в ноябре 41-го собрании представителей подпольных районных оргбюро. – Сейчас в Киеве осталось единственное подполье – это подполье, созданное нами. Оставшийся из Киевского горкома т. Хохлов никакой деятельности не проявляет» (докладная записка Миронова).

Правда, по другим источникам, Хохлов такую деятельность как раз проявлял, за что его именем после войны назвали одну из киевских улиц. Он, в довоенное время начальник цеха на заводе «Большевик», был оставлен заместителем секретаря Киевского подпольного городского комитета КП (б) У для работы в тылу врага; руководил боевыми диверсионными группами, организовал партизанский отряд, замучен в гестапо в марте 1942 года. Между тем в цитированной выше чекистской сводке сообщается, что в начале 1942 года по заданию Ивкина подпольщики «во время выпивки на Сырце отравили т. Хохлова» за то, что он «отказался отдавать ценности, оставленные ему для подпольной деятельности». Якобы Хохлов, когда от него Ивкин требовал ценности, заявлял, что «он без разрешения Шамрыло никому ничего не даст, и отказался указать местонахождение Шамрыло».

По другим данным, Хохлов умер от болезни, а по третьим – расстрелян немцами. Где тут правда, трудно сказать, опубликованные документы противоречат друг другу. Известно лишь, что в городе действительно был оставлен для нужд подполья небольшой запас золота и ювелирных изделий. Держателем «золота партии» считался секретарь горкома Тимофей Шамрыло, погибший в августе 1941 года, а судьба самого золота, которое активно разыскивали и подпольщики и немцы, до сих пор неизвестна.

О нужде подполья в деньгах говорится во все той же мироновской докладной записке, согласно которой «было экспроприировано 10 банков, где изъято свыше 500 тысяч рублей». По мнению украинского историка, автора книги о киевском подполье Николая Слободянюка, вряд ли это и в самом деле были нападения на банки, скорее всего – на кассы предприятий. В связи с этим часто упоминается подпольщик Жорж (Георгий) Левицкий, на которого были возложены подобные «эксы». Николай Слободянюк выискал в архиве комиссии Академии наук Украины, где хранятся записи бесед с выжившими подпольщиками, свидетельство одного из них: «Жорж Левицкий по натуре хвастун… Он являлся активным в разговорах, у него всегда были такие слова – я сделаю, я сообщу, доложу, но конкретного ничего не было. У него были разговоры – кому бы голову сорвать. Его сильно интересовала материальная сторона. Когда я ему дал возможность продать бочку каустика за 30 тысяч, то у него сразу появился новый костюм, новая шляпа, а курил он не махорку, а сигареты… Причем Жоржа Левицкого я знаю по немецкой прессе, что он и еще четыре его товарища расстреляны за кражу и убийство композитора Ревуцкого». Деньги нужны были в том числе для выкупа арестованных (иногда удавалось «выкупить» их из полиции). Но правда и то, что далеко не все члены подполья были бессребрениками. Что же касается убийства Ревуцкого, тому есть и другие свидетельства. «По заданию горкома КП (б) У был убит проф. Ревуцкий за то, что выступил в киевской газете с клеветнической статьей на советскую культуру», – сообщается в мироновской докладной записке. Кто такой профессор Ревуцкий? В документах его называют то профессором, то композитором. Скорее всего, речь идет о Дмитрии Ревуцком, согласно «Музыкальной энциклопедии», «одном из основоположников советского украинского музыковедения», дата и место смерти которого – декабрь 1941 года в Киеве – дают возможность предположения, что он был убит террористической группой советского подполья, в которую входил племянник профессора Федор Ревуцкий. Пришли домой к профессору, его застрелили, жену задушили, квартиру ограбили.

Незадолго до этого подпольный горком партии создал штаб диверсионно-подрывной деятельности во главе с членом горкома Владимиром Кудряшовым. Почему в качестве одной из жертв выбрали автора «клеветнической статьи на советскую культуру», трудно сказать. Возможно, с учетом того, что за убийство немца могли взять и расстрелять заложников, а ликвидация «для острастки других» украинского националиста могла остаться без реакции со стороны властей, а резонанс – большой. Профессор был, очевидно, более легкой жертвой, чем тот же Романченко, хотя в уже цитировавшейся мною «Информации», со слов Нади Мишениной, бывшего обкомовского бухгалтера, ставшей официанткой в немецкой столовой, сообщалось «об охоте наших ребят за изменником Романченко, однако осуществлению этой задачи мешают постоянно охраняющие его гестаповцы».

Наиболее заметными членами этого штаба были упомянутый выше Жорж (Георгий) Левицкий и его боевая подруга Татьяна Маркус. Вероятно, их тесная дружба началась в кишиневском трамвайно-троллейбусном парке, директором которого был Георгий Исаевич Левицкий, а Татьяна Иосифовна Маркус, 1921 года рождения, в 1940 году была откомандирована туда из Киева руководством Юго-Западной железной дороги, где она трудилась секретарем отдела кадров пассажирской службы. Что за командировки могли быть у девятнадцатилетней секретарши, мне не понятно, но таковы факты. В начале войны они оба оказались в Киеве, где по подложным документам ее прописали в частном доме (у бывшей тещи Левицкого) под фамилией Маркусидзе: была придумана легенда, что она дочь грузинского князя, расстрелянного большевиками.

То, что опубликовано о Татьяне Маркус, тоже напоминает легенду. Будто бы 19 сентября 1941 года они с Левицким поднялись на балкон третьего этажа почтамта на Крещатике, под которым под звуки духового оркестра браво маршировали немецкие солдаты, и красавица бросила в колонну букет астр вместе с ручной гранатой. Пишут еще о том, что, устроившись работать в офицерскую столовую официанткой, Таня подсыпала отраву в еду, и несколько офицеров погибли.

Приведу эпизод, подкрепленный доказательствами, – убийство директора пивзавода в Киеве Мироновича, как считалось, «крупного агента гестапо». Существует как минимум два описания этого эпизода, различающиеся в деталях. Первое – широко известное и переходящее из издания в издание, второе – пока не опубликованное свидетельство Брониславы Петрушко, недавно обнаруженное Николаем Слободянюком в одном из украинских архивов.

«Директор пивзавода приходил делать маникюр к маникюрше Жене. Женя познакомилась с ним ближе, составила план его квартиры с указанием живущих рядом. Затем она знакомит его с Таней… Таню красиво одели и дали ей маленький браунинг. Была договоренность – когда дело будет завершено, Таня должна подойти к окну и два раза чиркнуть спичкой, чтобы подпольщики помогли ей уйти. Таня пришла к Мироновичу на квартиру раньше назначенного времени. На столе уже было много вина и еды. Миронович начал нарезать хлеб, попросил ему помочь. Она подошла к нему и, когда он наклонился, выстрелила ему в затылок. Потом Таня подала условный сигнал. Пришли подпольщики, забрали ее и документы».

«Таня Маркус была очень красивой 19-летней девушкой. Хотя она и еврейка, но на еврейку непохожа. Мы дали ей задание познакомиться с ним во что бы то ни стало… Мы решили, что в то время, когда он придет с работы, Таня пройдет мимо его дома и заговорит с ним или что-нибудь попросит и таким образом познакомится… Через 5—10 минут после того, как он приехал домой, она пошла к нему, позвонила… и начала спрашивать другую фамилию. Он ответил, что такого здесь нет. Как же, сказала она, у меня ведь адрес, в общем, поговорили, она начала ему глазки строить, и они познакомились. Ну, в первый вечер ничего не вышло, а на второй она попала к нему в дом. Она была у него, кажется, два вечера, переночевала… Переночевав у него, она… опять пришла, любезничала, они целовались, обнимались, наконец она сказала: „Что ты все играться да играться, я кушать хочу”… Он ответил – сию минутку. Пошел во вторую комнату и начал готовить к столу. Она достала из сумочки пистолет, подошла к нему, он в это время резал хлеб, обняла его одной рукой, второй вынула пистолет, поднесла к нему и выстрелила прямо в висок».

Памятник Татьяне Маркус

Мне представляется более достоверной последняя версия событий, поскольку изложена руководителем подполья, да еще спустя недолгое время после описываемого эпизода. Первая же приведена мною для того, чтобы увидеть, какие важные детали теряются в ходе неизбежной мифологизации истории.

Маркус знакомилась с высокопоставленными немцами, те начинали за нею ухаживать, тогда красавица приглашала их на свидание в места, где уже ждали подпольщики. Приглашенных убивали, забирали оружие, форму. Историк Илья Левитас уверяет, что благодаря Тане Маркус было уничтожено 33 фашиста, шестерых она убила лично. В кителе последнего убитого ею немецкого офицера была оставлена записка: «Смерть немецким оккупантам! Таня Маркусидзе». После этого девушка уже не могла оставаться в Киеве. Александр Фалько, собиравшийся вывезти Таню из города в партизанский отряд «За Родину», о своем маршруте и способе передвижения – на лодке по Днепру – написал записку. Связную схватили, Таню арестовали. Ей был 21 год, она выдержала пять месяцев пыток, никого не выдала и была расстреляна 29 января 1943 года, почти на полтора года пережив остальных евреев города Киева. В 2006 году ей поставили памятник в Бабьем Яре.

Отношение подпольщиков к вопросам конспирации было довольно легкомысленным. Были случаи, когда Ивкин созывал совещание секретарей подпольных райкомов днем в скверике около Лукьяновского базара и на виду у прохожих давал подпольщикам те или иные поручения. Так, во всяком случае, излагается история второго киевского подполья в упомянутой мироновской докладной записке, общий вывод которой гласит: «Особо видной работы подпольные организации, созданные Ивкиным, провести не успели, за исключением издания трех листовок: 1) ко дню РККА, 2) обращение к населению г. Киева с воззванием против поездки на кабалу в Германию, 3) общая листовка, призывающая население к борьбе с немецкими оккупантами». Вряд ли этот суровый вывод полностью справедлив, распространение листовок влияло на людей, создавая эффект присутствия советской власти.

Аресты начались в мае 1942 года – таким образом, второе подполье просуществовало несколько дольше первого. «38 дней непрерывно издевались гестаповцы над арестованными руководителями киевского подполья. <…> Гитлеровцам так и не удалось выпытать у них что-либо об оставшихся на свободе подпольщиках». Так писали советские историки в книге «Солдаты киевского подполья». На самом деле все обстояло не совсем так. «Меня ожидает смерть, – писал родителям после ареста уже упоминавшийся на этих страницах член подпольного горкома Владимир Кудряшов. – Ее я не боюсь принять, но жаль, что смерть должна поразить меня через предательство русского человека, тот, кому доверили сотни молодых сердец отдаться за народное дело. Он оказался предателем, который предал меня и еще много товарищей, с которыми ему пришлось сталкиваться во время работы. Пусть это имя будет ненавистно вам и всем тем, кому дорога родина. Имя его Кучеренко Иван, бывший секретарь киевского обкома комсомола».

«При угрозах со стороны следователя гестапо расстрелом Кучеренко заявил следователю, что он еще не потерянный человек, молод, хочет жить и готов доказать преданность немцам. Он в этом признался на очной ставке с Евгенией Логиновой, его связной, которая присутствовала при его допросе. Его освободили, он потом принимал участие в засадах и арестах партийных и комсомольских работников». В устах самого Кучеренко это выглядело следующим образом (со слов Скляренко, к которому он явился однажды вечером и «со слезами на глазах, невнятно стал просить прощенья»): «…Он на Евбазе во время встречи со связной, которая якобы должна была принести ему листовки, был схвачен пятью гестаповцами и доставлен в гестапо на ул. Короленко, в бывшее помещение НКВД УССР. В гестапо подвергся сильным пыткам, в результате которых он якобы был вынужден выдать несколько человек из комсомольского подполья и то только технического персонала и что он освобожден под расписку с тем, что поможет гестапо разыскать Шамрыло» (того самого, хранителя «золота партии» – еще не было известно, что он к тому моменту погиб. – Л. С.).

Нет, вовсе не «технический персонал» был выдан предателем (как будто «технический» – не жалко). Согласно справке оргинструкторского отдела ЦК КП (б) У, «в мае – июне 1942 года было арестовано руководство горкома и трех райкомов партии». Кучеренко привезли для опознания подпольщиков «при попытке ареста секретаря запасного горкома т. Бруз последний пытался застрелить предателя Кучеренко, ранив его, а затем застрелился сам». Ивкин при аресте отстреливался, был ранен.

С тюрьмой у подполья была какая-то связь, во всяком случае, между узниками и подпольщиками шла активная переписка. Кудряшов просил «дорогую Броню» (Брониславу Петрушко), чтобы та «со своими ребятами произвела налет на гестапо и освободила бы 3000 человек – политзаключенных и весь состав горкома партии и комсомола. Охрана 12 человек. Налет произвести утром часа в 3–4». Ивкин никаких иллюзий насчет своего будущего не испытывал и, не желая переносить пытки, просил товарищей передать ему яд. Налета не вышло, а яд товарищи достали, но передать не успели: Ивкин умер в тюрьме (по другим сведениям – расстрелян).

Третье подполье: образ жизни

У меня в руках тоненькая, изданная на газетной бумаге в 1945 году брошюра под названием «Злодеяния немцев в Киеве». Вот несколько цитат оттуда. «Фашисты всячески пытались убедить киевлян, будто Красная Армия разбита. <…> Но этому никто не верил. <…> Тайком, ночами советские люди выкопали на склонах Днепра пещеры и установили в них радиоприемники. <…> “Сталин выступал!” – об этом моментально становилось известно всему городу». Специальные радиопередачи для населения оккупированных районов Украины велись из Москвы. Материалы этих радиопередач использовались подпольщиками для составления листовок и обращений, которые размножались в типографиях, на пишущих машинках, от руки и распространялись среди киевлян.

Еще в брошюре рассказывается, как подпольщики доставали медикаменты и отправляли их в партизанские отряды, помогали бежать людям, которых собирались отправить в Германию, портили станки перед вывозом, устраивали многочисленные диверсии на железной дороге, приоткрывали двери вагонов с зерном, которое при движении просыпалось на землю. По официальным данным, подпольщиками Железнодорожного района пущено под откос девять эшелонов противника, выведено из строя несколько паровозов, подожжен эшелон с фуражом, срезано с вагонов более 200 штук тормозных шлангов, на 4-м хлебозаводе уничтожено 20 автомашин.

После поражения немцев под Сталинградом связи с подпольем начали искать люди, до этого приспособившиеся к «новому порядку», теперь надеявшиеся «искупить вину». Среди них были два капитана, герои этого очерка. Им, однако, ни в чем героическом поучаствовать не удалось, и тут не только их вина. Капитаны попали в подполье в такой период, когда в его руководстве творились странные вещи. После окончания войны они выплыли наружу, как только вернувшиеся партийные власти начали разбираться с деятельностью партийного подполья. В 1946 году отчет Петрушко, как секретаря подпольного горкома третьего состава, на заседании бюро Киевского горкома партии был отклонен, и горком третьего состава не был признан как таковой.

Оказалось, что после разгрома немцами первого подпольного горкома в Киев из Москвы несколько раз приезжали связные от ЦК КП (б) У с заданием найти Пироговского и передать ему указание возглавить всю подпольную деятельность в городе. Но они встречались лишь с известной нам Брониславой Петрушко, она никак не хотела связать их с Пироговским. Наконец в июле 1943 года представители ЦК КП (б) У вызвали ее в партизанское соединение И. Хитриченко и передали через нее указание Железнодорожному райкому распространить свое влияние на все городское подполье. Вернувшись в Киев, она тем не менее никому этих указаний не передала и, напротив, сообщила Пироговскому, что именно ей поручено создать новый горком и возглавить его.

Судя по тому, что известно об Александре Пироговском, это был человек другого склада. В отличие от некоторых других руководителей подполья был предельно чистоплотен в денежных вопросах, все два года оккупации он не работал, жил на скромную зарплату жены, работавшей бухгалтером в сохранившемся при немцах мясо-молочном торге, но никогда не запускал руку в партийную кассу. Пошел работать курьером на пивзавод после того, как жена заболела тифом, но ему пришлось уйти оттуда – однажды, разнося бумаги, он повстречал бывшего секретаря комсомольской организации завода Чернышева, который оказался фольксдойче и мог его выдать.

Вернемся, однако, к материалам уголовного дела. «На заседании бюро подпольного райкома приняли решение совершать диверсии на предприятиях и тормозить вывоз граждан в Германию, – давал показания Костенко. – Однако ни одного из намеченных мероприятий выполнено не было, все они остались на бумаге для отчетов. Сами члены бюро, в частности… занимались пьянством и бытовым разложением, на почве чего происходили ссоры и недовольство среди отдельных участников подпольной организации». Впрочем, капитаны не сильно выделялись на этом фоне, во всяком случае, Петрушко на суде так охарактеризовала Несвежинского: он «вообще занимался пьянкой и сильный бузотер».

Рассказы о пьянстве в подполье как-то не вполне соответствовали тому, как я себе его представлял. Но когда немного покопался в мемуарной литературе, оказалось, это не новость. Вот что пишет один из бывших участников киевского подполья, член роты особого назначения, подготавливаемой для подпольной работы в Киеве в июле 1941 года: «Командир Мозур держался довольно странно. Появлялся часов в одиннадцать ночи, пьяный, изредка приносил тысячные пачки денег, передавал их своему заместителю по фамилии Корженко, который фактически руководил ротой». В упоминавшейся записке инструктора оргинструкторского отдела ЦК КП (б) У Миронова, пусть и не совсем грамотно, сказано о последующем периоде жизни подполья: «Ивкин был окружен темными лицами как женщин, так и мужчин, с которыми вел разгульную жизнь». По данным НКГБ УССР, «члены бюро подпольного горкома… конкретных указаний не давали, людьми не руководили, разложились в быту и занимались пьянством».

Откуда деньги? Впоследствии выяснилось, что на пьянку шли средства, полученные от киевлян на борьбу с немцами. В украинских архивах сохранились неопубликованные воспоминания подпольщиков об обстановке, сложившейся весной – летом 1943 года: «…особенно за последнее время наши ребята стали здорово пить… Вообще в организации появилось очень много женщин… которые плохо ведут себя». На почве ревности возникали скандалы, одну из подпольщиц и вовсе «пустили в расход» за угрозы выдать неверного возлюбленного.

Истории такого рода поначалу поставили меня в тупик – уж очень они не вязались с привычным представлением о героическом облике представителей подполья. Но постепенно я примирился с мыслью о том, что ничто человеческое не было им чуждо, и в обстановке недоверия и подозрительности (в любой момент могли схватить и подвергнуть пыткам) иной раз проявлялись не лучшие их черты. Одни и те же люди пьянствовали (со всеми вытекающими из подобного образа жизни последствиями), и они же проявляли чудеса храбрости. Что же касается отступления от норм морали, то любая подпольная борьба требует от ее участников особых качеств, умения обманывать, решимости убивать, наконец. Какие еще нужны примеры после того, как узнаешь, что женщина могла лечь в постель с врагом и потом выстрелить ему в голову?

Надо ли удивляться тому, что Бронислава Петрушко одновременно интриговала против руководителя подполья и бесстрашно организовывала акты сопротивления фашистам? В сентябре 1943 года ею был выдвинут лозунг вооруженного восстания, хотя такого задания из ЦК партии ей не давали, да и не могли дать по причине отсутствия для этого реальных ресурсов. Тут очень кстати пришлись примкнувшие к подполью капитаны, которым сразу, как уже говорилось, дали высокие посты. «Меня назначили начальником боевого штаба, – рассказывал суду Костенко. – Но за время моего пребывания в этой должности никакой практической работы против оккупантов я не проводил». Вклад Несвежинского был несколько больше и выражался материально – Петрушко сообщила на суде, что взяла у Несвежинского для подполья два пистолета и 20 костюмов, и на этом его работа в подполье завершилась. Несвежинский, как я уже писал, тоже был назначен на должность начальника какого-то другого штаба, но пробыл в ней недолго. Его сняли с формулировкой «за пьянство и несоблюдение конспирации», однако не отстранили вовсе, а назначили начальником разведки.

«По неизвестной мне причине я был отстранен от должности начальника штаба и назначен начальником разведки», – это уже показания Несвежинского. Эта якобы неизвестная ему причина, по словам Петрушко, заключалась в том, что ему поручили перенести спрятанное оружие с одного места на другое, а он, будучи в нетрезвом виде, перепоручил это дело своей знакомой, которая не должна была знать об этом.

Видимо, речь идет об эпизоде, о котором говорится в собственноручных показаниях свидетеля Салан Анны Николаевны, адресованных 11 ноября 1943 года «в контрразведку майору Багрянскому». Анна только в сентябре 1943 года узнала о существовании подпольной организации, после знакомства с Ольгой (Бронислава Петрушко). Та позвала ее на конспиративную квартиру, где проходило заседание секретарей райкомов, и познакомила с секретарем Сталинского райкома товарищем Гонтой. Анну назначили его связной, и Гонта послал ее к Чапленко (Костенко), а тот к Нестерову (Несвежинскому), от него она получила какой-то сверток и отнесла Чапленко. Через несколько дней Нестеров поручил ей прийти с корзиной к нему на квартиру и отправил на Саксаганскую улицу к некоей Таисии Соколовой за двумя револьверами. Но по этому адресу никакой Таисии не оказалось, подпольщица попала в какую-то шумную немецкую компанию и еле унесла оттуда ноги.

С конспирацией тоже, кажется, далеко не ушли от времен Ивкина, который, как мы помним, собирал совещание секретарей подпольных райкомов в городском сквере. Третье подполье собиралось не на улице, а на явочной квартире, но все время в одной и той же. Что это была за квартира?

«Коврижка» на Евбазе

Воспитанница детдома Голда Моисеевна Азрилевич после рабфака вышла замуж за военного летчика Василия Светличного и стала Ольгой Светличной. Когда в начале войны она оказалась с детьми в Киеве, ей удалось прикинуться «погорелицей» и чудом обрести крышу над головой – ее пожалели в Ярославской управе и поселили в брошенной каким-то номенклатурным деятелем квартире в доме на Владимирской, где на первом этаже жил сам «голова» управы города пан Бокий, а по соседству – полицай.

Подпольщики помогли ей сделать документы, по которым она числилась украинкой. Ее и детей окрестили в церкви и таким образом обеспечили им определенную безопасность. Оставалось только как-то их прокормить, и, после того как закончились вещи, пригодные для обмена на продукты, Ольга Светличная взялась печь пирожки и булочки да торговать ими на Евбазе. Там она познакомилась с Петрушко, после чего получила подпольную кличку Коврижка, а базарная торговля стала источником питания не только детей, но и посетителей явки, на которой писались листовки, хранилось оружие и, главное, заседало бюро подпольного Зализнычного райкома партии.

Второй раз в этой главе упоминается Евбаз, увековеченный в строках Якова Хелемского. «Разноцветный Галицкий базар в Киеве Еврейским называли, хоть от галичан и до татар все на том базаре торговали».

Еще во второй половине XIX века Галицкую площадь, считавшуюся глухой окраиной Киева, отвели для торговли именно евреям, которым, вообще-то, запрещалось постоянно проживать в городе и, главное, торговать на рынках, из-за чего в Киеве ощущалась дороговизна. Рядом с торговыми рядами возвели Иоанно-Златоустовскую церковь, после революции разрушенную, поскольку она мешала прокладке трамвайных путей. А городская барахолка осталась, здесь можно было купить недорогую обувь и одежду, кухонную утварь, примус или патефон. Только в войну торговали лишь лица правильного происхождения.

«Неправильным» – тем, кому удалось избежать Бабьего Яра, не дозволялось не только торговать, но и жить, они всегда рисковали быть опознанными наблюдательными соотечественниками. Счастливый билет вытянули те, кто был «непохож». Но «непохожая» Ольга Светличная, вместо того, чтобы таиться и благодарить судьбу, бросила ей вызов. Как и «непохожая» Таня Маркус и другие упомянутые на этих страницах евреи-подпольщики, о существовании которых я прежде не имел ни малейшего представления.

Самое удивительное, как оказалось, Светличная была на Евбазе не единственной еврейкой. Ежедневно приходил туда странный старик с седой бородой и волосами длинными, как у попа, черные очки, посох. Носил свитку, как монахи носят, рваные сапоги – словом, был немного похож на шаромыжников 1990-х, под видом священников собиравших деньги на станциях метро у сердобольных москвичей. Усаживался возле какой-нибудь будки, где собирается побольше людей, раскрывал Библию и начинал читать молитвы: «Отче наш», «Верую». Читал и крестился. А потом, подмигнув, начинал уверять присутствующих в скором окончании власти немцев. Иногда после ухода безумного богомольца на базаре оставались листовки, изготовленные бывшим работником Киевского горсовета Соломоном Пекером, вернувшимся в Киев после окружения и переквалифицировавшимся в городского сумасшедшего.

Такого рода персонажам на Евбазе никто не удивлялся. Этот базар всегда был средоточием самых невероятных, но «правдивых» новостей. «Киевляне же, надо отдать им справедливость, газет не читают, находясь в твердой уверенности, что там заключается “обман”, – писал Михаил Булгаков в начале двадцатых. – Но так как человек без информации немыслим на земном шаре, им приходится получать сведения с Евбаза, где старушки вынуждены продавать канделябры».

Евбаз снесли в пятидесятые годы, но старожилы еще долго называли его именем площадь Победы, возникшую на месте длинных деревянных рундуков базара, точь-в-точь как на «Зареченском колхозном рынке» из гайдаевского фильма о приключениях Шурика.

Арест

«На конспиративную квартиру, где были две женщины-подпольщицы, 28 октября пришли двое неизвестных и сказали, что из партизанского отряда Железняка, – давал показания в трибунале один из свидетелей. – На другой день опять пришли. Пароля как такового не было, их спросили, а где сейчас отряд, они замялись, а потом достали гестаповскую книжку и арестовали их. И потом всех, кто подходил к дому, арестовывали».

Подходившие подпольщики явно были известны полицаям. Во всяком случае, когда подошел Костенко, он услышал: «А вот и начальник штаба!»

Петрушко проявила присущий ей артистизм. Согласно рассказу Светличной, «отчаянно закричала, чтобы слышно было во всем подъезде: “Чего ты ко мне пристал?”… На улице Бронислава увидела машины, возле них – людей, вероятно, ждущих, когда ее выведут. И вдруг ее словно ударило током: в кармане пальто ведь листовки… Бронислава изо всех сил рванулась и побежала. На этой улице она знала каждый двор, каждое парадное. “Стой! Застрелю! Стой!..” Этот двор проходной. А в подворотне стоит старый шкаф… Успела! Выхватила из кармана листовки, сунула за шкаф. Ее схватили сразу трое здоровенных молодчиков». В течение двух дней были произведены массовые аресты руководителей и активных участников киевского подполья.

«Молодчики» были не из гестапо, а из «Абверштелле-Киев» – органа, созданного для борьбы против подполья и партизан, а по другим сведениям – из ГФП (Тайной полевой полиции – Гехайме фельдполицай), подчинявшейся военной контрразведке и занимавшейся ведением следствия по делам о шпионаже, саботаже и карательными акциями (состав ГФП комплектовался из сотрудников гестапо и уголовной полиции).

Капитаны сразу стали сотрудничать со следствием. Костенко на первом же допросе рассказал все, что знал, выдал имена подпольщиков и адреса явочных квартир, складов с оружием. Несвежинский поначалу не был столь сговорчив, пришлось проводить очную ставку с Костенко, после чего он заявил агенту абвера, что «вступил в подпольную организацию не идейно, а чтобы оправдаться перед советской властью». «Что с нами будет?» – поинтересовались они у следователя после того, как ответили на его вопросы. Тот пообещал расстрел или в лучшем случае концлагерь, тогда они стали упрашивать его сохранить им жизнь и в ответ на его предложение дружно согласились помогать следствию. С этой минуты оба участвовали в очных ставках с недавними соратниками, и если те упирались, изобличали их как могли.

Анну Салан арестовали на улице «гестаповцы в штатском» и отвезли в тюремную камеру, где уже сидело 32 человека, и она подумала, что все арестованы по одному делу о подпольной организации. Ее вызвали на допрос, который следователь начал с того, что она связная секретаря Сталинского райкома Ивана Кондратьевича Гонты, и потребовал назвать его адрес. Анна ответила, что не знает, тогда ее стали бить. «Я не знаю, сколько мне дали резин, но я почти потеряла сознание». (Собственноручные показания свидетеля Салан Анны Николаевны «в контрразведку майору Багрянскому» 11 ноября 1943 года.)

Когда девушка очнулась, в кабинет ввели Костенко, и на вопрос следователя он ответил, что знает ее, а она знает Гонту и должна знать его адрес. Ее увели в камеру, а потом опять вызвали на допрос. Гестаповец, который ее конвоировал, сразу вышел в коридор, а в кабинете сидел Нестеров, один. «Мне жаль было, когда тебя уродовали, – сказал он. – Ты же пешка в этой организации. Главари уже пьянствуют, а стрелочники отвечать должны? Здесь люди честней, чем наши. Почему ты не хочешь дать адрес Гонты?» Обещал, что ее выпустят сразу, как только узнают его адрес. Анна в ответ заговорила громче обычного, едва не перешла на крик, «чтобы слышали, что если она гибнет, то только благодаря ему».

Позже, на судебном заседании Несвежинский не отрицал этого эпизода, но истолковал его иначе: «Когда я говорил вам признаваться во всем, я моргал вам, чтобы вы что-то не говорили, ибо нас слушают в следующей комнате». – «Этого я не заметила, – сказала Анна, – вы говорили рассказать всю правду».

И еще, в тех же показаниях, данных в контрразведке наивной двадцатичетырехлетней подпольщицей, были такие слова: «Я ему верила, и он даже нравился мне больше простого знакомого».

Судя по всему, следствие шло весьма успешно. Согласно донесению начальника управления НКГБ по Киевской области Бондаренко (февраль 1944 года), «Салан Анна Николаевна, бывший член ВЛКСМ, 1919 г. рождения, связная секретаря Сталинского райкома Гонты, на допросе во всем призналась и согласилась указать дом, где проживал Гонта, Светличная Ольга Моисеевна, 1911 г. рождения, бывший член ВКП (б), содержавшая конспиративную квартиру киевской подпольной организации, на допросах в гестапо назвала все известные ей адреса подпольщиков… адрес секретаря Молотовского райкома партии М. Т. Джагаркава». Справедливости ради надо сказать, что, как свидетельствуют материалы дела, Джегаркава был арестован еще до Светличной.

Спустя полвека Светличная вспоминала, как «ее били резиновыми палками, морили голодом, держали раздетой на холоде под осенним дождем. Несмотря на пытки, она никого не выдала». Предателем она считала «рыжего Аркашку» – «это кличка Невельского, начавшего с ними работать весной этого года. Назвался кадровым командиром Красной армии, бежавшим из плена». Вероятно, она имела в виду Несвежинского. Сам же Несвежинский полагал: «Нас продал Миша-грузин (кличка Джегаркавы)». Костенко, в свою очередь, подозревал Венедиктова, он якобы видел, как немец-гестаповец жал ему руку. Скорее всего, их никто заранее не выдавал, подвели неосторожность и неважная конспирация. А то, что языки подпольщиков развязались после ареста, – другое дело, и в этом трудно кого-то упрекнуть.

На третий день после ареста Брониславе Петрушко удалось сбежать из тюрьмы. Она вызвалась сделать уборку, и, по ее словам, «находясь в одиночной камере, улучила момент, когда полицейский, охранявший здание тюрьмы, отошел в сторону, она через форточку окна выбралась на улицу и в толпе людей скрылась». Видимо, тогда абверовцы еще не поняли, с кем имеют дело, либо она сумела так втереться в доверие к тюремщикам, что те утратили бдительность. Немцев к тому моменту там уже почти не было, они постарались покинуть город, не дожидаясь Октябрьских праздников (взятие Киева, как и некоторых других крупных городов, Сталин приурочил к красным дням календаря).

К вечеру следующего дня Александр Кривец вместе с двумя девушками вывез Брониславу Петрушко на «полуторке» в село, где жили родители одного из подпольщиков. Вот как вспоминает об этом сопровождавшая Петрушко Валентина Шубина: «На выезде из города нашу машину остановили фашисты. Пока Саша Кривец предъявлял документы, мы с Еленой Заниной выскочили из машины и начали петь, плясать, посылать немцам воздушные поцелуи – в общем, делали все, чтобы как-то отлечь их внимание от машины. А Броня, закутанная в разное тряпье, лежала в кузове. Все обошлось благополучно. А через неделю все вместе возвращались в освобожденный Киев».

К тому моменту – 5 ноября, в последний день отступления немцев, – расстреляли Александра Пироговского, а остальных подпольщиков, почти всех, из тюрьмы почему-то выпустили.

Награда и наказание

«На рассвете 8 ноября освобожденный Киев разбудил заводской гудок. Это один из крупнейших столичных заводов “Ленинская кузница” сообщал о начале рабочего дня. И в этот же день вернулась Бронислава Петрушко со спасшими ее подпольщиками. Они успели на похороны погибшего Александра Пироговского, которого торжественно хоронили в Пушкинском парке… А рядом с гробом погибшего стояла хозяйка его главной конспиративной квартиры – Ольга Светличная со своими детьми Лорой и Володей». Так выглядит эта картина со слов самой Светличной в парадном газетном изложении

Спустя какое-то время тела героев, похороненных в Пушкинском парке, перезахоронили в другом месте, а в каком – их родственникам сообщить забыли. В архиве сохранилось адресованное властям письмо Надежды Пироговской о том, как она пришла в парк к могиле мужа, а ее там уже не было. Ей пришлось обойти все городские кладбища, но безуспешно. В сохранившемся письме вдова высказывала опасение, что Пироговского похоронили в одной из братских могил, и просила сообщить место его захоронения. В конце концов выяснилось, что его новая могила на Лукьяновском кладбище, где впоследствии был установлен памятник.

Восстановление Киева

Александру Пироговскому и Владимиру Кудряшову посмертно присвоили звание Героя Советского Союза. Выживших награждать не спешили, напротив, они сразу попали под подозрение. В совершенно секретном «Специальном сообщении о предательстве отдельных участников Киевской подпольной партийной организации» от 15 листопада 1943 роки, адресованном наркомом госбезопасности Украины Савченко тов. Хрущеву, сказано: «29 октября 1943 года гестапо арестовало более 20 участников киевской подпольной партийной организации… Является весьма подозрительным факт освобождения в последний день эвакуации немцев (5 ноября) из-под стражи большинства арестованных участников подпольной партийной организации, несмотря на то, что они в той или иной степени признались в принадлежности к подполью». Заканчивается документ сообщением о том, что «дальнейшие мероприятия направлены на выявление всех лиц, причастных к предательству и провалу киевской подпольной партийной организации, а также на вскрытие оставленных в нашем тылу агентуры противника из числа завербованных гестапо бывших участников партийного подполья… Не исключено, что часть освобожденных из-под стражи были завербованы и оставлены в нашем тылу с заданием внедриться в руководящие партийные и советские органы». И еще: «Светличная, Салан… подготавливаются к аресту». Что было с ними дальше, мне неведомо. Известно лишь, что в начале 2000-х Ольга Светличная давала интервью в той самой квартире, рядом с которой висит мемориальная доска: «В этом доме во время Отечественной войны действовала конспиративная явка Железнодорожного подпольного райкома партии».

В свое время тогдашний директор Национального историко-мемориального заповедника «Бабий Яр» Борис Глазунов показал мне копии архивных документов, согласно которым после войны партийные органы «развернули работу по подведению итогов деятельности партийного подполья города. Во время бесед в Железнодорожном райкоме, Киевском горкоме, обкоме и ЦК КП (б) У бывший секретарь подпольного горкома III состава Б. И. Петрушко давала путаные, противоречивые и часто неправдивые сведения». 11 августа 1944 года в письме заведующего оргинструкторским отделом ЦК КП (б) У А. Н. Зленко, адресованном Хрущеву, Б. И. Петрушко обвиняется в политическом авантюризме. Она была арестована УНКГБ УССР в феврале 1945 года и освобождена из-под стражи 30 августа, когда с нее были сняты обвинения в предательстве.

Спустя недолгое время после освобождения Киева капитаны, понимая, что их ожидает, подались в бега. В это время в освобожденных районах Украины шла сплошная мобилизация, оттуда в 1943 году в армию призвали огромное количество людей – по подсчетам украинских историков, к концу войны каждый третий военнослужащий в действующей армии был украинцем. Капитаны рассчитывали, что сумеют раствориться в армии. Костенко арестовали первым, Несвежинского – вторым, когда тот в январе 1944 года пришел в военкомат в Мелитополе, рассчитывая, что поближе к фронту его возьмут в армию без проверки. Забрали прямо из военкомата, смершевцам к этому моменту уже была ясна роль двух капитанов в последнем акте трагедии киевского подполья.

В последнем слове оба просили дать возможность смыть вину кровью. Военный трибунал Киевского военного округа не дал им такой возможности. По приговору от 4 августа 1944 года обоих признали виновными по статье 54—1б УК УССР (измена Родине, совершенная военнослужащим) и обоих приговорили к 10 годам исправительно-трудовых лагерей с лишением воинских званий и поражением в правах сроком на три года. Cтоль мягкую по тем временам меру наказания трибунал объяснил: принято во внимание «участие обвиняемых в Великой Отечественной войне».

На портале «Память народа» размещены документы о двух капитанах – Костенко так и числится пропавшим без вести, а в отношении Несвежинского последняя запись сообщает о его осуждении. О дальнейшей их судьбе мне ничего обнаружить не удалось.

Историю двух капитанов я поначалу воспринял как своего рода исторический анекдот. Конечно, фон, обстоятельства времени и места не слишком подходили для описания их авантюрных приключений, носивших отчасти фарсовый характер, но жизнь ведь не отличается жанровым единообразием, иной раз смешное ходит рядом с трагическим. В какой-то момент они напомнили мне виденные в юности французские комедии на военные темы, где герои Сопротивления представали в комичном виде и успехи маки (так называли французских партизан) и подполья, о которых мы были столь много наслышаны, казались преувеличенными. У нас, разумеется, подобное кино и представить было невозможно. Между тем рассказанная история способна что-то прояснить в устройстве жизни в оккупации, незнакомой и сложной, никем покуда не разъясненной. Но, в конце концов, я не историк и не обязан никому ничего объяснять, мне бы самому себе ответить хоть на какие-то вопросы.

Глава 7

Случайный поцелуй

Путешествуя по Штатам (в те годы, когда такое еще было для нас возможно), мы заехали в Сарасоту – небольшой курортный городок на берегу Мексиканского залива. Никаких особых достопримечательностей, разве что огромная, почти восьмиметровая статуя под названием «Безоговорочная капитуляция». Она повторяет знаменитую фотографию из журнала «Лайф» – поцелуй моряка и медсестры, запечатленный фотожурналистом Альбертом Эйзенштадтом на Таймс-сквер в Нью-Йорке 14 августа 1945 года. Эта фотография много лет украшала дома американцев, ее печатали на майках и «оживили» в фигурках конструктора «Лего».

Днем окончания Второй мировой войны там считается «День победы над Японией» (V-J Day), 2 сентября 1945 года. Наш День Победы у них приходится на 8 мая и называется «День Победы в Европе» (V-E Day). Но символом того и другого часто служит та самая фотография, сделанная 14 августа – в тот день люди, узнав из речи Гарри Трумэна о предстоящей капитуляции Японии, вышли на улицы целыми толпами и ну целоваться от радости.

В 2005 году, к 60-летию Победы, журнал «Лайф» повторно поместил фотографию на обложке одного из номеров, и в том же году скульптором Сьюардом Джонсоном был возведен повторивший ее Сарасотский Колосс. Пример Сарасоты оказался заразителен, и вскоре другие версии этой же скульптуры установили в городе Гамильтон штата Нью-Джерси, Ки-Уэсте во Флориде, Пёрл-Харборе на Гавайях, французском Каенне, бельгийской Бастони и на набережной итальянского города Чивиттавеккья.

В 70-ю годовщину капитуляции, в августе 2015 года, скульптуру на какое-то время водрузили на Таймс-сквер, и рядом с нею стали собираться сотни пар, чтобы воссоздать легендарный поцелуй. Многие девушки одевались в короткие белые платья, а мужчины – в матроски, и в назначенное время одновременно начинали целоваться.

Узнав обо всем этом из Сети, мы отправились поглядеть на «Безоговорочную капитуляцию». Приезжаем по навигатору на берег залива, на то место, где должна стоять алюминиевая статуя, способная, как пишут, противостоять ветрам урагана 3-й категории, а там ничего не стоит, пусто. Интересуемся у прохожих:

– Где тут ваша «Безоговорочная капитуляция»?

– Какая такая капитуляция?

– Ну, «Целующий моряк» (так в обиходе называют скульптуру).

– Да вот же (махнув рукой в сторону пирса).

После чего с удивлением обнаруживается отсутствие статуи. Только один кто-то вспомнил прочитанную в местной газете новость о том, что ее передвинули куда-то в сторону. И вправду, «Безоговорочная капитуляция» оказалась задвинута вглубь каких-то невзрачных строений, рядом со скромной кафешкой, где ее как следует и не разглядишь.

Трансляция

Во вторник 14 августа 1945 года в семь часов вечера по вашингтонскому времени началась общенациональная трансляция речи Гарри Трумэна. Президент сообщил, что японский император согласился на условия капитуляции. Еще до окончания речи американцы вышли праздновать окончание войны на улицы своих городов. И не только своих. Американские солдаты танцевали на Риджент-стрит в Лондоне, распевали на Елисейских Полях в Париже песню Бинга Кросби «Don’t Fence Me In» – «Не запирай меня, дай мне проскакать по любимым бескрайним просторам в моем старом седле».

Не обошлось без инцидентов. На Окинаве американские солдаты начали беспорядочную стрельбу в небо, а экипажи стоящих на рейде кораблей восприняли салют как отражение атаки камикадзе – были убитые и десятки раненых. В Сан-Франциско пьяные моряки, в военных действиях участия не принимавшие, устроили беспорядки, грабежи и нападения на женщин.

На Таймс-сквер собралась самая большая толпа в истории Нью-Йорка. Люди смотрели на бегущую строку на доме № 1 – располагавшаяся в нем редакция «Нью-Йорк таймс» не переставая транслировала сообщение о капитуляции Японии. Из окон Центра моды на Манхэттене выбрасывали обрывки ткани, люди украшали ими окрестные тротуары.

Америку охватило всеобщее ликование. Солдаты вернутся с фронта – к моменту окончания боевых действий на Европейском и Тихоокеанском театрах военных действий находилось около 8 миллионов военнослужащих. Для сравнения упомяну, что численность Красной армии к маю 1945 года составляла всего на три с небольшим миллиона больше. Из-за нехватки мужчин на оборонные предприятия стали принимать женщин и подростков. Конечно, тяготы мирного населения были несравнимы с теми, что выпали на долю советского народа, и тем не менее в жизни американцев многое изменилось – по талонам продавались сахар, мясо, сыр, масло, выросли налоги, был введен контроль за потреблением бензина, прекращено производство новых гражданских автомобилей и запчастей к ним.

В Вашингтоне толпа попыталась прорваться на территорию Белого дома с криками «Мы хотим Гарри!». Прошло четыре месяца после того, как он после кончины Рузвельта, согласно Конституции США, занял президентский пост. И чуть больше недели – после Хиросимы, и чуть меньше – после Нагасаки, над которыми по его приказу 6 и 9 августа 1945 года взорвали по атомной бомбе. Одна называлась «Малыш», вторая – «Толстяк». Погибло не менее 110 тысяч человек, в основном мирных жителей, а общее число умерших от ран и лучевой болезни в последующие пять лет превысило 200 тысяч. Но в тот день никто из заполнивших Таймс-сквер людей об этом не вспоминал.

Альфред Эйзенштадт бросился туда, прихватив 35-миллиметровый фотоаппарат «Лейка». Обычно он фотографировал с помощью профессиональной «зеркалки», позволявшей снимать людей, не привлекая их внимания: камера висит у фотографа на шее, и непосвященный человек не догадывается, что уткнувшийся в свои ботинки чудак на самом деле наводит объектив на резкость. Однако свой самый известный снимок Эйзенштадт сделал открыто, ни от кого не таясь.

Молодой моряк сразу привлек его внимание. «Он носился по улице и хватал всех женщин, оказывавшихся в поле его зрения, – юных и пожилых, стройных и полных – и целовал их в губы, – позже вспоминал Эйзенштадт. – Я бежал перед ним со своей „Лейкой”, оборачиваясь и фотографируя». Эйзенштадт сделал три снимка, но ни один ракурс ему не нравился, как вдруг моряк схватил в объятия девушку в белом медицинском халате, и это было то, что надо. «Если бы она была одета во что-то темное, – признавался он потом, – не стал бы снимать, как и если бы на нем была светлая форма». В тот самый момент, когда моряк поцеловал медсестру, Эйзенштадт нажал на затвор фотоаппарата.

Вообще-то, для пуританской Америки (до сексуальной революции оставалось еще два десятилетия) поцелуи незнакомых людей друг с другом были чем-то из ряда вон выходящим. В некоторых штатах, как, например, в Айове, такое издавна считалось преступлением – задолго до харассмента. В Коннектикуте до сих пор не отменен закон, по которому по воскресеньям нельзя целовать жену, а в Индиане мужчине с усами запрещается целовать любого человека.

«И говорят, у эскимосов есть поцелуй посредством носа» (Андрей Вознесенский). Впрочем, мне неизвестно, происходило ли нечто подобное посреди того безумства поцелуев, вызванного известием об окончании войны, – в Вашингтоне, Канзас-Сити, Лос-Анджелесе, Чикаго, Майами.

Фоторепортаж под заголовком «Солдатские поцелуи от побережья до побережья» вышел в журнале «Лайф» 27 августа 1945 года. В нем нашлось место и для фотографии, сделанной Эйзенштадтом, – наряду с другими, снятыми во время народных гуляний в других городах. Где-то в середине журнала, на 27-й странице. На обложку она попала 60 лет спустя, а тогда, в августе 1945 года, запечатленные на ней мужчина и женщина не знали, что их случайный поцелуй уже принадлежит истории.

Манхэттенский проект

Гарри Трумэн узнал о сути Манхэттенского проекта только после смерти президента Рузвельта. «Мы разработали самое ужасное оружие в истории человечества», – написал Трумэн в своем дневнике 16 июля 1945 года, как только ему сообщили о проведенных в Нью-Мексико успешных испытаниях первой в мире атомной бомбы. Два дня спустя, в день открытия Потсдамской конференции, он решил огорошить этой новостью Сталина и гордо поведал ему о создании нового оружия «необыкновенной разрушительной силы». Но тот остался невозмутим. Присутствовавший при этом Уинстон Черчилль решил, что Сталин ничего не понял из сказанного. Он заблуждался. Обо всех параметрах взрывного устройства и даже о предполагаемой дате американского испытания нью-йоркская резидентура НКВД сообщила в Москву за две недели до самого события.

Участвовавший в конференции Георгий Жуков вспоминал, что Сталин в его присутствии рассказал об этом разговоре Молотову и добавил: «Надо будет переговорить с Курчатовым об ускорении нашей работы». «Я понял, – пишет Маршал Победы, – что речь шла об атомной бомбе. В. М. Молотов тут же сказал: „Цену себе набивают”. И. В. Сталин рассмеялся: „Пусть набивают…”».

26 июля 1945 года на Потсдамской конференции была принята декларация с требованием безоговорочной капитуляции Японии. В тот же день крейсер «Индианаполис» доставил атомную бомбу «Малыш» в расположение американской военной базы на один из Северных Марианских островов. На обратном пути он был торпедирован японской подводной лодкой и быстро пошел ко дну. Из 1196 человек, находившихся на борту, был спасен лишь каждый четвертый, большинство погибших стали жертвами акул.

28 июля 1945 года японское правительство отклонило требования Потсдамской декларации. К этому времени приказ об атомной бомбардировке уже был готов.

«Рузвельт, в отличие от Трумэна, будь он жив, не воспользовался бы атомным оружием», – сказал Альберт Эйнштейн, выступая в 1951 году в Принстонском университете. Правда, и Трумэн поначалу отверг предложение Комитета начальников штабов использовать атомные бомбы против Японии. Лишь после того, как военные эксперты ознакомили его с прогнозом ведения боевых действий на Японских островах, он изменил свое мнение. Они утверждали, что, если США примут решение туда высадиться, сопротивление японской армии резко усилится, и тогда война продлится еще не менее года, а расчетные потери армии США составят около 1 миллиона погибшими. Понимая, что президенту не простят гибели такого числа сограждан, Трумэн санкционировал применение атомного оружия. Атомная бомбардировка, мотивировал он свое решение, заставит Японию выйти из войны, и это сохранит сотни тысяч жизней как американцев, так и японцев. Откуда такие цифры потенциальных потерь? Во время битвы на одном только острове Окинава, длившейся с апреля до июня 1945 года, погибли примерно 21 тысяча американских и 77 тысяч японских солдат.

До сих пор продолжаются споры, были ли эти атомные бомбардировки необходимы для достижения победы в войне на Тихом океане. Сторонники говорят, что именно они послужили причиной капитуляции Японии, долго отказывавшейся капитулировать, и помогли сдвинуть баланс мнений внутри японского правительства в сторону мира. Противники уверяют, что не было военной необходимости для применения ядерного оружия, поскольку Япония уже была практически разбита. Последнее я слышу с самого детства: советская пропаганда называла американские атомные бомбардировки Японии «геноцидом». Нас учили еще и тому, что основной целью атомных бомбардировок была демонстрация атомной мощи США Советскому Союзу перед его вступлением в войну с Японией на Дальнем Востоке. Советский Союз начал боевые действия в день взрыва бомбы над Нагасаки – меньше чем за месяц Квантунская армия была разгромлена. Но в Америке полагали, что надо было бомбардировать Нагасаки и Хиросиму, дабы предотвратить еще одну Окинаву.

Одним из участников битвы за Окинаву был 22-летний квартирмейстер (по-нашему старшина) Джордж Мендонса, тот самый моряк, что спустя три месяца поцеловал незнакомую девушку в белом халате на Таймс-сквер.

Рыбак с Род-Айленда

11 мая 1945 года два японских самолета-камикадзе один за другим врезались в авианосец «Банкер Хилл» (CV—17) у острова Окинава. Люди спасались от огня, прыгая в воду. Всего погибло 346 моряков (43 тела так и не были найдены). Матросы пришвартованного рядом эсминца «Салливан» приняли участие в спасательных работах, сели в шлюпки и стали вылавливать раненых. На борту их передавали в руки медсестер. Одним из спасателей был Джордж Мендонса.

Бросив школу в 16 лет, он стал, как и его отец, рыбаком на Род-Айленде. Служить на флот Джордж пошел добровольцем, сразу после нападения на Пёрл-Харбор. «Каждый мальчишка моего возраста хотел поквитаться с японцами», – вспоминал он спустя годы.

На спущенной с «Салливана» шлюпке он вытаскивал из воды раненых. Некоторые из них были сильно обожжены, и, когда их доставили на борт, Джордж «с благоговением наблюдал, как медсестры за них принялись». 14 августа 1945 года на Таймс-сквер, где он оказался, потому что был в отпуске, ужасно обрадовался, увидев девушку в медсестринском халате, и от полноты чувств бросился ее целовать.

Почему он целовал других незнакомых девушек, Джордж Мендонса не объяснял, может, просто запамятовал. Вероятно, сказалось то, что он до того принял на грудь, и общее возбуждение.

Утром того дня он приехал в Нью-Йорк на свидание с девушкой 20 лет по имени Рита, с которой познакомился за несколько недель до того на Род-Айленде, она была родственницей его шурина и жила со своими родителями в Квинсе. Чтобы произвести на нее впечатление, Джордж был одет в парадную форму ВМФ, сшитую во время пребывания в отпуске. На метро они доехали до центра города и пошли в кинотеатр «Радио Сити» на сеанс 13:05. Там шел «Колокол Адано» с Джин Тирни в главной роли. В то самое время у звезды был бурный роман с будущим президентом США лейтенантом ВМФ Джоном Кеннеди. На экране она в роли дочери рыбака влюблялась в майора армии США, назначенного в ее разрушенную войной итальянскую деревню и пытавшегося восстановить семисотлетний городской колокол, снятый фашистами на переплавку. Джордж и Рита так и не узнали, чем там все заканчивается. Кто-то громко постучал с улицы в двери зрительного зала, ему открыли, и он закричал: «Война закончилась, японцы сдались!» Включили свет, остановили демонстрацию фильма, зрители высыпали на улицу.

Джордж и Рита отправились прямиком в «Чайлдс-бар», в нескольких кварталах оттуда. Бармен выстроил стаканы вдоль всей стойки и не переставал наполнять их. «Я выпил довольно много», – вспоминал Джордж. Выйдя из бара, он и его девушка вскоре потеряли друг друга. Это было уже на Таймс-сквер. По его словам, он к тому моменту не совсем контролировал себя и, начав обнимать и целовать всех девушек подряд, уже не мог остановиться. Пересекая Седьмую авеню, Джордж заметил девушку в форме медсестры, и это напомнило ему тот день, когда медсестры спасали вытащенных из воды матросов. Он схватил ее за плечи, развернул, наклонил и поцеловал. А Рита, как выяснилось, была всего в нескольких шагах позади них и все видела.

«Многие люди хотят знать, о чем я тогда думала, – говорила она. – Да ни о чем. Это был счастливый день, я улыбалась, как идиотка». Рита уверяла, что не придала этому никакого значения, ну ее жених выпил немного, не сдержался и поцеловал незнакомую девушку, подумаешь. Фотография, по ее словам, ни на йоту не изменила ее жизнь. Их совместную жизнь. Они вскоре поженились и прожили вместе 66 лет. Между прочим, Риту Петри тоже можно разглядеть на сделанном Эйзенштадтом фото, на заднем плане, позади моряка.

Возмездие

14 августа (в Токио уже наступило 15-е) Япония официально приняла Потсдамские условия капитуляции. С оговоркой о личной неприкосновенности императора Японии Хирохито. Утром император записал радиообращение к подданным, где объявил о безоговорочной капитуляции. «Наш враг начал применять новую и страшнейшую бомбу, которая может наносить неисчислимый ущерб невинным людям, – сказал микадо. – Если мы будем продолжать воевать, это не только приведет к коллапсу и полному уничтожению японской нации, а также к концу человеческой цивилизации». Выступление было записано на виниловую пластинку, которую незамедлительно доставили в радиостудию.

Трансляцию выступления императора пыталась сорвать группа армейских заговорщиков, проникших во дворец с намерением украсть пластинку, но им это не удалось. Заговорщики убили командира дивизии императорской гвардии, который отказался поддержать мятеж, но в конечном счет сдались – все, за исключением тех, кто совершил ритуальное самоубийство.

Запись пустили в эфир ровно в полдень 15 августа, сразу после того, как через швейцарское дипломатическое представительство в Вашингтоне была отправлена телеграмма Гарри Трумэну. Перед этим радиослушателей оповестили о том, что вскоре прозвучит важное сообщение. Практически все население Японии тогда впервые услышало голос императора. «Человек-бог» призвал своих подданных «вынести невыносимое». Многие слушали, стоя на коленях, и плакали.

…Америка плакала за четыре года до того, 7 декабря 1941 года, в день Пёрл-Харбора. Рано утром того дня экипаж японского корабля «Акаги» вручил пилоту Фучиде головную повязку с надписью «Полон решимости победить». После чего истребители и бомбардировщики во главе с тем, которым управлял Фучида, стартовали с авианосцев и начали свой полет к Гавайям (230 морских миль, или 426 км). Им удалось достичь полной внезапности: только шесть американских самолетов поднялись в воздух, чтобы отразить нападение. В результате двух воздушных атак на Пёрл-Харбор большинство кораблей в «линкорном ряду» были серьезно повреждены или затонули, а американские истребители и бомбардировщики были уничтожены на земле. Японцы, разбомбив крупнейшую военную базу США, потеряли всего 29 самолетов из 353, участвовавших в ударе.

Рузвельт назвал 7 декабря 1941 года «днем, который войдет в историю как символ позора». На следующий день Сенат единогласно проголосовал за объявление войны, а через три месяца правительство начало принудительное переселение американцев японского происхождения. Примерно 100 тысяч человек провело в лагерях всю мировую войну. В американском английском возник глагол to Pearl-Harbor, означавший «совершить неожиданное нападение». И только после нового «дня позора» – 11 сентября 2001 года, когда Америка снова «проспала» атаку, президент Джордж Буш провозгласил 7 декабря Национальным днем памяти Пёрл-Харбора. С тех пор в этот день федеральные ведомства приспускают флаги на своих зданиях. В том же году в День поминовения вышел блокбастер «Пёрл-Харбор», благодаря которому трагический эпизод вошел в «арт-индустрию».

В моем послевоенном детстве я не раз слышал от старших, будто это камикадзе разбомбили Пёрл-Харбор, ведь иначе самолетам не хватило бы топлива преодолеть расстояние туда и обратно. На самом деле это, конечно, не так. Но тем не менее, как пишут, четыре японских пилота все же использовали в тот день тактику добровольных самоубийц, направляя свой подбитый самолет на американские корабли и батареи зенитной артиллерии. Но никакого отношения к камикадзе они не имели. Японское высшее командование санкционировало создание отрядов смертников гораздо позже, в конце войны, когда осенью 1944 года корабли американцев и их союзников вплотную подошли к захваченным японцами Филиппинским островам. Традиционный японский синтоизм позволил императору причислить к военным богам всех добровольцев, вступавших в отряды смертников, предполагалось, что их души после смерти попадают в храм Ясукуни. Считается, что три-четыре тысячи японских пилотов намеренно разбили свои самолеты, атакуя противника, и что в результате действий камикадзе удалось потопить около 50 американских кораблей. В августе 1945 года, когда в войну против Японии вступил СССР, пилоты-смертники пикировали на советские танки.

Линкор «Миссури»

«Медленно рассеивается туман над Токийской бухтой в этот исторический день, – так начиналась заметка в газете «Известия» от 4 сентября 1945 года под заголовком «На борту линкора „Миссури”». – Миноносец мчит нас к линкору, на котором должна произойти церемония подписания акта о капитуляции Японии. Этот миноносец – маленький, но лихой корабль… Он заслужил ненависть врагов. 11 апреля его атаковал японский летчик-„смертник” и, разбившись, нанес кораблю лишь незначительные повреждения».

Далее описывается сама церемония подписания капитуляции 2 сентября 1945 года в 9:02 по токийскому времени. «Зеленым сукном накрывается небольшой стол, ставятся две чернильницы, промокательная бумага. При общем молчании присутствующих подходят к столу представители японской заносчивой дипломатии и оголтелой военщины… Жалкий вид являет вся эта группа! В течение пяти минут японская делегация стоит под суровыми взглядами всех присутствующих на корабле представителей свободолюбивых наций».

Так прямо и написали корреспонденты ТАСС Богданов и Бочарников – «свободолюбивые нации», и это, представьте, сказано об американцах. В то время мы были союзниками. Ну и, само собой, неприлично было вспоминать о взорванных незадолго до того атомных бомбах.

Трумэн устроил прием в Белом доме по случаю капитуляции Японии, куда, естественно, был приглашен «отец атомной бомбы», лидер Манхэттенского проекта Роберт Оппенгеймер. Андрей Сахаров в своих воспоминаниях пишет, что Оппенгеймер на том приеме плакал. И еще о том, что 6 августа 1945 года Оппенгеймер заперся в своем кабинете, в то время как его молодые сотрудники бегали по коридору Лос-Аламосской лаборатории, испуская боевые индейские кличи.

Сам Сахаров, в ту пору 25-летний аспирант Физического института АН СССР, в день, когда была сброшена бомба на Хиросиму, вышел из своего дома в булочную и замер в оцепенении у газетного киоска. «У меня подкосились ноги. Я понял, что моя судьба и судьба очень многих, может, всех, внезапно изменилась. В жизнь вошло что-то новое и страшное, и вошло со стороны самой большой науки – перед которой я внутренне преклонялся».

«Мы знали, что мир не будет прежним», – говорил Оппенгеймер три года спустя в интервью журналу «Тайм». И поведал, как в день первого испытания бомбы в Нью-Мексико в июле 1945 года ему пришли в голову слова из Бхагавадгиты: «Я – смерть, разрушитель миров». Правда, по воспоминаниям брата ученого, Франка Оппенгеймера, свидетеля испытаний, «мы просто сказали: „Это сработало”».

Грета

«Я работала ассистентом стоматолога на Лексингтон-авеню у братьев Берк, – рассказывала Грета Циммер Фридман в августе 2005 года в интервью в рамках одной из программ Библиотеки Конгресса (проект «История ветеранов»). – В тот день все утро пациенты говорили, что, похоже, война заканчивается». После того как ее боссы вернулись с ланча, она вышла, не переодевшись, на Таймс-сквер взглянуть, что там происходит. Не успела она прочитать на освещенном рекламном щите сообщение о капитуляции, как оказалась в чьих-то объятиях. «Этот человек, моряк, был очень сильным. Я не целовала его. Он поцеловал меня. Это был настоящий праздник, смысл поцелуя я бы выразила словами: слава Богу, война закончилась!» Как ей позже стало известно, моряка переполняло ликование, что ему не придется возвращаться на Тихий океан, и он был очень благодарен медсестрам, которые на его глазах заботились о раненых.

Так же внезапно Джордж отпустил ее и, спотыкаясь, поплелся к метро. Рита Петри последовала за ним, а Грета вернулась в свой офис. «Там я рассказала своим боссам о том, что видела. И они сказали: отмените все встречи, мы закрываем офис. Мне был 21 год, всего 21».

Грета Циммер Фридман родилась в Винер-Нойштадте в Австрии, в еврейской семье. В 1939 году, уже после аншлюса, в 15-летнем возрасте, ей чудом удалось эмигрировать в Америку. Она всю жизнь хранила паспорт 1939 года, выданный на имя «Греты Сары Циммер». Закон обязывал евреев, если их имя не являлось «чисто еврейским» (согласно списку, составленному самими нацистами), добавлять к нему второе имя: мужчины – «Израиль», а женщины – «Сара». В тот день, 14 августа 1945 года, она еще на знала, что ее родители, Макс и Ида, погибли в лагере смерти.

Альфред Эйзенштадт тоже появился на свет в еврейской семье, в прусском городке Тчев, который тогда (в 1898 году) назывался Диршау. В 11-летнем возрасте ему подарили его первый фотоаппарат. В Первую мировую войну он служил в артиллерии, после ранения вернулся к мирной жизни, продавал пуговицы и ремни в Берлине. А после того, как в 1927 году ему удалось продать первую фотографию, свое детское увлечение сделал профессией. В 1929 году он получил первое задание, положившее начало профессиональной карьере фотожурналиста – ему поручили снимать церемонию вручения Нобелевской премии Томасу Манну в Стокгольме.

Его фотографии тех лет легко найти в Сети. Адольф Гитлер в Танненберге (Восточная Пруссия). Идет с вытянутой рукой мимо строя матросов. Он же и Бенито Муссолини в Риме. Йозеф Геббельс на конференции Лиги наций в Женеве. Поначалу Геббельс отнесся к Эйзенштадту дружелюбно, но как только узнал, что тот еврей, пришел в бешенство. На фото видно, как он сидит, вцепившись в ручки кресла, покуда один из его помощников шепчет ему что-то на ухо. Судя по выражению его лица, с которого постепенно сходит улыбка, – как раз неприятную для него новость о происхождении фотографа.

В 1935 году были приняты Нюрнбергские расовые законы, которыми евреи были лишены германского гражданства. В том же году Эйзенштадт перебрался в Америку. Как это ему удалось сделать, мне не известно.

Несколько сот евреев покинули Германию под видом сотрудников фирмы «Лейц», командированных на работу за рубеж. Это та самая фирма, которая производила любимый фотоаппарат Эйзенштадта – знаменитую «Лейку». Нацистское правительство нуждалось в поступлениях твердой валюты из-за рубежа, а крупнейшим рынком сбыта для производимой ею оптики были Соединенные Штаты. К тому же фирма производила дальномеры и другие оптические приборы для немецких вооруженных сил. Поэтому, вероятно, это и сошло с рук главе компании Эрнсту Лейцу II и его подчиненным, тайно организовавшим то, что историки Холокоста позднее нарекли «Поездом свободы „Лейки”».

За океаном Эйзенштадт сразу начал сотрудничать с журналом «Лайф», первым иллюстрированным фотографиями новостным изданием в Америке, где задержался без малого на шестьдесят лет. Лучше всего Эйзенштадту давались неформальные портреты королей, диктаторов, ученых, спортсменов и кинозвезд. Уинстон Черчилль, Мэрилин Монро, Марлен Дитрих, Эрнест Хемингуэй, Сальвадор Дали, Софи Лорен, Михаил Барышников. Его фотографии 90 раз появлялись на обложках журнала. Были среди них и те, что связаны с тем августовским днем 1945 года. Мама с ребенком в Хиросиме, одетая в национальный костюм, на фоне остова дерева и выжженной земли. Роберт Оппенгеймер обсуждает теорию материи с точки зрения пространства с Альбертом Эйнштейном в Принстоне.

Еще один поцелуй

Как раз в городе Принстоне в те же дни случился еще один поцелуй, о котором есть смысл рассказать. Поцелуй был прощальным.

«Приезжай ко мне в Принстон, тебя ожидают покой и отдых. Мы будем читать Толстого. А когда тебе надоест, ты поднимешь на меня глаза, полные нежности, и я увижу в них отблеск Бога…»

И она приехала. В середине августа 1945 года, возможно, в этот день. Ее звали Маргаритой, и она была тайной возлюбленной автора этих строк Альберта Эйнштейна. У них даже было общее имя, придуманное ими, – Альмар, что означало Альберт и Маргарита.

О любовной связи Альберта Эйнштейна с Маргаритой Коненковой стало известно лишь в 1998 году, когда на аукционе Sotheby’s были выставлены его к ней письма. Согласно завещанию наследницы – падчерицы ученого Марго Эйнштейн, – эти письма могли быть опубликованы только через 20 лет после ее смерти. Из них стало ясно, что роман великого физика и жены великого скульптора начался в 1935 году в мастерской Коненкова в Нью-Йорке, где тот создавал скульптурный портрет Эйнштейна, и продолжался десять лет.

Как чета Коненковых оказалась в Америке? Формально Коненков поехал в США ненадолго для участия в выставке советского искусства, но пробыл там 22 года. И никто его за это не проклинал и не преследовал. Больше того, когда в августе 1945 года он неожиданно засобирался на родину, по распоряжению Сталина для перевозки скульптур выделили целый пароход.

На свидание с возлюбленным Маргарита отправилась весьма спешно, что, возможно, было связано с появлением 18 августа 1945 года постановления Государственного Комитета Обороны СССР. Там в числе прочих был такой пункт: «…поручить тов. Берии принять все меры к организации закордонной разведывательной работы по получению более полной технической и экономической информации об урановой промышленности и атомных бомбах». В своей книге «Разведка и Кремль», выпущенной в 1994 году на немецком и английском языках, крупный чекист Павел Судоплатов открыл, что Коненкова выполняла задания советской разведки.

В данном случае речь, видимо, шла об устройстве встречи Эйнштейна с советским вице-консулом в Нью-Йорке Павлом Михайловым. Очевидно, под этим именем скрывался резидент советской разведки, работавший в годы войны в США под прикрытием дипломатического ранга, генерал-лейтенант Павел Мелкишев (1902–1985). «Ты просила, и я собираюсь навестить вице-консула», – отчитывается Эйнштейн в письме к Маргарите. Свидетельства этой встречи есть и в рассекреченных документах ФБР из досье на Эйнштейна, хотя сам разговор с ним секретным агентам прослушать не удалось.

По причине неблагонадежности Эйнштейн не был допущен в Манхэттенский проект (кодовое название программы США по разработке ядерного оружия). В послании директора ФБР Эдгара Гувера американской разведке (1940) было сказано: «Благодаря своим радикальным взглядам профессор Эйнштейн не может считаться пригодным для использования в секретных работах». Однако отправной точкой проекта стало письмо, отправленное в 1939 году Эйнштейном и Силардом Рузвельту, – об опасности создания в Германии атомной бомбы, которая взрывается благодаря энергии, вырабатываемой в результате цепной реакции деления урана, и о необходимости проведения широкомасштабных исследований в этой области в Америке. Правда, в отличие от Оппенгеймера, Эйнштейн прямого участия в создании атомного оружия не принимал.

«Жена известного скульптора Коненкова, наш проверенный агент, – пишет Судоплатов, – …сблизилась с крупнейшими физиками Оппенгеймером и Эйнштейном в Принстоне». Благодаря ей, рассказывает он, советские агенты были внедрены в научные и конструкторские центры Америки, где создавался ядерный боеприпас. Роберта Оппенгеймера уговорили добиться перевода в Лос-Аламос Клауса Фукса, видного немецкого физика-эмигранта, члена германской компартии, сотрудника Макса Борна. В июне 1945 года он передал в Москву подробную информацию по устройству атомной бомбы. Игорь Курчатов признавал, что переданные разведчиками данные «создали технические возможности решения всей этой проблемы в значительно более короткие сроки». Первая советская атомная бомба («изделие РДС-1»), испытанная в 1949 году, сильно напоминала американскую плутониевую бомбу «Толстяк», которую сбросили на Нагасаки 9 августа 1945 года. Клауса Фукса арестовали в феврале 1950 года за передачу секретных сведений Советскому Союзу и приговорили к 14 годам тюрьмы.

На прощанье Эйнштейн подарил ей свои золотые часы (они были проданы вместе с письмами в 1998 году на аукционе Sotheby’s). Знал, что больше они не увидятся. Не знал, любила ли она его или просто выполняла задание разведки.

«Ты говоришь, что любишь меня, но это не так. Я зову на помощь Амура, чтобы уговорил тебя быть ко мне милосердной».

После возвращения Маргариты из Принстона Коненковы вернулись в Москву, где скульптор сразу же получил на улице Горького громадную мастерскую. За последующие четверть века он сумел стать обладателем всех возможных наград, включая звание Героя Соцтруда. Маргарита умерла в 1980 году, пережив мужа на 9 лет и Эйнштейна – на 35. Среди ее бумаг обнаружились испещренные формулами листы и сонет на немецком языке, подписанный инициалами А. Е.

«В своей жизни я совершил одну большую ошибку, – признавался Эйнштейн в письме другу за несколько месяцев до смерти. – Это произошло тогда, когда я подписал письмо президенту Рузвельту и предложил создать атомную бомбу. Единственным, что оправдывает тот шаг, была опасность, что атомную бомбу сделают и немцы». «Мы сделали работу за дьявола», – писал впоследствии Энрико Ферми. Как и большинство ученых Лос-Аламоса, он испытывал чувство вины.

В августе 1945 года Бертольт Брехт вместе с актером Чарльзом Лоутоном работал в Америке над переводом написанной им перед войной пьесы «Жизнь Галилея». В самый разгар работы пришлось вносить в нее существенные изменения: атомная бомба «осветила конфликт Галилея с властями новым, ярким светом». Брехт удалял все эпизоды, которые могли располагать к положительному истолкованию поведения Галилея. Его моральное отступничество он связал с безответственностью современных физиков. Тогда в финальном монологе Галилея появились слова: «Пропасть между вами и человечеством может оказаться настолько огромной, что в один прекрасный день ваш торжествующий клич о новом открытии будет встречен воплем ужаса».

Альберт Эйнштейн и Маргарита Коненкова

Так что у тех, кто передавал в СССР секреты американского атомного оружия, был серьезный мотив – когда у Сталина появится такая же бомба, равновесие страха может предотвратить атомную войну. Еще через 10 лет, в 1955 году, работая над постановкой «Жизни Галилея» в «Берлинер ансамбль», Брехт приступит к пьесе, прямо посвященной создателям атомной бомбы под названием «Жизнь Эйнштейна». «Борются две державы, – писал Брехт по поводу центрального конфликта пьесы. – Икс передает одной из этих держав великую формулу, чтобы с ее помощью и самому быть защищенным. Он не замечает, что черты лица у обеих держав схожи».

Возможно, в этом сумел убедиться Клаус Фукс, отпущенный в 1959 году на свободу «за примерное поведение». Он отбывал наказание в Англии, там, где после нападения Германии на Советский Союз по своей инициативе вступил в контакт с секретарем военного атташе в советском посольстве в Лондоне, полагая, что атомная бомба не должна принадлежать только западному миру. После освобождения из английской тюрьмы он отказался от заманчивых предложений заниматься научной работой на Западе и улетел в Восточный Берлин, где до смерти работал в институте ядерных исследований.

«Оживляж»

В год смерти Эйнштейна 25-летний Сьюард Джонсон закончил четырехлетнюю службу на флоте. Он пошел служить добровольно, причиной его патриотического порыва стала начавшаяся Корейская война, одна из самых жестоких после Второй мировой (почти три миллиона погибших). Между прочим, ее предпосылки были заложены в августе 1945 года, когда на территории Кореи, на тот момент полностью оккупированной Японией, появились советские и американские войска и полуостров был разделен по 38-й параллели на две части. А приказ о вступлении американских войск, дислоцированных на Дальнем Востоке, в боевые действия против КНДР дал все тот же Гарри Трумэн.

Сьюард родился в 1930 году, родился с серебряной ложкой во рту. Его дед Роберт был одним из трех братьев, основавших одну из крупнейших в мире фармацевтических компаний «Джонсон и Джонсон», известную всем по кремам и шампуням, а теперь еще и по вакцине от ковида. В возрасте шести лет у него уже был собственный пони. К учебе он был не очень способен (учился в спецшколе для дислексиков, высшее образование так и не получил), к работе на семейной фирме – тоже. После окончания службы на флоте Сьюард несколько лет там поработал, но успехов не снискал и был уволен родным дядей. Уже под сорок занялся, можно сказать, скульптурой. Под его руководством целый коллектив принялся «оживлять» фотографии. В том числе ту, знаменитую, где Мэрилин Монро в белом платье, раздувшемся от потоков теплого воздуха из решеток метро (Нью-Йорк, сентябрь 1954 года). Стоит теперь в Чикаго, высотой 8 метров и весом 15 тонн.

Он создал в Принстоне целое предприятие – Ателье Джонсона, с литейным цехом, позже его работы стали отливаться в Китае. Здесь же при помощи техники, управляемой компьютерной программой, двухмерные изображения превращались в статуи. Так возникли моряк с медсестрой из «Безоговорочной капитуляции». Ее первая версия, бронзовая статуя в натуральную величину, была размещена на временной выставке во время празднования Дня победы над Японией в информационном центре на Таймс-сквер в Нью-Йорке. После закрытия выставки была сделана огромная, почти восьмиметровая скульптура, ее-то и поставили в Сарасоте.

Основанный Джонсоном фонд приобрел старую ярмарочную площадь в городе Гамильтоне, штат Нью-Джерси, для демонстрации работ, выполненных в его Ателье под открытым небом. Со временем в том же штате Нью-Джерси возник целый парк его творений под названием «Земля скульптур». Там немало оживших картин импрессионистов, скажем, «Танец» Анри Матисса или «Завтрак на траве» Эдуарда Мане, спрятанный на небольшой полянке за деревьями. Можно войти в картину, можно присесть рядом на траву. По всей территории парка стоят раскрашенные бронзовые скульптуры людей в натуральную величину, издалека не поймешь – то ли это скульптура, то ли посетитель парка.

Есть такая художественная техника, создающая оптическую иллюзию, будто изображенные объекты существуют в трех измерениях. Она называется «тромплей» (от французского trompe l’oeil – «обмануть глаз»). Ее начало связывают с соревнованием между двумя художниками, случившимся в Древней Греции в VI веке до н. э. Один из них – Зевксис – создал натюрморт, настолько убедительный, что птицы слетали вниз, чтобы клюнуть нарисованный виноград. Его соперник Парразий попросил Зевксиса оценить одну из его картин, которая была за парой рваных занавесей в его кабинете. Но когда Зевксис попытался отодвинуть занавески, то не смог, так как они были нарисованы, что и сделало Парразия победителем.

Претенденты

«Не воспринимайте меня слишком всерьез, – говорил Эйзенштадт позировавшим ему знаменитостям. – Я здесь не как фотограф, я пришел как друг». Но дружба с ними не всегда складывалась, во всяком случае, во время фотосессии в 1952 году Эрнест Хемингуэй в ярости грозился выбросить Эйзенштадта за борт своей лодки.

Снимая своей маленькой камерой на улице, он, понятно, не вступал в словесный контакт с моделями. На Таймс-сквер была суматоха, Эйзенштадт фотографировал быстро и не интересовался именами своих героев, к тому же те быстро растворились в толпе. На фотографии невозможно четко разглядеть лица целующихся, и в течение нескольких десятков лет вопрос, кто же изображен на фото, оставался открытым.

В 1980 году 60-летняя жительница Лос-Анджелеса Эдит Шейн прочитала в местной газете интервью с Эйзенштадтом и написала ему письмо о том, что это она изображена на снимке. Тот навестил ее, подарил копию знаменитой фотографии, хотя и сомневался в том, что сфотографировал на Таймс-сквер именно ее. Но по крайней мере в августе 1945 года 27-летняя Эдит Шейн и вправду была медсестрой в одной из больниц на Манхэттене. После войны, правда, сменила профессию и тридцать лет работала воспитателем детского сада в Беверли-Хиллз.

С этого момента ее стали атаковать журналисты, и она с удовольствием им рассказывала, как услышала по радио, что Вторая мировая закончилась, и сразу побежала на улицу, где присоединилась к ликующей толпе на Таймс-сквер. Люди обнимали и целовали друг друга. Один матрос схватил ее и поцеловал. Поцелуй был долгим, и она позволила ему это сделать, потому что он боролся за свою страну. А потом повернулась и пошла в другую сторону. «Мы ничего не сказали друг другу, – говорила Эдит в интервью «Тайм» в 2005 году. – Я даже не знаю, посмотрел ли он на меня, может, и нет».

Эдит узнала себя на знаменитой фотографии едва ли не сразу после ее первой публикации («на мне была такая же обувь, и у меня были такие же швы на чулках»), но все эти годы хранила молчание. «Я не хотела, чтобы люди знали, что меня поцеловал незнакомец. Но времена изменились, и теперь об этом можно рассказать», – сказала она. После поцелуя матроса она встретила солдата, который тоже хотел поцеловать ее, но это было уже чересчур, и она покинула Таймс-сквер.

Да, забыл сказать, Эдит Шейн к тому моменту была замужем, а после еще раз выходила замуж, и еще, всего трижды. В 1980 году Эйзенштадт сфотографировал ее вместе с детьми и внуками.

Тогда же «Лайф» опубликовал рассказ об этой встрече и обратился к читателям со словами: «Если вы тот матрос на фотографии, пожалуйста, сделайте шаг вперед». Два месяца спустя узнали себя десять мужчин и семья одиннадцатого, которого уже не было в живых. И еще две женщины, утверждавшие, что это они – та медсестра.

Советскому человеку это не может не напомнить знаменитое бревно во время субботника на Красной площади. Говорят, лет через 30 после легендарного субботника радиоведущий попросил откликнуться тех товарищей, которые несли бревно вместе с Ильичом. И откликнулось не меньше 600 человек!

С каждым юбилеем Победы число претендентов на роль «того самого моряка» прибавлялось. Все новые мужчины узнавали в нем себя, а их, в свою очередь, «опознавала» Эдит Шейн. Она у каждого претендента спрашивала, что сказал ей «тот моряк» сразу после поцелуя. «Лжеморяки» пытались выкрутиться: кто-то предполагал, что герой попросил у девушки номер телефона, кто-то рассказывал, что назначил ей свидание. На самом же деле он не произнес ни слова.

Первым из тех, кого она признала, был Карл Мускарелло, отставной полицейский из Флориды. Правда, по ее словам, в августе 1945 года она даже не видела его лица, потому что закрыла глаза во время поцелуя. Мускарелло объявил о том, что это он, лишь в 1995 году, хотя его мать узнала его на фото сразу по родимому пятну на руке. Купив тот номер «Лайф», она позвонила сыну и сказала примерно следующее: «Ты что, не знаешь, что не должен целоваться с незнакомками? Ты же можешь чем-нибудь заразиться». На торжествах, посвященных 60-летию победы над Японией (2005), Эдит Шейн сопровождал именно он. В доказательство того, что именно их поймал объектив Альфреда Эйзенштадта, 87-летняя Эдит и 78-летний Карл повторили свой знаменитый поцелуй на Таймс-сквер.

Грета Фридман и Джордж Мендонса еще в 1980 году были приглашены редакцией «Лайф» воссоединиться на Таймс-сквер и повторить свой поцелуй. Грета наотрез отказалась: «Это был не мой выбор». Тем не менее они время от времени обменивались открытками.

Спустя некоторое время у Мускарелло появился конкурент – 80-летний ветеран ВМС США Гленн Макдаффи. 14 августа 1945 года он, 18-летний матрос (его часть была дислоцирована в Бруклине), отправился навестить свою подругу и вышел из метро на Таймс-сквер, где люди праздновали Победу. От радости, что его брат, попавший к японцам в плен, будет освобожден, Макдаффи начал кричать и подпрыгивать. Неизвестная медсестра открыла ему руки для объятия, он побежал к ней и долго ее целовал.

Несмотря на то, что эта версия явно противоречила воспоминаниям Эйзенштадта, Макдаффи захотел доказать свою правоту и пошел на эксперимент. Он попросил сделать около сотни снимков, на которых он стоит в той же позе, что и матрос на Таймс-сквер, только вместо девушки у него на руках лежит подушка. Сравнив оригинальную фотографию с экспериментальными и произведя замеры лица и рук Макдаффи, проводившая эксперимент художница объявила: да, это был он. К тому же ветеран успешно прошел десять тестов на полиграфе. И только после того, как было проведено независимое исследование с привлечением судебных антропологов и специалистов по распознаванию лиц, инициатором которого выступил журнал «Лайф», стало ясно – ни Мускарелло, ни Макдаффи к тому матросу отношения не имеют. Только Эдит Шейн была вне подозрений. До своей смерти в 2010 году она принимала участие в торжественных мероприятиях по случаю Победы в качестве «той самой медсестры с фотографии».

В 2012 году вышла книга «Целующий матрос», авторы которой Джордж Галдоризи и Лоренс Верриа обратили внимание на то, что Эдит Шейн никак не могла быть медсестрой на снимке, потому что ее рост всего лишь 4 фута (1 м 47 см), а девушка на фото выглядит значительно выше. И это не говоря уже о том, что она не подходит по росту ни к одному из претендентов на роль матроса. К тому моменту ее уже не было на этом свете, 91-летняя Эдит Шейн умерла в 2010 году, у нее остались трое детей, шестеро внуков и восемь правнуков.

Интервью

А что же Грета? Она увидела знаменитую фотографию в 60-е годы, мгновенно узнала себя и написала в журнал «Лайф», вложив в конверт дополнительные фото, подтверждающие ее утверждение. Ей ответили, что личность медсестры уже установлена. Но Грета знала, что это была она. «Швы на моих чулках были идеально ровными – я всегда за этим следила, – рассказывала Грета. – И это была моя фигура, моя прическа, моя маленькая сумочка». Ее муж заметил кое-что еще: необычный угол наклона большого пальца левой руки. «Знаешь, когда ты напряжена, – сказал он, – твоя рука напрягается, а большой палец торчит вот так». Грета Фридман в 1956 году вышла замуж за доктора Мишу Фридмана, ветерана Второй мировой войны, служившего в ВВС. С тех пор не работала, училась в художественном колледже, но окончила его только в 1981 году, в том же году, когда ее двое детей окончили колледж.

В 1980 году Грета и Джордж узнали друг о друге. Их в числе других претендентов пригласили приехать на Таймс-сквер отметить 35-ю годовщину Победы. Отношение к ним было ровное, как к остальным претендентам. Альфред Эйзенштадт сделал еще несколько снимков. На здании «Нью-Йорк таймс», там, где в августе 45-го бегущей строкой шло сообщение о капитуляции, на этот раз высветилось: «Это, должно быть, вы».

В интервью Патриции Редмонд для Библиотеки Конгресса Грета объясняла, почему ее приняли за медсестру, которой она не была. На ней была белая униформа, «мы одевались одинаково и в некотором смысле делали то же, что делают медсестры». Грета показывала свои старые фото, «так я выглядела в то время, ты видишь, посмотри на прическу». Отвечала на вопрос, почему еще две женщины утверждают, что это их поцеловали. По ее словам, Джордж Мендонса был не единственным моряком, целовавшим встречных женщин. «Так что, возможно, всех этих женщин целовали разные моряки».

Джордж Мендонса впервые увидел фотографию на обложке «Лайф» в 1980 году: «Это было все равно что смотреть в зеркало». Но он не заметил там еще одного персонажа. Когда на фото взглянула его жена Рита, то немедленно узнала себя. С тех пор копия знаменитой фотографии висела в их прихожей. Джордж говорил авторам книги «Целующий моряк», что никогда бы не повесил ее, если бы жена не одобрила: «Она босс!»

Джордж Мендонса никак не мог смириться с тем, что его не признают. В 1987 году подал иск против журнала «Лайф» и его учредителей за публикацию знаменитой фотографии без его согласия. Правда, спустя какое-то время отозвал свой иск, не выдержав судебных издержек. Но, по свидетельству Шарон Моллер, дочери Мендонсы, ее отец никогда не отказывался от своих претензий.

Примерно в те же годы развернулась схожая судебная драма вокруг другого фотоснимка – «Поцелуй у здания муниципалитета». Робер Дуано сделал его все для того же журнала «Лайф» в 1950 году, а во второй половине 80-х он стал символом Парижа, будучи напечатан на двух с половиной миллионах открыток и полумиллионе плакатов, и это не считая календарей и маек. Когда стало известно, что агентство и фотограф заработали 650 тысяч долларов, семейная пара, позировавшая на снимке, потребовала от Робера Дуано 90 тысяч. Фотограф выиграл процесс (им уже когда-то был выплачен гонорар), однако ему пришлось признаться в том, что он нанял профессиональных моделей. Это признание стоило ему репутации.

Эйзенштадт не признавал постановочных кадров – только жизнь, фиксируемая в «решающий момент». Это понятие ввел в обиход другой великий фотограф – Анри Картье-Брессон, и означает оно то, что снимок должен быть сделан в ту самую долю секунды, когда эмоции достигают пика. Его рабочим инструментом тоже была малоформатная камера «Лейка», популярная в 30-е годы. Он, как и Эйзенштадт, старался снимать незаметно и, чтобы лучше маскироваться, заклеивал блестящие элементы камеры черной лентой. Ему тоже принадлежит знаменитая фотография поцелуя, парижского – влюбленные целуются через столик в кафе.

Китч

В Сарасоту «Безоговорочную капитуляцию» привезли временно – на выставку, открытую к 60-летию Победы. Но Джек Курран, 88-летний ветеран, служивший в ВМС США во время Второй мировой войны, решил облагодетельствовать родной город и купил ее у Ателье Сьюарда Джонсона, выложив за скульптуру полмиллиона долларов.

Предложение поставить ее на берегу Мексиканского залива в качестве визитной карточки Сарасоты вызвало жаркие споры. Да это же чистой воды китч, говорили искусствоведы. Напоминает поделку дешевой фабрики по производству сувениров, вторили им наиболее образованные члены городского самоуправления. Но обычным людям скульптура полюбилась с первого взгляда. Статуя привлекала местных жителей и туристов, они стали фотографироваться рядом с нею, хотя с близкого расстояния вид был сильно ограничен, позволяя запечатлеть лишь ноги моряка и юбку медсестры. Словом, ее обожает публика и ненавидят критики.

– Люди, потребляя китч, уверены в его высокой художественной ценности. Это искусство?

– Нет, это не искусство, – услышал я от историка искусства Леонида Бажанова, к которому обратился за разъяснениями.

– Ну, может, это то, что называется «современным искусством»?

– Нет, это даже не современное искусство, это арт-индустрия. Ее иной раз принимают за современное искусство, но она к нему не имеет отношения. И востребована куда больше, чем современное искусство.

Ну, с этим я не стал спорить, вспомнив о бурных протестах москвичей против установки на Болотной набережной «Большой глины». Ее автор Урс Фишер имел в виду муки творчества скульптора, мнущего глину, рвущего ее на куски, а люди приняли художественную провокацию за «фекальный столб».

– Правда, как и в современном искусстве, в арт-индустрии можно нанимать исполнителей твоего замысла, – продолжил Леонид Бажанов. – Просто в искусстве это неприлично, а тут не зазорно.

Тут, как я понял, главное – придумать, остальное пусть делают другие. И повторять можно до бесконечности. Ту же «Безоговорочную капитуляцию» не раз производили из разных материалов, различалась, понятно, цена, самая низкая – за работу из пенополистирола, за алюминиевую – подороже, и самая высокая – за бронзу (свыше миллиона долларов), только бизнес – ничего личного.

Ну а что такого-то? Во время зарождения фотографии считалось, что искусством может быть лишь рукотворное произведение. А тут – техника. Но, с другой стороны, скульптуру можно отливать в большом количестве копий. Между прочим, наше знание греческой скульптуры основано на римских копиях греческих статуй.

Сейчас работы Сьюарда Джонсона можно увидеть не только на улицах многих американских городов, но и в других странах, их там больше четырехсот. В Париже, Лондоне, Стамбуле. Из городов сопредельных России государств назову украинский Тернополь. В 2002 году посол Нидерландов подарил городу уличную скульптуру под названием «Случайная встреча» – две подруги на скамейке.

Правда, спустя неделю одну из девушек, установленных на бульваре Шевченко, ночью отпилили и унесли в неизвестном направлении, вторую – пришлось тоже убрать. Узнав об этом, Джонсон предложил вернуть на прежнее место хотя бы часть скульптурной композиции, и теперь там сидит одинокая девушка. Туристы любят составить ей компанию, подсаживаются и фотографируются рядом.

У нас нет своего Джонсона, зато есть свой Зураб Церетели. Как сказала мне художница Ирина Драгунская, оба воплощают народный взгляд на искусство. Простодушный китч. Оба точно отвечают массовому запросу. Запрос этот идет волнами, соответствуя моде, и в любой момент может измениться. В советское время на его месте был Вучетич, он тоже отвечает запросам. Сейчас – другое, псевдоакадемизм поменялся на псевдомодернизм. Псевдо – потому что к искусству оба имеют опосредованное отношение.

Ну не имеют, и что с того? Как говорит Леонид Бажанов, люди есть люди, и эти двое не первые, кто их вкус испортил. И не последние. Китч стал заполнять мир после войны, это она разрушила все идеалы. И это не хорошо и не плохо, дизайн не может быть плохим, если он радует чей-то глаз.

И, добавлю от себя, заставляет кого-то плакать.

Это я к тому, что работы двух «народных» скульпторов неожиданно оказались вблизи друг от друга в Нью-Йорке. С 1982 года на скамейке в парке на Бродвее, в центре деловой части города, сидел бронзовый бухгалтер с раскрытым на коленях портфелем с рабочими бумагами. Называлась эта скульптура «Двойная проверка». После 11 сентября 2001 года она долгое время оставалась в заваленном пеплом и обломками башен-близнецов парке и стала первым памятником трагедии – люди приносили к ней свечи, цветы, венки, бумажки с именами погибших. Позже Джонсон воссоздал цветы, записи и свечи в бронзе, заменил опасную пыль, которой была покрыта скульптура, на патину. Бухгалтера перенесли на другой берег Гудзона, а когда парк восстановили, вернули на Бродвей. А напротив места падения башен в 2006 году поставили подаренную Церетели 30-метровую бронзовую башню, посередине которой висит 12-метровая слеза, олицетворяющая наши слезы по этому поводу. Вероятно, это тоже китч. А имеет ли это значение, если слезы настоящие и пролиты они после настоящей трагедии?

Бабушка с флагом

Иной раз кажется, что у нас в стране памятники ставили и ставят не столько для сохранения памяти о чем-то, сколько ради монументальной пропаганды. И было бы странно, если бы последняя не испытала влияния явления, ярче всего выраженного именем Сьюарда Джонсона.

В 2022 году в разных городах России были установлены стандартизированные памятники «бабушке с флагом». Все началось с популярного видео, на котором во время СВО где-то под Харьковом украинская бабушка, несущая советский флаг, выходит к троим украинским солдатам, перепутав их с российскими. После того как один из них забирает у нее флаг и встает на него ногами, она отказывается от предложенного ей пакета с продуктами.

У «бабушки с флагом» на видео есть имя, ее зовут Анна Ивановна Иванова. В дальнейшем вконец запутавшаяся пожилая женщина давала интервью украинским журналистам и говорила вещи, прямо противоположные тем, что запечатлены на памятном видео. Тем не менее героиня видео так и осталась символом поддержки СВО. «Эх, Россия-матушка, в бой готов Сарматушка. Верь нам, с красным знаменем бабушка», – поется в песне, посвященной российской ядерной ракете «Сармат», текст и музыка которой созданы известными российскими политиками – Дмитрией Рогозиным и депутатом Госдумы от «Единой России» Денисом Майдановым. «Из России-матушки вдаль глядят «Сарматушки» на Соединенные Штатушки».

Окончательный вердикт

Ясность в том, что на знаменитом фото Грета Фридман и Джордж Мендонса, появилась лишь в 2012 году, когда вышла книга Джорджа Галдоризи и Лоренса Верриа «Целующий матрос».

В начале 90-х школьный учитель Лоренс Верриа во время урока, посвященного окончанию Второй мировой войны, спроецировал на экран слайд с фотографией Эйзенштадта, мол, она олицетворяет конец войны как никакая другая. «Я знаю этого парня», – объявил один из учеников с «галерки», Энтони Рестиво, балансируя на двух задних ножках своего стула. Минувшим летом он в Ньюпорте завтракал каждую субботу с бывшим моряком. «Да, мистер Верриа, он теперь рыбак и вроде как местный герой». Следующим летом Верриа приехал в Ньюпорт и увидел на витрине первой же забегаловки постер с поцелуем на Таймс-сквер. Официантка сказала, что мужчина на фотографии работал в доках, недалеко от закусочной. Спустя какое-то время они разговаривали у него дома, в комнате, напоминавшей музей Второй мировой войны. «Нас окружали бумаги, фотографии, таблички и модели кораблей 40-х годов. Он называл моряков и пилотов некогда вражеской империи „япошками”. Его глаза наполнялись слезами, когда он рассказывал о пережитом».

Фотография с его автографом висела в кабинете Верриа в течение многих лет. В марте 2007 года он узнал, что Джордж Мендонса перенес сердечный приступ и чуть не умер, и подумал, как это несправедливо, «если он покинет этот мир без признания, которого он добивался и, возможно, заслуживал. Я должен был знать, что на самом деле произошло на Таймс-сквер 14 августа 1945 года. В течение следующих трех лет я брал интервью у всех основных кандидатов на роли целующихся моряка и медсестры».

Тем же самым озаботился писатель и капитан ВМС США Джордж Галдоризи. В тот вечер 2003 года он был в Ньюпорте по делам и ужинал в доме у друга, капитана в отставке Джерри О’Доннелла. После ужина Джерри сказал: «Я хочу познакомить тебя с моим соседом». После встречи ему пришла в голову идея обратиться за помощью к экспертам из военно-морского колледжа Наваль в том же Ньюпорте. Отозвалось несколько волонтеров. Они воспользовались компьютерной технологией распознавания лиц. Мендонса и прежде говорил, что является обладателем тех самых «больших рук» и «шрама на лбу», неизменно свидетельствовавших в его пользу. Он и был идентифицирован в августе 2005 года командой экспертов-добровольцев из колледжа, сопоставивших его шрамы и татуировки с теми, что можно разглядеть на фото. Их вывод подтвердили специалисты из Йельского университета и судебный антрополог. Те же эксперты – после анализа телосложения «претенденток» – сошлись во мнении, что «медсестрой» является Грета.

Немного об авторском праве

Когда москвичи еще не привыкли к церетелиевскому Петру, почти на сто метров возвышающемуся над Москвой-рекой, ходили слухи, что это переделанная под нового заказчика статуя Колумба, которую Церетели создавал для США. Правда, сам скульптор эту версию опровергает. А вот установка у стен Нижегородского кремля вторых Минина и Пожарского – это абсолютно достоверная история.

В начале нашего столетия московскому мэру Юрию Лужкову пришла в голову мысль подарить городу – родине героя – такой же памятник, как тот, что стоит на Красной площади с 1818 года, все равно ведь лучше не изваяешь. Разумеется, он поручил сделать копию мартосовского шедевра Зурабу Церетели, кому же еще. Но не мог же скульптор просто взять и повторить то, что было сделано кем-то другим, вот его двойники и оказались на пять сантиметров ниже оригинальных.

Зачем – я так и не понял, не из опасения же претензий в части авторского права, в самом деле. Это я к тому, что Джоэл Мэй, архитектор из Сарасоты и член городского комитета по общественному искусству, поднял вопрос о возможном нарушении Джонсоном авторских прав Альфреда Эйзенштадта. Его поддержал городской прокурор, ведь такой подарок городу (со стороны покупателя скульптуры Джека Куррана) мог привести к финансовым убыткам в результате возможного судебного разбирательства. Дело в том, что Эйзенштадт, передавая фото в редакцию, жестко оговорил свои авторские права и в дальнейшем контролировал каждую публикацию, определяя каждый раз возможности публикаторов. В 2005 году срок авторского права еще не истек, оставалось ждать целых семь лет.

Сьюард Джонсон пытался отвести этот аргумент, заявив, что в основу его творения легла не фотография Эйзенштадта, защищенная авторским правом, а совсем другое фото. Не один он заметил на Тайм-сквер целующуюся пару. Буквально в ту же секунду, но с несколько иного ракурса, ее снял фотокорреспондент ВМС США Виктор Йоргенсен. Его работу с подписью «Прощальный поцелуй войне» напечатали в «Нью-Йорк таймс». В отличие от защищенной авторским правом фотографии Эйзенштадта, эта – с самого начала являлась общественным достоянием, поскольку была сделана сотрудником федерального правительства при исполнении служебных обязанностей. Джонсон лукавил, снимок Йоргенсена отличается – не видна часть улицы, и ноги медсестры там не полностью. В конце концов он обязался возместить покупную цену для покрытия убытков, если таковые будут от иска о защите авторских прав. Ему повезло – никто иска не предъявил.

Джонсон особенно болезненно реагировал на критику «оживленных» им произведений изобразительного искусства. Одну из своих работ он провокационно назвал «Нарушение авторских прав» (1994), это изображение Эдуарда Мане, работы которого он не раз копировал.

Жить с одними и оправдываться перед другими

Осталось ответить на вопрос, почему же скульптуру в Сарасоте убрали с видного места. Ответ нашелся сразу – в одном из январских выпусков «Сарасота Геральд-Трибюн» за 2021 год. Оказалось, она была передвинута городскими властями с берега залива с глаз подальше по требованию сторонниц движения «MeToo». Те уже давно точили зубы на «Безоговорочную капитуляцию». В 2019 году, на следующий день после смерти Мендонсы, на алюминиевой ноге «Медсестры» появились огромные слова «MeToo», написанные красной краской из баллончика.

Как полагают американские феминистки, тот поцелуй 1945 года был не «спонтанным проявлением восторга по поводу окончания войны», а «актом сексуального насилия» по отношению к застигнутой врасплох женщине. Основания для обвинений дала сама Грета Фридман в своем интервью 2005 года, о котором я уже рассказывал. «Тот парень просто подошел ко мне и вцепился! Он был таким сильным. Я не собиралась с ним целоваться». В 2012 году Грета сообщила «Си-би-эс ньюс»: «Я не видела, как он приблизился ко мне. Я оказалась в его крепких объятиях, прежде чем что-то осознала». С каждым новым интервью акцент на то, что они даже не были друг с другом знакомы, усиливался, во многом благодаря задаваемым вопросам. В 2019 году ее вынудили к прямому признанию – поцелуй был сделан не по обоюдному согласию.

С этого момента полемика по поводу статуи заполонила СМИ и блогосферу. Настолько, что в популярнейших «Симпсонах» появилась сцена, где мальчик в матросском костюме целует Лизу Симпсон во время фотографирования, имитируя известную сцену, а та в ответ шлепает мальчика и кричит: «Отстань!»

Джордж и Грета не были влюбленными, говорили обвинители. Грета не подозревала о существовании Джорджа, пока не оказалась в его руках. Больше того, Джордж был пьян. По современным стандартам его действия по законам США подпадают под определение сексуального посягательства и подлежат уголовному преследованию.

Их оппоненты осмеливались лишь осторожно напомнить, что эйфория, которую в тот день почувствовала вся страна, является важной частью американской истории и что фотография всегда покоряла сердца ветеранов войны и их семей. Поцелуй принадлежит другому времени, можно ли судить о нем, используя современные ценности?

Им отвечали: да, этот моряк рисковал жизнью ради своей страны и имел полное право праздновать Победу. Однако это право не распространялось на чью-либо телесную автономию. Тело женщины принадлежит ей и не может использоваться по прихоти любого мужчины без ее согласия. Пора признать «неприятную правду» – на фотографии изображено сексуальное насилие.

«Мендонса не был монстром, просто старые истории не всегда выглядят так, как нам бы того хотелось, – писала на следующий день после смерти Мендонсы Моника Хессе, колумнист «Вашингтон пост». – Казалось бы, чудесно, когда девушку неожиданно целует незнакомец в конце долгой и ужасной войны, но все это выглядит иначе, как только начинаешь замечать, как ее голова упирается в сгиб его локтя, как она не может уклониться от его губ».

Особенно ужасно все это выглядит в свете «новой этики», которая, в отличие от старой, ставит под запрет какие бы то ни было телесные контакты вне ясно выраженного обоюдного согласия. Один из моих френдов по социальной сети, тридцати лет от роду, вполне себе гетеросексуальный, недавно публично поделился своей досадой от того, что «незнакомая девушка приятной наружности» грубо нарушила его личные границы, по-дружески погладив его по плечу. «А что же тогда чувствует женщина, – восклицает он, – к которой пристает какое-то мужло?»

Как писал Жванецкий, я никогда не буду женщиной и потому никогда не узнаю, что они чувствуют. Особенно в нынешние времена, когда отношение к чужим объятиям и особенно к поцелуям сильно изменилось. Особенно к поцелуям. Не секрет, что нынешнюю молодежь отличает особое к ним отношение. Почему-то, как я не раз слышал от ее представителей, секс едва ли не сводится к простому физиологическому отправлению, а поцелуй связывается с проявлением чувств и ассоциируется с неприкосновенностью приватного пространства.

И все же я не вполне понимаю, как можно судить о поступках людей из прошлого по современным понятиям, да еще и воевать с поставленными им памятниками. «Сама потребность ставить памятники выделяет человека из всех других живых существ, – полагает профессор Владимир Успенский. – Человек – это единственное животное, строящее памятники», – добавляет он, перефразируя определение, приписываемое американскому Обществу гробовщиков (в оригинале – гробницы). Каменные бабы среди русских курганов и статуи острова Пасхи имели культовый характер. Первобытные скульпторы, понятно, придавали им очертания конкретных людей, и тем не менее…

По сути дела, «Безоговорочная капитуляция» – тоже часть своего рода культа, не формального, но важного. Культа чего? Любви, человечности, не знаю. Их атакуют с разных сторон, но они неистребимы – люди будут плакать, смеяться и целоваться, как в тот августовский день 1945 года, когда узнали об окончании одной войны и еще не знали о начале другой – холодной. Жизнь конечна, а поцелуй вечен, мы выживаем, потому что целуемся. Выживаем благодаря человеческим инстинктам, а боимся быть просто людьми и адекватно воспринимать друг друга. Найти то общее, что нас примиряет, а не растаскивает по сторонам. Вот, пожалуй, в чем «культовый», глубинный смысл того поцелуя, вот почему ему ставят памятники.

И еще, вокруг этого поцелуя – калейдоскоп историй, и все сходятся в одну точку. Это нам только кажется, что наша жизнь пролетает незаметно, а если посмотреть на нее глазами истории, видно, как много судеб и глобальных событий может вместить один миг человеческой жизни и поцелуй, как его символ.

Что тут еще скажешь? Сьюард Джонсон умер год назад (ему было 89 лет) в своем доме в Ки-Уэсте, в одном из тех городов, где возведены моряк с медсестрой. К тому моменту Альфреда Эйзенштадта уже полтора десятилетия не было на свете, он умер в Нью-Йорке на 97-м году жизни. В Америке живут долго – Грета Фридман и Джордж Мендонса умерли в 92 года каждый, Джордж – в 2019 году в доме престарелых, Грета – в 2016 году у себя дома, похоронена рядом с мужем на Арлингтонском национальном кладбище.

Литература

Бегин М. В белые ночи. М. – Иерусалим, 1991.

Беркович Е. Между молотом и наковальней. Положение восточноевропейских евреев во времена союза Гитлера и Сталина // Заметки по еврейской истории. 2001. № 2.

Будницкий О. Слишком поляки для Советов, слишком евреи для поляков // Ab Imperio. 2015. № 4.

Девятаев М. П. Полет к солнцу. М., 1972.

Девятаев М. П. Побег из ада. Саранск, 1995.

Михаил Девятаев. Воспоминания, отклики, публицистика, хроника. Саранск, 2007.

Дудин Л. В. В оккупации. В кн.: «Под немцами. Воспоминания, свидетельства, документы». СПб., 2011.

Жуков Д., Ковтун И. Антисемитская пропаганда на оккупированных территориях РСФСР, 1941–1944 гг. Ростов-на-Дону, 2015.

Левин Зеев. Еврейские беженцы и эвакуированные в СССР, 1939–1946 гг. Сборник статей, документов и свидетельств. Иерусалим, 2020.

Керсновская Е. А. Наскальная живопись. М., 1991.

Кривоногов И. П. Родина зовет. Горький, 1960.

Мадиевский С. А. Другие немцы. М., 2006.

Марголин Ю. Путешествие в страну Зе-Ка. Нью-Йорк, 1952.

Никитина Л. Почти любой миг жизни – работа… Страницы биографии и творчества М. Вайнберга // Музыкальная академия. 1994. № 5.

Память Бабьего Яра. Воспоминания. Документы. Киев, 2001.

Пауэр-Штудер Г., Веллеман Д. Конрад Морген. Совесть нацистского судьи. М., 2022.

Полян П. М. Жертвы двух диктатур. Жизнь, труд, унижение и смерть советских военнопленных и остарбайтеров на чужбине и на родине. М., 2002.

Репрессии против поляков и польских граждан. М., 1997.

Рудницкий А. Верхом на тигре. М., 2021.

Себастьян Хафнер. История одного немца. Частный человек против тысячелетнего рейха. М., 2016.

Спецпоселенцы в СССР. 1930–1960. М., 2005.

Сталинские депортации. 1928–1953. М., 2005.

Тронько П. Т., Овчаренко П. М. Солдаты киевского подполья. Герои подполья. Вып. 1. М., 1970.

Холокост на территории СССР. Энциклопедия. М., 2009.

Шпигель Рения. В тени Холокоста. Дневник Рении. М., 2020.

Черток Б. Е. Ракеты и люди. М., 1999.

Berkhoff Karl. Harvest of Despair: Life and Death in Ukraine Under Nazi Rule. Harvard University Press, 2004.

Edele Mark. Soviet Veterans of World War II: A Popular Movement in an Authoritarian Society, 1941–1991. Oxford, 2009.

Goshen Seev. Albert Battels Widerstand gegen die Judenvernichtung in Przemyśl. In: Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte (VfZ) 33, Heft 3, 1985.

Gross Jan Tomasz. Revolution from Abroad. The Soviet Conquest of Poland’s Western Ukraine and Western Belorussia. Princeton, 2003.

Haase Norbert. Oberleutnant Dr. Albert Battel und Major Max Liedtke – Konfrontation mit der SS im polnischen Przemyśl im Juli 1942. In: Wolfram Wette (Hrsg.): Retter in Uniform. Frankfurt am Main, 2002.

Siekierski M. The Jews in Soviet-Occupied Eastern Poland at the End of 1939. Oxford, 1995.

Shatyn Bruno. A private war: surviving in Poland on false papers, 1941–1945. Detroit, 1985.

Київ у дни нацистської навали. За документами радянських спецслужб. Київ – Львов, 2003.

Примечания

1

United States Holocaust Memorial Museum. USHMM, RG-15.666.

2

Центральный архив Нижегородской области, Фонд 6174; Опись 1.

3

Muzeum Narodowe Ziemi Przemyskiej, MPF-2128, 439–457.

4

Хлоп (польск.) – означает сельский житель, крестьянин.

5

Бунд – Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России.

6

Политическое клише, согласно которому европейская социал-демократия представляла собой разновидность фашизма. Благодаря ему коммунисты сами себя лишили союзников в борьбе с Гитлером.

7

Средневековый замок, перестроенный в XVIII веке польским королем Станиславом Понятовским.

8

http://przemysl.blogspot.com/

9

Ортскомендатура – так назывались военные комендатуры в районных центрах, на которые возлагалось осуществление власти военного командования во всех вопросах, не входивших в зону ответственности гражданской администрации.

10

Между прочим, они впоследствии сыграли ключевую роль в создании правовых основ Государства Израиль. Среди них – первый министр юстиции еврейского государства Пинхас Розен, несколько судей Верховного суда Израиля.

11

«Когда нацисты пришли за коммунистами, я молчал, я же не коммунист. Потом они пришли за социал-демократами, я молчал, я же не социал-демократ. Потом они пришли за профсоюзными активистами, я молчал, я не был членом профсоюза. А потом они пришли за мной, и уже не было никого, кто бы мог протестовать».

12

В австрийский плен Швейк, солдат австрийской армии, попал по недоразумению. Он увидел купающегося в маленьком пруду бежавшего из плена русского, и тот, «заметив Швейка, вылез из воды и нагишом пустился наутек. Швейку стало любопытно, пойдет ли ему русская военная форма, валявшаяся тут же под ракитой. Он быстро разделся и надел форму несчастного голого русского, убежавшего из эшелона военнопленных. Его нашел патруль полевой жандармерии, разыскивавший русского беглеца».

13

Еще один пример. В конце 1944 года, когда всем было ясно, что война проиграна, Адольфу Эйхману удавалось вырывать у армейских генералов подвижной состав, которого им так не хватало, для вывоза в лагеря смерти евреев из Венгрии. «Свою войну я выиграю», – говорил он коллегам-палачам.

14

Центральный архив Нижегородской области. Ф. 6174. Оп. 1–5.

15

Авторский проект «Холокост». «В рядах народных мстителей» http://pluto.hop.ru/holocaust/geroizm.html>.

Content

Лев Симкин
Мост через реку Сан. Холокост: пропущенная страница

«С какой целью переходили границу?» (Вместо предисловия)

Глава 1 Братья из Кросно

Переход

Две недели в сентябре

Разделенный город

Тайно и явно

Грабеж на границе

Дорога домой

Родственники за границей

Предъявление обвинения

Все туда, а они оттуда

На Дальний восток

Без паспорта

Переписка супругов Игельник

Третья волна

«Контрреволюционеры»

«Коммунисты, вперед!»

Дело Сольника

Глава 2 «Почетный член юденрата»

«Еврейский квартал»

Неожиданное рукопожатие

Июнь 1942 года

«Высмеивал гестапо»

Закрытое гетто

Комендант

Противостояние

«Акция»

После «акции»

В «трудовом» лагере

«Внутреннее расследование»

Конец гетто

Спасатель

Возвращение в Бреслау

«Окончательное решение»

Праведники

«Смягчающее обстоятельство»

Глава 3 Истоки

Глава 4 Польские евреи… воевали в Ташкенте

Амнистия

В Ташкент!

Евреи в армии Андерса

Отъезд

Катынь

«Наскальная живопись»

«Еврейский дом»

Общая бабушка

Пассажиры «Киндертранспорта»

Глава 5 «Иван, нам не верят…»

Плен

От линии Молотова к линии Мажино

«По другим обстоятельствам»

Сбитый летчик

Фото из альбома

Подготовка к побегу

Утром 8 февраля

Приземление

Миф об особом самолете

«Из плена в плен – под гром победы»

Фильтрация

Семеро смелых

Человек из наградного листа

Возвращение

«Фая, мне дали работу!»

«Жди меня»

«Напиши товарищу Жукову»

«Полковник Сергеев»

Прокурор-журналист

«Сочтемся славою»

«Бытовой вопрос»

Глава 6 Два капитана

Из плена

О капиталистическом образе жизни

Разгром первого подполья

«Отправлены в Могилев» (Судьба второго подполья)

Третье подполье: образ жизни

«Коврижка» на Евбазе

Арест

Награда и наказание

Глава 7 Случайный поцелуй

Трансляция

Манхэттенский проект

Рыбак с Род-Айленда

Возмездие

Грета

Еще один поцелуй

«Оживляж»

Претенденты

Интервью

Китч

Бабушка с флагом

Окончательный вердикт

Немного об авторском праве

Жить с одними и оправдываться перед другими

Литература

Примечания