Миллер Питер Шуйлер

Человек с Марса

Питер Шуйлер Миллер

Человек с Марса

© P. Schuyler Miller — «The Man From Mars», 1931

Конечно, цирк — не самое разумное место для поиска марсианина, особенно такое маленькое шоу с одним слоном, как «Музей искусств, чудес и талантов профессора фон Темпски». И всё же на поле сернисто-жёлтого цвета огромными багровыми буквами было написано: «ЧЕЛОВЕК С МАРСА (пятьдесят центов)». Движимый обычным любопытством, я остановился, чтобы взглянуть ещё раз. Марсианин имеет репутацию довольно редкого зрелища, по крайней мере, в Канзасе.

Шоу проходило на ярмарочной территории к югу от городской черты — один потрёпанный шатёр, небольшой зверинец, двойная вереница потрёпанных погодой фургонов и аттракционов и, чудо из чудес, дворец «ЧЕЛОВЕКА С МАРСА». Я, например, никогда не видел ничего подобного в цирке такого или любого другого размер. Во-первых, он поражал воображение.

Он был более основательным, чем другие аттракционы на трассе, а также более крупным — построен с достаточной прочностью на чём-то вроде пола на колёсах или шасси — буквально роскошным по сравнению со своими безвкусными соседями. Стиль был модернистским — даже футуристическим — и красочным, каким и должен быть такой аттракцион, но окрашенным со вкусом и благоразумием в мягкие, хорошо сочетающиеся тона, которые создавали эффект, не похожий ни на что земное, что я знал.

Над дверью висела картина с изображением Марса, поразительно выполненная с научной точки зрения, на которой серо-зелёный цвет Большого Сырта переходил в розовато-лососёвую окраску огромного диска, а южная ледяная шапка слабо поблёскивала на вершине. По всему его лику проходили тонкие линии — «каналы» Скиапарелли, «каналы» Лоуэлла — больше, чем я видел на любой опубликованной схеме. Привлечённый его несоответствием окружающей обстановке, я шагнул ближе, но был грубо возвращён к реальности хриплым тявканьем зазывалы.

— Это, безусловно, самое потрясающее зрелище, известное человечеству! Не имеющее себе равных в современной науке! Дамы и господа — живой, дышащий, говорящий человек с планеты Марс! Выходец из другого мира! Изгнанный принц другой расы, затерянный в бескрайнем море космоса, привлечённый таинственными силами в наш маленький мирок и убеждённый развлекать разумных граждан этого великого государства и нации примерами из жизни и чудесами другого мира! Дамы и господа, это событие, которое никто не должен пропустить — зрелище столетия, не имеющее себе равных в истории могущественной Вселенной, и всё это за небольшую плату в пятьдесят центов, четыре монеты, половину доллара! Приходите по одному, приходите все! Это выдающееся зрелище начнётся всего через десять минут! Осталось всего десять минут до начала грандиозного представления, леди и джентльмены, и помните — всего пятьдесят центов, половина доллара! Прямо сюда, на грандиозное представление!

За стойкой зазывалы и билетной кассой находился большой брезентовый навес, на котором были написаны имена, «известные в мире науки», как гласила рекламная надпись, подчёркивающая величие и научную ценность «человека с Марса». Большинство из них были буквально увешаны научными степенями, по крайней мере, пятьдесят процентов которых не имели отношения к земному образованию. Возможно, они были из марсианских университетов. Я заметил немало таких, которые украшали последние страницы дешёвых журналов — рекламировали шарлатанские лекарства, приворотные зелья и тому подобное. Но внизу, в нижнем углу, словно съёжившись под массой надписей «мудрость» над ним, стояло имя, которое заставило меня резко вздрогнуть — Харви Хендерсон, бакалавр наук. Я выложил свои четыре монеты, схватил билет и протиснулся сквозь толпу зевак-фермеров в палатку.

Народу там было немного — около дюжины самых серьёзных или самых глупых — и я мог свободно оглядеться по сторонам. Внутреннее убранство заведения ни в коей мере не противоречило внешнему виду.

Здесь тоже всё было ярким, но спокойным, витиеватым, но разумным, и здесь налёт научного авторитета был ещё более очевиден.

Было множество замечательных картин с изображением планет, в том числе и нашей собственной, диапозитивы со странными, чудовищными машинами, тускло подсвеченными сзади, надписи неизвестным шрифтом — и повсюду игра оттенков и насыщенных красок, растушёванных и смешанных, что делало это место достойным галереи современного искусства. Шатёр был овальный, и посередине его был натянут плотный занавес, перед которым были установлены грубые дощатые сиденья. Толпа всё ещё заполняла зал и с умным видом разглядывала декорации, и мне удалось занять довольно удобное место прямо перед низкой сценой.

Постепенно зал заполнился, и теперь было заметно, что за занавесом происходит какое-то лёгкое шевеление. Долго ждать не пришлось. Скоро кто-то или что-то должно было выйти из-за занавеса и предстать перед зрителями в качестве человека с Марса. Имя Харви Хендерсона убедило меня в этом. Через несколько минут а то и секунд я увижу его — «зрелище столетия» — человека с Марса.

Огни ослабели и погасли. Шёпот в зале стих. Теперь за занавесом играла тихая музыка — нежная и насыщенная обертонами, похожая на терменвокс, который я однажды слышал — музыка электронов. И вот занавес разделился и мягко раздвинулся в стороны.

В центре сцены на возвышении стояло большое позолоченное кресло. Над ним висела сфера голубого света, рядом с ней стоял стол со стеклянными и металлическими приборами странной формы — катодными лампами, шарами Теслы и тому подобным, многие из которых были мне незнакомы. А на самом троне, сгорбившись в его позолоченных глубинах, сидел человек с Марса.

При виде него меня охватило что-то вроде острого разочарования — сожаление, вызванное, я полагаю, фантазиями научной фантастики, странными рассказами о правителях-монстрах. Потому что этот марсианин был таким осязаемым, таким трогательно человечным. Он был так похож на того, кого предсказывала логика и презирало воображение, на марсианина из масс, созданного для простых людей: худощавое тело с огромной грудью, обтянутое тускло-красными одеждами, тонкие ноги и руки с костлявыми выступающими суставами, большие изящные кисти и маленькие ступни, огромная голова. Но при беглом взгляде на него эта великолепная голова привлекла всеобщее внимание. Она была в полтора раза больше наших собственных, гладкий розовый купол возвышался над выпуклым лбом и крошечным морщинистым личиком. Уши были большими и оттопыренными. Лицо и кожа головы были безволосыми, а морщины походили на овраги выветренной дюны. Под слегка крючковатым носом были сжаты маленькие полные губы, а над ними, глубоко запавшие под массивными безволосыми бровями, располагались глаза!

Эти глаза! Я никогда не забуду то первое впечатление от двух заточённых душ, смотрящих с застывшей маски, с лица давно умершего человека. Контраст был настолько огромен, что аж перехватывало дыхание. Общий эффект был нелепым и уродливым, но в этих двух огромных глазах была вся красота другого мира — живая, трепещущая, нестареющая красота, с какой-то глубокой мудростью и проницательностью, которая, казалось, смотрела сквозь вас и за пределы вас — за пределы самого мира. В тот момент я понял, что это, вне всякого сомнения, марсианин.

Грандиозное шоу

Но вот представление началось. Тихо, без помощи или вмешательства зазывалы, который расположился в задней части шатра, так же внимательно наблюдая за представлением, как и мы. Длинные, заострённые пальцы танцевали по клавиатуре, прикреплённой к подлокотнику кресла, наигрывая странную механическую мелодию из негромких приглушённых щелчков. Откуда-то из-за угла выехала низкая тележка на резиновом ходу с инструментом, в котором я узнал разновидность обычного терменвокса. Из его динамика доносилась тихая музыка. Потом появилась вторая тележка с большим стеклянным резервуаром с бесцветной жидкостью, видимо, водой, потому что в нём плавали золотые рыбки.

И теперь руки принялись исполнять колдовской танец на клавишах из слоновой кости, ударяя по ним быстрее, чем мог уследить глаз, туда-сюда, сплетая узор волшебства и чуда. Инструменты рядом с троном, словно на крыльях, взмыли в воздух, устремились вперёд, сгруппировавшись над авансценой. Пауза, и затем группа из трёх высоковольтных газоразрядных трубок — неоновой, ртутной и ещё одной, которую я не знаю — засияла яркими, пульсирующими красками, выходящими далеко за рамки любого земного искусства. Вытянутая в тонкий стебель катодная трубка вырвалась вперёд, на мгновение зависла, а затем начала странно светиться, ионизируя воздух своими стремительными лучами. Маленькая полусфера из какого-то тёмного минерала промелькнула перед окошком трубки на пути лучей.

Она мгновенно вспыхнула голубым пламенем, ярким, ослепительным, сверкающим танцующими оранжево-красными искрами — и всё же те из нас, кто сидел, ослеплённый, на расстоянии вытянутой руки от неё, не почувствовали исходящего от полусферы жара, только странное пощипывающее ощущение, которое говорило о больших скрытых электрических силах, заключённых в атмосфере. Более того, луч погас, как и разрядные трубки, но холодное голубое пламя горело само по себе, не ослабевая, описывая медленные, маленькие круги над нашими головами, пока не скрылось из виду под аккомпанемент ударов клавиш.

И тут произошло величайшее чудо всей программы. Появился второй аквариум, с рыбками, как и первый. Выплыли шары Теслы, десятидюймовые сферы из латуни, расположенные примерно в десяти футах друг от друга, и между ними заиграли бесшумные молнии, кружево бледного электрического пламени, которое танцевало без обычного потрескивания высоковольтной искры. И пламя запело — тихая, странная музыка, похожая на тихую мелодию терменвокса, вода в двух резервуарах-близнецах начала подниматься, отходить от стенок, образовывать округлый конус, который медленно удлинялся, пока с лёгким вздохом не оторвался от стекла, оставляя рыбок парить примерно в шести дюймах от дна аквариума. И вот конусы, или веретёна, превратились в две водяные сферы, свободно парящие над нами и медленно раскачивающиеся друг возле друга в ритме пламенной песни. Они раскачивались всё ближе и ближе друг к другу, а затем встретились и слились в единый огромный водный шар диаметром в дюжину футов, который плавал без опоры над нашими запрокинутыми лицами.

Возможно, игра цвета и тихая музыка загипнотизировали нас. Возможно, гигантский глобус был сделан из тонкого стекла и подвешен на невидимых проводах. Возможно, многое. Я рассказываю только о том, что видел.

Сфера стала непрозрачной, молочного цвета, и вот уже на её поверхности проступили смутные формы и рисунки — знакомые формы. Это была карта Земли, которая висела перед нами, медленно вращаясь, раскрашенная ярким сиянием полярных льдов, синевой морей, зеленью и розовым цветом лесов и пустынь, испещрённая плывущими облаками, горными хребтами, нанизанными, как жемчужины, на поверхность Земли — нашей Земли, видимой извне, из открытого космоса!

Она исчезла так же быстро, как и появилась, и на её месте возник новый мир — розово-красный, с белыми вкраплениями и узором тонких зелёных линий по всей поверхности, переходящих от красного цвета пустынь к прохладной зелени растительности, от южных льдов к северным снегам, повсюду, изгибаясь большими дугами по всей планете — планете Марс. Здесь не было ни облаков, ни синевы и блеска морей, но были другие, более медленные изменения, ускоряемые волшебством мысли — смена времён года на поверхности планеты.

Зелёное сияние весны медленно стекало с южного полюса, продвигаясь по тонкой сети «каналов», освежая серые тона Сырта, вниз к экватору и снова вверх к северному полюсу, затем обратно и снова вперёд — поток воды и жизни в другом мире. Затем всё исчезло, и сфера ярко засияла.

Теперь уже глубоко внутри неё возникали видения — красные пески и истёртые временем обломки красного камня, проносящиеся в её неподвижных глубинах, уступая место горным валам из прозрачного голубого льда, длинным ровным равнинам, поросшим жёстким, пушистым зелёным мхом, узким расщелинам и каньонам, врезающимся в сердце планеты, обрамлённым густым зелёным мхом.

И на мгновение мы заглянули в одну из этих огромных расселин на плато, обнаружив, что это ряд крутых коротких террас, уходящих всё ниже и ниже в тускло-голубую мглу, покрытых редкой растительностью и теснящимися рядами странных приземистых каменных хижин, плоских и угловатых, с овальными отверстиями в стенах. Мимо нас быстро пролетали терраса за террасой, стены утёса приближались, голубая дымка сгущалась, пока не появился слабый проблеск приближающегося дна пропасти, и лабиринт из камня и металла, возвышающийся на дне долины — один проблеск, не больше, потому что стены вдруг устремились вниз, пустынные просторы быстро проплывали под нами, и Марс проплыл в одиночестве, исчезая в чёрном космосе — Марс, затем серебро Земли, затем тьма. Занавес опустился, зажёгся свет, и мы в молчаливом изумлении направились к выходу.

Когда я повернулся, чтобы уйти, чья-то рука легла мне на плечо, и хриплый голос зазывалы раздался у меня над ухом.

— Эй, он хочет видеть вас внутри — парень, который там всем заправляет. Вернитесь туда, к шестиногому телёнку. Он будет ждать. И скажем так, может, поговорит с вами немного, а?

Удивлённый, я вернулся к шестиногому телёнку — к пологу в задней части шатра и распахнул его. Я оказался за сценой, передо мной был трон и все остальные принадлежности, а марсианин устало развалился на своём не слишком комфортабельном позолоченном сиденье. Над ним склонился человек — настоящий человек. Услышав звон колокольчика, закреплённого на пологе шатра, он развернулся и двинулся мне навстречу, улыбка на его лице стала ещё шире — это был Харви Хендерсон!

— Ну что, старый хрыч, как тебе понравилось шоу? — усмехнулся он. — Довольно сложный фокус-покус, не так ли?

— Блин, Харви, это грандиозно! — ахнул я. — Это больше, чем всё, о чём я когда-либо мечтал. Неудивительно, что они берут по пятьдесят центов, и им это сходит с рук!

— Да, это действительно отличное шоу. Но лучше бы я никогда не видел этого — и его самого. Так не может продолжаться, Хэнк, и я боюсь, что наш союз распадётся очень скоро. Ему всё это надоело, и не мне его винить!

— Ему? О, ты имеешь в виду марсианина — человека с Марса.

— Да, человека с Марса. Забавно, что я столкнулся с ним уже после того, как он перестал хоть на что-то надеяться — забавно и даже жалко. Я просто хотел снова увидеть тебя, Хэнк, чтобы ты знал, что я здесь. Впереди ещё одно шоу, прежде чем начнётся большой шум на улице. Увидимся позже, если, конечно, ты не предпочтёшь поглазеть на старушку Минни, нашу толстокожую одиночку и нашего больного верблюда.

Он вздохнул.

— Для них нет такой уж большой разницы между изъеденным молью верблюдом или беззубым львом и им самим. И он чувствует это гораздо сильнее, чем я. Это не может продолжаться вечно. Но сейчас на это нет времени — увидимся, после большого события. Передай Стиву — зазывале — что я так и сказал.

И я ушёл, чтобы вернуться после того, как большое представление вытеснит толпу с дорожки побочных шоу, и за столовой начнётся шествие. Марсианин по-прежнему восседал на своём огромном троне, но теперь все приспособления для представления были отодвинуты в сторону, а трон повёрнут спинкой к закрытому занавесу, лицом к зажжённой масляной плите, на которой что-то кипело в кастрюле. Харви рассыпал корм для рыбок в двух аквариумах.

— А, вот и ты, — сказал он с нескрываемым облегчением в голосе. — Я боялся, что ты сбежал от меня, а мне понадобится помощь до конца дня. После сегодняшнего шоу — что ж, всякое может случиться. Он сыт по горло.

— Но что ты делал с тех пор, как я видел тебя в последний раз? И откуда он взялся — как он вообще сюда попал?

— Я расскажу тебе, всему своё время. Но прямо сейчас вам лучше познакомиться — он думал о тебе с тех пор, как ты пришёл после шоу. Я думаю, он чувствует родственную душу.

Харви повернулся и заглянул в огромные глаза, которые пристально смотрели на нас. Его губы чуть заметно шевелились, как бывало, когда он прилагал большие умственные усилия. В ответ фигура на троне напряглась, подалась вперёд и, поднявшись на ноги, с трудом двинулась ко мне. Его глаза встретились с моими, задержались на мне, казалось, проникли в самое моё существо и исследовали мою внутреннюю сущность, отыскивая какую-то мысль или эмоцию, жизненно важную для того, кто был их хозяином. Нежно его рука взяла мою — грубая и сухая, безжизненная, как у мумии. На таком близком расстоянии его лицо казалось таким же грубым, как и у любого другого человека, которого я когда-либо видел. Марсианин уловил мои мысли, потому что в его глазах появилось что-то похожее на огонёк — что-то доброе и понимающее юмор. Харви тоже это почувствовал и усмехнулся моему замешательству.

— У меня для тебя сюрприз, Хэнк, — сказал он. — Постарайся держать себя в руках, старина. Не хотелось бы в тебе разочароваться.

Он нащупал затылок марсианина и резко нажал. Раздался негромкий металлический щелчок, слабое жужжание, и тело марсианина медленно, как сдувшийся воздушный шарик, превратилось в смятую груду красной ткани и обрамлённой проволокой псевдоплоти. Осталась только его голова, подвешенная в воздухе, под которой болтался трехфутовый цилиндр из бледно-фиолетового непрозрачного хрусталя. Ещё один щелчок, и огромный череп раскололся прямо за ушами. Харви аккуратно отложил половинки в сторону и отступил назад. Марсианин — настоящий «человек с Марса» — парил передо мной, наблюдая за мной.

Приземистый трехфутовый цилиндр из фиолетового хрусталя, чуть более двух футов в диаметре, переходил в прозрачную полусферу из стекла или кварца, похожую на линзу фонарика. В нём находилась голова марсианина — голова, очень похожая на макет черепа, который её скрывал. У него были маленький поджатый рот и изящный нос, лысина, широкий лоб и большой свод черепа, огромные глаза, но оттопыренные уши исчезли, а кожа лица и лба не была покрыта морщинами.

Всё было гладким, ровным и очень бледным и белым, почти обесцвеченным на вид, в то время как уши, казалось, были заменены неглубокими чашечками по бокам головы. Над головой марсианина и вокруг неё, внутри хрустального шара, висела сеть тончайших серебряных нитей, которые, словно паутинки, уходили вниз, в скрытую внутренность фиолетового цилиндра. Мгновение мы смотрели друг на друга, затем Харви нарушил молчание.

— Он не может издавать звуки в нашем слышимом диапазоне, — сказал он мне, — но у него есть сила, своего рода телепатия, с помощью которой он может выражать себя. Это довольно грубый метод, но я начинаю распознавать некоторые из более абстрактных ментальных впечатлений — без необходимости мыслить образно. Такие вещи его ужасно раздражают — как, полагаю, меня язык глухонемых! Но я могу немного ответить ему, когда он напрягается, чтобы установить со мной связь. Это очень тяжёлая работа. Боюсь, Хэнк, тебе не удастся долго с ним разговаривать. Мне придётся поработать за нас обоих. За последние пять лет у меня было достаточно практики.

— Пять лет? — я задумался. — Не правда ли, в последний раз мы виделись почти пять лет назад на банкете выпускников? Потом ты просто полностью выпал из жизни, в одночасье. Думаю, ты до сих пор числишься в списке пропавших без вести. Что с тобой случилось?

— Он случился, — ответил Харви с улыбкой. — Насколько я понимаю, он появился всего через неделю после того банкета, а ещё через два дня с ним встретился я. С тех пор у нас было много дел. Время пролетело довольно быстро. Я расскажу тебе обо всём.

Видишь ли, он приземлился на каком — то космическом корабле — я пока не разобрался, на каком именно — и когда он отправился на разведку, то наткнулся на фермера, который тут же запер его в силосной яме как угрозу сотворённому богом миру.

Вот тут-то я и взялся за дело. Ты знаешь, я занимался страхованием урожая и хотел взглянуть на силосную яму этого парня, прежде чем сказать что-то определённое. Я увидел марсианина, понял, что фермер знает о нём, и моё любопытство сильно возросло. Он тоже как бы привязался ко мне — наверное, почувствовал, что у него больше шансов наладить со мной общение — и вскоре он всё-таки передал своё первое сообщение.

Я сидел в дверях сарая, он был рядом со мной, когда внезапно мой «Эвершарп» (название механических карандашей) выскочил у меня из кармана и начал бегать по куску нового соснового настила. Он нарисовал картинку — карту Земли — и завис над ней, как бы задавая мне вопросы. Я знал, в чём причина этого явления — однажды я видел, как он орудовал вилами — и уловил идею. Я нарисовал Северную Америку, затем Соединённые Штаты в крупном масштабе и поставил крестик на том месте, где мы находились.

Это было только начало. Довольно скоро я ухватился за идею телепатии — чтобы она заработала, нужны двое — и вскоре у меня уже были общие сведения о нём. После чего я бросил свою работу в страховой компании и нанялся в качестве камердинера и сторожевого пса к марсианину.

Он пришёл на Землю не первым, хотя мы так и не нашли никого из остальных. Всё шло хорошо, пока он не врезался в атмосферный слой Хевисайда, затем потерял управление и упал. Его машина находится глубоко в земле на каком-то склоне холма в западном Канзасе, если её ещё никто не откопал, и мы собираемся её найти.

Трюк!

Вот, пожалуй, и всё, что можно рассказать. Фермеру пришла в голову идея продать его в цирк, и я оказался единственным, кто мог с ним поговорить. Мы вдвоём организовали это шоу, и оно принесло цирку неплохие деньги, но они недовольны. Они увидели, как его электромагнитный контроль искривления пространства может влиять на перемещение предметов, и хотят, чтобы он поднял слона в главном шоу, или что-то в этом роде. Пройдёт совсем немного времени, и они уволят рабочих и заставят его выполнять всю тяжёлую работу в округе! Они, кажется, не понимают, какого умственного напряжения требует от него вся эта левитация и всё такое прочее! Они обращаются с ним хуже, чем с грузовой лошадью! По приказу руководства мы сделали этого механического человека, чтобы придать ему больше физической привлекательности, или что-то в этом роде, и в результате мне пришлось подделать некоторые вещи, которые он мог бы делать прямо, без изоляции, но я не могу подделать их все! На большее мы не способны!

— Но что вы хотите сделать? — хотел знать я.

— Вот тут-то и пригодишься ты, Хэнк. Между нами говоря, мы вытащим его и как-нибудь найдём его космический корабль, а потом — до свидания. Я не боюсь, что будет какое-то массовое вторжение, если он благополучно доберётся домой. Он понимает, что выбрал жалкие экземпляры человечества для общей выборки, но у него нет и особого энтузиазма по поводу того, чтобы забрать с собой жену и детей и поселиться здесь навсегда, что, как я полагаю, и было его изначальной идеей.

В прошлом году мы создали для него новый костюм и осмотрели несколько крупных городов, мимо которых мы проезжали, и, насколько я знаю и могу предположить, он будет держаться поближе к Марсу, когда вернётся, и, более того, он будет поощрять подобные вещи как общепринятую практику. Это тоже очень плохо, потому что мы очень хорошие друзья. Ну, Хэнк, поможешь нам? Выманим у старого профессора фон Темпски его «человека с Марса»?

— Выманим! — без колебаний ответил я. — У меня есть машина на улице. Она может пригодиться. И поверь мне, если с таким человеком, как этот марсианин, обошлись так, как ты говоришь, мы обязаны сделать всё, что в наших силах, чтобы помочь ему! Человечество, должно быть, кажется ему довольно мелкими людишками, и мы должны изменить его мнение, если сможем, и доказать, что не все здешние люди — грубияны и дикари! С точки зрения сравнительного прогресса, я полагаю, мы именно таковы, но нам не обязательно походить на зверей! Конечно, я с вами!

Огонёк в глазах марсианина сказал мне, что он всё понял. Я почувствовал, что независимо от того, преуспеем мы или нет, его мнение о человечестве в целом немного повысилось, и что он доволен нашими усилиями.

Дело сразу же приняло решающий оборот. Действительно, казалось, что мой приход был сигналом к неприятностям. Проходя мимо шестиногого телёнка как раз перед вечерним представлением, я чуть не столкнулся лоб в лоб с крупным, мускулистым немцем, в котором по усам узнал фон Темпски, владельца шоу. Он пронёсся мимо меня и зашагал к цирковому шатру, яростно размахивая в воздухе хлыстом своего мастера манежа. Я сразу понял, что что-то назревает, и первые слова Харви не стали для меня неожиданностью.

— Это случилось, Хэнк! — прорычал он. — Мы просто обязаны вывести его из игры сегодня вечером иначе нас ждёт полный провал. Минуту назад здесь был фон Темпски, и он собирается выложиться по полной!

— Я знаю. Я видел его. Но что он может сделать с марсианином?

— Больше, чем ты думаешь, Хэнк, — с горечью ответил Харви. — Я расскажу тебе всё, и ты сможешь судить сам. Он хочет, чтобы марсианин устроил большое представление сегодня вечером — жонглировал большей частью зверинца или что-то в этом роде. Я сказал ему, что так не пойдёт — что всё дело исключительно в ментальном контроле над огромными силами, заключёнными в этом хрустальном цилиндре, и что ни один разум не может поднять целый цирк и не надорваться. Я пытался объяснить ему, что произойдёт, если эта сила выйдет из-под контроля, ведь шатёр переполнен! Я говорил ему, что это будет настоящая бойня!

Но он упрямый, как свинья! У него есть страховка! Он хочет рискнуть! Конечно, хочет, но как насчёт нас? Как насчёт марсианина? Хэнк, нам пора идти, прямо сейчас. Я сказал, что нам нужно время, чтобы отдохнуть, и что он не должен приближаться к нам до тех пор, пока мы не дадим команду продолжать. У нас есть время. Нам нужно поторопиться!

— Ты прав, Харви, — сказал я ему. — Я подгоню машину к задней части шатра, и вы сможете выскользнуть.

Я приоткрыл полог и замер.

— Приходите скорее, — прошептал я. — И ведите себя тихо.

Он высунул голову из-за полога рядом со мной. Все прожекторы были включены, и на площадке было светло, как днём. Перед шатром выстроились в ряд трое крепких подсобников, а с ними щеголеватый мужчина с рыбьим лицом, который попыхивал большой сигарой. Он установил на ящиках из-под мыла какие-то электрические приборы — статическую машину Уимсхёрста и дюжину больших конденсаторов. Я повернул голову. За шатром стояли ещё двое громил и ещё одна цепочка конденсаторов.

Харви забормотал мне на ухо.

— Это Дуган, менеджер. Это была его идея с самого начала. Я ему не нравлюсь, а он — мне! Посмотри, что у него там — электростатическая машина! Чёрт бы его побрал, он нас связал! Даже малейшее электрическое поле сковывает марсианина, полностью парализуя его контроль. Он будет беспомощен, уверяю тебя! И что мы двое сможем сделать против этих пятерых громил из цирковой банды? Хэнк, он одолел нас, не приложив особых усилий!

Он повысил голос, почти до хриплого крика, и я увидел, как Дуган и громилы обернулись и уставились в нашу сторону. Дуган положил сигару на край коробки и начал крутить ручку автомата Уимсхёрста, генерируя поле. Он свёл контакты, и между ними проскочила крупная голубая искра. Я почувствовал, как Харви вздрогнул. Затем мимо нас пронеслось что-то твёрдое и холодное — марсианин. Он завис в тени шатра, непроницаемым взглядом уставившись на четыре фигуры впереди. Какое-то мгновение он парил в воздухе, затем развернулся, оценил обстановку у нас за спиной и снова протиснулся мимо нас в шатёр. Мы обернулись, чтобы посмотреть на него.

Марсианин метался туда-сюда среди своих приборов, очевидно, обдумывая какой-то конкретный план. Харви видимо понял, что за план, потому что он издал короткий радостный вопль и бросился вперёд, чтобы помочь марсианину, который развернулся к нему лицом. Этот странный мысленный разговор продолжался несколько коротких секунд, затем Харви прибежал обратно.

— У нас всё в порядке, — выпалил он. — Просто будь начеку, и мы скоро придём. Согласен?

— Хорошо! — ответил я, выходя на улицу.

Дуган и его люди всё ещё были там, между нами и моей машиной. Дуган посмотрел на часы. Времени оставалось немного — большое шоу подходило к концу. Внутри послышались глухие удары и негромкие металлические щелчки, затем полы раскрылись, и Харви просунул голову наружу.

— Послушай, — прошептал он, — мы должны их перехитрить. Без вопросов, просто делай, что я тебе говорю, и позже всё образуется. А сейчас иди прямо к машине и, когда я свистну, гони изо всех сил по южной дороге. Понял меня? Не беспокойся о том, куда ехать — вот карта, но не смотри на неё, пока не выедешь за пределы городка. А теперь вперёд!

Я зашагал по узкому проходу между двумя палатками. Четверо мужчин увидели, что я приближаюсь, и напряглись, ожидая неприятностей. Дуган шагнул вперёд и преградил мне путь.

— Минуточку, молодой человек! — прорычал он. — Куда вы идёте и зачем? Разве вы не собираетесь остаться на грандиозный финал сегодня вечером?

— Не собираюсь! — ответил я. — Никакого шоу сегодня. Хендерсон пытается подготовить марсианина, а у меня же назначено свидание. Ещё увидимся.

Громилы приблизились, но, когда Дуган пожал плечами, они расступились, и я медленно подошёл к машине, завёл её, затем уселся на сиденье, возясь с рычагом опережения зажигания. Всё это время я следил за обстановкой в шатре и за тем, что там происходило. Первым вышел Харви, направился к нам, затем наклонился, чтобы завязать шнурок на ботинке. Из-за откидных створок вырвалась вторая фигура и устремилась к двум мужчинам сзади — искусственная, человекоподобная оболочка марсианина. Даже в тени переулка я разглядел, что руки и ноги у него безвольно болтаются, и догадался о плане действий. Почти сразу же факты подтвердили мои догадки.

Дуган прокричал что-то своим людям, стоявшим сзади, а затем сам рванулся вперёд. Худощавое, крупноголовое тело, выглядевшее вылитым марсианином, устремилось прямо на ряд конденсаторов, не обращая внимания на электрическое поле. Дуган почувствовал что-то неладное, резко остановился, затем с проклятием снова кинулся вперёд, когда Харви последовал за марсианином.

Теперь наступил кульминационный момент всего плана. У входа в шатёр появился приземистый цилиндр из светящегося фиолетового кристалла, вокруг которого, словно крошечные спутники, кружили шесть маленьких шаров ярко-синего огня. Громилы застыли в ужасе, разинув рты. Они никогда не видели настоящего марсианина. Но Дуган видел и с воплем обезумевшего команча бросился бежать по узкому переулку, выкрикивая неразборчивые приказы своим людям. В виде маленькой полоски голубого пламени одна из сфер полетела ему навстречу и взорвалась перед его лицом ослепительной вспышкой белого света, ослепив его. С мучительным воплем он, шатаясь, двинулся вперёд, споткнулся об один из канатов шатра и упал ничком, протирая кулаками ослепшие глаза и скуля, как испуганный щенок.

Я отвернулся как раз вовремя. Белое пламя полыхнуло трижды, затем ещё раз — с удвоенной силой. Я снова огляделся. Дуган и его громилы дёргались, как стая обезглавленных кур, и вопили в явной панике. Машина Уимсхёрста представляла собой искорёженные останки рядом с разбитыми конденсаторами, а приземистая фигура марсианина мчалась к моей машине, и ореол голубых лун исчез.

Когда он запрыгнул в машину рядом со мной, воздух за палатками прорезал пронзительный свист Харви, а затем послышался шум заводящегося «Форда». Я развернулся и без промедления помчался по аллее аттракционов к южным воротам со скоростью тридцать миль в час, неуклонно набирая скорость. Я слышал, как Харви едет на север в своём старом автобусе, и, проходя мимо большой палатки, заметил, что фон Темпски и двое его помощников бегут ко входу. Очевидно, за нами будет погоня.

Но Харви позаботился об этом. Полдюжины рабочих, включая старика фон Темпски, высыпавших на улицу из боковых проходов, увидели, как его старый «Форд», рядом с которым, как привязанный, летел марсианин, выскочил за ворота и с головокружительной быстротой помчался на север. Возможно, если бы вопли Дугана были на связном английском, они бы не попались на уловку, но понять его было нелегко, и у нас не было преследователей. Хотя, судя по тому, как мчалась моя машина, я мог бы потягаться с парочкой.

Кроме того, что я убедился, что он находится в безопасности рядом со мной, я практически не обращал внимания на марсианина. Я не мог говорить на его ментальном языке, не мог разделить никаких эмоций, которые он, возможно, испытывал, и, насколько я мог судить, он был просто, покачиваясь на ухабах, лежал мёртвым грузом. Выехав из города, я взглянул на карту, которую дал мне Харви — дорожную карту со стрелкой, указывающей на заправочную станцию примерно в тридцати милях к юго-западу. Очевидно, фермер, который так удачно завладел марсианином, стал одним из многих — «добро пожаловать, путешественники, бесплатная замена масла».

Это, безусловно, значительно облегчило бы поиск нужного места.

Марсианский контроль

Теперь я должен объяснить, что произошло той ночью, в полутехнической манере. Во-первых, в этот цирковой день надвигалась гроза, и на затянутом тучами небе уже вспыхивали далёкие молнии. Меня это нисколько не беспокоило — на самом деле, я скорее наслаждался дикой поездкой по незнакомым тёмным дорогам под аккомпанемент небесного огня и оглушительных раскатов грома. Меня это нисколько не беспокоило, но для марсианина это, должно быть, был сущий ад!

Любое электрическое возмущение на достаточно близком расстоянии приводило в возбуждение нервную систему марсианина. Насколько я понимаю, на Марсе редко бывают электрические бури. Машина Уимсхёрста остановила его, и даже работа двигателя, должно быть, доставлял ему неприятные ощущения, но теперь атмосфера была насыщена электричеством и с каждой секундой насыщала им его. Он, должно быть, был полностью парализован ещё до того, как прошла половина поездки. Позже Харви сказал мне, что именно устройство, расположенное внутри его кристаллической оболочки, позволяло ему функционировать как идеальный громоотвод. После того, как Харви пережил один сильный разряд во время сильного шторма, у него вошло в привычку как можно эффективнее заземлять марсианина при малейшей угрозе шторма. Конечно, я этого не знал.

Как бы то ни было, марсианин высасывал из воздуха высоковольтный газ — его было предостаточно, потому что мы проезжали прямо через центр шторма — и накапливал его в себе и машине. Я никогда раньше не осознавал изолирующей способности автомобильных шин. Мы мчались довольно быстро, и дороги по большей части были ровными, так что корпус автомобиля от земли было достаточно высоко — по крайней мере, некоторое время. А разность потенциалов между нами и воздухом была слишком мала для какой-либо существенной утечки. Сама по себе гроза была кратковременной, и луна уже начала проглядывать сквозь тучи, когда я свернул на последний отрезок нашего путешествия — пять миль, железнодорожный переезд, ещё пять миль, и мы были бы на месте.

На подъём, ведущий к переезду, мы въехали на хорошей скорости. Он не был ни новым, ни ровным, и мы подскочили на нём с такой силой, что при приземлении рессоры просели, и задняя часть кузова оказалась примерно в пяти дюймах от рельсов. Пяти дюймов было достаточно!

Должно быть, всё это произошло за долю секунды, но я почувствовал всё до мельчайших подробностей! Сначала последовала яркая вспышка синего электрического огня и треск разряда! За этим последовал глухой хлопок, когда взорвался бензобак! Марсианин рядом со мной начал полыхать ослепительным белым сиянием, которое всё усиливалось и усиливалось, достигая ослепительного пика, а затем погасло, сопровождаясь треском бьющегося стекла! Машина съехала в кювет, как борзая зарылась носом в ил и мягкую, влажную глину берега, перевернулась, и мы с марсианином пролетели дальше через лобовое стекло! Я упал в грязь — грязно, но безопасно. Он приземлился с таким грохотом, что его цилиндр разлетелся вдребезги, и он оказался полностью беззащитным перед непривычными, недружелюбными условиями планеты Земля. Я подхватил его и понёс по болоту и ручьям, слепо продираясь сквозь низкорослый лесок, затем помчался по открытой местности к неизвестной цели.

Мои руки не уставали под тяжестью марсианина, и я не чувствовал хлеставших нас веток, за исключением тех случаев, когда они хлестали меня по лицу. По сути, я был мёртв, одержим от шеи и ниже. И всё же мозг и разум были живы, наблюдая за этим безумным забегом по пересечённой местности, и, клянусь всеми богами, они наслаждались им! Возможно, если бы я думал о том, что придёт время, когда я должен буду вновь действовать по своей воле и обрести контроль над своими ощущениями, я бы не испытывал такого ликования, но волнение, захлестнувшее меня, было выше всяких разумных пределов. Мы мчались в неизменном темпе, пересекая ферму за фермой, и я сомневаюсь, что кто-либо из людей способен был испытать что-нибудь подобное этому!

Наконец мы вырвались из болота, промчались по покосу, перемахнули через низкий забор и оказались у того, что показалось мне небольшим холмиком сырой земли. В своей новой роли я беспристрастно наблюдал, как мои руки привязывают марсианина к спине моими лучшими подтяжками, затем погружаются в землю на склоне холма и начинают скрести и рыть её, как собака, идущая по следу крота. Очевидно, в этом холме было что-то, что мы — я — хотели найти, и что нужно было найти срочно. Я лениво наблюдал за собой, с нетерпением ожидая результатов своих бурных поисков, а голова марсианина с нетерпением выглядывала из-за моего плеча.

Слой почвы был тонким, фута четыре или меньше в глубину, а под ним лежала огромная глыба какого-то обожжённого металла. Теперь я знал. Это был космический корабль марсианина, спрятанный на некотором расстоянии от фермы, где Харви наткнулся на него. Вместо того чтобы неторопливо следовать по извилистой дороге, мы пересекли Канзас и оказались прямо на этом свеженасыпанном холме, из-под которого что-то взывало, взывало через мили пространства к марсианину. От цирка расстояние было слишком велико, чтобы расслышать его, но по мере того, как мы приближались к нему сквозь ночь, голос того, что скрывалось там, звучал всё сильнее, нарастал, пока не проник в мозг этого человека с планеты Марс и не призвал его и меня к себе.

Земля скрывала узкий люк в борту корабля. Когда отвалился последний заросший сорняками ком, я, точно зная его механизм, крутанул рукоятки, отвинчивая и отодвигая его в сторону. Я забрался в образовавшуюся щель, низко пригнувшись, прополз на четвереньках сквозь кромешную тьму ко второму скользящему люку, который закрылся за нами, и дальше в открытое пространство, где я мог выпрямиться и нащупать на стене какую-нибудь кнопку или выключатель, а затем повернуть его. Вспыхнул яркий свет. Мы были внутри марсианского космического корабля!

Как я ни старался, я так и не смог вспомнить ни одной детали из нагромождения приборов, которое меня окружало. Возможно, на мою память была наложена печать забвения, прежде чем марсианин покинул меня. У меня осталось только впечатление, что я нахожусь внутри огромного эмалированного шара, а в нём — масса бесшумных механизмов — огромные шины, идущие к лучевым трубкам, размеры которых превосходят мои самые смелые мечты, циферблат за циферблатом и клавишная панель за клавишной панелью, могучие механизмы движения и разрушения, а в центре — круглый экран из матового стекла, усеянный кнопками и рычажками — что-то вроде пульта управления. Но у дальней стены стоял огромный резервуар из голубоватого хрусталя, наполовину заполненный молочно-белой жидкостью. Я бросился к нему, руки с лихорадочной поспешностью сорвали герметичные крышки, и марсианин встревоженно склонился над моим плечом.

Наполовину погрузившись в жидкость, с крошечными синими губками и закрытыми глазами, там плавала миниатюрная копия человека с Марса! Мои руки осторожно поднесли его к лицу рядом с моим, затем быстро и уверенно перенесли его через сферу в другой шкаф, купающийся в розовом свете двойных трубок, положили его на подушку из мягкой голубой ткани и начали искусно манипулировать тонко градуированными циферблатами, установленными над аппаратом, регулирующими тепло, кислород, влажность. Несколько минут, долгих минут, мы смотрели на маленькую фигурку, такую неподвижную и белую, лежащую на голубой подушке. Затем его крошечные нити зашевелились, мерцая на холодном мертвенно-белом теле, губы снова стали пунцовыми, а глаза открылись, удивлённо огляделись по сторонам и остановились на нас.

Мгновение они рассматривали нас с мудростью, не подобающей ребёнку любой породы или планеты, взглянули в сторону и вернулись. В них зазвучал слабый призыв. В ответ мои руки снова забегали по циферблатам. Сбоку от шкафчика появились механические пальцы, протянули капсулу с какой-то бесцветной жидкостью, которую младенец проглотил. Очевидно, он был ещё недостаточно взрослым для более грубой диеты взрослого марсианина. Он снова внимательно посмотрел на нас, затем его глаза закрылись, и он заснул.

Теперь мы были в другом конце помещения и осматривали резервуар. Молочная жидкость стекала вниз, обнажая сеть тонких проводов, натянутых по всем стенкам резервуара. Марсианин изучал их из-за моего плеча, теребил то тут, то там, позволяя нескольким своим серым нитям поработать с ними. Затем он внимательно осмотрел приборную доску рядом с резервуаром, проверяя каждый циферблат и клавишу своими исследующими, проникающими нитями.

Теперь я начал понимать. Это был своего рода инкубатор, предназначенный для контроля и отсрочки странного искусственного «рождения» марсианского младенца до того момента, когда Земля будет готова принять его. Это хрупкий аппарат не смог функционировать должным образом и чуть не убил марсианского детёныша, прежде чем его мысленные крики привели помощь издалека. Мои размышления были грубо прерваны, когда мои руки вырвали клапан из трубопровода и с сердитым лязгом швырнули его на металлический пол, а ноги превратили его в груду металла и ткани. Очевидно, марсиане обладают таким же характером, как и земляне.

Теперь мы открыли что-то вроде шкафа в стене и достали оттуда один из хрустальных цилиндров, подобных тем, что марсианин носил раньше. Я снял марсианина со спины и осторожно опустил в цилиндр, обшитый проводами: теперь сверху торчала только голова и несколько тонких нитей. Одна за другой серые нити исчезали. Мало-помалу меня охватила такая душевная и телесная тоска, какой я больше никогда не хотел бы испытывать. Последняя тонкая нервная нить скользнула в трубку, и когда всё ощущение моего жестоко избитого тела захлестнуло меня одной огромной волной режущей боли, я без чувств повалился на пол.

Марсиане — люди, несмотря на их неземную телесную форму. Он заботился обо мне, пока я лежал без сознания от перенапряжения в теле, которое он позаимствовал и так жестоко использовал. Через несколько дней он отважился приблизиться к ферме, которая должна была стать нашей целью, и нашёл там Харви, с тревогой ожидавшего вестей о нас. И как только ко мне вернулись чувства, он вывел меня во внешний мир и передал Харви, избитые развалины того, кем я был, но быстро набиравшиеся сил под действием целебных лучей и лекарств другой расы и планеты.

На мгновение, прежде чем вернуться в сферу, он завис надо мной. Хрустальный шлем откинулся назад, и две тонкие нервные нити, протянувшись вперёд, нащупали ещё не зажившую рану на моей руке. Короткое сообщение — одна картинка — затем связь прервалась, купол закрылся, и человек с Марса исчез в темноте воздушного шлюза. Харви отвёл меня обратно к краю болота, где мы присели в ожидании.

Люк был закрыт, запечатан изнутри. Теперь в глубине холма послышался грохот, словно от огромных скрытых двигателей, и вдруг — вспышка сияющего золотого света, грохот воздуха, град падающих комьев земли, и марсианский космический корабль исчез навсегда.

Одно остаётся невыясненным. Что побудило марсианина снова выдержать мучительное давление земной атмосферы в тот единственный момент, когда установилась связь и в моём мозгу промелькнула мысль-послание? Что это было за послание? Существует несколько ответов.

Харви никогда не допускался на борт космического корабля. Его научные познания могли сделать его опасным для душевного спокойствия жителей Марса. Что касается меня, то один момент контакта стёр из моего мозга все подробные сведения о механизмах корабля. Остались только общие моменты, а вместе с ними и та последняя картина, которая неизгладимо запечатлелась в моей памяти, когда марсианин почувствовал неосознанное, невысказанное недоумение в моём сознании. В это короткое мгновение я представил себе земную мать и смеющегося ребёнка у неё на руках и понял ответ на загадку, которая волновала мои мысли в течение многих дней. «Человеком с Марса» была женщина!

© Перевод: Андрей Березуцкий (Stirliz77)

Content

Миллер Питер Шуйлер Человек с Марса

Питер Шуйлер Миллер Человек с Марса