У городских ворот

Памяти моего друга, художника

Владимира Богдановича,

ленинградца, павшего в битве

за Ленинград.

Часть первая

ЖИЗНЬ В ГОРОДЕ СТАРОЗАВОДСКЕ

Семья Федичевых

Я родился в октябре 1925 года в маленьком городе Старозаводске, выросшем, как ясно из самого его названия, вокруг старого большого завода.

Завод находился в центре города. Кирпичные стены, окружавшие его, тянулись на многие километры. Заводские дворы нельзя было обойти за день. В пасмурную погоду свет заводских мартенов освещал облака. Рев и грохот завода были слышны в городе днем и ночью. По вечерам и завод и город сияли электрическим светом, ветер раскачивал тысячи ламп; на заводских дворах гудели маневровые паровозы. В саду играл оркестр. В маленьких домиках хозяйки, поглядывая на часы, ставили сковороды на огонь, самовары уже начинали шуметь. Мимо окон проходили гуляющие. Кусочек песни, взрыв смеха, обрывок фразы влетали в окно. Картошка дожарена, самовар закипел, шаги остановились у крыльца. Хозяин пришел о работы.

Прадед мой — Алексей Николаевич Федичев умер в 1917 году, за восемь лет до моего рождения. Он был крестьянином деревни Перечицы, находившейся километрах в ста от Старозаводска. После освобождения крестьян, оставшись с нищенским наделом, без лошади и коровы, он ушел в Старозаводск и поступил на завод чернорабочим. Жена его осталась в деревне и с трудом поддерживала убогое хозяйство. Когда подрос старший сын, прадед забрал его к себе. Младшего сына прабабка не отдала. Поэтому дед мой, Николай Алексеевич Федичев, вырос слесарем, коренным старозаводским рабочим, а брат его — Александр Алексеевич, дядя Саша, как все его называли у нас в семье, — был и остался крестьянином деревни Перечицы.

Летом нас, ребят, отправляли иногда к дяде Саше. У него было два сына, — мои дяди, причем младший был почти одного со мною возраста. Это были здоровые парни, большие знатоки грибов, рыбной ловли, техники разжигания костров и великого искусства игры в рюхи.

Дядя Саша был человек очень тихий, и в доме командовала его жена Авдотья Терентьевна. Все, что она делала и говорила, казалось дяде Саше замечательно умным. Сидит он, помню, за столом, допивая шестой стакан чая, а она судит и про правление, и про сельсовет, и про соседей. Дядя Саша молчит и только иногда посмотрит на меня и кивнет головой на жену, как будто хочет сказать: видел, какая?

Тем не менее, в важных вопросах выходило всегда как-то так, что решал дядя Саша. Тетка обо всем судит, все как будто решает, а потом замолчит и спросит совсем другим тоном, тихо, серьезно:

— Ты, Саша, как думаешь?

Дядя Саша помолчит минутку, погладит усы, как будто бы застесняется, и так же тихо ответит:

— Я, мол, думаю так-то и так-то.

И уж как он сказал, так тому и быть.

Добрая она была женщина, Авдотья Терентьевна. Бывало, вернемся мы с Сеней и Пашкой с рыбалки или с затянувшейся прогулки по лесу, грязные, черные, в разорванных штанах, в лохмотьях вместо рубашки, тетка набросится и начнет орать, что мы чуть-чуть не убийцы и уж во всяком случае скоро пойдем разбойничать, — а сама в это время суетится, носится взад и вперед, и, глядишь, на столе уже яичница с салом, творог, и сметана, и пироги, и новые штаны приготовлены, и в саду, в холодке, постланы всем троим мягчайшие и удобнейшие постели.

В последние годы, когда я туда приезжал, все уже несколько изменилось. Пашка женился на тихой и скромной девушке, и Авдотья Терентьевна кричала теперь не только на сына, но и на невестку, особенно когда появились внучата, — а они родились через год после брака и сразу двое — мальчик и девочка. Ужасно расходилась тетка, когда дело касалось внучат, тут уж голос ее гремел, как иерихонские трубы. «Детоубийца» — было, кажется, самым мягким словом, каким она награждала невестку, если, не дай бог, у Васи (так звали внучка) или у Танечки (так звали внучку) была мокрая пеленка или не спущен полог от мух. Впрочем, и теперь ни сын, ни невестка не боялись ее. Они были веселою дружною парой и спокойно выслушивали ее крик, зная, что зла в ней нет и кричит она для порядка.

Я вспоминаю уютный просторный дом на горушке над озером, огород, в котором мы, бывало, играли в разбойников, полянку, где происходили исторические состязания в рюхи. Тихими вечерами стол выносился и ставился под большой березою перед домом. Внизу, за озером, лес становился черным, темнота наступала со всех сторон; бабочки слетались на свет лампы; негромко шумел самовар; дядя Саша читал газету, чуть шевеля губами, а тетка, закончив все дела и накричавшись за день, штопала или шила. Я, бывало, сижу, клюю носом, и видится мне, что в лесу выходят из берлог страшные звери, и представляется мне, что я спасаю от этих зверей девушку неслыханной красоты. Вот начал я вспоминать и не могу оторваться, и снова становится мне как будто двенадцать лет, и снова хочется выйти на бой со страшными лесными зверями.

История заводской линии фамилии Федичевых — это обыкновенная история кадровой рабочей семьи. Жизнь в углу, субботняя выпивка, тоскливые песни под гармонь. Сходки, увольнения, забастовки, гулянья в саду, нищета, любовь, которую нечем украсить, тоска томительных вечеров, красный бант на гитаре, низкий потолок трактира, ржавая селедка; высокая верность товарищам, великие чувства, рожденные в густом дыму полпивной.

В свое время женился дед, родился мой отец, подрос, обучился делу, начал работать, женился.

Из особенно важных событий отмечу большую стачку, так называемую старозаводскую оборону, в которой участвовали три поколения моей семьи: прадед, дед и отец. Отцу было тогда девять лет, он был связным и проносил через полицейские кордоны важные донесения. Перед революцией Федичевы купили маленький домик на Ремесленной улице. В семнадцатом году родился мой старший брат Николай. В этот год погиб в уличном бою мой прадед, — уже глубокий старик, взявший винтовку, несмотря на старость. В этом же году отец мой ушел воевать, оставив жену с новорожденным мальчиком.

Мальчик этот был старший мой брат Николай.

Вернулся домой отец только в начале 1922 года. Коле шел в это время пятый год. Он встретил отца восторженно. Мать никак не могла притти в себя. Она то плакала, то начинала смеяться. Дед постарел. Он, впрочем, был попрежнему резок в разговоре, держался подтянуто и, несмотря на хмурый свой вид, любил пошутить.

Вечером собрались друзья. Отец рассказывал про гибель бронепоезда «Старозаводский рабочий», на котором он служил артиллеристом, про Ростов, про Батайск. Он рассказывал, опуская все тяжелое и печальное, останавливаясь больше всего на смешных и веселых случаях. Старозаводцы, перебивая друг друга, рассказывали про голод и про разруху и тоже вспоминали больше веселое и смешное. Мать слушала рассказы отца и смеялась вместе со всеми, а потом уходила в соседнюю комнату и плакала там одна, потому что она угадывала за веселыми рассказами отца бессонные ночи, смертную тоску, страшное напряжение воли. Про голод и про разруху, которые они пережили здесь, в Старозаводске, она все знала сама.

Брат Николай не ложился спать. В суматохе о нем забыли. Он тихонько сидел за столом, стараясь не обращать на себя внимания, и слушал рассказы отца. Хотя ему было только четыре года, он ясно запомнил этот вечер, керосиновую лампу на столе, воблу на тарелках, водку в стаканах и смеющиеся, веселые лица старозаводцев. Он уснул под рассказы, и ему свилась веселая война, смеющийся отец, веселая стрельба из нарядных пушечек.

Он не мог еще знать в четыре года, про какие тяжелые и страшные вещи можно рассказывать, весело смеясь.

Время игр и драк

В то время, как брат Николай сидел за столом и слушал рассказы отца, в соседней комнате на кровати спала маленькая двухлетняя девочка, спала и порою всхлипывала во сне. Это была Ольга, названная моя сестра, привезенная отцом с фронта. История ее такова. Когда отец служил в дивизии Котовского, был у него друг, одесский грузчик — Алексей Иванович Сошников. Это был огромный, широкоплечий парень, необычайной силы и храбрости. В свободные вечера, после походного дня, Сошников рассказывал отцу об Одессе, а отец Сошникову о Старозаводске. У Алексея Ивановича в Одессе осталась жена. Он показывал отцу ее фотографию. Это была маленькая худенькая женщина, гречанка, дочь одесского моряка и контрабандиста. Полюбив Алексея Ивановича, она бежала из отцовского дома, потому что отец не хотел ее выдавать за грузчика. Вечерами она сидела у мужа на коленях, прижимаясь головой к широкой его груди, и пела ему грустные и протяжные песни контрабандистов. Через год после брака она родила ему дочь, голубоглазую, как отец, темноволосую, как мать.

Сошников и отец сговорились, что если один из них погибнет — другой поможет семье погибшего.

В конце 1921 года Алексей был убит. Его похоронили у дороги, и Котовский помянул его перед строем.

Демобилизовавшись, отец прежде всего поехал в Одессу. Семью Алексея он нашел в ужасающей нищете. Жена была больна сыпным тифом и лежала в бреду. Дочку подкармливали соседки. На другой день больная умерла. Отец купил гроб, нанял телегу и один проводил покойницу на кладбище. В тот же день он выехал домой вместе с двухлетней девочкой. Он рассказал все это матери очень коротко, не вдаваясь в подробности, — отец не любил сентиментальных историй, — и, погладив девочку по голове, сказал: «Пускай растет — Кольке подруга будет». Мать не спорила. Очень скоро она и сама привязалась к девочке.

Когда я начинаю себя помнить, разница между родными детьми и приемной дочерью уже не чувствовалась ни в чем.

Недалеко от нашего дома было озеро, и метрах в двух или трех от берега из воды торчал остов полузатонувшей баржи. На палубе сохранилась будка шкипера, через люк можно было проникнуть в трюм, который только до половины был заполнен водой и поэтому в нем можно было тоже играть. Баржа эта служила местом игр нескольким поколениям мальчишек. В мое время, так же, как и раньше, стайки матросов десяти-одиннадцати лет отроду населяли призрачный этот корабль, совершали на нем путешествия, терпели кораблекрушения, сражались с пиратами. До сих пор, когда попадается мне в руки добротный, старый морской роман, я вспоминаю маленькое наше озеро, ровные убогие берега, поросшие тростником, и старую, полуразвалившуюся баржу, на которой я пережил столько замечательных приключений.

Насколько я сейчас вспоминаю, в этих играх Николай никогда не был коноводом. Придумывала все обычно Ольга или Пашка Калашников, сын главного механика. Брат был покладистый и веселый товарищ, но у него нехватало фантазии, он только добросовестно выполнял то, что ему говорили другие. Фантазия в избытке была у Ольги. Я помню ее запертой в трюме, поднимающей восстания пиратов против своего атамана, я помню ее на костре, бесстрашно смотрящей в глаза диким огнепоклонникам, собирающимся ее сжечь, и смелой разбойницей, и дочерью богатого Гациендадо. На Колю мы часто сердились. Ольга считала, что убивает он очень плохо и что ни одна красавица не испугается, когда он ее похищает, потому что чего же бояться человека с таким добродушным лицом? Николай, улыбаясь, выслушивал упреки, и неизгладимое добродушие сияло в его глазах.

Зато в спорте он был всегда первым. Спортивные состязания нравились ему больше, чем игры в разбойников и кораблекрушения.

Очень добрый он был человек. Впрочем, когда мне было лет восемь, я увидел его разъяренным и понял, какая сила скрывалась под его добродушием.

Дело было так. Мы играли на барже в «Невесту солнца». Нас было очень мало, кажется, человек пять. Коли не было. Он ушел смотреть заводские состязания по легкой атлетике. Совершенно неожиданно на нас напала ватага ребят из деревни Тулино, — эта деревня находилась километрах в двух от нашего города. Они давно уже сидели в тростниках, наблюдая за нашей игрой. Среди них были здоровые парни лет по семнадцати. Ольга и Пашка Калашников сумели вывести их из терпения. Особенно Ольга была остра на язык. Парни всерьез обозлились и, невзирая на принадлежность Ольги к слабому полу, дали ей парочку макарон, — так назывался удар по шее. Ольга в ответ изловчилась и очень больно дернула одного из них за ухо. Они стали ее бить уже всерьез. Ольга терпела молча, сжав зубы, хотя слезы текли по ее лицу. И тогда на баржу ворвался Николай. Никто из нас не заметил, как он вышел на берег и как прошел по тоненьким дощатым мосткам. Он сразу приступил к делу. Он заехал в ухо тому парню, который бил Ольгу, с такой неожиданной силой, что тот секунд десять не мог понять, что произошло. Второго он сбросил в воду. Тут на него набросились все сразу. Он бился руками, ногами и головой. Я никогда не видел у него такого лица. Он стиснул зубы, и глаза у него стали холодные и жестокие, и самое удивительное, что вся ватага деревенских ребят, тренированных и здоровых, ничего не могла с ним поделать. Он, казалось, не замечал боли. Скоро еще один полетел в воду. Другому он подбил глаз, так что тот заскулил и выбыл из сражения. В это время мы ободрились и ринулись Николаю на помощь. Следует, однако, сказать, что в сущности победа была одержана им одним. Тулинские удалились с позором, осыпая нас бессильными проклятьями. Николай смотрел им вслед, тяжело дыша, еще сжимая кулаки. Но очень скоро он отошел и улыбнулся немного смущенной улыбкой.

Учился Николай в ФЗУ. День, когда он впервые, в качестве ученика, пришел в механический цех, был в нашем доме отмечен пиршеством. Зарезали поросенка, собрались товарищи отца и товарищи деда, был провозглашен тост за нового слесаря, и дед, растрогавшись, произнес речь. Он говорил о фамильной чести, о добром имени рода Федичевых, которое должен поддержать Николай. Николаю налили стопку водки, и он осушил ее, не моргнув глазом. Мать пришла в ужас, а товарищи отца заявили, что в парне видна порода и что из него будет толк. Николай был очень смущен и, кажется мне, счастлив. Ответная речь его была коротка. Он сказал, что отец хороший мастер и дед хороший мастер, так что, если они ему помогут, он надеется чему-нибудь научиться.

Гости давно разошлись, и мать убрала со стола, а отец и Николай долго ходили по двору и разговаривали, как два товарища. Я не знаю, о чем они говорили, но помню, как шагали они в ногу, оба широкоплечие, коренастые. Помню ласковые нотки в голосе отца, которые можно было уловить, хотя его голос еле до меня доносился.

Одна только фраза неприятно прозвучала в этот вечер, и сказана она была Ольгой. Когда выпили за будущего слесаря, Ольга вдруг спросила отца:

— А разве, папа, ты не хочешь, чтобы Николай учился?

— То есть как не хочу? — удивился отец. — Ему еще много придется учиться. На хорошего слесаря совсем не так легко выучиться.

Ольга наморщила лоб, — у нее была манера как-то особенно морщить лоб, когда она чего-нибудь не понимала или не могла что-нибудь объяснить.

— Я не об этом, — сказала она. — Неужели ты не хочешь из него сделать более… более…

Она запуталась и смутилась. Гости и отец строго смотрели на нее. Они очень хорошо поняли, что она хотела сказать.

— Быть слесарем, — сухо сказал отец, — это и трудно, и почетно, и важно. Ни я, ни мой отец, ни мой дед, никогда не стыдились своей работы.

И сразу же перевел разговор на другую тему.

Первая вечеринка

Я помню свой восторг, когда Ольга и Николай впервые взяли меня с собой на вечеринку. Мне было в это время четырнадцать лет, и я учился в шестом классе средней школы. Костюма у меня еще не было, я носил толстовку, но Николай дал мне крахмальный воротничок и повязал галстук радужной расцветки. Отец очень интересовался нашими сборами, внимательно оглядел Ольгу в новом шелковом платье, решил, что у меня очень солидный вид, расспрашивал, много ли будет народу и кто именно, посоветовал Николаю, как лучше направить бритву.

В девять часов за нами зашли Колины друзья, и мы отправились. Вечеринка была у Калашниковых. Отец Пашки уехал в командировку, и Пашка выпросил у матери разрешение собрать гостей. У них была большая квартира в новом доме ИТР, с балконом, стенными шкафами, мусоропроводом и еще какими-то чудесами техники, которыми Пашка невероятно хвастал. Ребята его дразнили за хвастовство, но он не смущался. Впрочем, главным предметом его гордости было не это. У него был заграничный патефон и много заграничных пластинок. Гости были одеты очень нарядно, в пестрых галстуках и крахмальных воротничках. Я не узнавал наших заводских ребят. Они были необычайно торжественны, подчеркнуто вежливы с девушками и танцовали удивительно плавно. Я, по молодости лет, думал, что нам, рабочим, так вести себя не полагается, поэтому я держал себя нарочито грубовато, и остальные смотрели на меня удивленно. Впрочем, бо́льшую часть вечера я молчал и только раза два или три открыл рот. Когда Пашка Калашников, торжественно распахнув дверь, галантно сказал: «Пожалуйте, товарищи, ужинать» и, предложив Ольге руку, проследовал с ней в столовую, я вдруг, неожиданно сам для себя, сказал сиплым басом: «Ну, что же, пошамаем» — и тотчас же подумал, как в сущности хорошо было бы провалиться сквозь землю. За ужином я попробовал ухаживать за соседкой и, страшно покраснев, сказал: «Водки выпьем?» Я собирался произнести эти слова басом, но сорвался на дискант. В этом возрасте никогда нельзя ручаться за собственный голос. Я так смутился, что отвернулся, и до сих пор не знаю, что мне ответила соседка. Когда я в следующий раз на нее посмотрел, она, смеясь, чокалась с Ваней Андроновым и, кажется, обо мне и думать забыла. С горя я придвинул чайный стакан, твердой рукой налил его до половины водкой, залпом выпил — и сразу охмелел. Я еще не отнял стакана ото рта, когда раздался испуганный голос Ольги: «Леша, что ты делаешь?» Но мне уже было море по колено. Я крякнул, как крякал, бывало, дед после чарки, и потянулся через весь стол доставать собственной вилкой из селедочницы кусок селедки. Локоть я окунул в соус, но не смутился. Мне вдруг пришло в голову, что все эти люди, сидящие за столом, — просто буржуи какие-то и что, чорт подери, не стану же я к ним подлаживаться. Я вспоминаю, что я объяснял кому-то, что, мол, по-нашему, по-рабочему… что именно по-рабочему, я уже не помню. Может быть, я сам добрался до дивана в соседней комнате, а может быть, Николай и Ольга довели меня до него. Я заснул и проспал, видимо, часа два. Проснулся я от острого чувства стыда, которое, кажется, мучило меня и во сне. Осторожно приоткрыв глаза, я увидел, что лежу на диване, в комнате, застланной большим ковром, освещенной лампой под оранжевым абажуром.

В соседней комнате играл патефон и танцовали. На другом конце дивана сидели Ольга и Пашка Калашников. Я вспомнил свой позор и снова закрыл глаза, боясь, как бы они не увидели, что я проснулся.

«Чорт с ними, — думал я. — Нужны они мне все!» Я представил себе, как я кончаю школу, поступаю на завод, изобретаю двадцать новых машин, и Пашкин отец умоляет меня притти к нему в гости, но я говорю, что, к сожалению, занят, нет у меня времени шататься по гостям.

В это время я услышал негромкую фразу Ольги:

— Пусти, слышишь!

— Оля, — сказал Пашка и замолчал.

Я их не видел. Если можно так выразиться, я слышал как они молчали. Потом я услышал вздох Ольги. Она встала и вышла на середину комнаты. Я теперь видел ее. Она стояла, невысокая, тоненькая, в черном шелковом платье, и впервые в жизни я понял, как она хороша.

— Оля, — повторил Пашка, вставая с дивана.

Он подошел к ней и обнял ее за талию. Она отвела его руку.

— Оля, — опять повторил Пашка и замолчал. У него перехватило дыхание.

С тех пор прошло уже много лет, но я до сих пор помню то чувство ужаса, которое охватило меня. Я был очень скромный мальчишка и впервые услышал в голосе Ольги и в Пашкином голосе, что-то еще непонятное мне, но страшно меня взволновавшее.

— Оля, — сказал Пашка, — ты поедешь со мной.

— Ерунда, — ответила Оля, — никуда я с тобой не поеду.

Пашка обнял ее и поцеловал в висок.

Ольга стояла молча, полуотвернувшись от Пашки. А я в страхе закрыл глаза. Это был безотчетный страх, как будто я взглянул на мир сквозь какое-то стеклышко и увидел, что мир не тот, что мир страшный и незнакомый. Я лежал, зажмурив глаза, и молил судьбу, чтобы ничего не слышать и не видеть, и действительно ничего не слышал, но почувствовал вдруг, как что-то в комнате изменилось. Я открыл глаза. В дверях стоял Николай.

— Василий говорит, что здесь пластинки, — сказал Николай немного неискренним голосом, взял пластинки со столика и вышел.

— Он ничего не заметил, — сказал не совсем уверенно Пашка.

Ольга повела плечами, рукой поправила волосы, повернулась к Пашке и сказала с тоскою в голосе:

— Неужели ты не понимаешь, что он просто боится, чтоб нам не было неприятно.

Она вышла в соседнюю комнату, и Пашка выскочил вслед за ней.

Я еще полежал полчаса или час, попрежнему мучаясь стыдом и раскаянием, пока Николай и Ольга не растолкали меня. Я сделал вид, что проснулся. Они постарались смягчить тяжесть моего положения. Я думаю, что из-за меня они задержались и уходили последними. Пашка тоже куда-то скрылся, чтоб меня не смущать.

Мы вышли на улицу втроем. Была ясная звездная ночь. На крылечках, обнявшись, сидели пары. Где-то далеко-далеко еще играл гитарист. Негромко и монотонно гремел завод. Николай и Ольга подшучивали надо мной, но очень мягко, так что я уже в середине пути перестал считать себя опозоренным. Нам открыла дверь заспанная мать, мы с Николаем простились с Ольгой, пошли к себе в комнату, и я моментально уснул, так что не знаю — хорошо ли спал в эту ночь Николай.

Ольга покидает наш дом

В 1939 году Пашка Калашников кончил электротехнический институт, за несколько лет перед этим созданный при нашем заводе, и уехал в Тбилиси — строить электростанцию. Следующим летом он приехал в отпуск. Он был великолепен — в туфлях, сделанных не то из рыбьей чешуи, не то из кожи молодого мамонта, и в шляпе, привезенной, по его словам, из Буэнос-Айреса. При всем том он был попрежнему славным парнем, очень веселым и легкомысленным. Отпускные деньги он спустил в первую же неделю и потом занимал у всех, кто попадался под руку. В этом, впрочем, не было ничего дурного, потому что, пока у него еще были деньги, он так же и угощал всех, кто попадется. У нас он бывал часто, — опять пошли вечеринки, каждый вечер все мы ходили в сад, танцовали и пили пиво. Пашкины сверстники окружали его толпой, и он очень смешно им рассказывал про тбилисские шашлычные и вообще про южную жизнь. Потом он уехал, и жизнь пошла, как говорится, своим чередом, — немного однообразная, скромная жизнь нашей семьи. Ольга училась в геологическом институте и жила в областном центре в общежитии института. Хотя до областного центра от нас было сто двадцать километров и поезд шел четыре часа, она приезжала к нам каждую субботу и гостила до утра понедельника. И каникулы, разумеется, проводила у нас. От Пашки приходили письма. Николай их всегда аккуратно складывал на Ольгином столике. В Ольгиной комнате все сохранялась так, как будто Ольга еще продолжает с нами жить, — стояла ее кровать, ее столик. Однажды, я помню, Ольга долго разговаривала с отцом в его комнате, они говорили очень тихо, но голос отца звучал грустно, а потом он поцеловал Ольгу, и она вышла с заплаканными глазами. В другой раз, придя домой, я застал Ольгу с матерью. Они сидели, обнявшись, в темноте, хотя было уже поздно, и, когда я вошел, Ольга целовала мать и тормошила ее, а мать сказала: «Дай тебе бог, Оленька», вытерла глаза фартуком, шмыгнула носом и пошла ставить самовар.

Единственный человек, — кроме меня, разумеется, — который казался непосвященным в суть этих разговоров, был Николай. Он, повидимому, ничего не знал и не замечал. Меня очень обижало, что я оставлен в стороне и что со мной не считают нужным советоваться, поэтому, предполагая, что Николай, который находится в одинаковом со мной положении, тоже должен обидеться, я решил с ним заключить союз. Однажды вечером мы возвращались с ним из кино, и я спросил:

— Слушай, Коля, ты замечаешь, что у нас как будто с Ольгой что-то не в порядке?

Николай внимательно посмотрел на меня.

— То есть, как это не в порядке?

Я рассказал о ее разговоре с отцом и о разговоре с матерью и изложил целый ряд своих наблюдений, казавшихся мне очень тонкими. Коля выслушал меня, не перебивая, и потом долго молчал.

— Коля! — окликнул я его. Он рассеянно на меня посмотрел. Он, кажется, глубоко задумался.

— Ерунда все это, Леша, — сказал он. — Мало ли о чем могла Ольга говорить с родителями. Нас, мужчин, это не касается.

«Нас, мужчин», — польстило мне до такой степени, что я потерял интерес ко всему остальному и совершенно согласился с Николаем.

Прошло две недели, и все разрешилось самым неожиданным образом. В субботу приехала Ольга, и мы сели обедать. Я заметил, что Ольга не такая, как всегда. Отец, отправляя в рот ложку за ложкой, спросил, что за неделю произошло в институте. Она отвечала коротко и больше занималась супом, а потом вдруг положила ложку и сказала подчеркнуто безразличным тоном:

— Между прочим, пришла разверстка на практику.

Николай быстро поднял глаза на нее и сразу же опустит их опять. Отец продолжал есть суп, как будто его не интересовало Ольгино сообщение. Поэтому я понял, что произошло что-то очень важное. Не мог отец не обратить внимания на такую новость. Я посмотрел на мать и увидел, что по ее лицу текут слезы.

— Ну, — спросил отец, — куда же тебя назначили?

Он смотрел в тарелку, и я, еще не понимая, в чем дело, почувствовал неловкость и тоже опустил глаза.

— В Тбилиси, — услышал я голос Ольги.

— Ну, что ж, — ласково сказал отец, — проведешь лето на юге, загоришь. Природа там, говорят, красивая.

Он взял графин, налил водки деду, Николаю, себе, потом покачал головой и сказал:

— По такому случаю всем надо выпить.

Он достал еще три рюмки и налил всем. Мы чокнулись, и мать вдруг обняла Ольгу и поцеловала. Тут уж слезы полились у нее в три ручья, и от волнения она пролила водку. Отец налил ей снова, чокнулся и выпил.

Тогда Ольга протянула рюмку Николаю. Николай все это время сидел молча, но тут он поднял свою рюмку, посмотрел Ольге прямо в глаза и сказал:

— Желаю тебе счастья, Оленька.

Он чокнулся, улыбнулся и выпил, а Ольга вдруг поставила рюмку на стол и заплакала. Сначала все старались не замечать ее слез, думали — она успокоится, да куда там! Она и рыдала, и улыбалась, и потом, сквозь рыдания, сказала:

— Вы простите, я что-то разволновалась, — и ушла к себе в комнату.

Все сделали вид, что ничего тут особенного нет; доели суп, съели второе. Мать отложила Ольге котлет, сказав:

— Успокоится и поест. А то устала, бедная. Как их там, в институте, гоняют!..

Дед пошел к себе — тачать сапоги. Отец сказал, что он хочет прилечь, мать ушла на кухню. Николай походил по комнате, а потом постучал к Ольге в дверь. И Ольга сразу ответила, как будто ждала его:

— Да, Коля, войди.

Он вошел и оставался там очень долго — часа два, наверное. Уже отец проснулся, дед кончил сапог, мать принесла самовар, и все сели пить чай. Тогда отворилась дверь, и вышли Ольга и Николай. Коля был такой же спокойный, как всегда, а Ольга возбужденная, раскрасневшаяся… Много смешного рассказывала про институт, потом вдруг меня обняла и поцеловала, так что я даже обиделся: как будто я маленький. Оказывается, она привезла деду какую-то мазь, а отцу — крючки для рыбной ловли. Начиналась весна, и она думала, что отец захочет половить рыбки.

Ольга решила лететь в Тбилиси. Почему именно лететь, было неясно, но она страшно увлеклась этой идеей и уговаривала отца, что самолет будет стоить чуть ли не дешевле поезда. Отец сделал вид, что поверил, и согласился. К тому времени я уже знал, что Ольга выходит замуж за Пашку Калашникова и едет к нему. Постепенно об этом стали говорить откровенней и откровенней, все как-то привыкли к этой мысли, отец шутя звал Ольгу невестой, мать беспокоилась о платьях и туфлях, а дед смотрел на Ольгу сурово и иногда грозился свернуть голову Пашке, если что-нибудь будет не так.

И вот день прощанья! Длинный и бестолковый день. Дома сидеть тяжело. Мы ходим по городу, разговариваем, смотрим, молчим. Нам не о чем говорить, и всем неловко. Иногда мы стараемся казаться оживленными, но это выходит фальшиво, и мы замолкаем снова. Мы берем лодку и выезжаем на широкую воду озера. На берегах качаются камыши, болотные травы шуршат за бортом лодки. Старая баржа торчит из воды. Мы объезжаем вокруг нее и молчим, вспоминая время игр и драк, «Невесту солнца» и приключения на море. Потом мы плывем маленькой речкою мимо школы, в которой учились Ольга и Николай, в которой теперь учусь я. Маленькие домики стоят вдоль берега, огороды спускаются к самой воде. Потом мы обедаем в городском саду, и каждый из нас долго выбирает блюда, и Ольга ужасается, сколько Николай тратит денег, и хочет заплатить сама.

— Мне не нужно много денег, — говорит она, — ведь мне только на дорогу.

И вдруг вспыхивает: не следовало напоминать Николаю, что она уже Пашкина, что у них уже общие деньги.

Но Николай, наверное, не расслышал. Он платит за обед и щедро дает на чай, и торопливо уходит, потому что ему нужно достать для Ольги билет. Мы остаемся о Ольгой вдвоем. У нас много времени. Только через два часа мы должны встретиться с Николаем. Ольга старается шутить, но я молчу. Я видел по спине Николая, по его походке, каким несчастным он уходил по садовой аллее. Я мечтаю о том, как Николай становится знаменитейшим человеком, а Пашка оказывается прохвостом и дураком, как Ольга приходит к Николаю просить о помощи, и он помогает ей, но, к сожалению, много времени уделить ей не может, потому что у него свидание с самой замечательной в мире красавицей, которая умоляет его жениться на ней.

Ольга не понимает, почему я мрачен. Ей хочется развеселить меня. Она ведет меня в лучшее кафе Старозаводска.

Мы входим в тихий подвал. Вдоль стен, в ложах желтой карельской березы стоят столики. Белые гипсовые медведи на гипсовых льдинах поднимают кверху грустные морды. Девушка в белом переднике приносит нам необыкновенное кофе, — холодное, как лед, с шапкою белой пены, трубочки с кремом, миндальные кружки, пышные и ломкие «наполеоны». Но я побеждаю в себе чревоугодника и мрачно говорю, что ничего не хочу, — пусть Ольга ест сама, если ей нравится, а я выпью стакан воды.

Тогда Ольга кладет локти на стол, смотрит мне прямо в глаза и говорит очень решительно:

— Ты на меня сердишься, Леша? Давай говорить, как взрослые люди. Скажи — за что?

«Взрослые люди» — на этот раз не подкупают меня.

— Я не злюсь, — говорю я. — За что мне на тебя злиться? Я очень рад, что ты уезжаешь и что мы с тобой уже не увидимся.

— Ой, — жалобно говорит Ольга, — Леша, что с тобою?

Я уже не могу удержаться, ком подкатывает к моему горлу, и я говорю, не выбирая слов, торопясь и обрывая фразы:

— Ты думаешь, я не вижу… Я все вижу. Все равно Коля лучше твоего Пашки. И умней, и честней. Он, может быть, сам не захотел быть инженером. Отец хоть и слесарь, а все его уважают… и можешь ехать, пожалуйста…

Мимо ходят девушки в белых передниках, разносят, тарелочки и бокалы; тихо разговаривают люди в ложах желтой карельской березы, а у Ольги дрожат губы и слезы текут из глаз и падают в бокал, чуть приминая белую пену необыкновенного кофе.

— Господи, Леша, — говорит Ольга, — что ты говоришь, подумай сам!

Я сам чувствую, что сказал нехорошо, и замыкаюсь в угрюмом молчании.

Тогда, чтоб загладить резкость своих слов, я милостиво съедаю одно пирожное и вытягиваю через соломинку три глотка необыкновенного кофе. Мы выходим и мрачно шагаем по залитым солнцем панелям. Переулками мы проходим к реке, идем над берегом, уродливые лодки плывут по грязной воде, и я думаю о том, что все равно, пусть она говорит, что угодно, Коля будет знаменитый человек и я буду знаменитый человек, и отец, и дед, а Пашку выгонят с работы и он умрет под забором. Пускай она знает. И вдруг Ольга хватает меня за руку и втаскивает в калитку.

— Лешка, — говорит она, — глупый ты человек, — и всхлипывает и плачет. — Все ты наврал, слышишь, дурак? Ведь ты же мне брат, Лешка!

Она обнимает меня и целует, и я сразу становлюсь весь мокрый от ее слез. И это хорошо, потому что благодаря этому не видно, что и я тоже плачу.

— Ну, вот, — говорит Ольга, — и кончено. И помирились.

Я что-то ей говорю басом, и она вытирает слезы, и мы выходим на улицу. Солнце сияет во-всю, веселые прохожие ласково смотрят на нас, нарядные лодочки тихо плывут по речке.

В шесть часов мы стоим на углу и ждем Николая. Он прибегает, немного опоздав, взволнованный, но торжествующий, с билетом в руке, и мы идем сниматься. Происходит чудо: фотограф соглашается сделать фотографию через три часа. Правда, Ольге пришлось упрашивать его двадцать минут. Мы опять направляемся в городской сад. Николай и Ольга танцуют на танцовальной площадке, мы качаемся на качелях, дурачимся, бегаем друг за другом, а потом едим шашлык и пьем красное вино в тихом, маленьком ресторанчике, в самой глубине сада. Получив фотографию, мы долго шутим над тем, какой у всех у нас смешной вид, и усталые идем наконец домой.

В пять утра начинается суета. Мать жарит лепешки, Николай завязывает чемодан, Ольга теряет билет каждые три минуты. Все-таки мы выбираемся во-время и успеваем вскочить в автобус аэропорта. Проплывает Ленинская, наша главная улица, уходит назад и становится маленькой огромная заводская труба, мелькают ветки, нависшие над заборами маленьких садиков, сверкнула река, и автобус прогрохотал по деревянному мосту. Мы пытаемся шутить, но шутки не удаются. Проплывают дома, огороды, качели, кусты сирени, занавески и фикусы в окнах, деревья бульвара, новый, недостроенный еще клуб. Совсем рядом по насыпи бегут поезда, тоскливо гудят паровозы. Асфальтовая лента стелется по гладкому полю. Город отходит назад, заводские корпуса как будто врастают в землю. Машина заворачивает. Мы въезжаем в аэропорт.

Еще полчаса суеты. Ревет самолет, Ольга поднимается в кабину по откидной лесенке, Николай подает ей чемодан. Ветер от пропеллера рвет с головы кепку и развевает волосы. Разговаривать нельзя, — все равно ничего не слышно. Улыбаться без конца невозможно… Наконец машина трогается, бежит по полю, подпрыгивая, как насекомое, и поднимается вверх. Всё. Ольга уехала. Мы с Николаем остаемся вдвоем на большом, пустынном поле аэропорта.

Я перестаю сердиться на Ольгу

Мы вышли из ворот аэропорта. Перед нами лежало прямое шоссе.

— Ты устал? — спросил Николай.

— Нет.

— Хочешь, пройдемся пешком?

— Пойдем.

Мы зашагали по узенькой земляной дорожке рядом с шоссе. Один за другим навстречу нам мчались автомобили. Было воскресенье, и все, кто имел возможность, спешили за город, к дальней, чуть видной вдали полоске леса. Порой мы сторонились, пропуская велосипедистов, они с силой налегали на педали. Дорога до самого горизонта была совершенно прямой.

Мы молчали. Николай шагал неторопливо и ровно, рассеянно глядя на равнину, лежащую перед нами, на разбросанные по ней группы зданий и заводы.

В сущности говоря, некрасив и уныл этот пейзаж промышленного района России. Ни деревца, ни кустика. Ровная, невспаханная земля, поросшая убогой, пыльной травой, пересеченная железнодорожными насыпями и шоссейными дорогами. Порой посреди ровного поля торчат два-три новых корпуса и дымные трубы завода, порой несколько домиков собрались вместе и, кажется, удивляются, почему, собственно, их построили здесь, а не на берегу реки, не около леса, не в красивом, удобном для жилья месте. Около домиков огромные лужи, — здесь почва болотистая и лужи долго не высыхают. По луже путешествуют двое мальчишек на самодельном плоту. Куча мусора, в которой роются несколько тощих собак, и вдруг огороженная невысоким заборчиком маленькая клумба, на которой растет несколько чахлых цветов — жалкая попытка приукрасить неприглядный пейзаж. Земля здесь полита машинным маслом, пропитана бензином, засыпана шлаком из паровозных топок. Железнодорожные насыпи и шоссейные дороги переплелись такой густой сетью, что кажется — равнина нарезана на маленькие кусочки. По насыпям ползут поезда, насыпи перекрещиваются, поезда идут друг над другом, сходятся вместе, идут совсем рядом и расходятся далеко-далеко, в разные концы страны. Здесь не осталось величия и красоты природы и еще не созданы величие и красота места, обжитого человеком. А вдали дымят трубы, и только у самого горизонта видна узенькая полоска леса, напоминающая об иной, по-своему тоже хорошей, но чуждой нам, лесной деревенской жизни.

Некрасива эта равнина, но для нас, ее жителей, выросших здесь, она дышит особым, неповторимым обаянием, она кажется уютной и обжитой и полна воспоминаний. Сюда я, мальчишкой, бегал играть с ребятами, а там лежал мой дед, зарывшись в землю, когда белогвардейские части подходили к Старозаводску. Я знаю здесь все: каждый домик, каждую насыпь. И эта земля, пахнущая бензином и маслом, поросшая чахлой травой, — худая она или хорошая — она моя, родная земля.

Я посмотрел на Николая. Он шел, немного втянув голову в плечи, немного согнувшись, и очень уныло выглядела его широкоплечая невысокая фигура. Снова он показался мне очень несчастным, и мне стало жалко его, и Ольга мне опять показалась чужаком, несправедливо обижающим наших, старозаводских, — может быть, не очень красивых, не очень блестящих, но милых мне, честных и мужественных людей.

— А ты, Коля, — сказал я, не успев подумать о том, что говорю, — напрасно все Ольге прощаешь.

Не переставая шагать, Коля посмотрел на меня, и я заговорил торопливо, взволнованно, стремясь скорее объяснить ему то, что я чувствую.

— Ей просто нравится, что Пашка инженер, и не нравится, что ты слесарь. Ну и пусть! Чорт с ней, раз она такая!

Николай остановился и молча посмотрел на меня.

— Ты ей тоже высказывал эти свои соображения об инженере и слесаре? — спросил он.

Несмотря на мягкость его тона, я испугался. Мне показалось, что Николай взбешен. Я отвернулся. Николай постоял еще несколько секунд и потом зашагал по-прежнему молча, и я поплелся рядом с ним, стараясь смотреть в другую сторону и чувствуя себя очень несчастным.

Снова навстречу нам промчалось несколько легковых машин и прогрохотал грузовик с железным ломом. Бесконечный товарный состав тащился по насыпи, и паровоз гудел тоскливо и долго, и клубы дыма длинным хвостом тянулись за паровозом.

— Видишь ли, Леша, — вдруг заговорил Николай, и я сразу понял, что он на меня не сердится. — Я думаю, ты не прав, когда обвиняешь Ольгу. Часто, когда человек поступает не так, как тебе хочется, ты злишься и тебе кажется, что он поступает нехорошо. А ты попробуй, посмотри с его точки зрения, — может быть, это не он не прав, а ты?

— Я вижу, что́ вижу, — буркнул я упрямо.

— Видеть мало, — сказал Николай, — надо еще и думать. Так нельзя, Леша, у нас у всех плохие характеры, и нам всегда хочется быть правыми. Сделаешь что-нибудь неправильно и начинаешь себя оправдывать. И уже кажется, что ты прав и сделал это потому, что так справедливо и нужно.

— Вот пусть бы Ольга и думала, — сказал я.

— Оставим сейчас разговор об Ольге. Мы с тобой вообще давно не разговаривали. Мне это время приходилось трудновато. Настроение было скверное, и все такое… Так вот, понимаешь, о мысли и чувстве. Собака, например, если ты оставишь ее возле еды, приготовленной для нескольких собак, съест все и еще огрызнется, если другие собаки попробуют получить свое, а человек, — если ему объяснить, что это, скажем, для пятерых, — съест одну пятую, а четыре пятых оставит. Как ты думаешь, почему это? Я думаю, тут дело в том, что собака думает только за себя. Ей хочется все съесть, она все и ест. А человек думает и за других тоже: он понимает, что остальные четверо тоже голодны. И поэтому собака — только собака, а человек — человек.

Я посмотрел на Николая удивленно.

— Ты, что же, толстовец? — спросил я.

Николай засмеялся.

— Обязательно ты на меня ярлычок хочешь наклеить. Нет, я как раз думаю, что к человеку необходимо применять насилие, когда он действует, как собака. Я говорю о другом. Есть разница, сделал ли человек подлость или просто поступил не так, как тебе хочется. Надо не только свои желания понимать, но и чужие. А то, знаешь, — Николай усмехнулся, — часто злишься по-собачьи. Я, мол, хочу съесть его кость, а он ее сам ест. А людям жить вместе, Леша, и, значит, каждому надо за других тоже думать. Я взял себе такую привычку: если начинаю очень злиться на человека, — стараюсь поставить себя на его место. Почувствовать, что он чувствует.

Николай как будто рассуждал сам с собой. Он говорил, кажется, не столько для меня, сколько для себя самого. Поэтому я так верил тому, что говорил Николай.

Мы шли попрежнему неторопливо, но теперь нас одна за другой обгоняли машины. Они мчались так быстро, что казалось, они не двигаются, а просто появляются и исчезают. Николай вдруг остановился и, прищурясь, посмотрел на шоссе.

— Смотри, как странно, — сказал он. — Еще только час дня, а почти все машины едут обратно в город. — Он посмотрел на небо. — И дождя как будто бы не предвидится.

Мы долго шли, неторопливо и мерно шагая. Приближался Старозаводск. Мы уже видели корпуса завода, деревья нашего парка, красные крыши домов, окруженных зеленью палисадников.

Николай улыбнулся.

— Знаешь, Леша, — сказал он, — у меня исправляется настроение. Прямо тебе скажу — мне эта история трудно давалась.

Он снял кепку, и свежий ветерок пошевелил его волосы.

— Все-таки сестра у нас с тобой, Леша, славная. Нечего бога гневить. Нам бы с тобой порадоваться, что сестренка замуж выходит за хорошего человека, а мы ей вон сколько огорчений нагородили. Верно ведь? Давай, по этому случаю, пробежимся на выдержку.

Не ожидая ответа, он сунул кепку в карман, согнул руки в локтях и побежал, быстро и ровно переставляя ноги. Я помчался за ним и сразу же обогнал его.

— Пыхтишь, тяжеловоз? — крикнул я, обернувшись.

Николай улыбался, не разжимая рта, и смотрел на меня насмешливо. Я бежал дальше, земля летела под моими ногами и казалась легкой, как пух. Нас обогнал велосипедист. Мне было смешно смотреть, как он с хмурым и деловым видом нажимал на педали и какое у него было мрачное при этом лицо.

— Лошадиная сила! — крикнул я ему.

Он посмотрел на меня, как будто я был деревом или камнем. Наверное, у него были какие-нибудь серьезные неприятности. А я бежал, и у меня было удивительно хорошо на душе. Я с нежностью думал об Ольге и о Николае. Мне хотелось скорее попасть домой, увидеть мать и отца, чтобы они поняли, какая ерунда все неприятности и как можно прекрасно жить, если хорошо относиться друг к другу.

Старозаводск был уж совсем близко. Уже по сторонам дорога начали попадаться дома, уже собака бросилась на нас из подворотни, уже мы должны были увидеть почтенных горожан, читающих газету на крылечках по случаю воскресного дня или обсуждающих заводские новости. Но нет, — крылечки были пусты, и пары не прогуливались по тротуарам. Я запыхался, бежал медленнее и медленнее и за спиной все время слышал ровное дыхание Николая. Я оглянулся. Он бежал, попрежнему не торопясь и явно нагоняя меня. Мне стало смешно, когда он подмигнул мне вызывающе и хитро. Я рассмеялся и почувствовал, что бежать больше не магу. Я сгибался от смеха, а он пробежал мимо меня и кинул мне:

— Выдохся, балаболка?

— Сдаюсь! — крикнул я ему.

Он остановился и подождал, пока я подошел. Он ровно дышал, и лицо у него было довольное и веселое.

— Учись у меня, старика, — сказал он, — а то вечно вы, молодежь, нашуметь нашумите, а дела не видно.

Он обнял меня за плечи, и мы пошли, согласно покачиваясь на ходу, шагая в ногу и негромко напевая:

Был на дальней улице

Деревянный дом,

С полусгнившей крышею

И кривым окном.

Возле щита с газетой Коля остановился.

— Сегодняшняя московская, — сказал он. — Посмотрим, что пишут.

Пока он читал международные известия, я лениво скользнул глазами по строчкам четвертой страницы, прочел, что в Ломже развернулось большое строительство, и потянул Николая за рукав. Он кивнул головой:

— Пойдем, ничего интересного.

Он снова обнял меня, и мы зашагали, напевая:

В этом доме издавна

Доживал свой век

Маленький и слабенький,

Старый человек.

Мы вышли на Ремесленную, и вдали показался наш дом.

— Слушай, Коля, — сказал я, немного смущаясь, — давай сегодня вечером напишем Ольге письмо.

— Решено, — сказал Николай. — Пишем и поздравляем с законным браком.

Он оглянулся, на улице никого не было. Быстро наклонившись, он обхватил мои колени, одним движением подсадил меня к себе на плечо и опять запел:

Вечерами длинными,

С важностью в лице,

Он любил посиживать

На кривом крыльце.

Сидя на широком его плече, рукой держась за его голову, я продолжал песню:

Мимо шли прохожие,

Псы брехали вздор,

На соседней улице

Пел печально хор.

Я соскочил с его плеча. Мы были уже у наших дверей. Коля поднял руку и три раза отчетливо постучал. Нам открыла мать.

— Наконец-то! — сказала она. — Куда вы исчезли?

У нее было очень взволнованное лицо.

— Что случилось? — спросил Николай.

— Война, — сказала мать. — Немцы на нас напали.

Война в тишине

Когда я вспоминаю первые месяцы войны, перед моими глазами встает наш город, ничуть внешне не изменившийся, наш дом, такой же, каким он был всегда. Утром начинает возиться мать. Мужчины идут на работу. Вечером пьем чай, тикают часы на стене, — внешне никакого отличия от мирного времени. И тем не менее я до сих пор помню то чувство мучительной, бесконечной тоски, которое не отпускало меня ни на одну минуту.

Прежде всего вспоминаю я тишину. Она звучит день и ночь, монотонная, как звон в ушах, неумолкающая и бесконечная. Отчего происходило это странное чувство тишины?

В нашей жизни многое изменилось. Работы стало неизмеримо больше, и мужчины приходили поздно и очень усталые. По вечерам мимо окон маршировали отряды всевобуча, и в рядах можно было увидеть почтенного бухгалтера в пенсне, у которого на плече висела винтовка, а к поясу был привязан заслуженный канцелярский портфель.

Конечно, обыкновенные житейские дела, казавшиеся недавно очень важными, — быт, квартира, отпуск, покупка костюма, — вдруг стали казаться нелепостью и ерундой.

Конечно, за каждой фразой, даже за каждой веселой шуткой невидимо стояла тема войны. Завод наш бронировал своих рабочих, и от нас сравнительно мало людей ушло на фронт. Но все-таки и у нас были прощанья и проводы, и пожеланья победы, и тоска родных по ушедшим.

Но наряду с этим торговали магазины, лодочная станция на озере выдавала напрокат лодки, и юноши в белых рубашках катали в сумерки девушек по гладкой озерной воде. Утром по улицам толпами шли рабочие, торопясь на завод. По ночам над рекой играли гармонисты и девушки пели приглушенными чистыми голосами грустные, протяжные песни.

И странным казалось именно это, — то, что не изменилось. Все перемены казались естественными, мы ждали их и не замечали, а то, что внешне осталось прежним, резало глаз, казалось странным и удивительным, запоминалось. Внутренним слухом слышали мы рев и скрежет грандиозных танковых битв, оглушительный гул эскадрилий, непрестанное уханье артиллерии. И по контрасту с этой, ясно нами ощущавшейся, какофонией тишина, царившая в нашем городе, казалась противоестественной, навязчивой, непереносимой.

Утро начиналось курантами. Они звучали в репродукторе спокойно и монотонно, и в квартире была мертвая тишина. Я приоткрывал глаза. Уже совсем светло. Николай лежит, вытянувшись на постели. В соседней комнате ровно дышат отец и мать. В комнате деда не слышно храпа, можно догадаться, что дед не спит. Да и все лежат слишком тихо, слишком неслышно дыша. Но вот куранты кончили бить. Пауза. «Внимание! Говорит Москва». И вот диктор, начинает очередную сводку:

… заняты Кольно, Ломжа и Брест…

Ломжа! Та самая Ломжа, в которой развернулось большое строительство, восстановлены больница, поликлиника и средняя школа. Когда я читал об этом? Неужели только позавчера? Господи, как это было давно!

…Бои за Гродно, Кобрин, Вильно, Каунас…

Никто не шелохнется. Как тихо у нас в квартире!

…переправится на северный берег Западной Двины…

Все делают вид, что спят. В спящей квартире звучит подчеркнуто равнодушный голос диктора.

…С утра 5 июля на Островском направлении наши войска перешли в наступление…

Тихо, тихо в комнате. Только чуть-чуть шевельнул рукой Николай. Не выдержал все-таки.

Утренний выпуск последних известий окончен. Николай откидывает одеяло. В соседней комнате слышно — встала мать, отец чиркнул спичкой, потянуло табачным дымком, дед, покряхтывая, натягивает сапоги. Обыкновенный день. Как будто никто даже не слушал радио. Разговор о погоде, о мелких хозяйственных делах.

Мужчины ушли на работу. Пусто и тихо в квартире, монотонно стучит метроном в репродукторе. У меня каникулы, и я завтракаю позже, с матерью. За завтраком обрывки разговора о пустяках, о распорядке дня, о хозяйственных мелочах. И потом совсем равнодушный, заданный мельком вопрос:

— А что, немцы сейчас далеко от нас?

— Далеко, — говорю я, — три года скачи — не доскачешь.

— А, — равнодушно говорит мать, прекрасно понимая, что я вру. — Я так и думала. — И уходит на кухню греметь кастрюлями.

И снова тикает метроном монотонно и ровно, и снова в квартире непереносимая тишина.

В этот год лето было на редкость хорошее. Стояла ясная, теплая погода. Земля пересохла, и солнце садилось в багровую пыль. Как-то вечером я вышел за город. Солнце отсвечивало красными пятнами в окнах далеких домов. Томительная пыль поднималась над дорогами. Шли поезда. Дымили заводские трубы. По дорогам ползли машины, груженные военными материалами. Казалось, земля задыхается в тусклой дымке багровой пыли. Все увиделось мне ближе, чем было на самом деле. Я различал шофера в кабинке грузовика, проводников на площадках вагонов, убогие домики, траву, задушевную мазутом и машинным маслом, кучи мусора, город, вздымавший мелкую удушающую пыль… С тех пор всегда охватывает меня тоска, когда я вижу багровый закат и яркие отблески в окнах далеких зданий. Я долго тогда стоял, не в силах двинуться, и тоска доводила меня почти до тошноты, до физического чувства слабости и головокружения.

И опять было тихо в квартире, в пустой столовой раз за разом били куранты, и все неподвижно лежали в своих постелях. Куранты умолкли. Пауза. «Внимание! Говорит Москва», и снова диктор читает очередную сводку.

Все делают вид, что спят. В спящей квартире звучит голос диктора. Тихо, тихо. Так тихо, что ясно — все притворяются спящими, все лежат, притаившись друг от друга, чтоб не было слышно, как стучат сердца, когда называют Смоленск, Николаев и Кривой Рог.

Так мне запомнилось это лето: неподвижная пыль над землей, багровые закаты, отраженные пустыми глазницами далеких зданий, острая, неумолкающая тоска и монотонный стук метронома, отстукивающего секунды войны…

Однажды я с двумя товарищами пошел на вокзал смотреть, как везут раненых. Санитарный поезд стоял на четвертом пути. Окна были завешены. Поезд был спокоен и тих. Мы долго шли по перрону и вдруг остановились, как по команде. Одно из окон было открыто. Я увидел койку, подвешенную на уровне окна, и человека в белом, неподвижно лежащего на койке.

Человек на койке зашевелился. Мы услышали ровный и долгий стон. Человек поднял голову и повернулся. На нас смотрело сморщенное, как печеное яблоко, старообразное от боли лицо. Он тянул, не переставая, одну и ту же монотонную ноту. К нему подошла сестра. Она увидела нас, нахмурилась, строго покачала головой и опустила занавеску. Она осуждала наше жадное любопытство. Мне стало стыдно. Я чувствовал всю оскорбительную навязчивость своего поведения, но завешенное окно влекло меня с неодолимой силой. Женщина была неправа. Это было больше, чем любопытство, это была мучительная, целиком захлестнувшая меня, жалость. Я обернулся. Товарищи мои, Васька Камнев и Борис Моргачев, стояли растерянные и оглушенные. Оба улыбались смущенной, какой-то кривой улыбкой.

— Пойдем, что ли! — с трудом произнес Борис и облизал пересохшие губы.

Мы ушли. Я поторопился проститься на первом же перекрестке. Я шел по улице и видел сморщенное лицо. Я шел по улице и слышал протяжный стон. Жалость томила меня, жалость острая, как боль.

Мужчины приходили с работы поздно. Работали теперь очень много, гораздо больше, чем до войны. Ужин часами ждал в медленно остывающей печке.

О войне говорили редко и мало. Мать, бывало, расскажет за ужином какую-нибудь новость: вот, мол, Марья Андреевна проводила сына, или что из области приехали, говорят, там стрельбу слыхать, — отец помолчит, или неопределенно протянет: «да-а…» и спросит что-нибудь по хозяйству, или заговорит с дедом о заводских новостях.

Ночи были совсем светлые. Только ненадолго сгущались сумерки. И все время в полнеба пылала красная заря. И в эти ясные, светлые вечера, когда — ни день, ни ночь, когда по-особому тихо и город кажется необыкновенно спокойным, потому что светло, как днем, и пустынно, как ночью, — людей томила тревога. Людям не сиделось дома, они собирались вместе, чтобы не чувствовать себя такими одинокими.

Приходили и к нам товарищи отца и товарищи деда. Садились вокруг стола, дымили махоркой, негромко беседовали о заводских делах, о прошлом, а чаще вообще ни о чем, — так, слово за слово, что придет в голову. Война почти не упоминалась в разговорах. Она подразумевалась. Она звучала в настороженной тишине смолкшего и бессонного города, в глухом шуме завода, в подчеркнутой неторопливости беседы, в том, как все поглядывали на часы — скоро ли последние известия, как торопливо включали радио, молча слушали передачу и, прослушав, сразу начинали говорить о другом. А диктор называл все новые и новые города, и женщины испуганно и выжидающе смотрели на мужчин — что скажут мужчины, как объяснят они, а мужчины молчали, покуривая, и женщины, вздохнув, отводили глаза. Они тоже понимали: надо молчать.

Впрочем, бывали разговоры, когда вырывалось наружу то, что обычно глубоко пряталось, и люди говорили взволнованно и страстно, открывая друг другу самые затаенные мысли. Так вспоминается мне разговор отца с Дегтярем.

Дегтярь, токарь по специальности, когда-то был на заводе человеком заметным. Никто не умел так темпераментно и горячо выступить с приветствием или сказать речь. В 1937 году его выбрали председателем заводского комитета. Он попрежнему с неизменным успехом говорил речи по всевозможным поводам, а в кабинете его вечно без толку толпился народ. Половина посетителей знала его Мишкой и на «ты». Через год оказалось, что дела профсоюзной организации запущены, а в хозяйстве завкома — хаос и неразбериха. Дегтяря с треском провалили на перевыборах. Обиженный и злой, он вернулся в цех. В глубине души он считал, что провалили его потому, что он не понравился начальству. Впрочем, обиду свою он прятал за шуткой, за внешней издевкою над всем, в том числе и над самим собой. Он остался один. На действительно хороших и умных людей завода он обиделся за то, что они не поддержали его. Но он был достаточно умен, чтобы не дружить с отсталыми и неумными людьми. Ему было скучно, он стал выпивать. Его редко видели совсем трезвым, но и очень пьяным его тоже никто не видел. Так он ходил по заводу и городу, со всеми приятель и никому не друг, в кепке блином и в брезентовом рабочем костюме.

К нам он пришел перед вечером, выпил чаю и, сев на стул у окна, закурил. Настали сумерки. Мать, убрав со стола, возилась на кухне, дед покряхтел у себя в комнате и улегся спать, Николай ушел в ночную смену, а Дегтярь все сидел, куря папиросу за папиросой, односложно отвечая на редкие вопросы отца. Отец шагал по комнате взад и вперед, чуть слышно посвистывая. Я свернулся калачиком на диване. Вечер был тих и ясен. Несколько человек прошли мимо нашего дома, и мужской голос отчетливо произнес:

— А она говорит: «Никого мне не надо, хочу только, чтобы ты вернулся ко мне».

Раздался смех. Шаги затихли, снова на улице стало тихо. Только далеко, далеко, на заводских дворах, перекликались маневровые паровозы.

Вдруг Дегтярь резким движением швырнул за окно папиросу.

— Алексей Николаевич, — сказал он изменившимся голосом. — Скажи мне, как ты считаешь, что я должен делать?

Отец остановился и посмотрел на него.

— Я не понимаю тебя, Михаил Иванович, — сказал он.

— Не трудно понять, — резко ответил Дегтярь.

Он встал. Большая фигура его казалась сейчас огромной. Когда он снова заговорил, голос его звучал глухо.

— Ты знаешь, Федичев, какой я ходил все эти годы, обиженный, недовольный. Мне нравилось, что моим шуткам смеются, что я независим и не боюсь начальства…

Он достал папиросу и чиркнул спичкой. Лицо его на секунду показалось из мрака, напряженное, взволнованное лицо. И спичка дрожала в его руке.

— Я вырвал бы себе язык за каждую шутку, — со страстью сказал Дегтярь. — Я выбросил бы эти годы из жизни. Но ничего уже сделать нельзя. Я пропустил момент, когда шутки мои перестали быть простым шутовством и безобидною трепатней. Мелкие обиды мои тащили меня за собой.

Дегтярь подошел совсем близко к отцу.

— Идет война, Федичев, — сказал он, — судьба народа решается, а я стал чужим для своих товарищей. Шутки мои режут им уши, тон мой им неприятен, он раздражает их. Измениться? — Он помолчал. — А вдруг не поверят? — спросил он сам себя.

Он подошел к окну, и опять на темном фоне ночи высилась широкоплечая его фигура. Он вглядывался в темные силуэты домов и деревьев и думал о своем.

— Что ж, Михаил Иванович, — сказал, помолчав, отец. — Время такое, что всем по-разному нелегко. Думать тут особенно нечего: пока говорят: «работай» — работать, а когда скажут: «иди и умирай» — пойти и умереть. Это, пожалуй, все.

— Да, — сказал Дегтярь. — Ты, наверное, прав. Ну, дорогой, до свиданья. Засиделся я у тебя.

Он быстро вышел из комнаты, и почти сразу в окно донесся его голос, с чувством распевавший:

Для берегов отчизны дальней

Ты покидала край чужой…

Отец постоял еще у окна, а потом вздохнул и на цыпочках прошел в спальню. В темноте он не видел меня и думал, наверное, что я давно сплю. А я еще сидел и слушал, как перекликаются монотонными гудками маневровые паровозы и в репродукторе стучит метроном, отсчитывая секунды войны.

На следующий день мать уехала на строительство оборонительных сооружений. Она пробыла в отсутствии восемь дней и вернулась полумертвая от страха. Когда их отряд рыл окопы в сорока километрах от Старозаводска, налетели немецкие самолеты и пулеметы косили бегущую толпу. Потом работницы прятались в роще. Утром они снова пошли на работу и снова на них налетели немцы. Ранило несколько женщин и какого-то юношу убило осколком. Поодиночке женщины добрались домой. Мать рассказывала об этом, задыхаясь от волнения. Они слышали канонаду, они видели беженцев. Несчастные, испуганные люди шли по дорогам, неся на себе детей и жалкие остатки имущества. Казалось, они чувствовали немцев за своей спиной. Они даже оглядывались все время, до того реально у них было это чувство. Широко открывая глаза, мать повторяла их рассказы о том, как сжигают деревни, как снаряды уничтожают дома, как самолеты гоняются за убегающими детьми.

Мужчины слушали рассказы матери как-то невнимательно. Я не мог понять, почему. Иногда мне казалось, что они просто не понимают всей важности того, что рассказывала мать. На ее тревожные вопросы: «Что же это будет?», «Как же это допустили?» — отец отмалчивался или коротко говорил:

— Война, мать, война!

Через день или два мать и сама перестала вдаваться в подробности. Попрежнему молча прослушивали мы радиосводку. Мать даже перестала спрашивать меня, далеко ли от нас немцы. Она и сама очень хорошо понимала, что близко.

А внешне город все еще казался спокойным. Неподвижное облако пыли висело в воздухе, поезда перекликались монотонными гудками, по шоссе катились машины, багровое солнце медленно садилось в пыль. Ах, как томительны были эти военные вечера! Тихие, ясные небеса и глухая тревога при отдаленном гудении самолета.

Письмо от Ольги. Новые родственники

Утром нас разбудил громкий стук в дверь. Николай пошел отворять, и мы услышали его удивленный возглас. Все повскакали с постелей. В столовой стоял дядя Саша, растерянный и жалобно улыбающийся. Дядю Сашу вертели из стороны в сторону, обнимали и хлопали по плечу, но жалкая, растерянная улыбка не сходила с его лица. Все понимали, что случилось что-то нехорошее. Первым решился задать вопрос дед.

— Ну, Саша, рассказывай, — сказал он.

Дядя Саша беспомощно развел руками, помялся и опять улыбнулся улыбкою, похожею на гримасу.

— Да вот, — сказал он, как будто извиняясь, — ехал, понимаете, с юга…

Я коротко расскажу о его злоключениях. В конце мая он поехал в Ливадию: в район прислали несколько путевок для колхозников, и одну из них дали дяде Саше. В Ливадии он скучал без семьи, и хотя ему очень понравились море и пальмы, все время порывался уехать домой. Но тетка слала ему суровые письма и требовала, чтобы он усиленно питался и сидел до конца срока. В общем, как человек нерешительный, он все оттягивал отъезд, а потом началась война и выехать оказалось чрезвычайно трудно. Только на пятый день удалось ему сесть в поезд. Все это время он очень волновался и совершенно не спал, а попав в поезд — заснул так крепко, что у него вытащили бумажник со всеми деньгами, документами и билетом. С этого времени начались его мытарства. Его ссаживали с поездов, задерживали, проверяли личность и отпускали. Так как в эти дни вся страна посылала телеграммы и телеграф был забит, каждая проверка отнимала месяц времени. Он попал в областной центр только в августе и узнал на вокзале, что билеты до его станции не продаются. Он долго не мог понять, в чем дело, пока кто-то из станционных работников не объяснил ему, что там уже прифронтовая полоса. Дядька похолодел и решил добираться пешком. Он прошел пятьдесят километров, а дальше без пропусков не пускали. Он покрутился там несколько дней, пока не почувствовал, что на него косо смотрят. Тогда, наученный горьким опытом, он решил уйти, прежде чем его задержат, и вот пришел к нам, со слабой надеждой, что семья его находится у нас. Теперь он сидел жалкий, молчаливый, рассеянный, невесело улыбался в ответ на утешения и уговоры и думал о чем-то своем.

В комнате деда поставили складную кровать, и дядя Саша, лежа на ней целыми ночами без сна, курил папиросу за папиросой. Он очень старался не надоедать нам своим горем и, если дед просыпался ночью, притворялся спящим. Но деда обмануть было трудно. Дед вынимал у него из пальцев дымящуюся папиросу и начинал читать ему нотацию о пользе выдержки и спокойствия. Дядя Саша извинялся, обещал взять себя в руки и снова лежал целые ночи без сна, напряженно вглядываясь в темноту.

А ночи стали уже темные, долгие, и темнота казалась угрожающей, жуткой и настороженной.

Кстати, о том, что фронт уже так близко, никто больше не упомянул ни словом. А это было, может быть, самое страшное из всего, что рассказал дядя Саша.

Постепенно война становилась бытом. Составлялись расписания дежурств, заготовляли песок, наполняли кадки водой. Появились образцово-показательные дома и дома отстающие, которым следовало подтянуться. Все входило в норму, становилось обыденным. Выдвинулись передовики, началось соревнование, школьники стали по вечерам патрулировать улицы, следя за светомаскировкой.

Это была одна сторона войны. Но иногда человек вдруг видел, что он один, и вокруг темно, и тишина кажется угрожающей. Вспоминается мне, как мы, группа ребят, назначенная в патруль, вышли на улицу. Быстро темнело. Нам предстояло обойти довольно большой район. Мы решили разделиться, чтобы каждый проверил свой участок. И вот голоса товарищей стихли, и я остался один на темной и молчаливой улице. Дома стояли черные, нигде не пробивалось ни единой полоски света. Казалось, что город мертв. В безлунном небе надо мной сияли холодные осенние звезды.

Черные домики стояли вдоль улицы, притаясь, как живые существа. Вдали заметались прожекторы, загудели гудки. Лучи скрестились и разошлись, потом один луч медленно прочертил по небу, и опять стало совсем темно, и надо мной ровно прогудел патрульный самолет. Я шел тихо и осторожно, готовый ко всему, что может случиться.

— Кто там? — негромко окликнули меня.

Я вздрогнул, сердце мое упало. С трудом я взял себя в руки.

— Патрульный, — ответил я.

— Какой патрульный? Кто такой? — голос спрашивающего был тревожен. В темноте с трудом различалась сидящая на крыльце фигура.

— Федичев Алексей, — ответил я и, застыдившись неуверенного своего голоса, добавил нарочито громко и грубовато: — А вы кто такой?

— Малышев, из турбинного, — ответили мне. — Это ты, Леша?

Я подошел ближе. Малышев сидел на крыльце и, наверное, вглядывался в темень и вслушивался в тишину.

— Ходишь? — спросил он. — Вас, школяров, тоже к делу приставили?

— Маскировку проверяем, — ответил я деловито.

Он, видимо, не слушал меня и заговорил, как бы думая вслух, не для меня, а вообще. Для себя, может быть.

— Не сидится чего-то дома. Тоскливо очень.

— Да, — сказал я, — конечно. Тут хоть небо видать.

— Вот, вот, — он обрадовался, что я его понял, — именно, что небо видать. — Он помолчал и вдруг спросил: — Приближаются ведь, Леша? А?

— Ничего, — ответил я бодрым голосом, как отвечали в таких случаях взрослые. — До нас не дойдут.

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться он, помолчал немного и спросил снова: — Как ты думаешь, почему это они?

— Что именно?

— Ну, вот, полезли?

— Фашисты ведь.

— Да, да, конечно. — Он опять очень охотно согласился. И вдруг заторопил меня: — Ну, иди, Леша. Смотри, чтоб все в порядке было.

Два шага, и темная фигура его расплылась в темноте, и снова я шел один по темному, мертвому городу.

Однажды к нам пришел Шпильников. Он был помощником директора завода по кадрам, сидел в просторном, большом кабинете, общался только с ответственными, руководящими работниками. Войдя в комнату, он улыбнулся ласковой и дружелюбной улыбкой. Сняв кепку, он сел во главе стола, где обыкновенно сидел отец, сказал матери громким голосом: «Здорово, хозяйка» и, хлопнув меня по плечу, заметил: «Гляди, хозяин, какой у тебя орел растет».

Мне все это показалось странным. У нас обычно малознакомые люди называли друг друга по имени и отчеству и на «вы». Однако я подумал, что, наверное, таков обычай у ответственных лиц. Вообще говоря, я был очень польщен визитом. До сих пор мне приходилось видеть Шпильникова только сидящим в президиуме или говорящим с трибуны, так что сейчас даже наша небольшая столовая показалась мне чем-то неуловимо похожей на зал заседаний.

— Вот, — сказал Шпильников, оглядывая нас всех добродушно и благожелательно, — пришел поглядеть, как живут наши кадровые, потомственные рабочие.

Дед сощурил глаза и сказал:

— Благодарим за внимание.

Отец и Николай сидели, выжидая, в немного неловких позах.

Шпильников продолжал сиять любезностью и благожелательством.

— Ну, товарищи, — сказал он, — давайте поговорим по душам. Расскажите мне прямо, по-нашему, по-рабочему, что вы думаете о войне, о положении на фронтах и об обязанностях тыла.

Дед посмотрел на отца, а отец на деда. В глазах отца было отчаяние. Он не понимал, что значит говорить по-рабочему. Дед успокаивающе поднял руку — ничего, мол, я все улажу, — погладил бородку и произнес задумчиво и не очень уверенно:

— Так ведь что ж, товарищ Шпильников, — думаем, конечно, по-нашему, по-простецки, что должны мы разбить врага.

Он сказал это задушевно, как будто открыл затаенную мысль, которую никому еще не открывал. В то же время легкая нотка неуверенности давала Шпильникову возможность проявить свою проницательность. Шпильников хитро на него взглянул и понимающе улыбнулся.

— А скажи-ка, товарищ Федичев, — сказал он, — не бывает ли у тебя в глубине души таких сомнений, что, мол, если отдали, скажем, Смоленск или Николаев, так не отдадут ли, чего доброго, и наш Старозаводск?

Несмотря на то, что вопрос этот был подсказан неуверенностью интонации самого деда, тот улыбнулся так, как улыбается очень умный человек, разгаданный еще более умным.

— Да ведь, бывает, и такое подумается, — сказал он смущенно.

Шпильников засмеялся, довольный, что ему удалось разгадать самые сокровенные мысли деда.

— Да, — сказал он, — то-то и оно. — Потом перестал улыбаться и шепнул серьезно и конфиденциально: — Сюда они не придут! — и даже огляделся, как будто желая убедиться, не подслушал ли кто-нибудь эту новость.

— Не придут? — спросил дед.

— Не придут, — подтвердил Шпильников.

— А почему? — спросил дед.

— Не пустят, — почти шепнул Шпильников.

— А-а, — успокоенно протянул дед.

Шпильников обвел всех победным взглядом. После этого он счел, видимо, что цель визита достигнута. Он посидел еще минут пять, но уже толком ничего не говорил, а только восклицал время от времени: «Да, то-то и оно! Вот оно как!» И еще что-то в этом же роде.

После его ухода заговорили сразу о другом, и, только ложась спать, дед, уже без пиджака, зашел на минуту в столовую.

— Слушай, Алексей, — сказал он отцу. — Ты понял, что это он говорил, почему в Старозаводск не пустят?

— Нет, — ответил отец, — не понял.

— А-а, — успокоенно протянул дед, — ты тоже не понял.

И пошел спать.

В начале августа пришло письмо от Ольги. Это было на редкость бестолковое и сумбурное письмо. Оно начиналось с рассказа о том, как в Ростове она узнала о войне, как не знала, что делать: лететь ли дальше или возвращаться домой, как раздумывала, пока не велели садиться в самолет, и она все-таки полетела дальше. Потом шли объятия и поцелуи, и теплые слова, и рассказ о том, как она любит нас всех и как ей без вас тоскливо. Потом сообщалось, что они с Пашкой поженились и она живет у него. Самый факт тонул во множестве комментариев на тему о том, что мы ей все-таки самые близкие люди, хотя Пашка тоже очень хороший, несмотря на то, что он прохвост и болтун, хотя это у него потому, что он — мальчишка, хотя это не страшно, потому что она очень серьезная и деловитая и этого хватит на обоих. Пашку, оказывается, забронировали, но он хлопочет, чтобы попасть на фронт, и она тоже подумывает об этом и прочла очень интересную книгу об оказании первой помощи, хотя ей больше хочется быть бойцом; говорят, что этого можно добиться. Потом опять шли нежные эпитеты и опасения за нас, и огорчения, что война такая ужасная, и все-таки в каждом слове сквозило бесконечное счастье, счастье вопреки всему, счастье, несмотря ни на что.

Письмо это читали вслух, и отец ухмылялся и в особо важных местах обводил всех глазами, и все понимающе кивали, и он, убедившись, что все поняли смысл, читал дальше, а мать всхлипывала и улыбалась и все говорила: «Дай-то бог» и вытирала слезы. Коля смеялся над тем, что Ольга хочет быть бойцом, и говорил, что она еще до генерала дослужится, и даже дядя Саша внимательно прослушал письмо и сказал: «Славная девчонка!» Вообще с самого 22 июня это был первый веселый вечер в нашей семье. Лампа горела над столом, сверчок иногда верещал за печкой. Мы сидели вокруг стола, разговаривали и смеялись. Только окна были наглухо закрыты и занавешены, несмотря на то, что стоял август.

На следующий вечер к нам пришли Пашкины родители, старики Калашниковы. Они, оказывается, получили от Пашки письмо с известием о женитьбе и решили познакомиться с новыми своими сватьями. Василий Аристархович Калашников знал и отца и деда, но только по работе и сталкивался с ними очень мало. Он был главный механик завода, один из крупнейших наших инженеров. Отец сначала чувствовал себя не очень ловко. Он, как я думаю, боялся, чтоб Калашниковы не подумали, будто мы добивались родства с ними. Поэтому он держался суховато и холодно. Но потом, когда мать увела Анну Александровну в спальню, поговорить по-женски, по душам, и мужчины остались одни, отец растаял, и разговор стал простым и задушевным. Василий Аристархович оказался очень славным человеком. Его обычная важность и немногословие происходили, видимо, от застенчивости. Во всяком случае, у нас он был разговорчив и весел. Вспомнили старое, поговорили о детях, и Василий Аристархович очень смешно рассказывал, как он стал подозревать, что с Павлом что-то неладно, после того, как тот сорок минут повязывал галстук.

— Гляжу — в книжке листок из тетради, и на нем, представьте, Павловым почерком стихи написаны. «Ах ты, господи, — думаю, — что же это такое? А я из него инженера готовлю!» Ну, а как прочитал стихи — успокоился. Вижу — такая дрянь, что не миновать ему быть инженером.

Потом Василий Аристархович обратил внимание на рассеянность дяди Саши, и отец вполголоса рассказал его историю.

— Да, тяжелые времена, — сказал Василий Аристархович и, щелкнув золотым портсигаром с монограммой, достал толстенную папиросу. У него и портсигар был золотой, и запонки золотые с бриллиантами, и оправа у пенсне золотая, и костюм какой-то необыкновенно нарядный. Но Калашников до такой степени небрежно обращался со своими вещами, так было ясно, что ему совершенно все равно — золотой у него портсигар или кожаный, золотая оправа пенсне или оловянная, что вся эта роскошь совсем не производила неприятного впечатления.

Отец достал из буфета поллитра водки, бутылку красного вина и немного неуверенно спросил, пьет ли гость. Оказалось, что гость никогда от рюмки водки не откажется и даже считает эту рюмку полезной для здоровья. Позвали женщин, мать быстро накрыла на стол, все весело чокнулись и выпили за молодых и долго еще говорили о них, вспоминали разные случаи из их детства, и Николай рассказывал про наши игры на барже.

Весь вечер не говорили о войне. Впрочем, в конце все-таки вернулись к ней. Уже совсем поздно Василий Аристархович предложил кончить вечер тостом за молодых. Он уже поднял бокал и вдруг, помолчав, улыбнулся грустно-грустно и обвел глазами всех сидящих за столом.

— Жалко, товарищи, — сказал он, — что женились наши молодые в такое трудное время. Как подумаешь, какая страшная война идет! Выпьем, друзья, за то, чтобы побольше хороших людей пережило ее, чтобы то хорошее, что они несут в себе, не пропало и чтоб мир после войны стал еще лучше, еще счастливее. А тогда и наши молодые будут счастливы.

Мы выпили, мне тоже налили красного вина, и разговор уже не отходил от войны. Под конец Василий Аристархович сказал:

— Это еще официально не объявлено, но сегодня решено уже окончательно — наш завод эвакуируется на восток.

Наступила тишина. Еще не осознав, что это, собственно говоря, значит, я понял по лицам взрослых, что новость тяжелая и неприятная, и у меня заныло сердце. Словно тень пронеслась по комнате.

Ровно в шесть часов вечера

И вот стоят на путях вагоны и уже прицепили паровоз. Завод отправляется в дальний путь. Это последний эшелон. Первый ушел месяц назад. Эвакуация завода заканчивается. Уехали все станки, которые можно было увезти. Уехали все рабочие, которые согласились уехать. Мы, остающиеся, провожаем последних. Нас не много. Мы стоим на перроне и что-то кричим тем, кто стоит в теплушках, смеющимся, плачущим, довольным или расстроенным. Мы стараемся перекричать друг друга, но сейчас, когда все деловые разговоры закончены и говорить, в сущности, уже нечего, все повторяют на тысячи ладов одну и ту же фразу Швейка: «В шесть часов вечера после войны».

Когда это будет? И где? И кто из нас, стоящих на перроне или в теплушке, доживет до этого времени? И какие мы будем тогда, в эти таинственные и неопределенные шесть часов?

Некоторые плачут, другие подчеркнуто веселы. Уезжающим — дальний путь, новые места, трудная жизнь. Прощай, родной дом и знакомая улица, своя кровать, свой стол, своя комната. Остающимся… но кто может сказать, что предстоит остающимся?

— В шесть часов вечера после войны! — кричу я Грише Прыткину, курносому и белобрысому, смотрящему из вагона и испуганно улыбающемуся.

— Да, да, — отвечает он мне, — обязательно в шесть часов вечера.

Ерунда, — врем мы оба, не верим мы в это. Вряд ли мы когда-нибудь встретимся, да если и случится так, то это будем уже не мы, а другие люди, те, которыми мы станем к тому времени. А кто его знает, какими мы станем. Прощай, Гриша Прыткин, хавбек футбольной команды и великий мастер розыгрыша! Всего тебе хорошего, дорогой!

Вот мать провожает нашу соседку Александру Афанасьевну. Наверное, и они бы уславливались о встрече, но куда там! Ревут обе в три ручья, слова не могут произнести. Вон отец, улыбаясь в усы, совсем такой, как всегда, кричит что-то товарищу своему, такому же пожилому, сухощавому человеку, и тот, отмахнувшись от жены, которая волнуется, что пропал зеленый мешок, отвечает:

— Значит, условились, Алексей. В шесть часов вечера после войны.

А вот высунул голову из вагона старик Петр Петрович Кудин, слесарь, широко известный на заводе, расцвет славы которого относится к девяностым годам прошлого столетия, и тоже кричит что-то деду моему, который от волнения все щиплет бородку и подпрыгивает на месте. Я не могу разобрать его слов, но дед их, видимо, понимает, потому что кричит в ответ:

— Значит, условились? Ровно в шесть часов!..

Суетятся женщины; узлы и чемоданы пропадают и снова находятся; исчезают дети, и матери зовут их истошными голосами; кто-то мчится с чайником за водой, кто-то попал не в тот вагон; кто-то забыл дома примус.

В конце состава, у инженерских вагонов, стоят Василий Аристархович и Анна Александровна и тоже машут кому-то и что-то кричат. Я не слышу слов, но уверен, что и там звучит единственная, незаменимая, все выражающая фраза Швейка.

И вот паровоз гудит, и звон буферов летит по составу, и снова и снова напрягается паровоз, и наконец вагоны пошли. Они плывут мимо нас, — знакомые, дорогие лица, смеющиеся и плачущие, грустные и веселые, чаще грустные, чаще плачущие.

Прощание! Как много хотят друг другу сказать расстающиеся и как мало они всегда говорят. И чем значительнее, чем грустней, чем тяжелее прощание, тем меньше слышится печальных и значительных слов, тем больше улыбаются люди и шутят.

Это — как взаимная помощь, уезжающих и остающихся, как невысказанное условие держаться стойко и и не поддаваться печали.

— До свиданья, до свиданья! Значит, условились! В шесть часов вечера после войны!

Поезд отошел, и стало тихо. Улыбки сходят с лиц, движения становятся вялыми и медлительными. Как мы устали от этих прощаний!.. Выходим на улицу: отец, мать и мы с Николаем. Кое-кто из идущих рядом еще плачет, но это уже запоздалые слезы, затихающие всхлипывания, кое-кто еще улыбается, но это только тень улыбки. Нас окликают Калашниковы.

— Почему вы остались, Василий Аристархович? — спрашивает дед.

Калашников закуривает папиросу, затягивается и, не торопясь, выпускает дым.

— Я привык, — говорит он, — потом я уже не молод, куда я поеду?

Как опустел город! Как мало народа на улицах! Отец останавливается около дома с забитыми окнами.

— Вот, — говорит он, — здесь жили Федоровы. Помните Федоровых?

— Помню, — говорит Калашников, — кажется, его дочь вышла замуж за Героя Советского Союза?

— Нет, — говорит отец, — это его внучка вышла замуж. Хороший старик, я его еще по пятому году помню. Как он проживет без Старозаводска?

— Трудно, трудно будет, — соглашается Калашников, и они идут дальше, мимо многих забитых домов, мимо дверей и окон, заколоченных накрест досками.

— Ну, хорошо, — говорит отец, — но ведь события могут по-всякому повернуться.

— Могут, — Калашников выпускает дым и некоторое время шагает молча. — Что я могу сказать, Алексей Николаевич? События настолько большие, что я как-то не могу думать о себе вне общего их хода. Может быть, возьмут Старозаводск. Ну, что же, тогда я нигде не хочу спасаться. По крайней мере, погибну в родных местах.

Отец слушает и кивает головой и потом указывает на домик, выкрашенный в розовый цвет.

— Дом Алексеенко, — говорит отец, — помните мастера Алексеенко?

— Помню, — кивает Калашников, — хороший был мастер. Немножко, может быть, слишком закладывал, но и работать, надо сказать, умел.

Дед мой идет позади, маленький, худощавый, подняв острые плечи. Видит ли он что-нибудь перед собой? Он улыбается грустно и рассеянно. Он, наверное, видит в заколоченных окнах молодых людей, которых отец помнит уже стариками, пылкую дружбу или бурные ссоры, которых уже не помнит отец.

Вот мы идем, — нас семь человек, — и по улицам идут еще люди, и во многих домах открыты окна, и хозяйки ставят самовары на стол. Но все, идущие по улицам и сидящие в домах, сколько бы ни было нас, — а нас, оставшихся, может быть, несколько тысяч, — все равно мы чувствуем себя одиноко, все равно город кажется нам пустынным, все равно нам хочется, собраться вместе, чтобы было как можно больше людей.

Распахивается окно одного из домов.

— Здравствуйте, Василий Аристархович, добрый вечер, Федичевы.

— Добрый вечер, Афанасий Иванович.

Широкоплечий, коренастый человек улыбается нам из окна.

— Решили помирать на родной земле?

— Куда уж нам, старикам, — отвечает отец. — Мы уж как-нибудь здесь побудем.

— Значит, подбирается теплая компания.

— А как же. Приходите чайку попить.

— Обязательно. И вы захаживайте.

Мы снова шагаем неторопливо по улице, которая кажется нам пустынной, опять смотрит дед рассеянными глазами на заколоченные дома.

Мы простились с Калашниковыми на перекрестке и молча дошли до дома.

Все разошлись по комнатам. Мать возилась на кухне, потянуло дымком, негромко затрещали дрова, зашипела картошка на сковородке. Дед лег и лежал неподвижно. Я сидел в уголку дивана, глядел на фигуру дяди Саши, медленно сливавшуюся с темнотой, и тосковал. Неясные предчувствия томили меня. Потом мать крикнула из кухни:

— Завесьте окна!

Отец вышел в столовую и подошел к окну.

— Принеси синее одеяло, — сказал он мне.

Я сходил за одеялом и вернулся. Было уже совсем темно. Отец стоял неподвижно.

— На, папа, — сказал я.

Он взял одеяло и продолжал внимательно смотреть в окно. За крышами домов, за заводскими трубами то вспыхивало, то меркло яркое зарево. Мне показалось, что я различаю клубы багрового дыма, медленно поднимающиеся кверху.

— Пожар? — шопотом спросил я. Отец рукой сделал знак, чтобы я молчал. Он прислушивался. Тихо стучал метроном в репродукторе, потрескивали дрова на кухне, издали доносился чуть слышный шум завода, — он все-таки продолжал работать, старик. Но вот постепенно я стал различать отдаленные, глухие удары. В тишине они звучали совершенно отчетливо, как будто лопались далеко-далеко огромные пузыри.

— Стреляют? — прошептал я.

Отец повернулся ко мне и улыбнулся широко и весело.

— Ну, паникер, — сказал он, — давай окна маскировать. Мать ужин подавать хочет.

Мы стали завешивать окна, и я внимательно наблюдал за отцом.

«Может быть, он обманывает меня, — думалось мне. — Может быть, это действительно била артиллерия и пылали пожары?»

Но вот зажгли свет, стало уютно и спокойно. Принесли картошку. Она еще шипела на сковороде, самовар забормотал что-то свое, ровное и однообразное. Мужчины выпили по рюмке водки за здоровье уехавших и стали вспоминать стародавние какие-то истории про Федорова, и Кудина, и Алексеенко… Я смотрел на отца, с аппетитом евшего картошку, слышал, как он смеется историям, которые рассказывает дед. Нет, все хорошо. То страшное, неизвестное, еще далеко.

За чаем мать сообщила грустную новость. Оказывается, у нее кончилась картошка и, в сущности говоря, завтра готовить уже нечего. Ну, назавтра она еще сварит кашу, у нее немного пшена осталось, а потом надо что-то придумывать. Отец успокоил ее. Дело в том, — объяснил он, — что разрешено всем копать картошку. Большинство рабочих уехало, а пригородные хозяйства огромные и рабочих рук нет, — некому убирать. Так что, пожалуйста, отойди за два километра от города и копай, сколько хочешь.

— Леша, сходишь завтра? — спросил он меня.

— Можно пойти, — согласился я. — Завтра поговорю с ребятами.

Что я увидел на освещенном шоссе

И Вася Камнев, и Борис Моргачев согласились со мной итти. У них тоже картошка была на исходе. Условились выйти часа в три, на вышли только в пять. Мы взяли мешки, лопаты и зашагали по шоссе. Разумеется, разговор вертелся вокруг уехавших. Мы, все трое, хвастались друг перед другом тем, что остались.

— Наши отходят, — авторитетно объяснит Борис, — к тетке сын приезжал, он это точно знает, он военный, курсант. Так что, может быть, через несколько дней мы уже и на фронте окажемся.

Эта мысль всем нам понравилась. Мы стали обсуждать, как это почетно — быть на фронте, как нам после войны будут завидовать уехавшие. Отчасти слова наши были искренни: какого же мальчишку пятнадцати лет не прельщает фронт? Мы стали делиться друг с другом совершенно достоверными сведениями, которые оказывается, имел каждый из нас, о положении на фронте. Часть наших рассказов мы действительно где-то слышали, а часть выдумывали здесь же и сразу начинали верить тому, что выдумали.

Так, в приятной беседе, мы прошли километра полтора, все время поглядывая на картофельные поля, тянувшиеся по обеим сторонам дороги. Увы, все они были перекопаны. Видимо, много людей до нас воспользовались разрешением свободно копать картошку. Шоссе было до странности пустынно, только несколько раз мимо нас промчались машины, в которых сидели военные, да однажды верхом на низкорослой лошадке протрусил красноармеец.

— Смотрите, — сказал Моргачев и показал пальцем в сторону станции. Из-за станционных зданий медленно поднимались густые клубы желто-зеленого дыма. — Неужели такой костер?

— Ерунда, — возмутился Камнев, — как такой костер может быть? Пожар, наверное. Сейчас ведь многие уехали, вот и горят пустые дома.

Мы долго обсуждали, что это такое, и, странно, никому из нас даже не пришло в голову, что это может быть пожар от снаряда.

Наконец показалась зелень картофельной ботвы. Здесь еще картошку никто не копал. Мы спустились с шоссе и только собрались приняться за дело, как раздался испуганный крик Василия:

— Стойте, ребята, не двигайтесь!

Он стоял перед фанерной дощечкой, на которой черным карандашом было аккуратно написано крупными буквами: «Минное поле». Мы так и застыли. Я-то еще хоть крепко стоял на двух ногах, а Борька поставил на землю только носок правой ноги и теперь боялся опустить пятку.

— По своим следам можно выйти, — сказал Василий, — только осторожно шагайте.

Наверное, минут десять мы шли те двенадцать или пятнадцать шагов, которые нас отделяли от шоссе.

— Да, — сказал Борис, выйдя наконец на асфальт, — веселенькое, скажу я вам, дело. С этой картошкой взлетишь, пожалуй, на небо.

— Чепуха, — сказал я, — не везде же минировано. Тем более, раз дощечки указывают, значит, — где нет дощечек, там совсем безопасно.

Мы пошли дальше, внимательно оглядываясь по сторонам.

— Вот здесь, по-моему, ничего нет, — сказал Васька.

Мы долго оглядывали каждый кустик, пока не убедились, что, действительно, нет никаких тревожных сигналов. Тогда сошли вниз и, расположившись неподалеку друг от друга, принялись за дело.

Все-таки, пока было найдено безопасное место, прошло, видимо, немало времени, потому что начало быстро смеркаться. В сущности говоря, нам бы следовало немного покопать и уйти, но картошка пошла ровная, крупная, и трудно было оторваться. Кроме того, когда близко наклонишься к земле и не смотришь вокруг, сумерки не очень заметны. Я удивился, когда, подняв голову и оглядевшись, заметил, что небо уже темносерое, а столбы дыма освещены снизу багровым светом. Я окликнул Борю и Василия. Мы завязали мешки, счистили землю с лопат и только собрались итти, как вдруг услышали, что вдалеке будто хлопнула хлопушка, резкий свист раздался в воздухе, потом воздух как будто лопнул, и столб черной земли поднялся на краю шоссе.

— Ой, — сказал Борька, — это же стреляют!

Опять засвистело над нами, и снова поднялся столб земли, на этот раз так близко, что меня качнуло воздухом. И над самым ухом моим свистнул осколок.

— Бежим! — заорал Васька тонким и резким голосом и бросился в сторону от шоссе. Мы побежали за ним. Еще раз свистнуло, и лопнул воздух, и еще раз. Я бежал, опустив голову, задыхаясь, боясь оглянуться назад.

Мне казалось, что, если я оглянусь, я увижу снаряд, который со страшной быстротой нагоняет меня, и сразу умру от страха. И снова грохнул взрыв. На этот раз он был гораздо дальше. Мы остановились и посмотрели назад. Сумерки совсем сгустились, начиналась уже темнота. С трудом различалась прямая линия шоссе. В воздухе было тихо так, как бывает только летним хорошим вечером, и, наверное, недалеко где-то была деревня: до нас донеслось мычанье коровы. Мы разговаривали шопотом.

— Ой, до чего страшно, — жаловался Борис, — может быть, тут минировано, почем знать? Лучше бы на шоссе пройти, — он сказал это неуверенно, и мы не ответили ему. Каждый из нас отлично понимал, что никакая сила не заставит нас вернуться туда, где мы слышали свист и разрывы снарядов. Я почувствовал, что не могу стоять, и сел на землю.

— Вставай, — сказал Моргачев, — пойдем.

Мы пошли, не зная куда, просто для того, чтобы итти куда-нибудь. Ноги проваливались в ямы, мешки с картошкой резали нам плечи, мы раздвигали ботву, достигавшую нам до пояса. Было уже совершенно темно, мы шли рядом, чтобы не потеряться, и осторожно ощупывали ногами землю.

— Стойте, — сказал Камнев, — я не могу итти.

Он отошел на шаг в сторону, и его стошнило, а потом он сел на землю и сидел, совсем обессиленный. Тогда Борис начал ругаться.

— Вставай, — орал он, — вставай, размазня! Ты хочешь, чтобы из-за тебя все тут погибли? — Васька всхлипнул, встал, но только собрался двинуться дальше, как снова просвистело над самым ухом и снова воздух как будто лопнул.

— Ой! — завизжал Камнев тоненьким голосом и бросился бежать. Он сразу исчез из виду, но долго слышался в темноте его удаляющийся визг. Борька присел на землю и рассмеялся.

— Дурень, — сказал он со слезами в голосе, — погибнет ни за копейку.

— Вася, — закричал я, — Вася!

Темнота молчала, потом мне послышался издали плач, но, сколько мы ни кричали, больше Камнев не откликнулся.

— Лешка, — сказал Борис, — меня что-то тоже немного мутит. Может быть, ты бы пошел, поискал дорогу. — Я молчал. — Боишься? — жалобно спросил он.

— Пойду, — сказал я, — только ты откликайся, я кричать буду.

Теперь ухало все время, но очень далеко. В темноте неожиданно поднялся гигантский столб пламени.

— Ау! — кричал я время от времени, и Борис откликался:

— Слышу!

Итти осторожно было совершенно бессмысленно. Все равно в темноте нельзя было разглядеть предупредительных знаков. Поэтому я решил итти прямо и быстро — налечу на мину, так налечу. Решить это оказалось легче, чем сделать: при каждом шаге у меня сжималось сердце и тошнота подступала к горлу.

— Эге? — кричал я.

— Слышу! — издалека отвечал мне голос Бориса. Он звучал все дальше и дальше. Я уже должен был дойти до другого шоссе, но разве в такой темноте поймешь, сколько ты прошел и прямо ли шел все это время. Я стал подбадривать себя песней.

— Был на дальней улице, — пел я, — деревянный дом…

— Эге? — донесся до меня испуганный голос Бориса. Он, наверное, решил, что я сошел с ума.

Песня меня успокоила. Не знаю, отчего это происходит, но много раз приходилось мне потом замечать, что, когда очень страшно, нет лучшего средства, как петь. Я шел уже совсем уверенно, и мне удалось заставить себя почти позабыть о снарядах, как вдруг опять засвистело над моей головой и рвануло где-то совсем рядом. В темноте это было непереносимо. Даже не поняв, где упал снаряд, спереди или сзади, я завертелся волчком и побежал, не думая о направлении, просто для того, чтобы куда-нибудь бежать. Когда со мной были Борис и Вася, мне было легче, — стыд заставлял меня держать себя в руках, — теперь же я потерял голову и, наверное, бросил бы свой мешок, если бы не забыл о нем. От страха я перестал чувствовать его тяжесть. Еще раз рвануло где-то рядом, я повернул в другую сторону, ногой попал в какую-то яму, упал, с трудом вылез и побежал снова. Я бежал, вероятно, дольше, чем следовало, потому что, когда остановился и долго стоял, прислушиваясь, ни один снаряд не просвистел над моей головой. Может быть, я давно выбежал из зоны обстрела. Мне стало очень стыдно.

— Вот дьявол! — сказал я громко и засмеялся. Потом посидел немного, передохнул, пригладил слипшиеся от пота волосы и закричал: — Эге! Боря!

Никто не откликался. Какой-то шум доносился до меня. Как будто кричали люди и ржали лошади и гудели моторы.

«Может быть, немцы?» — мелькнула у меня дикая мысль. Но я тут же рассмеялся и пошел на шум. У меня еще дрожали колени и мне трудно было итти, но все ближе и ближе слышались выкрики людей, стук колес, рев моторов. Неожиданно я споткнулся и чуть не упал. Передо мной поднимался крутой склон дорожной насыпи. Я положил на землю мешок и стал подниматься по склону, руками и ногами цепляясь за камни.

— Медсанбат! Медсанбат! — заорал кто-то на шоссе.

На секунду вспыхнули синие фары и сейчас же погасли. В сияем свете я увидел синюю лошадь, которая, изогнув шею, била асфальт копытом.

— Товарищи командиры! — надрывался чей-то голос. — Где первый СП? Ко мне, товарищи командиры!

— Заворачивай, чорт! — рявкнул кто-то совсем рядом со мною, и колесо, чуть не срываясь с насыпи, проехало по верхним камням откоса. И вдруг, заглушая все, зарычал мотор грузовой машины, и шофер крикнул из кабинки:

— Посторонись, дьяволы, перееду! — И все это время непрерывно шаркали по асфальту подошвы, как будто какие-то люди шли торопливо не в ногу, не в такт.

Я стоял оглушенный, не понимая, что происходит, не зная, к кому обратиться, кого спросить. Совсем рядом со мною по краю шоссе прошли быстрыми шагами какие-то люди, и один из них сказал взволнованно и громко:

— Генерал сам приехал.

— Что тут генерал сделает? — ответил усталый голос и вдруг выкрикнул зло и отчаянно: — Из первого СП есть кто-нибудь?

— Задавлю! — рявкнул шофер, и мотор грузовика заглушил все остальные звуки.

А потом снова шаркали подошвы и издалека доносился чей-то томительный крик:

— Медсанбат девяносто шесть, медсанбат девяносто шесть!

И вдруг стало совершенно светло, как будто повернули выключатель. Лампа необычайной яркости повисла в воздухе над дорогой. Она опускалась так медленного казалась совсем неподвижной, а немного выше ее, над самой дорогой, летел самолет. Снизу он был ярко освещен, я увидел крест на крыле и понял, что это немецкий наблюдатель, сбросивший осветительную ракету. Я видел, или мне казалось, что я вижу, как летчик в кожаном шлеме высунул голову за борт самолета и внимательно и равнодушно смотрел сквозь большие очки на дорогу. А по дороге отступала армия. Шагали красноармейцы. Ехали повозки с красными крестами. Рвались вперед машины, тычась тупыми мордами в зады повозок, и по краям дороги стояли люди и вызывали, надрываясь, — кто первый СП, кто — медсанбат девяносто шесть…

Когда дорога осветилась, красноармейцы, бредущие усталой походкой, и ездовые на передках повозок, и люди, стоящие у обочин шоссе, невольно втянули головы в плечи.

— Глядит, сволочь, — растерянно усмехнувшись, сказал проходивший мимо меня красноармеец и искоса посмотрел на самолет. Наверное, так же, как и я, он чувствовал на себе пристальный взгляд этих нечеловеческих, внимательных и равнодушных глаз летчика в шлеме и в круглых больших очках.

Так же неожиданно, как зажглась, осветительная ракета погасла. И как только стало снова темно, опять заревели моторы автомашин, задребезжали колеса, снова стали шаркать подошвы.

Потом рядом со мной остановились два человека. Я видел только их черные силуэты и слышал их бесконечно усталые голоса.

— Вы откуда сейчас? — спросил первый.

— Из той деревни, где церковь, — ответил второй.

— Ну?

— Отдали!

И тогда первый снял фуражку, провел рукою по волосам и проговорил:

— Господи, только бы перелом, только бы перелом…

— Раздавлю, — надрывался шофер, — отцепляй, дьявол! Куда едешь?

— Медсанбат девяносто шесть, медсанбат девяносто шесть! — и уныло шаркали подошвы по ровному асфальту шоссе.

Когда осветительная ракета летела с самолета, я успел заметить мелькнувшую на секунду высокую трубу завода. Теперь я знал, где нахожусь, и, как только снова стало темно, отдышался, подобрал свою картошку и зашагал домой. Я быстро пришел по темным и мертвым улицам и заколотил в дверь нашего дома.

Мне открыл отец.

— Где ты пропадал? — начал он, но я его перебил:

— Армия отступает. Немцы у самого города.

— Тише, — прошептал отец и оглянулся на дверь в столовую. Она была прикрыта. — Тише, не надо поднимать паники: мало ли что на войне бывает. Не надо паники, мальчик.

И тогда я понял, что он знал это раньше. Что он понимал, почему пылают пожары и какие это глухие удары слышны в городе по вечерам. И, вспомнив с удивительной ясностью все, я понял, что и Николай, и дед, и даже мать все это понимали. Тогда я перевел дыхание, вытер платком лицо и пригладил волосы.

— Хорошо, — сказал я, — ты не бойся, я ничего.

И он посмотрел на меня и ласково похлопал по плечу. Я открыл дверь и вошел в комнату, внешне уже спокойный.

И это был первый из уроков, которые мне давала война.

Мы снова собираемся вокруг стола. Ольга возвращается в строй

Странное возникло у меня ощущение, когда я вошел в комнату. Как будто в одно мгновение я перенесся в другой мир. Черное поле, столбы земли, отчаянный, удаляющийся крик Моргачева, огромная лампа над шоссе, — все это сразу ушло далеко-далеко. Нет, мир стоял твердо. Я снова в него поверил. Николай неторопливо допивал полухолодный чай, мать сидела, рассеянно улыбаясь рассказу деда и, видимо, думая о чем-то своем.

— Наконец-то! — сказала мать. — Что ты делал там столько времени? Мы уже начали беспокоиться.

— Поблизости все уже было выкопано, — ответил я. — Пришлось далеко итти, а там постреливают. Мы пережидали.

Мать покачала головой.

— Как же можно было итти, раз стреляют. Вернулся бы. Обошлись бы и без картошки.

— Ерунда, — сказал дед. — Всю жизнь мальчишки бегали под огонь. Такое уж их мальчишечье дело.

Мать ушла разогревать мне ужин.

— Ну, — сказал Николай, — попал в переплет? Рассказывай. Немцы близко?

Я кивнул головой.

— Совсем близко, — сказал я.

— Почему ты думаешь?

— Я вышел на шоссе, а по шоссе идет армия. Машины, лошади, люди. Немцы осветили все сверху. Ой, что там делается!

— Это на шоссе? — спросил отец. Он только теперь вошел в комнату: впустив меня, он вышел на крыльцо и постоял, вслушиваясь в далекие выстрелы, вглядываясь в мелькание вспышек, в отсветы дальних пожаров.

— На шоссе, — сказал я.

Отец кивнул головой, придвинул стул и сел.

— Да, — сказал он неопределенно, — дела!

Мне хотелось говорить еще, но я почувствовал, что ничего больше говорить не надо.

— Так вот, — сказал дед, — с этими типографщиками… Надо сказать, что они серьезный народ. Пожалуй, после нас, металлистов, самый серьезный. Держались гордо. На голову себе не давали садиться. Товарищи хорошие. Где-нибудь волнения — глядишь, типографщики бастуют. Солидарность.

Типографии в то время были маленькие. Бывало, человек двадцать работает, — и уже типография. И вот у складов была вроде как биржа. Там безработные наборщики собирались, и туда хозяева приходили набирать рабочих. Дело неспешное, долгое. Лежали наборщики на солнышке, пузом вниз, и на пятках мелом писали цену — кто за сколько согласен работать. Ну, скажем, с утра все напишут семьдесят пять копеек. Час лежат, два лежат — нанимателей не предвидится. Тогда стирают и пишут, скажем, шесть гривен. Бывало, что к вечеру доходили до сорока копеек. Ну, а бывало, конечно, что и по рублю нанимались. И вот как-то с утра все написали по восемь гривен и залегли. Хозяева, значит, ходят, голые пятки осматривают, не хотят брать, считают, дорого. К полудню один за другим наборщики стали стирать восемь гривен и написали шесть. К часу дня перешли на полтинник. А крайний в ряду лежит, голову на руки положил, и все у него на пятках восемь гривен написано. Часика в три дня народ переписал вывески снова. Вместо полтинника — сорок копеек. А этот держится. Все у него попрежнему восемь гривен… Тут стали хозяева интересоваться: что за упрямый такой человек? Может быть, думают, у него какая-нибудь редкая специальность. К вечеру половину народу наняли, оставшиеся по четвертаку соглашаются, а этот чорт держится. Пятки торчат, и написано на пятках попрежнему восемь гривен. Тогда поинтересовались, стали его расталкивать, а он уже похолодел весь. Часиков пять, как с голоду помер. Вот до чего гордый народ!

Закончив рассказ, дед пальцами покрутил острый конец бородки и обвел всех глазами, как бы приглашая нас разделить его восхищение гордым наборщиком.

— О, господи! — донеслось вдруг из полутемного угла комнаты.

Я оглянулся. В углу сидел дядя Саша. Я даже не заметил его — так он тихо и неподвижно сидел. Он тяжело вздохнул, погладил свою широкую бороду и снова замолк. Отец и дед переглянулись.

— Саша, — сказал дед, — может, в поддавки сыграем? Как ты, а?

— Ты меня? — откликнулся дядя Саша.

Дед даже крякнул с досады, но сдержался.

— В поддавки, говорю, не сыграем?

— Давай, если хочешь, — вяло сказал дядя Саша.

Дед зло ущипнул бородку.

— Сиди, — сказал он, — расстраивайся. — И с негодованием отхлебнул чаю.

Вошла мать и поставила передо мной сковороду с шипящей кашей. Только сейчас я почувствовал, как мне хочется есть.

— А картошки ты много накопал, — сказала мать. — И все ровная, крупная.

— Было где выбрать, — сказал отец. — Копай, сколько хочешь.

Я съел две тарелки каши. Меня охватила вялость. Я почувствовал, что мне очень хочется спать. Тревога оставила меня. Ведь вот же лампа горит, мать кашу разогрела, окна плотно завешены, стены тверды и непроницаемы. Может, и не ворвется сюда то страшное, неназываемое, что происходит там, в темноте, за стенами. Я откинулся на спинку стула и сидел, чувствуя, что начинаю дремать, лениво слушая монотонный голос деда. Дед рассказывал Николаю, как они жили втроем, трое мужчин: отец мой, мой дед, мой прадед. Как ходили они втроем на завод. Дед и прадед — рабочими, отец, — ему было девять лет, — учеником.

— Алексей Николаевич, — говорил дед, — прадед твой, был обстоятельный человек. В субботу, бывало, с получки обязательно шли мы в трактир. Назывался он «Старозаводская роза». И откуда это название выдумали — не знаю. Сколько я живу, никогда здесь розы не видел. Почва у нас тут бедная, что ли. Заказывали водки, снитков соленых, пивка. Отца еще не брали с собой. И я в первый раз пошел, когда уже был принят токарем на завод. До этого — ни-ни. И в первый же раз оскандалился. — Дед засмеялся, зажмурился и покачал головой. — Сначала сидели чинно, благородно, потом я с одним выпил, с другим, — все подходили, поздравляли отца, что вот, мол, я уже токарь. Голова у меня закружилась, стал я что-то кричать, песни петь, ругаться. Отец ничего, посмеивается. Потом домой меня привели. Утром просыпаюсь, отец меня за плечо трясет. «Вставай». Встал. Он меня — бац по уху! Раз и другой. Я заорал, как резаный, а он палку взял и палкой меня. Я скорей в дверь да на улицу, а он за мной. Народ собрался, смотрят, смеются, а он лупит меня по чем зря и приговаривает: «Умей пить, остолоп, не позорь отца». Николай засмеялся.

— Ну и как? — спросил он.

Дед сощурился и навертел на палец кончик бородки.

— Научил, — сказал он. — Каждую субботу я с тех пор в кабак ходил, а уж до бесчувствия пьян ни разу не был.

Я упустил нить разговора. Когда я снова стал слушать, говорили уже о другом.

— Я все это понимаю, отец, — медленно сказал Николай, как бы раздумывая, — конечно, никто тут не виноват. Я говорю только, что все-таки неприятно. Идешь по улице, Матрехина в окно смотрит. Ничего не говорит, а, наверное, думает, что вот, мол, мой где-то там, а этот, здоровый бугай, по улицам ходит; и что его на солонину берегут, что ли?

— Подожди, — сказал отец. — Война ведь еще не кончилась.

— Коленька, — сказала мать. — Знаешь, Нюрины письмо получили с Урала. Пишут Алексеевы и Козодоевы и еще там кто-то, — не помню уж. Собрались в общем компанией и написали. Пишут, что, мол, приехали, жизнь спокойная, войны как будто совсем нет. Уже и работать начали.

Мать хотела этим сказать, как будто случайно, к слову, что вот, мол, другие живут еще спокойней, так что уж нам стыдиться нечего. Она всегда в таких случаях приводила якобы случайный пример, рассказывала историю, не имеющую отношения к разговору. Несмотря на то, что и сейчас, как всегда, все поняли, что говорит она для того, чтобы утешить и успокоить, слова ее действительно успокоили Николая. Такой уж был у нее секрет в голосе, столько было в нем добродушия и желания, чтоб все обошлось мирно и хорошо.

Николай усмехнулся и повеселел.

— Ты уж всегда, — сказал он, — расскажешь к случаю.

И мать улыбнулась, довольная тем, что, хотя замысел ее и был разгадан, неприятный разговор кончился.

— Саша, — сказал дед. — Ты меня слышишь, Саша?

— Ты меня? — отозвался из угла дядя Саша.

Дед посмотрел на него сурово и сказал решительно, тоном, не допускающим возражений:

— Садись. В поддавки играть будем.

— В поддавки? — сказал дядя Саша нарочито веселым голосом. — Давай, давай в поддавки.

Дед принес шашки, расставил их на углу стола и, взяв за руку дядю Сашу, молча подвел к столу.

— Садись, — сказал он сурово. — Садись и играй как следует.

Дед двинул шашкой, а дядя Саша сидел и глядел на доску, видимо, не в силах сообразить, чего от него хотят. Отец вдруг встал, подошел к нему и положил ему на плечо руку.

— Ну, что ты, в самом деле, расстраиваешься прежде времени? — сказал он. — Ведь ничего еще неизвестно. Может, они во-время ушли и уже эвакуированы куда-нибудь в тыл. Может, в конце концов, их и не тронули. Отсидятся как-нибудь при немцах, а потом, когда Перечицы заберут обратно, ты к ним и явишься. Мол, здрасте, как поживаете?

Дядя Саша улыбнулся очень смущенно.

— Я, наверное, тоску на вас нагоняю? — неуверенно спросил он. — Может, я бы в другой комнате посидел?

— Играй! — рявкнул дед. — И играй внимательно.

Старики углубились в игру. Отец зашагал по комнате, негромко насвистывая какой-то старый марш, мать возилась с посудой, Николай неторопливо покачивался на стуле, тикал метроном в репродукторе.

В дверь постучали, и отец пошел отворять. Мы услышали в сенях голоса, и вот уже в комнату входила Анна Александровна, неся впереди себя синюю свою заграничную сумку, — ридикюль, как она называла ее по-старинному. Сзади шел Василий Аристархович, приглаживая на ходу волосы и кланяясь; как всегда, свежевыбритый, блестя золотым пенсне и тяжелыми дорогими запонками в манжетах, вылезающих из рукавов.

— Вы еще не спите? — говорил он, пожимая руки матери, деду, дяде Саше, Николаю и мне. — Я говорю Анне Александровне: зайдем к Федичевым. Она говорит: что ты, они спят давно.

Он стал рассказывать о вестях с Урала. Завод прибыл на место, все было не налажено, нехватало квартир, решили рыть землянки и главную улицу из землянок окрестили — Старозаводский проспект. Калашников рассмеялся.

— Такое уж наше свойство, — сказал он. — Все всегда недовольны, все кричат, что ни черта не выходит. А потом вдруг оказывается, что все как-то вышло и даже скорее, чем предполагали, и уже делают больше и лучше, чем должны были, и уже в Верховном Совете готовят списки награжденных, и уже плановики намечают план в два раза больший, чем прежний.

Отец рассмеялся. Они стали вспоминать, перебивая друг друга, годы первой пятилетки, когда все именно так и было.

— Поговорил с хорошим человеком, — сказал Василий Аристархович, — и настроение у меня немного исправилось. А то пришел к вам совсем огорченный.

— А что? — спросил отец. — На заводе что-нибудь неприятное?

Василий Аристархович протер пенсне.

— Назначил я начальнику цеха на десять часов вечера деловой разговор. Пришел к нему, а его нет. Стали искать, по телефонам звонить, и оказалось, что днем, никому ничего не сказав, сел он в машину, уехал на аэродром и улетел в глубокий тыл. До свиданья, товарищ Голосов, бывший начальник цеха!

Николай откинулся на спинку стула и свистнул.

— Нет, ей-богу, — сказал, помолчав, отец, — прав был Дегтярь — научит нас война разбираться в людях.

Известие это было, действительно, полной неожиданностью для нас. О ком угодно можно было подумать, что он дезертир и трус, но не о Николае Ивановиче Голосове, всегда производившем впечатление спокойного и выдержанного человека. Все знали, что, когда эвакуировали завод, он добивался через Москву разрешения остаться на месте. Все знали, что в те минуты, когда его помощников охватывали сомнения, когда инженеры приходили к нему с бледнозелеными лицами и спрашивали, что же будет, — он, всегда спокойный и ровный, умел шуткою или просто спокойной фразой вернуть человеку самообладание. Что же могло случиться такое, что вдруг он сам, потеряв всякий стыд, бежал, бросив все, никого не предупредив о своем отъезде? Мы приучились не поддаваться панике. Но ведь он тоже панике не поддавался. Значит, между теми страшными сообщениями, которые приходили неделю и две недели тому назад, и тем, что он узнал вчера или, может быть, сегодня утром, когда внезапно послал все к чорту и бежал, была какая-то разница. Значит, может быть, мы не знаем чего-то самого страшного, что знал он. Может быть, только поэтому у нас хватает выдержки, а у него нехватило.

— Нет, — сказал Калашников, — дело не в том, что он что-то узнал. Представьте себе, — продолжал Василий Аристархович, — очень умного карьериста. Он до конца изучил повадки честных людей. Он знает самые тонкие психологические оттенки, по которым отличают честного человека. Он хорошо понимает, что самая неуловимая фальшь, самая незначительная ошибка в интонации может послужить тому, что он потеряет доверие. Я говорю о полном доверии, нужном, чтоб занимать те большие посты, к которым он стремился. Значит, выход один: честность должна стать второй натурой. Подленький, холодный расчет нужно спрятать далеко-далеко, так, чтобы самому позабыть о нем. Нет, мы не ошиблись, когда принимали его за искреннего человека. Он был действительно искренним. Он так бы и прожил всю жизнь и, может быть, никогда не сорвался бы. Но все это имеет смысл до тех пор, пока существует советская власть, пока вся его выдержка, все его внешнее мужество имеют шансы быть, хотя бы в далеком будущем, вознагражденными. А представьте себе, что человек этот вдруг решил, что советская власть погибла. Зачем же тогда быть мужественным, если мужество никогда не будет вознаграждено? Зачем же быть тогда честным, если честность не будет оценена по достоинству? А простой, обыкновенной порядочности, органического отвращения к бесчестному поступку у него нет. И вот в одну секунду человек становится другим. Он, как Кречинский, говорит себе: «Сорвалось!» А раз сорвалось, значит, — ломаться нечего. Вы представляете себе его изменившееся лицо, когда он, торопя шофера, мчался на аэродром? Он еще не выбрал себе новую маску. Он, наверно, мысленно примерялся: кем стать? Не кем казаться, а именно кем стать, какую себе взять новую сущность. Не внешность, а именно сущность. Он умен и знает, что внешности недостаточно. Он прикидывал: может быть, стать фашистом, антисемитом? Или, может быть, наоборот, надеть русскую рубашку и сапоги, стать простоватым мужиком? Страшновато, товарищи, страшновато…

Никто не слышал, как отворилась дверь. Просто я поднял глаза и увидел, что в дверях стоит Ольга. Я моргнул, но она не исчезла. Она поставила чемодан на пол, сняла берет, провела рукою по волосам и спросила:

— Ну как, Федичевы, воюете?

Я завизжал и кинулся к ней. Все повскакали с мест. Боже мой, что тут началось!

— Ольга, Ольга приехала! — кричал я. Дед подпрыгивал на одном месте, хихикал и щипал бороду. Николай, сияя, шел ей навстречу, а отец почему-то обежал вокруг стола и заорал, как будто дом загорелся:

— Мать, мать, где ты там?

Мать появилась в дверях, сказала: «Господи!», уронила тарелку и сразу начала плакать. Я схватил Ольгин чемодан и, не зная, куда его деть, стал таскать взад и вперед, пока наконец не поставил посреди комнаты, где все потом на него натыкались.

Минут пять, наверное, ничего нельзя было разобрать. Все только целовались, обнимались и говорили отдельные бессвязные слова. Дед так растерялся, что чуть не обнял Анну Александровну, причем она, кажется, ничуть не удивилась: так естественно было в эту минуту обниматься и радоваться.

Через некоторое время все немного пришло в норму. Николай стащил с Ольги пальто, понес его на вешалку, споткнулся о поставленный мной чемодан, не заметил этого и стал вешать пальто на гладкую стенку, на которой не было ни одного гвоздя. Потом Ольгу потащили к столу, десять рук подвинули ей стул, все мы уселись вокруг и уставились на нее.

— Господи, — сказала Ольга, — просто не верится. Все живы, все здоровы, и даже дядя Саша здесь.

Наступила пауза. Вдруг дед захохотал и хлопнул себя рукой по колену.

— Ах ты ж, господи, — сказал он. — Ну что за народ эти старозаводские девчонки! Нет, вы понимаете? А?

— И Паша приехал? — спросил Василий Аристархович.

— Нет, — сказала Ольга, — он остался. Разве его отпустят! У него там хлопот полон рот.

— Одна, — сказал отец, сияя от гордости, — одна — и в самое пекло! Слыхали? А?

Он обвел всех глазами с таким видом, как будто продемонстрировал удивительнейший фокус.

— Смех, — повторял дед, — ну, просто смех!

Ольга тоже сияла. Она сказала радостно:

— Смотрите, пожалуйста, ничто вас не берет, Федичевы. Война не война, — вы все такие же!

Она посмотрела на меня и покачала головой.

— Вот только Лешка вырос. Знаешь, что я тебе привезла, Лешка? Бритву.

Я смутился и покраснел от удовольствия.

— Бритву? — переспросил я.

— Ой, не могу! — восхитился дед. — Лешке — бритву! Вот смех! Слышишь, Саша?

— Нет, — перебил отец, — ты расскажи, как ты сюда добралась. В самое пекло. Вот ведь какая сумасшедшая.

Ольга стала рассказывать нарочито небрежным тоном:

— А очень просто. Слушала, слушала сводки, ну, думаю, верно, уж дед созывает свой клан на битву. А что ж, думаю, я разве не старозаводская? Разругалась с Пашкой и приехала.

— Ах, дура какая! — Дед был в полном восторге. — Да ведь тут же война!

— А как пробралась? — удивился отец. — Сюда ведь не пускают, наверное?

— Не пускают, — подтвердила Ольга, страшно гордая, что она все-таки здесь. — До начальника тыла добралась. Сначала долго меня отговаривал. Потом заорал и ногами затопал. А я знай себе твержу свое: «Извините, мол, но, как коренная старозаводская, должна быть со своими». Махнул он рукой и говорит: «Езжайте куда хотите, только убирайтесь с глаз моих долой». Тогда я обнаглела и говорю: «Вы бы мне помогли добраться». Он как на меня посмотрел, я думала — убьет сейчас. Даже зашелся весь! А потом ничего. Велел посадить на попутную машину да еще на прощанье поцеловал. Славный такой старикан.

Вдруг мать заволновалась:

— Что же это я сижу? Ты ведь с дороги, голодная. Все сейчас же идите чистить картошку!

Начались споры. Ольга тоже хотела чистить, но ее не пустили. Калашниковы требовали, чтобы им дали ножи, в конце концов, все-таки Василия Аристарховича и Ольгу оставили в столовой. Я сначала пошел со всеми, но потом воспользовался суматохой и пролез обратно. Очень мне хотелось послушать, что Ольга рассказывает. Они сидели с Калашниковым друг против друга, и Ольга говорила:

— Видите ли, промышленность там сейчас выросла и должна еще вырасти. Павлу поручено в два месяца пустить электростанцию, которая должна была быть готова только к концу сорок второго года. То есть не ему одному, конечно, — целой группе инженеров. Работа очень большая, работает он очень много. Велел вам кланяться, очень ждет вас к себе.

Калашников слушал внимательно, глядя в упор на Ольгу.

— Что же, — спросил он, — его забронировали?

— Ну, конечно.

Калашников кивнул головой.

— Так, так. А как он отнесся к вашему отъезду?

— Не хотел отпускать. Долго спорили. Но я ведь, знаете, какая? Я на своем настояла. Потом захотел ехать со мной. Бегал, хлопотал, но, разумеется, ничего не вышло. Кто ж его отпустит в такое время?

— Так, так, — кивал головой Калашников. И смотрел на Ольгу внимательно и очень серьезно.

В это время на кухне меня хватились, стали звать, и я, зная, что в такие минуты с матерью шутки плохи, пошел. У меня было при этом такое огорченное лицо, что Ольга засмеялась и сказала:

— Знаете что, Василий Аристархович? Пойдемте к ним в кухню. Работать нам не дают, так, по крайней мере, постоим, поболтаем.

— Так, так, — сказал Василий Аристархович невпопад, очевидно, думая о чем-то другом, и мы все трое пошли на кухню.

Снова начались беспорядочные разговоры. Ольга рассказывала про Тбилиси, и про дорогу, и про то, как на машине ее какие-то командиры угощали колбасой, потом Николай вполголоса рассказал ей про дядю Сашу, — почему он у нас и почему он такой скучный, — и она очень за него огорчалась.

Наконец Ольга вспомнила, что ей надо умыться с дороги. Анна Александровна пошла ей помогать. У матери были рассеянные, отсутствующие глаза. Она вымыла очищенную картошку и бросила ее в бурлящую воду.

— Ну, — сказала она, — теперь идите, накрывайте на стол.

В этот момент где-то, как мне казалось — над самой крышей нашего дома, раздался свист, такой, какой я уже слышал сегодня в поле, и потом глухо ухнуло совсем рядом.

Я посмотрел на отца.

— Слыхали? — сказал он. — Уже начали землю взрывать. Приказано склады под землею строить на случай бомбежки.

— Да, да, — сказал дед. — Теперь, наверное, всю ночь будут взрывы устраивать. Ну, пошли.

Мать посмотрела на нас всех так внимательно, что мы невольно задержались в дверях.

— Как вам не стыдно, — сказала она очень спокойно. — Почему вы думаете, что если вы можете держаться спокойно, то я не могу? Неужели я не понимаю, что где-то на нашей улице рвутся снаряды? Или вы думаете, мне неизвестно, что немцы под самым городом? Кажется, мы с тобой, Алексей Николаевич, не первый год женаты? Нехорошо!

— Ты, мать, не обижайся, — смущенно сказал отец. — Это мы для порядку больше. Чтоб паники не создавать.

— Так вы эти порядки бросьте, — сказала мать. — Ну, идите, накрывайте стол.

В это время в дверь просунула голову Ольга. Она, видимо, была полураздета, потому что тщательно пряталась за дверью.

— У вас тут совсем фронт, — радостно сказала она. — В тылу это кажется все далеко-далеко. Как роман. А здесь совсем просто.

Снова просвистело над крышей нашего дома и ухнуло неподалеку.

Стол накрыт и подняты рюмки

Ольга быстро оделась и стала раскладываться так, как будто собиралась устраиваться на всю жизнь. Казалось, сами собой распахивались дверцы гардеробов и с тяжелыми вздохами выдвигались ящики комодов. Ольга проносилась из комнаты в комнату. И за Ольгой носился я, громко топоча, глядя на нее с обожанием и восторгом.

Так, похожие на детей, играющих в поезд, мы с ней вылетели в переднюю. Потом она взяла пальто и щетку, и я пошел за ней, надеясь, что пригожусь подержать пальто. На крыльце, прислонившись к стене, стоял Николай. Ольга вздрогнула, не узнав его.

— Ах, это ты, — сказала она облегченно. — Коленька, накинь на себя мое пальто я хоть в темноте щеткой пройдусь. Оно просто отяжелело от пыли.

Николай накинул пальто на плечи. Я поколебался, не уйти ли мне в дом, но почувствовал, что покинуть Ольгу сейчас свыше моих сил.

Они говорили между собой, не обращая на меня внимания, как будто меня здесь не было.

— Жалко мне Пашку, — сказал Николай, — представляю себе, как ему тяжело сидеть там, когда ты уехала. Я испытал это чувство. Знаешь, меня ведь в армию не берут. Меня завод бронирует. Конечно, можно уйти с завода, но вот нехватает решимости. Ужасно неприятно это бездействие.

Ольга энергично чистила пальто.

— Тебе Пашку жалко? — спросила она.

— Конечно, — ответил Николай. — Вот я себе представляю, мне и так трудно, а если бы еще жена моя на фронт уехала. Ух, даже и подумать страшно! Совсем бы себя бабой почувствовал.

Темень была кругом такая, что хоть глаз выколи, хотя вдали за домами виднелись тут и там красные зарева. И странно — сейчас они меня совсем не тревожили. Они не освещали неба. Так светится фосфор, не освещая ничего вокруг. А улица была темна и тиха. Жители города в эту самую страшную из ночей сидели в домах, плотно закрыв двери и ставни. Мы услышали медленно приближающийся свист снаряда. Он пролетал, как мне казалось, над самой моей головой, и потом ухнуло где-то близко, и на одну секунду улица вынырнула из мрака и появилась перед нашими глазами, освещенная мертвым светом, похожая на себя, как призрак похож на человека. Мелькнула и снова пропала в темноте.

Ольга замерла со щеткой в руке. Ей все-таки в первый раз приходилось слышать свист и разрыв снаряда. Но она не сказала ни слова по этому поводу. Она действительно была коренная старозаводская.

— Ты не жалей Пашку, — сказала она, — не стоит.

— Почему? — удивился Николай.

— А за что? — Мне казалось, что я вижу, как она пожала плечами. — Живет он в хорошем городе, в хорошей квартире, ест чахохбили и шашлыки, пьет кахетинское номер пять, которое очень любит. Зачем же его жалеть?

Щетка ходила взад и вперед с тихим шорохом. Николай стоял неподвижно.

— Что, он нехорошо себя вел? — осторожно спросил Николай.

— Он себя вел чудесно, — ответила Ольга. — Необыкновенно хорошо. Он сказал такую речь, то есть он сказал много речей, но одна особенно всем запомнилась. Да нет, ты не думай, что я считаю его болтуном. Да и не так уж много болтает Пашка.

Она перестала чистить пальто и подошла к краю крыльца. Мне был сейчас ясно виден маленький тонкий силуэт старшей моей сестренки.

Коля скинул с плеч пальто, обнял Ольгу рукой за плечи и очень мягко сказал:

— Ты сейчас раздражена, Оленька, и, наверно, неправильно о нем думаешь. Я вот смотрю, поженившись, люди всегда первое время ссорятся, пока не привыкнут друг к другу. А сейчас все, тем более, нервничают.

Ольга засмеялась.

— Чудный ты человек, Коля, — сказала она, — с тобой прямо ни о чем говорить нельзя. Ты сразу утешишь!

— Ты мне скажи, Оленька, — спросил Николай, помолчав, — ты ведь все-таки не поссорилась с Пашей перед отъездом? Это очень неприятно, — в такое время поссориться.

— Что ты, — сказала Ольга. — Какие там ссоры, мы с ним расстались друзьями. Он так огорчался, что не может со мной поехать, так не хотел меня отпускать одну, так хлопотал, чтобы его отпустили. Целую неделю только и было у нас разговоров, что об этом: о кем он сегодня говорил, да что ему сегодня обещали, да что такой-то не возражает, да такой-то почти согласен. Но все упиралось в главного инженера. Этот был прямо скала. Паша и людей к нему подсылал, и сам подъезжал с разных сторон, — ничто не помогало. Я этого главного инженера хорошо знала. Он был очень милый человек, но тут уперся, и ни в какую. Наконец Паша последний раз пошел к нему, и он окончательно отказал. Пашка вернулся такой расстроенный, чуть не плачет. На следующий день ушел на работу просто убитый. А главный инженер неожиданно днем заехал ко мне проститься. Проезжал мимо и решил заехать. Я ему говорю: «Что же вы, Тициан Луарсабович, Пашку моего воевать не пускаете?» А он на меня только посмотрел, ну я все и поняла.

Ольга сняла с Николая пальто, накинула его на руку и открыла дверь.

— Оля, — окликнул ее Николай, — я не понимаю.

Ольга повернулась к нам и на секунду задержалась в дверях.

— Он даже ни разу не просил главного инженера, — сказала она. — Ну, вот. Я пойду, на стол помогу накрыть, а вы приходите чай пить, мальчики.

Николай сел на ступеньку, я пристроился с ним рядом, он положил мне руку на плечо и негромко запел песенку про старого человека, жившего в деревянном доме, который длинными вечерами любил посиживать на крыльце. Наверное, его вечера все-таки не были такими длинными.

— Коля, — сказал я тихо, но он молчал. Ему не хотелось говорить об Ольге и Пашке.

Потом отворилась дверь, дед позвал нас, и мы вошли в столовую. Ольга носилась от буфета к столу и от стола к буфету, расставляла тарелки, звенела вилками и была немного похожа на ударника в джазе, который время от времени ударяет в самые неожиданные предметы — то в тарелку, то в треугольник, то в какую-то деревяшку, и все оказывается к месту и во-время. В огромной миске дымилась картошка. Все сидели вокруг стола, и как только мы с Николаем уселись, из кухни появилась мать.

— Вот, — сказала она, — все ждала торжественного случая, все берегла — и дождалась.

Она достала из-за спины литр водки и поставила его на стол.

— Мать, — завопил отец, — откуда? Лешка, рюмки на стол!

— Я уж знаю, что припрятать надо, — сияя гордостью, сказала мать. — Вот, думаю, будет случай.

Отец, священнодействуя, с торжественным и серьезным лицом розлил водку по рюмкам. Мать сказала, что по такому случаю можно налить и ей и мне, что и было исполнено, к большому моему удовольствию. Отец поднял рюмку и собирался, как он это обычно делал, сказать что-нибудь короткое, вроде: «Твое здоровье, Оля», или: «Ну, будем живы». Но мать его перебила. Она подняла высоко рюмку и сказала:

— Господи, как хорошо! Сидим мы все вместе, все здесь, все живы-здоровы, и Коля, и Леша, и Оленька приехала. Много ли сейчас семей могут вот так собраться. Знаете, ведь куда ни посмотришь, горя столько кругом. Может, и нехорошо мне радоваться, а все-таки радостно. Все-таки родные, свои. Что может быть лучше, когда соберется семья за столом. Ведь ничего особенного — картошка одна да капуста. Не важно! Только бы все были вместе, все живы-здоровы…

Тут мать растрогалась, поставила рюмку на стол и вытерла слезы. Отец стал ей подмигивать и указывать рукою и головой на дядю Сашу. Но слезы застилали ей глаза, и она ничего не видела. Мы-то все понимали, что действительно неудобно было при нем говорить такое, но думали, что он, наверное, не услышит. Он, однако, не только услышал слова матери, но и заметил отчаянные сигналы отца. Тогда он усмехнулся очень печально и сказал:

— Боишься меня огорчить, Алексей? — Он помолчал и усмехнулся еще раз. — Не бойся. Что же, что у меня плохо. Пусть хоть у вас хорошо будет. — Он высоко поднял рюмку и произнес громко, ясно, отчетливо. — Выпьем, товарищи, за вас за всех, а потом выпьем за моих. — Он помолчал и опять усмехнулся. — Ничего для них не желаю, только бы живы были.

Молча мы подняли рюмки и выпили. И в тишине, которая всегда наступает после первой выпитой рюмки, пока все молча закусывают, мы услыхали громкий, отчетливый свист снаряда.

Мать обвела всех просящим взглядом.

— Надо бы посмотреть, — неуверенно сказала она, — может, в чей-нибудь дом попало. Это ведь совсем близко.

— Я пойду посмотрю, — сказал Николай.

Я тоже вскочил.

— Ты сиди, Леша, — сказала мать.

Николай посмотрел на меня и, видимо, прочел в моих глазах просьбу.

— Ничего, мама, — сказал он, — пусть идет. Мы ведь не далеко.

Сын приходит за отцом

Когда мы вышли, на улице было совершенно тихо. Грохот разрыва уже замолк, нигде поблизости не горело, и мы долго стояли, прислушиваясь, и так и не определили, куда попал снаряд.

— Пойдем, посмотрим, — сказал Николай.

— Пойдем.

Мне было страшно отходить от нашего дома, от этой единственно твердой, непоколебимой точки, маленького кусочка освещенного уютного мира, в мир неизвестный, колеблющийся и темный. Мы спустились с крыльца, и сразу нахлынуло на меня знакомое мне по недавним странствиям в поле чувство песчинки, бессильной и незаметной, в бесконечном хаосе. Мне вдруг показалось, что пройдем мы еще немного и потеряем дорогу назад и никогда уже не сможем найти наш дом, в котором горит лампа, стоят на привычных местах знакомые вещи и любимые люди собрались вокруг стола. Я вдруг ощутил, что мы с Николаем и наш дом — это две бесконечно малые точки в бездонном, молчаливо волнующемся, океане темноты. Вот оторвались мы друг от друга, и никогда уже нам не столкнуться снова.

Мне кажется, Николай тоже чувствовал нечто подобное. Он шел не очень уверенно, подбадривал себя, негромко насвистывая, и держал меня за руку, чтобы не потерять. Большая, широкая его рука была моим единственным прибежищем во враждебном и темном мире.

Снова над нами промчался, противно жужжа, снаряд и разорвался где-то совсем близко, и гул прокатился над притихшими домами, как грохот обвала в ущельи. Дома и деревья на секунду осветились мертвым светом, потом опять погрузилось все в темноту, и, когда стихли последние раскаты, мы услышали шум машины, торопливо и неуверенно пробиравшейся по улице. Мотор ревел очень громко, машина, видимо, въехала в канаву и буксовала, потом на секунду зажглись фары и снова погасли. Они осветили угол дома, закрытое ставней окно, дерево, кусок мостовой. Машина была совсем рядом с нами.

— Чорт, — услышали мы раздраженный голос, — будь оно все проклято!

Зажегся карманный фонарик. Двое вылезли из кабины и один спрыгнул с кузова. Шофер откинул покрышку, зажег фонарик и начал копаться в моторе. Теперь все три фигуры стали нам почти, ясно видны. Шофер был как шофер, — замасленный, с независимым, немного презрительным выражением лица; пассажир, сидевший в кабине, был высокий толстый человек в гимнастерке зеленого сукна, высоких сапогах и зеленой фуражке. Уверенностью, привычкой распоряжаться веяло от его фигуры. Поэтому странным казался заискивающий, умоляющий тон, которым он обратился к шоферу:

— Арефьев, голубчик, что-нибудь серьезное, а?

Шофер не отвечал.

— Арефьев, голубчик, — повторил высокий человек, — постарайся, а?

Это были ненужные, жалкие слова, они не требовали ответа. Шофер не обратил на них внимания. В это время третий, маленький, худенький, окликнул высокого:

— Василий Иванович, можно тебя на минуточку?

Вдвоем они отошли и встали у крыльца дома, совсем рядом с нами, не видя нас.

— Василий Иванович, — заговорил маленький, худенький торопливо, взволнованно, голосом, срывающимся от волнения, — может, бросить все к чорту? Ох, напрасно ты доверяешь Арефьеву, что-то молчит он, молчит. Нехороший он человек — Арефьев. Вот увидишь, он, чего доброго, предать может. Приедем на аэродром, а он донесет. А, знаешь, они по военному времени и расстрелять могут. Очень просто. Есть такие законы.

Слова наскакивали одно на другое, сыпались без конца, ему нужно было все говорить и говорить, он, наверное, измучился один там в кузове, когда некому было взволнованно и тревожно шептать на ухо.

— Ерунда все это, товарищ Крутиков, — сказал Василий Иванович недовольно и неторопливо, — не волнуйтесь. Сейчас машину починят, и поедем.

— И потом еще, знаешь, Василий Иванович, — продолжал Крутиков, — я вот о чем думал: ну, хорошо, если троих не возьмут, — мы шофера оставим. В конце концов — чорт с ним, машины у нас там все равно не будет. Ну, а если только одно место? Ты меня ведь не бросишь, Василий Иванович? Ведь ты понимаешь, как это неблагородно. Потом касса-то у меня, а деньги, знаешь, как там пригодиться могут. Там, в тылу, только и смотрят, есть деньги или нет. Потом ко мне, как к ответственному работнику, будет больше доверия. Я тебя рекомендовать могу. Не бросишь, скажи?

— Да перестаньте вы, товарищ Крутиков, — сказал Василий Иванович, — что вы, правда, все нехорошее думаете? — Он хотел отойти, но Крутиков удержал его за рукав и опять заговорил быстро, быстро.

— Ну, а все-таки, если только одно место, ведь может же быть? Ну, не буду, не буду. И потом, слушай, что, если просто не захотят взять, скажут: нет, и все тут? Как тогда будем, Василий Иванович, а?

Снова Василий Иванович отмахнулся.

— Я же говорил вам, товарищ Крутиков, что на аэродроме буфетчик свой человек. Мы ему презентуем килограммчиков пять маслица, сахарку полпудика, того, сего, можете быть спокойны, — сведет, с кем надо, и все устроит.

Он говорил с Крутиковым снисходительно небрежно, голосом человека, от которого все зависит, и странно было поэтому слышать заискивающий, жалкий тон, которым он же обратился к шоферу:

— Ну, как там, Арефьев, а? Скоро, голубчик?

И шофер, силою обстоятельств ставший сейчас самым важным из всех троих, пробурчал что-то неразборчиво, что можно было понять, как «скоро кончу», а можно было понять и как «отстаньте вы от меня».

— Слушай, — заговорил Крутиков, — ты знаешь, я тебе забыл сказать: если мы в Свердловск попадем; у меня в Свердловске связи большие, а если в Чкалов попадем, там у меня тоже связи, о, брат, ты не бойся, придем к большому начальнику, а он сразу: «Ба, Крутиков, здравствуй, брат!»

Шофер опустил крышку и сел в кабинку. Василий Иванович шагнул к машине, и Крутиков засеменил за ним.

— А водочки ты сколько взял, — спрашивал он заискивающе и нервно, — хватит, а? Ну, хорошо, хорошо, я ведь так только. Ты так и скажи летчикам: мол, пожалуйте, мы, мол, веселые люди, у нас, мол, и водочка, и сальце, и сладенькое, если кто любит.

Мотор заработал. Они пошли к машине, и вдруг неожиданно за ними шагнул Николай.

— Стойте, — сказал он, — стойте, слышите!

Фонарик погас, наступила полная тишина.

— И-и-и! — завизжал тоненьким голоском Крутиков, потом я услышал крик, — кажется, это кричал Василий Иванович, какая-то возня началась в темноте, потом заревел мотор, машина с ходу рванула и быстро помчалась, дребезжа и грохоча по мостовой. Шум ее затихал вдали.

— Коля, — крикнул я, — Коля! — Страх был в моем голосе.

— Да, Леша, я здесь, — услышал я.

— Коля, где ты?

Жужжа и воя, пролетел снаряд, разорвался неподалеку и осветил улицу белесым и мертвым светом. Я увидел Николая, — он медленно поднимался с земли.

— Коля, — я подбежал к нему, — тебя здорово ударили?

Он засмеялся невеселым смехом.

— Сам виноват, — сказал он, — сунулся, как дурак.

Я взял его под руку. Он шел неуверенно, чуть пошатываясь. У крыльца он сказал мне:

— Не надо дома рассказывать. Скажем просто — ходили смотрели и ничего не видели.

С этим мы вошли в дом, и Коля рассказал, что споткнулся и здорово полетел на углу. На виске у него действительно была ссадина. Ольга хотела смазать ее иодом, но Николай сказал, что не стоит, что обойдется и так.

Наши сидели попрежнему вокруг стола, ждали нас. Нам наложили картошки, и мы стали есть, и снова у меня появилось странное чувство, что я на маленьком островке или на корабле, летящем сквозь межпланетное пространство, и что за стенами нашего дома первозданный хаос, — абсолютная темнота, холод. Я даже поежился, — будто пришел с мороза, хотя на самом деле на улице было тепло.

В дверь громко и отчетливо постучали. Все вздрогнули. Отец сказал:

— Леша, пойди открой.

Я вышел в переднюю и только отодвинул засов, как сразу же дверь распахнули снаружи.

— Отец у вас? — спросили меня. Я узнал голос Семена — сверстника моего, сына дяди Саши.

Он не дождался моего ответа, пробежал мимо меня в столовую. Я вошел следом за ним. Все сидели, не двигаясь, и никто ни о чем его не спросил. Сейчас, в светлой комнате, я увидел: одежда на нем была изорвана, волосы встрепаны, а в глазах было такое, что мне стало страшно. Он стоял, опустив голову, исподлобья глядя на дядю Сашу. А дядя Саша медленно поднялся со стула. Он задыхался.

— Ну? — спросил он.

Семен молчал.

— Ну? — повторил дядя Саша.

Семен еще ниже опустил голову и отвел от отца глаза.

— Я так и думал, что найду тебя здесь, — сказал он.

— Ну? — в третий раз спросил дядя Саша. — Что ты молчишь? Живы?

Семен молчал. Все мы смотрели на него не отрываясь. Он еще ниже опустил голову.

— Плохо, отец, — сказал он хриплым голосом.

— Все? — спросил дядя Саша.

— Плохо, отец, — повторил Семен.

Дядя Саша провел рукой по лицу.

— А ты как же? — спросил он сдавленным голосом. — Ты почему здесь? Бежал? Оставил одних?

Семен поднял голову и посмотрел на отца.

— Я за тобой, — сказал он.

— Да, да, — заговорил дядя Саша, — конечно же, я иду, вот сейчас соберусь только и иду.

Немного пошатываясь, неловко переступая с ноги на ноту, он пошел к вешалке.

— Вот я сейчас буду готов, — бормотал он, отыскивая фуражку, — вот куртку надену — и все.

Мать встала и подошла к нему.

— Куда ты пойдешь сейчас, Саша? — спросила она мягко. — Подожди до утра.

— Вот и куртку надел, — бормотал дядя Саша.

Мать решительно взяла его за плечо.

— Я тебя не пущу, — сказала она, — приди в себя, куда ты такой пойдешь? Мужчины, задержите его, вы же видите, он не в себе.

Дядя Саша застегивал пуговицы куртки, и пальцы его все тряслись и не попадали в петли. Мать оглядывала нас, а мы стояли молча, и лица у нас были хмурые.

— Пусти его, Дуня, — сказал отец. — Видишь, какой он. Разве можно его задерживать?

Мать посмотрела дяде Саше в лицо.

— Куда ты ведешь его, Сеня? — спросила она. — Туда, в тыл к немцам?

Семен наклонил голову, повернулся и вышел из столовой.

— Стой, — сказал дед. — Хочешь итти, иди, но хоть переобуйся. Ведь у тебя сапоги худые. Куда ты к чорту пойдешь? — Быстро он прошел к себе и вернулся, неся пару починенных сапог. — На вот, сейчас же переобуйся.

Я выскочил на крыльцо. Семен стоял неподвижно в темноте.

— Сеня, — сказал я, всхлипывая. — Разве все погибли: и Вася, и Танечка? — Меня трясло, слезы текли по моему лицу. — Куда же вы теперь пойдете, а? В лес, партизанить?

— Уйди, Леша, — негромко сказал Семен, не поворачивая ко мне головы, — не могу я сейчас с тобой говорить. Нельзя мне смотреть, как у вас всё благополучно, за столом сидите, лампа горит… У нас ведь так всё… так всё… — Он помолчал и добавил: — Уйди, Алексей.

Я ушел. Слезы высохли у меня на щеках, но мне не стало легче. В столовой попрежнему все стояли вокруг дяди Саши. Он переобулся, встал и снял шапку.

— Ну, прости, Николай, — сказал он. Дед обнял его. Дядя Саша поклонился всем. — Прощайте все, — сказал он. — Думаю, не увидимся. — Повернулся и вышел.

Мы стояли, не двигаясь. Мы слышали их шаги. Вот они сошли по ступенькам крыльца. Вот они идут по пустынной улице. Шаги затихли вдали. Мы молчали. Я смотрел на стол, на котором стояли тарелки и полные рюмки, на знакомые, привычные мне вещи, которые стояли сейчас так же, как стояли всегда, сколько я себя помню, и меня охватывало чувство вины за то, что вот у нас и дом, и стол накрыт, и лампа висит над столом.

Я не мог еще знать в то время, что история уже идет по Ремесленной улице и ей осталось две минуты ходьбы до крыльца нашего дома.

Разговор в кабинете Богачева

Площадь Ленина, на которой стояло четырехэтажное здание горсовета, была расположена выше Ремесленной улицы. Кабинет председателя исполкома Богачева помещался в третьем этаже, из окон его было далеко видно, и там, где мы замечали только неподвижные пятна зарев, там Богачев видел языки пламени, лизавшие здания.

Так подробно Богачев потом рассказывал при мне, что происходило в тот вечер в его кабинете, что, мне кажется, я могу ясно представить себе каждый жест, каждую позу, каждую интонацию Лукина или Богачева. Лукин — секретарь райкома — зашел к нему в половине девятого, примерно, в то время, когда они обычно уходили ужинать. Зашел и остался. Они зажгли маленькую лампочку над столом, освещавшую только промокательную бумагу, чернильницу, перья, углы папок с делами. Это позволило не затемнять окон. Слишком интересно было происходившее вокруг.

Богачев стоял у окна. Фигура Лукина казалась ему удивительно неподвижной. Его даже немного раздражала эта неподвижность. Лукин сидел, уйдя глубоко в кресло, положив руки на подлокотники, и, не мигая, глядел в окно. Богачев, — высокий полный человек из породы громко говорящих, быстро двигающихся людей, — отходил к столу, вскакивал, ходил взад и вперед по кабинету, закуривал и гасил папиросы. Но он тоже ни на минуту не выпускал из виду того, что происходило за окном.

За окном вспыхивали и гасли яркие отсветы выстрелов и разрывов, пылали зарева, ярко освещался то один, то другой участок огромной равнины. И тогда они видели толпы, движущиеся по шоссе, машины, увязнувшие в поле, десятки тысяч крошечных фигур, которые шли, стояли или бежали. Богачев и Лукин только изредка обменивались короткими замечаниями. Они знали здесь каждый дом, каждый камень на многие километры вокруг и поэтому совершенно точно узнавали место каждого пожара, расположение каждой группы маленьких фигурок или машин.

Около десяти часов вечера Богачев сказал:

— Алексеевка загорелась. — Лукин ничего не ответил. Богачев помолчал, потом спросил: — Оставляют Алексеевку?

Вопрос был бессмысленный. Лукин знал столько же, сколько Богачев. Лукин сидел, глубоко уйдя в кресло, и хмуро смотрел на гигантскую движущуюся панораму. Богачев подумал, что, может быть, стоит связаться со штабом, но представил себе, как там, должно быть, сейчас заняты люди, и не решился высказать свою мысль. Он ходил взад и вперед по кабинету, курил и прислушивался к реву гигантской баталии, доносившемуся в окно. Рассказывая об этом, он отвлекался в сторону.

— Сейчас, — говорил он, — когда события определились, всем кажется, что они развивались совершенно планомерно, и люди утверждают, что они все предвидели и точно знали, как все произойдет. По-моему — врут они, в лучшем случае искренне врут. Или, может быть, просто они сознательные, а я — такой обормот. Честно сказать, когда я видел, как зарева и пожары со всех сторон окружают город, как по всем шоссейным дорогам тысячи людей, машин и повозок движутся назад, в тыл, когда я видел гладкую равнину до самого Старозаводска и Старозаводск, не защищенный больше ни одной грядою холмов, ни одной линией укреплений, мне казалось… не стоит сейчас вспоминать, что мне казалось…

Так или иначе, в тот вечер он ходил взад и вперед по кабинету, а потом остановился перед Лукиным, помолчал и тихо сказал:

— Отпусти меня, Лукин. — Лукин не ответил. Богачев помялся и продолжал так же не громко, но горячо и страстно: — Честное слово, отпусти. Ну, на какой бес я тебе тут сдался?

Лукин пожал плечами.

— Легкомысленный ты человек, Богачев, — сказал он.

— Отпусти меня, Лукин, — повторил Богачев, подавшись вперед.

— Спиртозавод загорелся, — тихо сказал Лукин, глядя мимо Богачева в окно. — Интересно, наши подожгли, отходя, или это от снаряда.

Богачев швырнул папиросу и снова зашагал взад и вперед. Потом он подошел к Лукину и сказал:

— Надо что-то предпринимать, Лукин.

— Пойди, — сказал Лукин, — возьми пистолет в правую руку и скомандуй: «За мной!» Вот немцы и побегут.

— Ты со мной не шути, — огрызнулся Богачев. — Я не в настроении. Понял?

Он снова стал ходить взад и вперед. Он почти видел, как наши отходят справа, как с другой стороны отступают к озеру, как идет бои левее станции. Очень ясно он представлял себе, как всюду роты и взводы идут в атаку; люди кричат, стреляют и падают мертвыми; как ползут девушки, выволакивая раненых из-под огня; как в походных палатках, без сна, оперируют хирурги; как в темноте шоферы ведут машины, как в облаках бьются летчики, как рушатся здания, как встает земля дыбом; как связисты надрываются у аппаратов, как генералы принимают решения, как дерется всё — люди, вещи, реки, дома, облака, земля, как все, буквально все решается сейчас вот, сию минуту.

Он снова подошел к Лукину и сказал сдавленным голосом:

— Не могу, Лукин, честное слово не могу. Что мы тут, понимаешь, два аппаратчика, сидим в кабинете и лясы точим?

Тогда Лукин тихо заговорил.

— Решается судьба всей страны, — сказал он, — и наша победа так бесконечно важна, так трудно достижима, что все твои переживания просто, понимаешь, неинтересны.

Богачев вздохнул, подумал, что Лукин прав, но представил себе происходящее вокруг и снова почувствовал нетерпеливую дрожь в ногах и сердцебиение. И в это время они услышали, как по улице проехала машина и остановилась перед домом. Они выглянули в окно. Командир выскочил из машины и вбежал в подъезд. За ним вылез генерал, он еще только входил в парадное, а уж командир, видимо его адъютант, поднявшись по лестнице, совещался о чем-то с дежурным, шагал энергично по коридору и остановился у двери. Шаги генерала послышались почти сразу же.

— Сюда, товарищ генерал, — сказал адъютант. — Они здесь, в этом вот кабинете.

Богачев шагнул и распахнул дверь. Генерал вошел в комнату и осмотрелся.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я — генерал-майор Литовцев.

Богачев и Лукин представились.

— Хорошо, — сказал Литовцев, — садитесь. — Только что войдя, он уже держал себя, как хозяин.

Их это не удивило.

— Дело в том. — продолжал Литовцев, — что я сдаю Старозаводск. — Он помолчал и добавил, глядя на изменившиеся лица Богачева и Лукина: — Так складывается обстановка.

Несколько секунд все трое молчали. Я забыл сказать, что Литовцев сел за письменный стол Богачева. В хорошо знакомом кабинете, за хорошо знакомым столом, фигура его казалась Богачеву необычайной и странной. Это был человек худой, жилистый, и возраст его определить было трудно. Ему могло быть и сорок, и шестьдесят.

— Товарищ генерал-майор, — сказал Богачев. — Наш завод — это гордость отечественной металлургии. Город населен кадровыми потомственными рабочими.

— Предупредите население, — перебил его Литовцев, — пусть берут самое необходимое и идут пешком. Все колеса я забираю для раненых.

— Товарищ генерал-майор… — начал опять Богачев, и опять Литовцев его перебил:

— У меня нет времени с вами спорить. — Он помолчал и продолжал немного усталым тоном, как будто повторял вещи давно известные, которые надоело ему без конца объяснять: — Я должен с наименьшими жертвами возможно дольше задерживать противника. Кажется, товарищи, не стоит вам это объяснять. Я понимаю, что вам дорог ваш завод, но каждому дороги его родные места, и, честное слово я не могу принимать это в расчет.

— Простите меня, — осторожно сказал Богачев, — но почему же вы не хотите удерживать противника перед Старозаводском?

— Ваш город, — сказал генерал подчеркнуто вежливо, — безусловно, во всех отношениях замечательный город, но, к сожалению, он расположен на абсолютно ровной, ничем не пересеченной местности. Речка, текущая около вашего города, не может служить серьезным препятствием для немецких танков.

Литовцев говорил спокойно и неторопливо. Богачев скорее почувствовал, чем подумал, что этот поучающий, академический тон был генералу очень важен, что он помогал ему сохранять способность хладнокровно и трезво рассуждать в чудовищно тягостной, до предела напряженной обстановке отступления.

— Пятнадцатью километрами дальше, — продолжал генерал, — протекает, как вам известно, река шириною от ста до ста двадцати метров, с высокими обрывистыми берегами. У меня мало людей и большая линия фронта. И мне нужно изматывать противника и выигрывать время. С этой точки зрения я вынужден подходить к решению любого вопроса, в том числе и вопроса о сдаче Старозаводска. За рекой полк сможет держать два километра фронта. Перед Старозаводском мне на два километра понадобится три полка. А их у меня пока, к сожалению, нет.

Он достал папиросу и закурил. По жадности, с которой он затянулся, по тому, как он, выпустив дым, сразу же затянулся снова, по жесту, которым он смял мундштук папиросы, и Богачев и Лукин угадали внутреннюю его напряженность, и неторопливый тон его разговора больше уже не казался им спокойным.

— Я не собираюсь с вами спорить, — осторожно начал Богачев, — но выслушайте меня.

Литовцев поморщился, но промолчал. Вид его говорил совершенно ясно, что он знает все, что ему могут сказать и будут говорить, и что не может он, нет у него ни сил, ни времени возражать на это, что все это ему двадцать раз говорили, и все это уже обсуждалось, и все-таки вопрос решен именно так. Однако он ничего не сказал. Богачев продолжал говорить негромко, торопливо, больше всего боясь, что генерал оборвет его.

— Несмотря на то, что ряд цехов эвакуирован, — говорил Богачев, — на заводе осталось больше тысячи рабочих. Большинство из них могут держать винтовку в руках.

— Вы предлагаете рабочий батальон? — резко спросил Литовцев.

— Да.

— А командиры?

— Командиров запаса много. Есть участники гражданской войны.

— Оружие?

— Винтовки есть, патроны тоже.

Наступила пауза. Рассказывая об этом, Богачев всегда сам делал здесь паузу и некоторое время молчал. Он, видимо, снова переживал все напряжение той минуты. Три человека собрались вокруг маленькой лампы, закрытой темным, непроницаемым абажуром. Лица и фигуры всех троих скрывались в полумраке. Все трое говорили тихо, сдержанно, возбужденными голосами. Все трое понимали, что сейчас решается судьба целого города, тысяч людей, тысяч жизней. Литовцеву это, может быть, было уже и привычно, ему за последнее время приходилось часто решать вопросы такой же важности, но Богачеву все казалось внове. Он очень остро переживал невыносимую ответственность каждого слова, каждой мысли, которую он мог высказать.

— У вас есть артиллеристы? — спросил Литовцев.

— Найдутся, — сказал Богачев и продолжал торопливо: — Если, товарищ генерал-майор, мы возьмем на себя этот участок, линия фронта, которую должны будут держать ваши части, сократится. Кроме того, озеро Долгое тянется на полтора километра. Это еще сокращает фронт, потому что озеро — серьезное препятствие для немецких танков.

— Ну, что ж, — задумчиво протянул Литовцев, — артиллерию я вам подкину. Если вы возьмете на себя участок, прилегающий к городу, фланги я вам смогу обеспечить.

Богачев понял, что дело выиграно, и поторопился скорей закрепить достигнутое.

— Тогда разрешите считать решенным? — спросил он.

— Не знаю, успеете ли вы, — с сомнением сказал генерал. — Немцы будут у города часов через восемь. Самое большое, через шесть часов вы должны занять рубеж. Хватит ли у вас времени?

— Хватит, — сказал Лукин. Это было первое слово, сказанное им за всю беседу, и оно прозвучало достаточно веско.

— Тогда считаем решенным, — сказал Литовцев. — Кто примет командование батальоном?

Богачеву очень хотелось сказать — «я», но он не решился. Он молчал и в душе последними словами ругал Лукина, который не предлагает его в командиры. Но Лукин, помолчав, все-таки предложил его.

— Я думаю, — сказал он, — Богачев будет не плохим командиром.

Литовцев кивнул головой.

— Вы местность хорошо знаете? — спросил он.

— Прекрасно, — сказал Богачев.

— Ваш участок, — сказал Литовцев, — от водонапорной башни вдоль озера Долгого, по прямой к югу, мимо здания школы и дальше берегом реки вплоть до сгоревшего склада. Ваш сосед справа — второй СП, командир — майор Тутуров, слева — первый СП, командир — капитан Грошев. Противник, видимо, попытается форсировать реку. Думаю, что там будет решающий бой. Там установите и батарею.

— Хорошо, — сказал Богачев.

Литовцев козырнул и торопливо вышел. Богачев бросился к телефону. Он приказал дежурным всех вызвать по радио на завод. Кроме того, он разослал связных, чтобы они колотили в двери и в окна, будили людей. Он, впрочем, знал, что будить никого не придется. Хотя город был темен и молчалив, он чувствовал шестым чувством, что за темными окнами не спит ни один человек. Потом они присели с Лукиным и наскоро набросали список командиров рот и взводов. Лукин сел к телефону и начал звонить на склады, чтобы на завод свозили оружие.

Богачев вышел на улицу. Земля и небо вокруг гремели и грохотали. В облаках то вспыхивали ракеты, то голубыми капельками падали трассирующие пули, то мелькали разрывы зенитных снарядов. Пожары пылали а полнеба. И когда он спустился вниз и, выйдя на улицу, стоял между домами, не видя дальней перспективы равнины, на которой шел бой, — его поразила тишина и безмолвие земли. Улицы, темные и молчаливые, расходились в разные стороны, дома стояли спокойные, черные, такие же, как стояли они в любую ночь любого мирного года. Богачев закурил папиросу, сунул руки в карманы и быстрым шагом пошел на завод.

Шаги на темной улице

Призыв диктора застал нас в ту минуту, когда мы стояли, еще глядя на дверь, еще прислушиваясь к затихавшим шагам Сени и дяди Саши. Вдруг замолк метроном в репродукторе и голос диктора произнес: «Внимание, внимание, граждане. Все на завод! Все немедленно на завод!»

Мы повернули головы к репродуктору и слушали, не зная еще, что случилось, но ясно чувствуя, что война подошла вплотную к нашему дому, что время ожидания кончилось. Первым пришел в себя дед.

— Ну, — сказал он, — давайте, стало быть, собираться, — и, подойдя к вешалке, надел куртку, нахлобучил на голову фуражку и повернулся к нам с таким видом, как будто показывал: вот как это надо делать. Видели? Теперь попробуйте сами!

Все ринулись к вешалке. В несколько секунд были разобраны пальто. Мы передавали друг другу шарфы и кепки. Мать, сунув руку в один рукав, волоча за собой пальто по полу, наскоро убирала тарелки со стола.

Ни слова не было сказано о том, зачем нас зовут, что произошло и что нас ждет, когда мы выйдем за двери нашего дома.

«Оля, поправь мне воротник», — просила мать. «Василий Аристархович, вот ваша шляпа», — «Как будто это мои калоши, левая во всяком случае моя». Вот, пожалуй, и все разговоры, которые вызывало сообщение по радио.

Но вот дед оглядел нас, спросил: «Готовы?» и повернулся к дверям. Тут мать закричала:

— Стойте, стойте! — и добавила, садясь на стул: — Надо же присесть на минуточку перед дорогой.

Все сели. Я вспомнил, что так, бывало, садились, когда шли на вокзал провожать нас, ребят, к дяде Саше в Перечицы. Первым поднялся дед и решительно двинулся вперед, а за ним пошли мы все. Вышло совсем так, как, наверное, представляла себе Ольга, говоря, что «дед собирает свой клан на битву». Мать, выходившая последней, погасила свет и заперла дверь на висячий замок. Мы были на улице.

Я услышал, что всюду хлопают двери. Странным казалось это однообразное хлопанье. Пока глаза не привыкли к темноте, я с трудом различал людей. Я слышал только шаги со всех сторон, изо всех переулков, — то скрип подошв модельных полуботинок, то тяжелый звон подкованных сапог, то дробный стук женских каблуков. Приглушенные фразы слышались мне. Почему-то все говорили вполголоса. Так поздним вечером в августе или в июле медленно проходили пары, негромко переговариваясь, потом бойко шагал какой-нибудь запоздавший парень. Летние вечера всегда связывались у меня с немного таинственными шагами, приглушенным говором, доносившимся из темноты, неожиданным взрывом смеха. Вот то же, только в тысячу раз усиленное, показалось мне и сейчас. Разве что смеха не было, но нет, — был смех. Смеялись в семье Алехиных. Оказалось, что Женька Алехин — девятилетний краснощекий толстяк, пока все собирались, тайком взял со стола чернильницу, сделанную из снаряда, полагая, что ее можно превратить обратно в снаряд и пустить в дело. Потом ему показалось, что ее тяжело нести, он передал ее деду и был разоблачен. Вся семья смеялась. Отец узнал голоса, окликнул Алехиных, они нам рассказали, в чем дело, и мы тоже стали смеяться, приведя бедного Женьку в полное отчаяние. Алехины были очень удивлены, увидев Ольгу. Начались расспросы. Ольга рассказала, как она приехала, девушки интересовались, что делает Пашка, и смутились, увидя среди нас Василия Аристарховича и его жену.

Мужчины шагали впереди ровными широкими шагами и разговаривали вполголоса. Скоро нас нагнал высокий, широкоплечий парень, Антон Лопухов. Это был самый высокий человек, которого я знал в жизни. Ноги у него были такой длины, что казалось, если он зашагает, как следует быть, во весь их грандиозный размах, так за одну ночь обойдет весь земной шар по кругу. Но он никогда не давал им волю — всегда умерял шаги. Сейчас он казался еще выше обычного. На шее у него, свесив ему на грудь крепкие ножки, сидела восьмилетняя девочка. Дело в том, что его жена и дочь жили на даче у родных в Белоруссии, когда началась война. Мать была убита при бомбежке в пути, и начальник поезда, узнав у девочки, откуда она, сдал ее начальнику нашей станции, а тот через заводоуправление доставил отцу. С тех пор они жили вдвоем. Восьмилетняя Машка занималась хозяйством, убирала комнаты и к приходу отца накрывала на стол. Отец ведал «внешней торговлей», — ходил по магазинам и готовил обед. В общем семья получилась как семья, и оба были довольны друг другом. Сейчас он нес ее с собой на заводу чтобы не оставлять дома одну. Они беседовали, когда нагнали нас. Он объяснял дочери, что сейчас пойдет воевать, потому что немцы пришли сюда, и чтобы она не боялась, если ей придется побыть одной. Машка время от времени кивала головой и говорила очень серьезно: «Понимаю».

Он поздоровался с нами и пошел рядом. Мать отвела его в сторону и стала тихо говорить о чем-то. Все понимали, что она уговаривает отдать пока Машку ей, но он отказался и просил только брать Машке хлеб и другие продукты.

— Она ведь у меня совсем взрослая женщина, — сказал он, — будет вести хозяйство, беречь для отца дом. Ты как, Машка, а?

— Буду, — сказала Машка с высокой своей позиции. — Ладно.

Снаряд просвистел над нами и разорвался поблизости, за ним еще три подряд. Вспышки осветили ровные ряды деревьев вдоль тротуаров и мужчин, важно выступавших в окружении чад и домочадцев. Потом опять стало тихо, только без конца звучали шаги, шаги, шаги… И все еще в темноте хлопали двери и щелкали висячие большие замки. Это запоздавшие выходили на улицу и аккуратно запирали дома, как будто в воскресный день собрались они всею семьею за город.

— Николаю Алексеевичу мое почтение, — сказала старуха Луканина, вынырнув из темноты.

Дед поздоровался с ней.

Старуха эта заслужила всеобщее уважение в городе. Она осталась в семнадцатом году после смерти мужа, убитого в уличном бою, с пятью сыновьями, из которых старшему было двадцать лет, а младшему двадцать дней. Она вырастила их всех и вывела в люди, и они все стали квалифицированными мастерами, разумными людьми. То ли это было случайно, то ли просто им не хотелось нарушать хороший, мирный уклад, который мать им создала дома, но ни один из них не женился. Маленькая, сухонькая старушка много лет была главою семьи и привыкла по-приятельски, на равной ноге, говорить с мужчинами. Пять сыновей шли сзади, тихо переговариваясь, не решаясь вмешиваться в разговор старших.

Я шел, слушал шарканье ног, хлопанье дверей, обрывки разговоров, порой свист снаряда над головой, видел силуэты людей, обгонявших нас, появляющихся из переулков, и думал о том, что сейчас мне дадут винтовку и я, незаметный юноша, которого многие считают еще мальчишкой, проявлю необыкновенную доблесть и зрелость ума, свойственную полководцу. Подняв руку с револьвером, я вел вперед взвод, потом роту, потом батальон, вносил смятение в ряды противника, опрокидывал его и гнал без жалости и пощады. Я уже лежал, тяжело раненный, окруженный приспущенными знаменами и рыдающими ветеранами войны, когда меня взял за руку Борис Моргачев.

— Господи, Лешка, — сказал он, — ты здесь! А я думал, что тебя уже и в живых нет.

Он рассказал мне, что Васька Камнев жив и здоров, а он, Моргачев, воспользовался тем, что зарево осветило трубы завода, огляделся и благополучно дошел домой. Камнев, оказывается, со страху одним духом отмахал километра три и случайно прибежал к самому городу. Моргачев видел Ваську. Тот шел сзади нас с другими Камневыми. Они здорово отстали, потому что у них бабушка хромает и они идут медленно. Моргачевы шли по другой стороне улицы, и Борис скоро простился со мной, потому что ему следовало итти со своими.

Но вот мы вышли на площадь. Ее не заслоняли со всех сторон дома, и свет от зарева был здесь значительно ярче. Здесь стоял неумолкающий гул разговоров, здесь окликали друг друга, сюда стекался народ с пяти улиц, сходившихся к площади с разных сторон. В багровом полусвете можно было различить лица и узнать знакомых. Народ все прибывал и прибывал. Шли целые семьи, женщины несли на руках грудных детей, маленькие девочки и мальчики семенили, держась за руки отцов. Я заметил, что почти повсюду детей вели мужчины. Женщины шли рядом. Они предоставляли мужьям последнее удовольствие подержать в широкой своей руке маленькую руку дочери или сына. Впереди шли старики. Они выступали важно, неторопливо, порой оглядываясь назад, — все ли в порядке. За некоторыми шли целые отряды. Старик Андронов, например, вел, наверное, человек тридцать — сыновей, дочерей, невесток, зятьев, внуков и внучек.

— Ба, — окликнул его дед, — да ты, брат, со своей семьей один можешь Германию победить.

— Постараемся, — сурово ответил Андронов. Он был довольно мрачный старик, хотя, в сущности говоря, человек добрый и расположенный к людям.

С улицы Карла Маркса шли Алексеевы, числом восемнадцать, не считая грудных. С улицы Рабочей обороны Иван Алексеевич Грудинин вывел семью в двадцать человек. На углу он остановился, пропустил их всех мимо себя, и они прошли, как на параде, мужчины и женщины, пожилые люди и юноши, и он рявкнул им: «Здорово, молодцы!»

И рядом с большими этими семьями, с целыми отрядами, шли одиночки и пары, шли холостяки и молодожены, шли влюбленные, прижимаясь друг к другу. Порой нарушался порядок, и люди перебегали из одной семьи в другую. Старик Канавин обнаружил пропажу Вали — восемнадцатилетней внучки, которая была потом найдена среди Калмыковых. Она шла сзади всех, вдвоем с младшим сыном старика Калмыкова. Пользуясь темнотою, они целовались всю дорогу и не сообразили, что площадь освещена заревами. Их заметили, крепко обнявшихся, и смущенную Валю вернули в лоно ее семьи, а старик Канавин стал шутя ссориться с Калмыковым и требовать возмещения убытков, к удовольствию стоявших вокруг.

И все эти люди, целые семьи, целые кланы, как говорила Ольга, и маленькие семьи из двух-трех человек, и влюбленные, и молодожены, и холостяки, и старики-бобыли, слесари, лекальщики, механики, сталевары, литейщики, машинистки, инженеры, уборщицы, счетоводы, токари, пожилые люди, женщины, юноши, девочки, мальчишки, школьники и студенты, — все они вливались непрерывным потоком в распахнутые настежь широкие ворота завода.

Во дворе нас снова обступили здания, черные корпуса цехов построились по сторонам. А вверху над нами было светлое небо, как будто начинался рассвет. Только не было в небе покоя, свойственного рассвету. Тревожно пульсировали отсветы зарев, — они тускнели, становились ярче, погасали и возникали в новых местах. На облаках, нависших над нами, мы видели красные пятна и белые кружки от прожекторов, а порой разноцветные ракеты проносились по небу или вдруг вспыхивали белые точки.

На земле было темнее, чем в небе. Земля, здания, люди казались совсем черными.

Пройдя заводскими дворами мимо литейного цеха, обойдя здание заводоуправления, толпа по широкой улице между прокатным и турбинным вливалась в двери второго механического. Здесь горели лампы под большими железными колпаками, станки бросали изломанные и странные тени на цементный пол, на стены, уходившие высоко вверх, на взволнованные лица людей.

Впрочем, то, что лица людей взволнованы, казалось мне, наверное, потому, что я внутренне ощущал тревожность и напряжение каждой проходящей секунды, да и весь вид толпы, заполнившей цех, был необычен. А с другой стороны, это походило на обычное собрание. Уже на какой-то станок взобрались ребята и сидели, болтая ногами и перекликаясь. Уже кто-то смахивал пыль с края станины, чтобы усадить старуху, которой трудно было стоять.

Во всем, происходившем в ту ночь, есть одно странное обстоятельство. Никому из тех, кто собрался в цехе, не могло быть известно, что собственно произошло и зачем нас сюда собрали. И все-таки, перебирая, шаг за шагом, все события этой ночи, я с удивлением убеждаюсь в том, что все эти люди, которых внезапно вызвали из дому, прекрасно знали — зачем их сюда позвали. Казалось бы, естественно спросить у встреченного товарища, что случилось, что ожидается, о чем будту сейчас говорить… Но никто ни о чем не спрашивал. Все совершенно точно знали, что сейчас нас вооружат и мы пойдем защищать завод. И знали это еще раньше, чем из репродуктора раздался взволнованный голос диктора. Это было естественным продолжением событий, закономерным следствием того, что происходило на фронте. Поэтому все так спокойно сидели в домах, пока не позвали, пока не сказали, что надо итти на завод. Люди волнуются перед неизвестным, а здесь все было известно и предопределено.

Богачев решает не произносить речь

Между тем в цех стали вносить длинные плоские ящики. Их складывали в дальнем углу, и люди, принесшие их, сразу бежали за новыми. Я знал этих людей — это были работники завкома и дежурные из рабочих. Они спорили, сколько принесено ящиков, что-то считали и никак не могли сойтись в какой-то цифре. Уже Иван Иванович Алексеев, пожилой токарь, с серыми от седины пушистыми усами, слюнил карандаш и ставил палочки на грязном обрывке бумаги. Только что народившееся хозяйство уже требовало забот. Собравшиеся в цехе как будто не обращали внимания на ящики. Разговоры шли на посторонние темы, и только иногда, очень редко, я перехватывал взгляд, незаметно брошенный в ту сторону.

Ящиков становилось все больше и больше. Пока народ толкался без дела, ожидая начала, переговаривался, смеялся и шутил, я прислушивался к разговорам, отвечал на оклики и вопросы. Я говорил громче, чем обычно. Я больше, чем обычно, смеялся. Иногда, улыбаясь, я чувствовал, что улыбка выходит у меня кривая, неправдоподобная, что в голосе моем звучит фальшивая интонация, неверный, неискренный тон. Тогда я обрывал фразу; повернувшись, окликал кого-нибудь.

В это время в углу цеха несколько человек топорами вскрывали ящики, и, краем глаза взглянув туда, я увидел черные, длинные, лежавшие рядами винтовки. И время от времени, сквозь гул разговоров, шуток, детского плача, можно было услышать, если, конечно, прислушаться, свист снаряда над крышей и где-то совсем недалеко тяжелый разрыв. Впрочем, никто не прислушивался, вернее, перед самим собой делал вид, что не прислушивается. Я подошел к своим. Дед разговаривал с Андроновым и кричал ему на ухо, — тот был глуховат.

— Сынок пробрался, Сенька, — младший сынок, там у них всю семью перебили. «Я, — говорит, — за тобой, отец. Пойдем, мол, в партизаны». Тот подумал и говорит: «Ладно, — говорит, — что ж, пойдем».

— Ишь ты, — удивился старик Андронов, — боевой старик.

— А как же! — кивал головою дед.

Мать разговаривала с какими-то женщинами, одна из них рассказывала про беженцев, которые ушли в одних рубашках, а остальные кивали сочувствующе головами и ахали. Николай рассказывал Ольге, как эвакуировался завод и кто уехал, а она смотрела на него любопытными, внимательными глазами и, кажется, старалась прочесть у него на лице что-то другое, — то, чего Николай не рассказывал. Когда я подошел, он положил мне руку на плечо и притянул к себе.

— Ну что, Леша? — спросил он. — Устал сегодня, бедняга?

«Почему, — думал я, — он может говорить спокойно, ничуть не волнуясь, так, что всем ясно, что он ничего не боится?»

Толпа зашевелилась, головы повернулись к дверям. В цех вошел Богачев и, что-то сказав на ходу подбежавшему Шпильникову, стал пробираться через расступившуюся толпу. Вокруг него медленно стихал гул разговоров, становилось тише и тише, и когда он поднялся на станину, воцарилась полная тишина. Он был серьезен и хмур. Он вскочил на станину одним прыжком; и стал там, засунув руки в карманы и оглядываясь вокруг. Казалось, что он повторяет про себя слова, которые сейчас будет говорить. У него было сосредоточенное лицо человека, прислушивающегося к своим мыслям, повторяющего и проверяющего их.

Стало совсем тихо, если не считать шарканья шагов людей, проносивших ящики с винтовками и патронами, и сдавленного голоса Шпильникова, монотонно считавшего их. И было необыкновенно отчетливо слышно, как свистят над крышею цеха снаряды и как рвутся они где-то близко, — может быть, на площади Карла Маркса, а может быть, на Ремесленной улице. Богачев поднял руку, секунду подумал и сказал:

— Товарищи!

Вокруг него до самых стен цеха стояли люди. Он видел лица стариков и детей, мужчин и женщин, морщинистые и молодые, усатые и гладко выбритые, красивые и некрасивые, бледные и румяные, внимательные и серьезные. Снова над крышей просвистел, пролетая, снаряд. Богачев повторил: «Товарищи!» Гулко ухнул разрыв, погас свет, и цех погрузился в темноту.

Напряжение разрешилось шорохом, пробежавшим по толпе.

— Рамку, сапожник! — громко и отчетливо выкрикнул кто-то, как кричали когда-то в кино, когда нерадивый механик неряшливо вертел ленту. И зал отозвался смехом, единодушным и громким, и снова возникшим гулом движения и разговоров.

— Факелы! — закричал другой голос, и уже через толпу проталкивались люди, неся высокие факелы. Вот чиркнула спичка, и один из факелов загорелся, к нему наклонились другие и загорелись один за другим, все расширяя круг лиц, освещенных колеблющимся, неровным светом. Тени запрыгали по стенам, по лицам, по потолку. Освещенные этим прыгающим красноватым светом, лица людей казались тревожнее и взволнованнее, и пляска изломанных длинных теней, казалось, придавала самому воздуху цеха настороженность и тревогу.

Много позже, в холодную и тяжелую зиму, собравшись в жарко натопленном блиндаже, вспоминали мы эту ночь, в которую начали воевать. Рассказывай Богачев про разговор в кабинете, когда кольцо зарев смыкалась вокруг города, про генерала Литовцева, про то, как потом, в суете организации батальона, он все время пытался продумать слова, которые скажет нам — собравшимся в цехе. Он понимал, что речь должна быть короткой и напряженной. Постепенно, отдавая распоряжения, назначая и рассылая людей, он придумывал эту речь, фразу за фразой, и когда взобрался на цементную свою трибуну, она уже была ему совершенно ясна.

Но, — рассказывал он, — когда погас свет и зажглись факелы, тысячи лиц, окружавших его, разом как бы изменились: они стали теплее, оживленней и ближе, они стали взволнованнее и напряженнее. И, глядя на них, Богачев вдруг понял, что нет ничего такого, в чем надо было бы их убеждать, и что как бы хороша ни была его речь, как бы она ни была горяча и убедительна — все равно голос оратора, обращение с трибуны будет, в сущности говоря, лишним для этих людей. Лишним потому, что этим как бы признается, что он, Богачев, знает что-то, чего не знают они, должен убедить их сделать что-то, чего без него, Богачева, они не сделают. И, поняв это, Богачев забыл свою тщательно подготовленную речь.

— Товарищи! — сказал он. — Кто никогда не держал винтовки в руках — поднимите руки.

Руки подняли старухи, и некоторые из молодых женщин, и дети лет до тринадцати, — после того, как им приказали взрослые, — и несколько инвалидов.

— Отойдите направо, — сказал Богачев.

И вот старухи, женщины, дети стали проталкиваться направо, и остальные расступались и пропускали их, и они собирались отдельной толпой, а те, кто остался у трибуны, сомкнулись теснее. Богачев, оглядываясь вокруг, ждал. Старуха Луканина шла одной из последних, порой оборачиваясь и строго глядя на пятерых своих сыновей. Когда казалось, что уже все вышли, снова задвигалась толпа. Расталкивая высоких мужчин, шла Машка Лопухова, которую отец снял с плеча, на прощанье пожав ей серьезно руку. Машка прошла, и больше никто не двигался. Снова было тихо в цехе, и только в углу трещали крышки ящиков с винтовками и патронами, которые отдирали топорами работники завкома. И опять в тишине стало слышно, как над крышею цеха, уныло воя, проносятся снаряды.

— У кого скверное настроение, — громко сказал Богачев, — отойдите направо.

Он ждал молчаливо, без улыбки, подняв глаза кверху, чтобы не смущать тех, кто действительно захочет уйти. И все подняли глаза кверху. Никто не хотел видеть людей, у которых скверное настроение. Их признавали несуществующими. Но они были. Их было несколько десятков. Они проталкивались через молчаливую, не замечающую их толпу и у некоторых из них были смущенные лица, а другие, напротив, насупились. Они пробрались через толпу и присоединились к старухам и детям.

— Остальные, — громко сказал Богачев, — за винтовками. — Он показал рукой в угол, где сбивали крышки с ящиков и монотонными голосами вели нескончаемый счет.

И тут разом кончилась тишина. Сотни людей одновременно заговорили. Толпа хлынула к ящикам. Послышались шутки и смех. Кто-то, вскочив на станок, кричал: «Монтерам собраться у проходной!» Монтеры шли, расталкивая толпу. Они должны были наладить свет. Богачев тоже пошел к выходу. Факелы понесли к ящикам. Середина цеха погрузилась в полутьму.

Завкомовцы разложили на столах листы бумаги и взяли карандаши. Факелы двигались по цеху, и огромные тени плыли по стенам и потолку. Гул голосов нарастал, становился громче. Крыша была почти не видна, и казалось, что цех неслыханно высок и стены его уходят в самое небо. Очереди становились длинней и длинней. Они вились между стенками, и все вокруг выглядело странно, призрачно, необыкновенно. Мне показалось, что все это я вижу не на самом деле, что я читаю книгу, которая написана обстоятельно — нарочно, чтобы придать правдоподобие невероятному ее содержанию. Мы привыкли к тому, что необыкновенное случается в книгах, в кино или в играх, и когда мир вокруг нас вдруг становится необыкновенным, нам трудно поверить, что это происходит на самом деле.

Красные птички и синие птички

В это время разыгрался скандал, который в ту удивительную ночь показался, может быть, самым странным из происходившего. Скандал устроил Шпильников. Злость в нем давно уже накипала, но мы все, занятые нарастающим темпом событий, не замечали этого.

Поводом послужило легкомысленное поведение будущих бойцов, а причины скрывались в особенностях характера помощника директора завода.

Дело в том, что Шпильников горячо и страстно любил людей. С давних лет для него, как и для большинства людей его среды и его поколения, счастье человечества было конечною, хотя и далекою целью жизни. Привыкнув думать, будто вся мудрость, накопленная человечеством, заключена в популярных брошюрах, он полагал, что знает про людей все, и притом совершенно точно. Он твердо выучил, что рабочих обуревает классовая солидарность, склонность к коллективизму и ненависть к буржуазии. Он твердо выучил, что бедняк ненавидит кулака, а середняк колеблется, но потом, объединившись с бедняком, находит свое счастье в колхоза Как человек недалекий, лишенный житейского опыта, который ему заменяло чтение популярных брошюр и слушание популярных бесед, он не понимал, что эти истины, правильные, когда речь идет о целых категориях людей, о многих десятках тысяч, никогда не исчерпывают каждого отдельного человека, воспитанного своей особенной, неповторимою биографией. Он ждал, что каждый человек будет вести себя так, как ведет себя его класс в целом. Те же люди, которых ему приходилось встречать, вели себя обычно иначе. Одни любили выпить, другие предпочитали собранию прогулку с девушкой, третьи покупали шелковые абажуры и рамочки для фотографий. И почти никто не высказывал в частных разговорах тех мыслей, которые должны были у него быть согласно его социальной природе. Не понимая разницы между конкретным человеком и обобщением, Шпильников вынужден был предположить, что все эти люди, которых он встречает, являются просто мерзавцами и негодяями, печальными исключениями из непогрешимого правила. Таким образом, любя некиих воображаемых, совершенных людей, он горячо и страстно ненавидел почти каждого встречавшегося ему человека.

Сначала все шло хорошо. Завкомовцы, сидя за столами, записывали имя, отчество, фамилию, должность и цех каждого подходившего, потом ставили синюю птичку, означавшую, что он получил винтовку, и красную птичку, означавшую, что он получил патроны. В углу сидели два человека и, прикладывая угольники и линейки, тщательно разлиновывали листы бумаги. Шпильников ходил вдоль столов и следил, чтобы все было в порядке. Сложное дело непрерывно требовало наблюдения. Кто-то уже допустил ошибку и начал отмечать красными птичками выдачу винтовок и синими птичками выдачу патронов. От этого могла в дальнейшем произойти путаница. Но Шпильников во-время заметил это и пресек. Виновный в ошибке сел заново переписывать лист, ставя там, где раньше стояла синяя птичка, красную, а там, где раньше была красная птичка, синюю. Вообще Шпильников очень нервничал. Это было понятно. В конце концов на него, как на руководящего работника, ложилась большая ответственность. Правда, делопроизводство ему удалось наладить неплохо. Но его смущала политическая сторона дела. Разговоры в очереди совсем не соответствовали значению и торжественности момента. Сначала издевались над одним стариком, которому, по общему мнению, следовало выдать не винтовку, а клюку, потому что, если его с клюкой пустить на немцев, то немцы не выдержат и побегут. Старик отругивался, но довольно лениво, видимо, не принимая обиду близко к сердцу. Тем не менее Шпильников счел нужным вступиться за старика. Он напомнил окружающим о необходимом уважении к старости и о том, что это хулиганские шутки. Все замолчали, удивленно глядя на Шпильникова, а старик насупился и помрачнел. Потом в другом месте Шпильников услышал разговор о какой-то бутылке водки, которую кто-то сдуру оставил дома, в то время как ее, бесспорно, следовало захватить с собой. Он снова не выдержал и вмешался.

— Честное слово, стыдно, товарищи, — ласково сказал он, — в такой момент, когда, можно сказать, рабочий класс выступает на защиту отечества и готовится грудью встать за родной завод, вы начинаете вести разговор о водке и тому подобном. Сейчас можно было бы организовать стариков, чтобы они рассказали о славном прошлом завода, о героических боях, о производственной работе, в конце концов. Да и молодежи есть чем похвастать. Могли бы и стахановцы выступить.

Его неожиданно прервали. Старик Малышев стал орать, что происходит безобразие, — очереди создают. Шпильников, стараясь сохранить взятый тон благодушия и ласкового попечения, усмехнулся. Усмешка его говорила, что, мол, я и другие сознательные рабочие охотно, конечно, простим старику это безобидное чудачество. Но старик разорался всерьез. Толпа с немалым удовольствием слушала препирательства Шпильникова и Малышева и подзадоривала противников репликами вроде: «В ухо, в ухо ему дай» или: «Ты его матюгни как следует». Чувствуя, что попадает в глупое положение, Шпильников прекратил разговор и отошел.

Глаза у него стали совсем злые, хотя он продолжал улыбаться. Если бы он мог, он бы на всех накричал и на всех наложил бы взыскания. Но он сдержался и, отойдя в сторону, начал что-то объяснять двум трудолюбивым завкомовцам, все еще продолжавшим разлиновывать листы бумаги.

В это время меня дернули за рукав. Я обернулся, передо мной стояла Ольга.

— Ты что, с ума сошел? — спросила она. — Чего ты сюда влез? Записывают только взрослых.

Я покраснел так, что мне даже стало жарко.

— Мне уже шестнадцать лет, — возразил я срывающимся голосом, — или, во всяком случае, почти шестнадцать.

Ольга пожала плечами.

— Да стой, пожалуйста, — сказала она, — все равно тебе не дадут винтовку. Ты не видел Николая?

— Не видел, — сухо сказал я.

Ольга пошла, оглядываясь по сторонам. В это время я услышал возмущенный голос Шпильникова. Он кричал:

— Балаган разводите, шуточки шутите! Вы не защитники родины, а хулиганы!

Его наконец прорвало. В голосе его были такая злость и такая ненависть, что стоявшие поблизости посмотрели на него с удивлением. Заметив, что он стал центром внимания, Шпильников обвел всех ненавидящими глазами. Народ у нас не особенно кроткий. Попробуй Шпильников в другое время заорать, ему бы задали перцу, но сейчас ненависть, звучавшая в его голосе, была так неожиданна и непонятна, что все замолчали. Шпильников продолжал орать на какого-то несчастного парня, вызвавшего его ярость, а тот слушал, слушал, да вдруг и сказал отчетливо и громко:

— Молчи, дурак! — и, подумав, добавил, непечатное слово.

Шпильников зашелся. Он, как рыба, стал глотать воздух открытым ртом и не мог сказать ни одного слова от ярости. В это время в цех ворвался Богачев.

— В чем дело? — кричал он еще на бегу. — Что тут, засохли все, что ли? Почему винтовки не розданы?

Он подбежал к столам, за которыми сидели завкомовцы, и остановился, как будто у него разом пропал весь пыл. Шпильников окинул взглядом свой департамент. Все было в порядке.

— Отчество? — слышался вопрос. — Цех?

— Сидоров, — отвечали в другом конце стола. — Токарь-лекальщик.

Богачев подошел большими шагами, схватил аккуратно разграфленный лист, скомкал его и бросил на пол. Лицо его налилось кровью.

— Кто это выдумал? — неожиданно тихо спросил он. — Это ты, Шпильников? — Он обратился к завкомовцам: — Берите по винтовке, запасайтесь патронами и идите на улицу. Списки не понадобятся.

— Молчать! — гаркнул он на Шпильникова, который хотел что-то возразить. Он повернулся к рабочим, стоявшим в очередях: — Живо разбирайте винтовки, патронов по карманам побольше — и на площадь! Роты формируются по цехам. Командиры будут вызывать своих.

Сразу же смешались все очереди, люди хлынули прямо к ящикам. Все задвигалось необычайно быстро.

— Десять минут! — крикнул Богачев. — Через десять минут все должно быть закончено. Артиллеристы есть? Если есть — обращайтесь к Федичеву: он командир батареи. Генерал Литовцев прислал четыре орудия.

Два толстяка, пыхтя и обливаясь по́том, тащили ящик.

— Топор! — орал кто-то. — Черти! куда топор задевали?

Трещали крышки ящиков. Их не успевали вскрывать.

— Сюда, сюда, ящик! — кричали с разных сторон.

— Еще, еще сыпь — ничего, поместятся, — требовал старший Луканин, и за ним стояли еще четыре брата, растягивая карманы и набивая их патронами доверху.

— На ваше семейство целый ящик пойдет, — говорил старик Алексеев, выдававший патроны.

Я несколько раз пытался протолкаться, но меня все оттирали.

Наконец я протянул руку, чтобы получить винтовку. Старик Алексеев сунул мне ее, но потом удержал в руке и посмотрел на меня, насупившись.

— Ты тут зачем? — спросил он сердито. — Ты что, в пятнашки играть собрался, что ли?

Я покраснел.

— Алексей Иванович, — сказал я, — мне ведь уже шестнадцать.

— Иди, иди, — проворчал Алексеев. — И без тебя тут хлопот полон рот.

Меня оттеснили, не обратив на меня внимания. Кто-то толкнул меня плечом, кто-то встал передо мной, и я опять оказался в стороне.

Каждого получившего винтовку окружали его родные. Мальчишки спрашивали, умеет ли отец заряжать и чистить винтовку, а девчонки молчали, широко раскрывая глаза, и в глазах у них были восторг и обожание. Странно выглядели слесари, чернорабочие, литейщики в штатских пиджаках, при воротничках и галстуках, с винтовками на ремнях. Они были горды и немного стеснялись воинственного своего вида. У женщин были грустные лица. Кажется, каждая только теперь до конца поняла, что сейчас вот, сию минуту, он — ее мужчина — уйдет в непроглядную темень и, кто знает, вернется ли оттуда. И все-таки женщины улыбались сквозь слезы, глядя на необычно воинственных своих мужей.

Я прошел мимо многих семей и снова заметил Лопухова, который говорил что-то Машке, наклоняясь к ней с огромной своей высоты. За станком, укрывшись от любопытных глаз, стояли Володя Калмыков и Валя Канавина. Она закинула ему руки на шею, а он обнял ее, и они целовались и не слышали ничего, что происходит вокруг. Я постоял немного и отошел. В углу толпились Алехины. Девятилетний Женька, покраснев от возбуждения, дергал отца за пиджак, но когда отец поворачивался к нему, терялся и молчал. У Грудининых уходили четверо: отец и три сына, каждый сын стоял со своей женой, окруженный своими детьми, а мать разрывалась между тремя сыновьями и мужем.

Факелы, треща, догорали. В цехе становилось темней. Тени ползли и колебались на высоких стенах. В углу разбирали последние винтовки. Цех пустел постепенно, народ вытекал наружу. Обойдя цех и убедившись, что моих здесь нет, я пошел к выходу и в дверях столкнулся с Николаем.

— Я тебя повсюду ищу, — сказал он. — Отец командир батареи, и я у него наблюдателем. Пойдем туда скорее: мать волнуется, что тебя нет.

— Коля, — сказал я, — меня не взяли. Алексеев говорит, что молод еще. Так мне и не дал винтовку.

Мы вышли во двор. Снова я увидел небо, озаренное заревами, обстреливаемое зенитками, осыпанное мерцающими пулями. Снова услышал я свист и уханье снаряда.

Меня окликнул дед. Он, оказывается, шел в цех искать меня.

— Ну, вот, — сказал он тоскливо, — тебя не взяли и меня не взяли. Будем мы с тобой на куриных правах, старый и молодой.

И в его голосе я услышал огорчение и глубокую, настоящую обиду.

Клятва на площади

Во дворе дед отстал от нас. Мы шли с Николаем вдвоем, и у высокой стены темного цеха Николай вдруг остановился.

— Обождем, Леша, минуточку, — сказал он, — мне надо с тобой поговорить.

Темно и пустынно было вокруг. Завод молчал, как вымерший город. Цехи стояли недвижные, настороженные, мертвые. Может быть, так выглядели средневековые города. В темноте этой напряженной, взволнованной ночи здания казались причудливыми и странными. Вот возвышается высокая круглая башня, и кажется, что, если бы было светлее, я бы увидел бойницы в стене и часового на крыше между зубцами. Вот нагромождение окружностей и углов, и наверное, если подойти поближе, это окажется старым замком, безлюдным и молчаливым, или его развалинами. Небо отсвечивает белым и красным, небо живет, ревет моторами самолетов, грохочет разрывами зениток, дальней артиллерийской стрельбой, а здесь — покой, темнота и безмолвие.

— Знаешь, Леша, — сказал Николай, — мы с отцом станем теперь воевать, дома быть нам не придется, дела складываются не ахти как, а у нас мать. Я хочу сказать, что ты теперь старший в семье. Дед слабеет… Ты и посоветовать должен и все. Ну, да что тебе говорить, ты, наверное, сам понимаешь.

Он замолчал. На площади стоял ровный гул голосов, а старый завод был молчалив и торжественен. Он хранил больше историй и тайн, чем башня с бойницами и зубцами. Каждый камень здесь был заколдован и свят. Я подумал, что в такую вот ночь, когда людей нет и даже старые сторожа, кряхтя и опираясь на палки, вышли за ворота на площадь, может быть, рабочие, кости которых давно уже истлели на тенистом кладбище, неслышной походкой проходят по цехам, шагают по стертым временем чугунным плитам. Как знать, может быть, мастера, давно умершие, но еще не забытые, снова хриплыми голосами подают команду, и бесшумно начинают вертеться станки, и бесплотный металл льется в формы, и старый завод живет странной, несуществующей жизнью. «Не может, не должно быть, чтобы погиб завод, — подумал я, — расступится земля и бесшумно уйдут вниз молчаливые черные корпуса, и враги удивленно будут сверяться по карте: да, здесь был завод. Где он? Куда он ушел от нас?»

— Коля, — сказал я, — я уйду в батальон. Я не могу здесь быть, Коля.

Николай тихо засмеялся.

— Делай, как знаешь, потомок знатного рода, — сказал он, — не буду тебя отговаривать!

И мы с ним пошли, ступая по камням, истертым ногами многих поколений, мимо цехов, в которых тени давно умерших мастеров смотрели, как работают тени давно умерших рабочих. И когда вышли из заводских ворот, молчаливый, очарованный мир остался сзади. Площадь гремела тысячью голосов.

— Второй механический! — надрывался кто-то. — Второй механический — сюда! — Человек, кричавший это, стоял на чугунной тумбе, приложив ко рту руки, и повторял без конца одно и то же: — Второй механический, второй механический — сюда!

На нас налетела чья-то темная фигура.

— Не знаете ли, где литейщики собираются?

— Кажется, там, — показал Николай рукою.

— Прокатный цех — здесь! Прокатный цех — здесь! — кричал человек, окруженный толпой.

А с другого конца площади доносилось:

— Турбинный — сюда! Турбинный — сюда!

То и дело из темноты выскакивали люди, лиц и даже фигур которых нельзя было различить, и торопливо спрашивали:

— Братцы, не видали турбинщиков?

— Слушайте, где тут новую литейную собирают?

В этой темноте и неразберихе мне казалось, что все вокруг незнакомо, что всех этих людей я никогда не видел. И площадь была другая — незнакомая, не похожая на ту, по которой я тысячу раз проходил. И странная мысль пришла мне в голову: может быть, это действительно не те люди, которых я хорошо знаю, может быть, это вовсе не наши соседи с Ремесленной улицы, не товарищи моего отца или приятели Николая, — может быть, это такая ночь, что из темных, заколдованных, молчаливых цехов вышли тени давно умерших рабочих, чтобы умереть еще раз, защищая завод.

Мне было в то время пятнадцать лет, в этом возрасте сказки еще имеют над нами власть. Поэтому, может быть, ощущение необычайного было у меня острее, чем у других. Но думаю я, что у всех, — у молодых и у старых тоже, было в эту бесконечную, до конца насыщенную событиями ночь чувство, что все происходит не совсем на самом деле, не совсем «вправду». А может быть, я и ошибаюсь. У меня всегда была склонность к необычайному, и часто в самых обыкновенных, в самых обыденных вещах я угадывал отзвуки когда-то слышанных и давно позабытых сказок.

Мы подошли с Николаем к пивному ларьку на углу. Возле ларька отец собирал артиллеристов. Черные силуэты штыков торчали за их спинами, и отец говорил неторопливо, негромко, часто затягиваясь папироской:

— Ты, Федор Михайлович, быстро составь список на котловое довольствие, я подпишу и передадим Евстигнееву. Только надо не задержать, чтобы, понимаешь ли, утром нам уже дали поесть. Теперь, Николай Степанович, давайте с вами: вы подобрали расчет? Кончайте, кончайте, скоро будем трогаться.

— Алексей Николаевич, — говорил инженер Горин, начальник первого механического, — у меня с третьим номером недоразумение. Я просил Коробова, а Носов не дает. Это неправильно. Выходит, что он забрал себе всех опытных артиллеристов. Что же мне тогда остается? Мне кажется, вам лучше бы самому распределить людей.

— Кто не дает, Носов? — переспрашивал отец. — Хорошо, я с ним поговорю.

— Прокатный цех — здесь! — кричали на площади. — Турбинный цех — сюда!

— Второй механический, второй механический! — надрывались в другом конце.

Молодой сильный голос перекрывал все:

— Новая литейная — сюда!

А издалека доносилось:

— Инструментальщики, инструментальщики, инструментальщики!

Постепенно люди, беспорядочно заполнявшие раньше площадь, собрались группами вокруг командиров, окликавших своих бойцов. Один за другим командиры замолкали, считая, видимо, что уже большая часть отряда собралась. Вот затих турбинный. Вот новая литейная успокоилась. Потом прокатный цех замолчал, под конец, очевидно, командир сказал что-то смешное, так как до нас донесся громкий взрыв смеха. Дольше всех продолжал кричать командир второго механического. Но вот наконец и он спрыгнул с тумбы. Теперь опоздавшие сами находили свои подразделения.

— Это кто? Старая литейная? — обращался какой-нибудь запоздавший, щурясь и ища в темноте знакомые лица.

— Нет, здесь турбинный, а старая литейная — туда, правей, — объясняли ему.

— Прокатчики здесь? — кричал другой.

— Сюда, сюда, Федя! — отвечали приятели. И вокруг каждой группы, вокруг каждого цеха, вокруг каждой роты кольцом стояли женщины, дети и старики.

— Ваня, — негромко окликала жена, — как у тебя с табаком? Хватит пока? Я утром принесу.

— Папа, — кричала девчонка, — папа, ты тоже командир?

— Пока нет, — отвечал отец, — но скоро буду, ты не волнуйся, считай, что я уже почти командир.

— Игнат, — говорила какая-то старушка. — Слушай, Игнат, ты с чем пироги хочешь, с картошкой или с капустой? Я напеку завтра.

— Какие там пироги, — басил Игнат. — Щец наверну — и ладно.

— Коля здесь? — спросила Ольга над самым моим ухом. Я не заметил, как она подошла.

— Где-то здесь, — сказал я.

— Ты, Оленька? — спросил Николай, вынырнув из темноты.

— Коля, — сказала Ольга, — я у Богачева была, и, понимаешь, меня не берут, то есть берут, но дружинницей. — Она была очень возбуждена и говорила быстро, захлебываясь. — Но я все равно попаду к вам, понимаешь, это чепуха какая-то. Ты меня утром жди.

Николай был немного растерян.

— Стоит ли, Оля, — сказал он. — Честное слово, ты какая-то странная.

Ольга его перебила.

— Ладно, ладно. Ты дома ничего не забыл? Я домой забегу еще. — Она взяла Колю под руку и прижалась к нему. — Господи, Коля, — сказала она.

— Что ты, Оленька? — удивился Николай. А она вдруг всхлипнула и лицом уткнулась ему в плечо.

Коля разволновался, кажется, больше Ольги.

— Да что ты, Олечка? — спрашивал он. — Я не понимаю, что с тобой?

— Глупый ты человек, — говорила Ольга сквозь слезы. — Ты бы взял хорошую палку и отлупил меня. Честное слово, всем лучше было бы — и мне и тебе. А ты еще меня же жалеешь, чудак ты какой-то все-таки.

В это время раздался на всю площадь голос Богачева. Он стоял возле проходной на каменном высоком крыльце и раздельно выкрикивал каждое слово:

— Товарищи командиры, стройте подразделения!

И сразу не площади зазвучали команды. Еще неуверенные в себе, не привыкшие командовать, командиры кричали напряженными, тревожными голосами.

— На первый-второй рассчитайсь, — гремело в одном углу площади, а из другого угла уже доносились короткие выкрики: «первый, второй, первый, второй, первый, второй».

— Ряды вздвой! — кричали в темноте, а в другой стороне уже слышалось: «раз, два, три, четыре».

Я впервые услышал, как командует мой отец. Он не все позабыл из того, чему его учили в гражданскую. У него вдруг появилась и военная выправка и уверенный командирский голос.

— Первый, второй, первый, второй, — рявкали артиллеристы.

— Пусти, Оленька, — говорил Николай, стараясь вырваться, — до свиданья. — Но она крепко держала его за рукав.

— Ряды вздвой! — крикнул отец. И тут, в довершение суматохи, появилась мать. Я сначала даже не понял, что у нее в руках. Оказывается, она несла шарф и пару галош. Галоши она швырнула под ноги Николаю.

— Надевай, — сказала она. — Когда еще вам казенные сапоги выдадут!

— Спасибо, мама, — сказал Коля, торопливо всовывая ноги в галоши и не попадая в них. А мать с шарфом в руках уже мчалась к отцу.

— Равнение направо! — кричал отец. В это время мать накинула ему шарф на шею и стала что-то шептать взволнованно и быстро.

— Смирно! — крикнул отец неуверенно и забормотал: — Хорошо, хорошо, мать, ну что ты, на самом деле.

Мать обняла его, и они поцеловались. И отец, повернувшись к своим бойцам, скомандовал нарочито резко:

— На-пра-во!

Не четко, не ровно, не скоро повернулись бойцы, а мать подбежала к нам и заговорила:

— Пошли, пошли, нечего им мешать! Вот бестолковые какие.

Я оглянулся. Николай уже был в строю.

Ольга стояла рядом со мной, маленькая, худенькая, с жалко опущенными вниз плечами. А по площади все еще из конца в конец летели команды.

— Смирно! — кричали в одном конце, а с другого конца доносилось: «Два шага назад, равнение направо». И одни равнялись направо, а другие налево и растерянно смотрели друг на друга сквозь темноту и долго не могли понять, кто ошибся, и смеялись своей неумелости, и командиры бегали вдоль строя, ругаясь и крича, и строй сбивался, ряды стояли неровные, в шаге не было четкости, то и дело раздавался смех, провинившиеся оправдывались смущенными голосами, и командир кричал бойцу:

— Николай Афанасьевич! Неужели вы не помните, где у вас правая сторона? Честное слово, странно, — человек с высшим техническим образованием…

А боец отвечал командиру смущенно и вежливо:

— Простите, Иван Алексеевич, просто как-то сбился, знаете, с непривычки.

Мать повела нас к проходной. Со всех концов площади стекались туда матери, отцы, жены и дети тех, кто сегодня впервые вставал в строй. Площадь пустела. Уже не бесформенные толпы чернели на ней, а ровные прямоугольники рот и взводов. Богачев попрежнему стоял на крыльце, оглядывая площадь. Все мы расположились на тротуаре вдоль проходной. Было тихо. Какая-то женщина громко всхлипнула. На нее зашикали со всех сторон, и она замолчала. Богачев приставил рупором руки ко рту и закричал отчетливо и ясно, так, что было слышно во всех концах площади:

— Командиры проводят свои подразделения мимо меня и, соблюдая дистанцию, ведут их по Ремесленной улице.

И снова команды зазвучали на площади. И опять я услышал в темноте шаги. Но на этот раз это было не разрозненное шарканье ног, а слитный, ритмичный военный шаг.

— Ать, два, ать, два! — командовали командиры, и бойцы, подчиняясь строгому военному ритму, согласно и твердо ставили ноги.

А потом кто-то запел песню:

Как ребята с нашего завода

Уходили в дальние края, —

выводил он переливчатым солдатским тенором, и хор подхватил:

Тяжела винтовка, далеки походы,

Широка ты, родина моя.

Первая рота, развернувшись, зашагала вдоль проходной. Это были литейщики. Сильные парни, привыкшие к тяжелой и трудной работе, шли широким и грузным шагом.

— Равнение на родной завод, — скомандовал командир литейщиков Степан Тимофеевич Ковылев. «Ать, два, ать, два» — шаг их стал отчетливее и громче.

— Отступать некуда, литейщики! — крикнул Богачев.

Ковылев командовал: «Ать, два, ать, два». Я не знаю, кто первый поднял вверх на вытянутой руке винтовку, но сразу же все винтовки поднялись вверх.

— На защиту родного завода, шагом марш! — выкрикнул Ковылев напряженным, сдавленным голосом.

Вспомним, братцы, дальнюю заставу, —

пели литейщики, —

Вспомним, братцы, старый наш завод,

Братские могилы, нажитую славу

И отцов прославленный поход.

Они прошли — все один к одному, как наподбор, широкоплечие, здоровые парни, от шага их еще вздрагивала мостовая, а уже перед проходной шагали прокатчики. В минуты создавался обычай: командир прокатчиков, совсем молодой парень, Иван Лапоногов повторит команду Ковылева: «Равнение на родной завод», и прокатчики подняли вверх винтовки, и когда Богачев им крикнул: «Завод смотрит на вас, прокатчики!» — они ответили согласным хором, как будто десять раз репетировали ответ:

— Помним!

А за ними шел уже первый механический, и по команде своего командира все повернули головы вправо и вскинули вверх винтовки. Дальше шагал турбинный.

— Старый завод в опасности! — крикнул Богачев.

— Помним, — ответили турбинщики.

И они прошли, и за ними шел второй механический.

— Отступать некуда! — крикнул Богачев. — Помните!

— Помним, — ответил строй.

Потом шагал инструментальный. Лес штыков вырос над их головами. Потом шла кузница. И кузнецы так рявкнули: «Помним!», что воздух над площадью дрогнул. За кузницей шли сталевары, шел сборочный, шагали ремонтники. И Богачев, наклонившись вперед, всем им кричал, что завод в опасности, и они отвечали коротким и резким криком: «Помним!» В темноте мы видели только их силуэты, слышали их голоса и тяжелый ритм шагов. Мы стояли, не двигаясь, и я услышал, что кто-то рядом со мной всхлипнул. Я обернулся — это был Калашников. Он всхлипнул еще раз и сказал сдавленным голосом:

— До какой чести завод дожил!

И в темноте шел цех за цехом, рота за ротой и отдавали заводу воинскую почесть и шагали ровно и тяжко, а над ними светилось заревами пожаров, вспышками зенитных разрывов, ровными лучами прожекторов холодное военное небо.

„Бессмертная пушка“

И вот ушел вдаль по Ремесленной улице рабочий батальон, и в темноте стихли тяжелые шаги. Никому не хотелось возвращаться в дома, безлюдные и опустевшие. Да и что мы стали бы делать дома? Ложиться спать — невозможно. Сидеть? Говорить? Медленно шли мы по пустынному двору, входили в цех, опустевший и полутемный. Два факела тускло горели, чуть освещая желтым неверным светом небольшой круг. В темноте чуть угадывалось сплетение колес, контуры машин, моторов, подъемных кранов. Усталые, молчаливые, мы редко обменивались негромкими словами. Матери покачивали грудных детей, а дети постарше улеглись, — кто положив голову на материнские колени, а кто просто свернувшись калачиком у станка. Несколько стариков, усевшись рядышком, тихо беседовали, я не мог разобрать ни одного слова, но успокаивающе действовали на меня их ровные, еле слышные голоса. Калашников подошел и присел рядом на черный от машинного масла ящик. Он снял шляпу и вытер со лба пот. Старики замолчали, а потом дед мой подсел к Калашникову и спросил:

— Ну, как вы смотрите, Василий Аристархович?

Старики бесшумно и незаметно подошли и окружили главного механика, который казался сейчас гораздо старше, чем всегда — такие были у него усталые глаза.

— Что ж, Николай Алексеевич, — сказал Калашников, — посмотрим. Вот, я думаю, пройдет это время, и обязательно опишут историки этот вечер, потому что мы сами не до конца понимаем, какие важные и большие события произошли в этом цехе сегодня вечером.

Еще несколько человек подошли и стали вокруг. Калашников говорил неторопливо, устало, и десятки глаз смотрели на него из полутьмы.

— Вот немцы, говорят, собираются, — продолжал Калашников, — на тысячу лет воцариться над миром. Вы понимаете, какой страшный стал бы тогда мир? Жестокий, подлый, тупой! Самые законы человеческого поведения должны были бы измениться. Подлость стала бы благородством, а благородство — подлостью. Знаете, товарищи, я не военный специалист и не государственный деятель, но я убежден, я чувствую, что это не может случиться. Я даже не знаю, с чем это сравнить! Ну, как нельзя птиц заставить ползать, оленей — питаться мясом, рыб — жить на суше… нельзя человечество превратить в волков. Это противоестественно, это не свойственно человечеству, это вздор, чепуха, ерундистика! — Он блеснул глазами из-за стекол пенсне. — Через месяц или полгода разлетится этот немецкий блеф, и сами мы будем удивляться, — как это мы раньше не видели такой несомненной, такой очевидной, такой близкой победы. И, когда пройдет время, то, что случилось сегодня вечером или случится завтра, покажется таким необыкновенным, таким удивительным, и мы с вами, друзья, будем выглядеть такими благородными и мужественными людьми, что школьники будут плакать, когда учитель расскажет им, как мы собрались здесь, во втором механическом, и каждое слово, которое мы с вами говорим, будут изучать по воспоминаниям, собирать, восстанавливать.

Теперь вокруг Калашникова плотным кольцом стояла толпа. Матери слушали его, покачивая грудных детей, старухи напрягали ослабевший слух, чтобы не пропустить ни одного слова, мальчики и девочки широко открывали рты и в полутьме поблескивали глазами. Калашников щелкнул портсигаром, достал папиросу и закурил. Вряд ли он сознавал, что его слушает столько народу.

— А на самом деле, — продолжал он, затянувшись и выпустив дым, — не были мы с вами ни мерзавцами, ни героями, а просто были мы с вами порядочными людьми и поступали, как порядочные люди, граждане своей страны. Были нам органически противны, непереносимы поступки подлые, и не могли мы их совершать потому, что стыдно нам было товарищей и самих себя. А почему мы были такими? Ну, это уже длинный разговор. Тут медленно складывавшиеся традиции поколений, тут идеи, вынесенные из опыта многих тяжелых бедствий, войн и забастовок, и революций, наконец, просто привычки, сложившиеся в быту. Это четверть века, прожитая в мире, в котором высокие права человека стали законом и азбукой школьных программ, это то, что вошло в нашу плоть и кровь, что стало нашей меркой хорошего и дурного.

— И вот, — продолжал Калашников, обводя всех глазами, очень ласковыми и очень внимательными, — я допускаю, что немцы, может быть, задавят нас танками, забьют артиллерией, задушат газами. Но в то, что уничтожат наши понятия о плохом и хорошем, наши представления о том, что стыдно, и о том, что благородно, а значит — и людей, поступающих согласно этим понятиям, — в это я не верю. Не может этого быть. Раз это уже создалось в мире, раз это уже существует, значит, это всегда будет существовать. Значит, всегда будут жить люди, которым будет стыдно замучить ребенка, предать товарища в беде, унизиться перед врагом. А коли так — эти люди обязательно победят. Потому что нет бойца сильнее того, которому стыдно предать товарища и стыдно унизиться перед врагом. Так что унывать не следует. Как говорится, — наше дело правое, победа будет за нами.

Он говорил теперь громко, так, чтобы всем было слышно, потому что уже все стояли вокруг и слушали его. И, обведя всех глазами, Калашников вдруг улыбнулся очень смущенно.

— Когда я говорю «мы», я думаю, конечно, не про нас с вами. Мы что? Мы сидим здесь, нам тепло и не дует, я говорю про них — про тех, кто пошел сейчас занимать рубеж. Это я для ясности говорю «мы».

Он помолчал, потянул потухшую папиросу, зажег ее и затянулся.

— А мы, — сказал он, — можем сделать одно. — Он встал, снял шляпу и провел рукой по волосам. — Мы не можем сделать наших людей бессмертными. Многие из них погибнут сегодня. Дай бог, чтобы таких было поменьше. Но мы можем сделать бессмертным их оружие, их винтовки и пушки, их пулеметы, их танки. Если вражеский снаряд разобьет наше орудие, мы его через несколько часов вернем в строй починенным. Если подорвется наш танк, он на следующее утро воскреснет. Где будет пробита броня, мы поставим новую толще и крепче. Здесь во дворах залежи металла, здесь станки, здесь мастера. Ничего, что мастера стары: для такого случая напрягут глаза, разглядят, что́ нужно, детей научат, дети станут к станкам. Ничего, если дотянуться не смогут: подставят скамейки. Пусть сам завод сражается, пусть дерутся станки. Будем изобретать, придумывать. Снаряды рвутся — ничего, и под снарядами поработаем — не барышни. Пусть наш батальон знает, что за ним и люди и машины. Как, товарищи, а?

Калашников обвел всех глазами.

— Назовем этот цех «Бессмертная пушка». Ничего название?

Стоявшие вокруг улыбнулись.

— Сегодня, сейчас продумаем, разместим и утром начнем работать. — Он снова обвел всех восторженными глазами, и такие же восторженные глаза были у скептических стариков, у женщин, у мальчишек и у девчонок. И так как все было этой ночью необыкновенно, то именно в ту минуту, когда Калашников сказал последнее слово, по всему цеху разом вспыхнули лампы. Монтеры исправили повреждение — свет был дан. Это было — как знак, как сигнал, как предсказание. И сразу вокруг заулыбались лица, послышался смех, и толпа задвигалась.

— Федичев, — сказал Калашников, — подберите бригаду и с рассветом идите по дворам. Вы — опытный человек, вы разберетесь. Возьмите на учет все, что не пробивается пулей, все, что можно превратить в броню. Придумывайте, может быть, можно делать вещи, которых раньше не делали: может быть, можно устроить стальные доты, может быть, выдумаете новые препятствия для танков; пересмотрите брак, лом, запасы, подумайте о мелочах: быть может, из жести можно делать термосы, фляжки, котелки; может быть, есть железо для касок. Вы меня понимаете, Николай Алексеевич?

— Понимаю, — сказал дед.

— Здесь, — продолжал Калашников, — в самом цеху, мы выроем глубокие блиндажи и устроим в них спальни, недоступные для снарядов. Пусть матери работают спокойно, дети будут здесь же в безопасности под землей. Валя Канавина, собери женщин, идите за лопатами, их на заводе должно быть много, поищите. Я осмотрю станки, утром они должны заработать. Если здесь нехватит чего-нибудь — принесем из других цехов. Думайте, товарищи, думайте: что можно еще сделать? Что можно еще изобрести? Все понадобится, все пригодится.

Калашников вынул блокнот, карандаш и быстрой, деловитой походкой, так, как он прежде, бывало, ходил по спокойно работающему цеху, прошел в дальний угол, — туда, где начиналась ровная шеренга станков. Дед, конечно, прямо воскрес к новой жизни. Он только начал, наверное, огорчаться, что он уже ни на что не годен, и вот, на́ тебе, — нашлось дело. Да и все старики были очень довольны. Они суетились, достали обрывки мятой бумаги, тупые огрызки карандашей, надели очки и двинулись из цеха.

Детей стали сносить в одно место. Дети бормотали сквозь сон и не просыпались, открывали глаза и, ничего не увидя, закрывали их снова. Женщины поснимали платки, достали где-то мешковину, большой кусок брезента, разостлали все это в темном углу и уложили детей рядком. Моя мать и еще две женщины постарше остались их охранять, а остальные пошли искать лопаты, чтобы рыть в цехе траншеи и блиндажи. По-настоящему, конечно, мне бы тоже следовало принять в этом участие, но я нарочно держался в стороне и старался, чтобы обо мне не вспомнили.

До рассвета оставалось немного. Мне пора было собираться.

Подождав, пока народ разошелся, я незаметно вышел из цеха и поглядел на небо. Было сухо и холодно. Дрожь пробрала меня. Снаряды теперь почему-то не летали над городом. Один только раз свистнуло, но разорвалось далеко-далеко. Зарева мне показались уже не такими яркими. Может быть, пожары начали гаснуть, или, может быть, небо светлело. Один только раз прочертил прожектор по облаку. Я присел на скамеечку. Изредка доносились до меня шаги и приглушенный разговор — это старики ходили по дворам и переговаривались. Облака шли по черному небу, одно из них с краю окрасилось красным, потом облака расступились, открылось окно во вселенную. Небо чернело надо мной, холодное, чистое, настоящее осеннее небо. Я подумал, что если бы все-таки был бог, мы бы помолились ему как следует, и все было бы хорошо. А так бога нет, и чорт его знает, чем это может кончиться! Я старался не думать о том, что предстоит, но сердце мое сжималось и мне все равно было невыносимо страшно.

И все-таки я знал совершенно точно, что хочу я этого или не хочу, считаю я это нужным или не считаю — все равно, как только рассветет, встану и пойду в батальон, и ничего с этим нельзя сделать. Я стал внимательно вглядываться: не светает ли? Мне показалось, что силуэты цехов были уже не такие черные, но, во всяком случае, итти еще рано. В темноте меня мог застрелить первый же часовой.

Маленькая фигурка вышла из цеха, остановилась и зябко поежилась. Закинув голову, она посмотрела в небо, и мне стало интересно, пожалела она тоже, что бога нет, или так просто — ни о чем не подумала. Она стояла, закинув голову, и долго-долго смотрела на звезды. И звезды смотрели на нее. А мне было интересно: им она тоже видна? Или они видят только землю всю целиком, может быть, различают зарева и взрывы снарядов.

Фигурка подошла к скамейке и вздрогнула, увидев меня. Я услышал голос Ольги.

— Кто это? — спросила она.

— Это я, Леша.

— Леша? — Она села рядом со мной. — Что ты тут делаешь? На звезды любуешься? Брр — холодно! — Она поежилась. — И спать хочется. Ты посидишь еще?

— Да, — сказал я.

Она кивнула головой.

— А я пойду, может, вздремну часок.

Она вошла в цех. Я огляделся… На черных стенах уже выступали окна, меркли звезды, и небо становилось серее. Я встал и, ежась от утреннего холода, пошел через ворота на площадь и дальше по Ремесленной улице мимо нашего дома, туда, куда ушел батальон.

Часть вторая

БИТВА В ГОРОДЕ СТАРОЗАВОДСКЕ

Я опять посещаю школу

Было уже совсем светло, когда я оказался в расположении батальона.

Солнце разогнало облака. Начинался ясный осенний денек. Я шел по шоссе. По одной его стороне стояли деревянные домики с палисадниками и огородами. Дальше шел спуск к реке. Несколько лет назад над рекой, вдоль шоссе, были выстроены три каменных двухъэтажных здания. В одном из них помещалась школа, в которой я учился, в другом — правление Орса, третий, жилой, назывался Домом инженеров. Я направился к школе, потому что там, мне сказали, помещается штаб батальона. Я не встретил ни одного человека. В деревянных домиках окна были заколочены. С этой улицы и с нескольких соседних ночью спешно выселили жителей. Я вошел в дверь школы. В вестибюле за барьерами стояли пустые вешалки, и мне показалось, что я пришел слишком рано, что еще нет никого из учеников и что старушка Елена Ивановна — наша гардеробщица — выйдет сейчас из своего угла, где она греет ноги у печки, и возьмет у меня пальто. Но в вестибюле было попрежнему тихо, и я, распахнув стеклянную дверь, прошел в пустынный коридор. Я прислушался. Ни звука. Мне стало неприятно. Несколько лет я ходил сюда каждый день, и всегда здесь было шумно, а сейчас тишина стояла мертвая. По широкой лестнице я поднялся во второй этаж. В большом зале стояли десятки парт, вынесенных из классов. На маленькой сцене, на которой мы устраивали самодеятельные концерты, торчало картонное дерево. И здесь тоже не было никаких признаков штаба. Я уже собрался итти назад, решив, что часовой напутал, но мне захотелось взглянуть на мой класс. Открыв дверь, я остановился. За партой сидел Дегтярь и закусывал.

— А, Леша, — сказал он, — заходи. Не хочешь ли есть? У меня крутые яйца и отличные помидоры.

Действительно, на парте лежали краюха хлеба, соль на бумажке и два больших помидора. Очищенное крутое яйцо Дегтярь держал в руке. Он отхлебнул из фляжки, откусил пол-яйца и закусил хлебом.

— Вы не знаете, где штаб? — спросил я.

— Штаб? Штаб в подвале, а здесь наблюдательный пункт. Вот, видишь, сижу, наблюдаю. Закушу, посмотрю в окно и еще закушу. Вот и вся работа.

В углу возле кафедры стоял полевой телефонный аппарат, и провод тянулся по полу в коридор. На большой черной доске, к которой выходил я, бывало, с немалым душевным трепетом, было написано крупными буквами: «Наконец-то каникулы!» Это написали еще до войны. Большую часть парт вынесли, и класс выглядел пустынно. На стене висела хорошо мне знакомая учебная таблица, с ярко раскрашенными головами папуасов, зулусов и готтентотов. А на парте, за которой сидел Дегтярь, было вырезано перочинным ножом: «Лешка — дурак». Это вырезал Моргачев во время урока физики, за что я его здорово потрепал на перемене.

— Вот, — говорил Дегтярь, — скоро немцы придут, станем мы с тобой, Леша, воевать, а пока врага нет, опытный солдат всегда заправится хорошенько, чтобы плотность в теле была.

Я подошел к окну. Внизу лежал школьный сад, спорт-площадка с шведской стенкой, турником и «гигантскими шагами», река, неширокая и спокойная, маленькая деревянная пристань, которую мы, школьники, построили для лодок. Железная дорога вдалеке, за нею кирпичные здания станции, дальше небольшой поселок, сад, шоссейная дорога, приземистые круглые башни нефтехранилища, правее большая деревня с несколькими каменными зданиями в центре, силосные башни, склады — все это было мне знакомо до мелочей. Сколько раз во время урока, зазевавшись на проходящий поезд или на машины, катящиеся по шоссе, я слышал резкий голос преподавателя математики: «Что, Федичев, за окном что-нибудь интересное? Может быть, ты пойдешь туда, посмотришь? Чего ж тебе сидеть в классе?»

Сейчас над избами не поднимался дым, по шоссе не катились машины и поезд не полз по рельсам. Только над круглыми приземистыми башнями нефтехранилища поднимался огромный столб дыма. Было безветрено, и дым уходил высоко в небо и казался почти неподвижным.

— Между прочим, — продолжал Дегтярь, — школьникам очень полезно наблюдать такие события.

Я вышел из класса, спустился по лестнице и нашел маленькую дверь в подвал. У двери сидел часовой. Я узнал Малышева. Он, видимо, не привык еще к новым своим обязанностям и находился в философском настроении ума.

— Ты, Леша? — спросил он, не удивившись. И добавил рассеянно: — Вот и до нас дошли. Приходится воевать, понимаешь.

Я прошел мимо него, и ему даже не пришло в голову, что меня следует задержать. В подвале горела электрическая лампа, стояли письменный стол и несколько кроватей. На двух кроватях спали какие-то люди, я не успел рассмотреть, кто они. На столе была разложена карта, над ней склонился Богачев и маленький, по плечо Богачеву, человек в генеральском мундире. Сухой рукой он водил по карте.

— Вот здесь, — говорил он, — расположился майор Тутуров. У вас уже телефонная связь о ним есть?

— Есть, — сказал Богачев, — я сейчас говорил с майором. Вы не введете меня в обстановку?

Генерал чуть заметно пожал плечами.

— Какая обстановка! Бои! Вдоль всей этой линии. Мы всюду отходим, но покуда прорывов нет.

— Еще нигде не задержан противник? — спросил Богачев.

— У железнодорожного моста как будто удалось приостановить продвижение противника. Сейчас там вступает в бой свежая часть.

— А на левом фланге? — спросил Богачев.

— Мы отдали десятый разъезд. Я приказал удерживать товарную. Там хорошо воюет четыреста пятьдесят пятый. Через час его придется сменить. Вернее, заменить. Через час там останется мало народу. Отсюда к Старозаводску отходит майор Ермошин. Вы видите эту линию? Это последний рубеж. Если сегодня мы на нем не задержимся…

— Понятно, — сказал Богачев.

— Теперь взгляните сюда, — продолжал генерал, — вероятно, немцы попытаются форсировать реку. Место предугадать трудно. Может быть, это будет у излучины, а может быть, там, у городского сада.

Генерал помолчал, разглядывая карту, и поднялся.

— Ладно, — сказал он, — желаю успеха.

Он козырнул и пошел к выходу. За ним пошел Богачев, а за Богачевым я. Втроем мы прошли мимо неуклюже вытянувшегося Малышева и вышли на парадное крыльцо школы. У крыльца стоял «Зис». Адъютант открыл дверцу, Литовцев сел, козырнул еще раз, и машина, сразу набрав скорость, исчезла за поворотом. Богачев закурил папиросу, и тут впервые его глаза остановились на мне.

— А ты что здесь делаешь? — спросил он строго.

— Я пришел в батальон, — сказал я не очень уверенным голосом.

— Иди, иди, мальчик, — сухо сказал Богачев, — некогда тут в игрушки играть с тобой. — Потом он внимательно посмотрел на меня и добавил: — Что-то лицо твое мне знакомо. Как твоя фамилия?

— Федичев.

— Младший сын Алексея Николаевича?

— Да.

— Ах, вот что. Ты, что же, к отцу пройти хочешь?

Это было лучше, чем ничего. Я подтвердил, что хочу к отцу.

— Ладно, — сказал Богачев, — пойдем, я сейчас к нему на батарею иду.

Он зашагал, не обращая на меня больше внимания, а я шел за ним, воображая себя почти его адъютантом и, во всяком случае, лицом, ответственным и серьезным. Мы обошли здание школы и прошли мимо спортплощадки, между двумя березами, вниз к реке. Над берегом в земле извивались траншеи. Ломаная их линия уходила далеко в обе стороны. Ее можно было проследить по свежевырытой земле. Вдоль траншеи расположились бойцы. Они сидели группами, свесив вниз ноги, и рядом с ними лежали винтовки. Удивительно не по-военному выглядели бойцы нашего батальона. Пиджачки, пестрые галстуки и кепки казались очень странными на передовой позиции. Мы подошли к одной из групп. В центре ее, смущенно улыбаясь, сидел Лопухов, и все смеялись над ним. Богачев спросил, в чем дело. Оказывается, Лопухова «разыграли», сказав, что всем выдали по поллитра водки и по банке шпрот. Лопухов, обиженный тем, что он ничего не получил, пошел объясняться и был с позором изгнан.

— Вот чудак, — хохотал старший брат Луканин, — значит, думал шпротами закусить.

И все пять братьев в такт покачивались от смеха.

Богачев посмеялся тоже, и мы пошли дальше. Около врытого в землю пулемета завтракали пулеметчики, и первый номер, жуя колбасу, объяснял, какие бывают задержки и как надо их устранять. Везде вдоль траншеи люди в пиджачках, в кепках, в русских рубашках завтракали, курили, рассказывали смешные истории, объясняли друг другу правила метания гранат, стрельбы из пулемета или винтовки. Все это походило на мирное ученье дружины Осоавиахима или на военизированный загородный пикник. Но иногда я замечал легкую неестественность улыбки, слишком подчеркнутое спокойствие. Не страх, но ожидание страха.

Миновав участок, прилегающий к дому Орса, мы оказались в саду Дома инженеров. Из каменных ваз свешивались вьющиеся растения, дорожки были усыпаны песком и на склоне пригорка цвели анютины глазки. Две пушки стояли за кустами и еще две за маленькой группой берез. Пушки были утыканы зелеными ветками, как ломовая лошадь у хорошего возчика в праздник. На траве сидели артиллеристы. Инженер Горев рассказывал анекдоты. Я увидел Николая. Он лежал, подперев руками голову, и смеялся вместе со всеми. Артиллеристы не заметили нас, и мы спустились в подвал. Здесь сидел мой отец. Он встал, когда мы вошли, и козырнул.

— Ну, как у вас, — спросил Богачев, — все готово?

Отец ответил, что все готово, но он немного тревожится, потому что давно не воевал и забыл артиллерийское дело.

— Вспомните, — успокаивал Богачев. — Все мы тут не мастера воевать.

Только сейчас отец заметил меня. Он не удивился, но улыбнулся мне и кивнул головой. Они занялись вопросами размещения орудий, снарядов, распределением людей. Эти разговоры были мне совершенно непонятны, но мне нравился их деловито-военный характер. Потом Богачев спросил, не думает ли Алексей Николаевич, что стоит послать на тот берег реки наблюдателя. Отец согласился: хоть это и опасно, пожалуй, но зато наблюдателю все будет прекрасно видно. Они выбрали место, где ему расположиться. На противоположном берегу, прямо против Дома инженеров, росли две старые ивы. Отец сказал, что под ивами можно прекрасно замаскироваться, а провод пройдет по дну реки, и повреждений бояться нечего, потому что здесь неглубоко и дно песчаное, гладкое. В это время в углу загудел звонок полевого телефона и телефонист, которого я не заметил раньше, сказал, что зовут Богачева. Богачев взял трубку и почти сразу положил ее на аппарат.

— Показались немецкие танки, — сказал он уже в дверях и быстро вышел.

Я побежал за ним. Я решил окончательно, что моя обязанность — неотлучно находиться при командире батальона на предмет выполнения каких-либо поручений.

Полдень. Сердито жужжат жуки

Как ни странно, но когда я бежал за Богачевым от Дома инженеров до здания школы, я ни разу не взглянул на противоположный берег реки. Я видел, как в траншеях суетились бойцы, мне запомнился пулеметчик, который укладывался около пулемета и все никак не мог улечься удобно; запомнился Шпильников, надрываясь, кричавший что-то, причем слов его я не слышал и только видел открытый рот и напряженное, налившееся кровью лицо; я видел, как люди, сидевшие возле траншеи на траве, хватали винтовки и прыгали вниз, в траншею. А посмотреть за реку мне просто не пришло в голову. Я не мог еще себе представить, что это так просто — поднять глаза и увидеть наступающих немцев.

В первый раз я посмотрел за реку из окна наблюдательного пункта. Мы с Богачевым одним духом взлетели по лестнице и вбежали в класс. Дегтярь стоял у окна. Он передал Богачеву бинокль. Но и без бинокля было прекрасно видно: по ровному полю, поросшему желто-зеленой, высохшей за лето травой быстро мчались к реке три маленьких, приземистых, плоских танка. Они были похожи на вылезших из-под земли тупорылых зверьков, цветом они подходили к желто-зеленому цвету поля. Неестественно было, что они так прямо и так стремительно мчались. Это бывает в дурном сне, когда вдруг кто-то, не то крыса, не то крот, мелкими шажками бежит прямо на тебя так быстро, что увеличивается на глазах, и никаких объяснимых причин для страха нет, но ты задыхаешься и хочешь кричать и чувствуешь, что кричать не можешь. Я очень точно помню это ощущение кошмара, охватившее меня, когда я увидел немецкие танки. Все было очень обыкновенно: железная дорога, шоссе, нефтехранилище, деревня, поле и три странных приземистых зверька со страшною быстротой мчащихся прямо на нас.

Богачев бросился к телефону.

— Волга, Урал, Воронеж! — кричал он в трубку. — Приготовиться, ждать команды! Сибирь! Москва говорит. Показался противник. Три танка в направлении прямо на школу.

Дегтярь стоял у окна, держа бинокль в руках.

— Разрешите доложить! — гаркнул он необыкновенно лихо. — С нашей стороны, от Дома инженеров, реку переходит человек.

— Знаю, — сказал Богачев, — это Федичев выслал наблюдателя к старой иве. Кавказ! Федичев, ты? Приготовился? Давай, давай, голубчик!

— Разрешите доложить, — выкрикнул Дегтярь, — показалась пехота.

Я кинулся снова к окну. В это время немцы уже шли быстрым шагом, почти бегом, метрах в ста или ста пятидесяти за танками. Ясно я различал чуть согнувшиеся фигуры офицеров с пистолетами в руках. Солдаты были в серых куртках, в руках они держали, прижимая к животу, странные ружья с очень толстыми дулами. В это время одно за другим ударили орудия отца. Перед танками поднялись столбы земли. Немцы, видимо, не ждали сопротивления. Цепь растянулась, но продолжала бежать вперед.

— Мажет Федичев, — крикнул Дегтярь.

Странно было слышать свою фамилию и знать, что от моего отца что-то зависит, что он тоже действует в этом удивительном сне.

— Волга, Урал, Воронеж! — кричал в трубку Богачев. — В чем дело? Почему пулемета не слышу?

Снова ударили орудия, снова столбы земли поднялись в поле, и сразу Дегтярь закричал:

— Мажет Федичев. Пропустил, теперь не задержит.

В это время начал бить пулемет и затрещали винтовочные выстрелы. Настолько близка была немецкая цепь, что я заметил, как задрожали толстые дула немецких ружей. Не сразу я понял, что дула дрожат потому, что ружья стреляют, не сразу догадался, что это и есть знаменитые немецкие автоматы. Орудия отца били теперь раз за разом, не переставая. Столбы земли вздымались под самым носом у танков.

— Шпильников! — кричал Богачев. — Почему мало стреляешь? Давай, давай больше.

Земля взметнулась в самой середине немецкой цепи. Два солдата упали, третий пробежал еще несколько шагов, тоже упал и покатился, переворачиваясь с боку на бок. Танк, шедший посредине, пошел медленнее.

— Подбит! — крикнул Дегтярь, но танк рванулся и снова набрал скорость. — Чорт! — Дегтярь стукнул кулаком по подоконнику. — Мажет Федичев! — и в этот момент танк остановился окончательно. — Подбит, подбит! — заорал Дегтярь.

— Печора! — кричал Богачев в телефонную трубку. — Давайте огонь, чорт вас дери, что вы, заснули, что ли? Почему пулемет молчит?

Снова и снова около танков вставали столбы земли. Два оставшихся целыми танка вдруг на полном ходу развернулись и с такою же быстротой помчались обратно.

— Бегут! — ревел Дегтярь. — Бегут! Ай, Федичев — умница!

Из подбитого танка выскочили три фигурки и, согнувшись, побежали в сторону, туда, где рос небольшой куст на краю межи. Винтовки били теперь все время. Сверху мне были ясно видны стрелки, прижимавшие щеки к прикладам, торопливо щелкавшие затворами. Я не понял, отчего вдруг посыпались на меня маленькие кусочки стекла, и не обратил на это внимания. Офицеры, шедшие по краям немецкой цепи, взмахнули руками, и солдаты все как один повалились на землю.

— Легли, — кричал Дегтярь, колотя кулаком по подоконнику, — честное слово, легли! Лешка, видишь?

— Тише! — крикнул Богачев и снова заговорил в трубку: — Ружейный огонь прекратите! Кавказ, Федичев, тревожь помаленьку.

Дегтярь хлопнул меня рукой по спине.

— Держись, Леша, — сказал он, — знай ваших!

Богачев положил телефонную трубку, встал и подошел к окну. Снова мир, видимый из окна, стал спокойным и обыкновенным. Он немного напоминал ландшафт из учебника географии — аккуратный, чистый и мертвый. Два танка быстро удирали. Они перевалили через небольшой холм, исчезли в овраге, и все стало совсем пустынно. Только над нефтехранилищем поднимался густой, темный столб дыма.

Я опустил глаза ниже и удивился. Над траншеей взлетело штук тридцать кепок, повертелись в воздухе, плавно опустились и исчезли в траншее. Я не понял, что происходит, но Богачев выругался.

— Празднуют, дьяволы, — сказал он. — Оптимисты, будь они прокляты!

Мне очень захотелось посмотреть, как это празднуют, и вообще у меня было чувство, что все уже позади. Как будто предстояло пережить что-то страшное, а потом оказалось, что все прошло, и теперь остается только радоваться и ликовать.

Солнце светило веселее, и земля казалась уютной, и даже немецкие солдаты, залегшие где-то недалеко, были совсем не страшные. С таким чувством выбрался я из класса, сбежал по лестнице вниз, промчался по школьному саду, с бегу прыгнул в траншею и попал в самый разгар импровизированного митинга. Шпильников стоял на ящике из-под патронов, и по обе стороны от него до самых заворотов толпились литейщики, возбужденные, потные, с радостными лицами.

— Мы грудью встали на защиту родного завода, — кричал Шпильников, — рабочий класс сказал врагу: «Не пройдешь», и враг не прошел. Мы видели, как удирают немецкие танки…

Он говорил еще много в этом же роде, и у всех было такое хорошее настроение, что каждое его слово встречалось восторженно. Пять братьев Луканиных дымили пятью папиросами, и на лицах их сияли сдержанные улыбки. Старший вдруг взмахнул рукой, и все пятеро гаркнули «ура!» с такой силой, что остальные замолчали и Антон Лопухов сказал после паузы:

— Вот это — да.

А братья Луканины, сияя, осматривались вокруг, и было совершенно ясно, что настроение у них необыкновенно хорошее.

— Враг разбился о наши груди, — кричал Шпильников, — мы создали непроходимую стену!

И в этот момент, как снег на голову, сверху свалился Богачев. Он покачнулся, схватился за Лопухова и устоял.

— Вы что, митинговать вздумали? — заорал он, — Обрадовались? Врага победили? — Он не находил слов. Он даже дернул себя за воротник. Он просто задыхался от ярости. — Неужели вы не понимаете, что еще даже боя не было? Немцы залегли в трехстах метрах, а они, изволите видеть, митинг устроили. — Он повернулся к Шпильникову и, видимо, многое хотел ему сказать, но вспомнил, что тот — командир, и только перевел дыхание. — Сейчас же свернуть этот оптимизм, — сказал он. — Занять места и ждать.

Раздвигая столпившихся бойцов, он быстро пошел по траншее дальше, и все расступались перед ним с растерянными и огорченными лицами. Шпильников многое мог бы возразить Богачеву, но тоже вспомнил, что Богачев — старший командир, и сдержался.

— Занять места! — скомандовал он, и литейщики с кислыми, растерянными физиономиями стали расходиться по местам.

Я вспомнил о добровольно принятой на себя роли ординарца при Богачеве и побежал за ним.

Рота литейщиков занимала траншеи до заворота. Дальше стояли турбинщики. Ими командовал Иван Андреевич Калмыков, человек обстоятельный и неторопливый. В противоположность Шпильникову, он склонен был видеть все с дурной стороны. На его участке было тихо; он, правда, разрешил курить и сам дымил маленькой трубочкой, но запретил отходить от своих мест и вообще ликования никакого не допускал. Богачев присел рядом с ним и спросил, какое у него настроение.

— Плохое, — ответил мрачно Иван Андреевич, — неважные наши дела.

— Почему? — удивился Богачев.

— Потому что воевать не умеем, — проворчал Иван Андреевич. — Разве это солдаты? Разве на них положиться можно? С такими воевать — только дело портить.

Он, видимо, здорово нагнал страху на своих бойцов. У них у всех был смущенный и виноватый вид. Он оглядел их очень строго и продолжал:

— Вы подумайте, подхожу я к этому, к Петру, к моему племяннику, — был бы его отец жив, он бы ему задал, — вижу, старательно так стреляет; спрашиваю: «Ты в которого метишь?» — «Вон, — говорит, — в того, в крайнего». Я поглядел, а он, подлюга, глаза зажмурил и бьет в белый сеет, как в копеечку.

— Обучится, — сказал успокаивающе Богачев.

— Обучится, — забурчал Калмыков, — в школу его отдавай. Немцы в атаку идут, а он учиться собрался. Студент!

— Да, — неопределенно сказал Богачев. — Ну, товарищи, вы держитесь, немцы теперь знают, что у нас здесь занята оборона, и, должно быть, сейчас начнут действовать.

— Моим тут не выстоять, — уверенно сказал Калмыков. — Они и сейчас-то едва-едва удержались. Если бы стыдно не было, наверное, побежали бы. Что будешь делать? Не могут. Воевать не привыкли. По санаториям ездить привыкли, а воевать — нет.

Когда мы с Богачевым шли дальше, до нас долго еще доносилось мрачное ворчание Ивана Андреевича.

Я совсем привык к своей роли ординарца. Меня успокаивало, что Богачев не гонит меня от себя. Я понимал, конечно, что он меня просто не замечает, но он мог меня не заметить и до конца сражения. Я шел сзади, такой серьезный, готовый к исполнению самых опасных поручений. Жалко только, что у меня не было оружия. Я, впрочем, не отчаивался и надеялся со временем разжиться наганом.

Богачев быстро шел по траншее, иногда останавливаясь и говоря всюду одно и то же, что, мол, теперь, братцы, держитесь, теперь, вероятно, начнется. Время от времени одна из пушек отца стреляла по расположению немецкой пехоты, время от времени над траншеей свистела пулька, но в общем было тихо, и один раз над моей головой даже пролетела большая голубая стрекоза. Возле управления Орса Богачев вылез из траншеи, прошел, пригибаясь, вдоль кустов, ограждавших сад, и спустился в подвал. Здесь помещался пункт медицинской помощи. Штук двадцать носилок на невысоких ножках были расставлены в первой комнате. Доктор Гурьян, полный армянин с большим носом и пушистыми усами, ходил по подвалу и распоряжался.

Меня окликнула Ольга.

— Лешка, — сказала она, — ты как сюда пробрался?

Стараясь говорить тише, чтобы не услыхал Богачев, я дал ей понять, что нахожусь при командире батальона, и, кажется, это произвело на нее впечатление.

— Ух, ты! — сказала она с уважением, хотя в ее глазах я не увидел полного доверия к моим словам. Ольга, оказывается, успела уже везде побывать. Она восхищалась отцом и говорила, что он все организует очень толково.

— А Коля совсем такой, как всегда, — сказала она. — Можно подумать, что ему футбольный матч предстоит. — Потом наклонилась ко мне и, глядя на меня широко открытыми глазами, вдруг прошептала: — А ты боишься, Лешка?

— Нет, — сказал я, — чего бояться?

— Ну и правильно, бояться не надо, хотя очень, конечно, страшно.

В это время Богачев кончил разговор, и мы вышли. Нельзя сказать, чтобы вид носилок и операционного стола произвел на меня приятное впечатление.

Мы вышли из подвала и вернулись на наблюдательный пункт. Дегтярь стоял у окна и смотрел в бинокль.

— Ничего нового? — спросил Богачев.

— Похоже на то, — ответил Дегтярь, — что тихая жизнь идет к концу. Если я не ошибаюсь, — это к нам.

Мы подошли к окну. Над ровным желто-зеленым полем из-за кирпичных станционных зданий, над безлюдной деревней выползали на чистое небо тяжелые черные самолеты. Сердито жужжа, как жуки, с туловищами, слишком тяжелыми для крыльев, они двигались прямо на нас, неуклонно, но удивительно медленно. В насекомых этих было что-то странное, некрасивое, что-то от непонятного для нас уродства жителей тех первобытных эпох, когда природа еще не нашла совершенных и гармоничных форм. Снова возникло у меня ощущение дурного, тяжелого сна.

Земля содрогается. Немецкая карусель

Когда немцы подошли к нашему городу, они не рассчитывали на серьезное сопротивление. Рубежи, на которых такое сопротивление было еще возможно, казалось им, остались уже позади. Три танкетки и пехотное подразделение, которые видел я, вовсе не собирались сражаться. Им предстояло занять беззащитный город и, может быть, расправиться с отдельными безумцами, которые захотят сопротивляться. Организованный артиллерийский и ружейно-пулеметный огонь явился для них неожиданностью. Они не придали ему серьезного значения, но, не желая тратить живую силу, которой, после напряженных боев последнего месяца, оставалось у них не много, решили наказать непокорных и подавить их всей мощью германской техники. Короче говоря, они решили устроить так называемую немецкую карусель.

Итак, черные жуки, сердито жужжа, проползли по голубому небу и, задрав почти перпендикулярно кверху хвосты, со страшной быстротой ринулись головами вниз прямо на людей, сидевших в неглубоких траншеях. Свистнули бомбы, и земля высоко взлетела и стала медленно оседать. Люди присели, пригнули головы, вспомнили родных и близких, и, когда взрывы отгремели, с удивлением почувствовали, что они живы. Каждый перевел дыхание, подумал с облегчением: «Пронесло!» — и в эту секунду снова услышал рев пикирующего самолета и, подняв голову, увидел, что самолет летит на него, именно на то место, на котором он стоит. Всегда почему-то кажется, что самолет пикирует прямо на тебя. Человек снова приник к земле, снова пережил последнюю свою минуту, услышал свист бомбы и разрыв совсем неподалеку и снова с удивлением подумал, что жив. Подняв голову, он вытер выступивший пот, почувствовал, как у него дрожат руки и ноги, криво усмехнулся и снова увидел самолет, падающий прямо на него. Его охватила слабость. Он ощутил приступ тошноты. Обессиленный, он приник к земле. И раз за разом свистнули бомбы, и поднялась кверху земля, и взлетевший камень больно ударил его по ноге. И опять он простился с жизнью, и опять увидел низвергающийся на него самолет, и опять совсем рядом свистнула бомба и взлетела кверху земля.

Первые бомбы упали в школьный сад, снесли одну из двух берез, симметрично росших перед школой, и повалили набок турник на спортивной площадке. В классе со звоном вылетели стекла, меня швырнуло на пол, и я зажмурил глаза, а когда снова открыл их, увидел, что раскачивается лампа под потолком и в воздухе медленно оседает пыль. Дегтярь уже встал и стоял у окна, глядя в бинокль, и по щеке его сползла капелька крови — осколком стекла его царапнуло по виску. Я стал рядом с ним и увидел с ревом мчащиеся вниз самолеты. Не успел испугаться, как снова рвануло воздух, но на этот раз бомбы упали немного дальше — перед домом Орса. То, что над моей головой была крыша, очень меня успокаивало, — потолок создавал иллюзию защищенности сверху.

Я предугадывал, когда засвистит бомба. Сначала рев самолета нарастал, приближался, заполнял все вокруг, потом раздавался короткий и резкий свист.

— Только не эта, только не эта! — повторял я, когда самолет пикировал. Потом раздавался свист, я весь сжимался и невольно втягивал голову в плечи, и мир сотрясался, вокруг звенели стекла, со стуком распахивались двери, штукатурка сыпалась с потолка.

Дегтярь стоял попрежнему неподвижно и внимательно смотрел вдаль, как будто не замечая, что мир вокруг разлетается на куски. Я подумал, что мне будет легче, если я буду не один, подошел и встал рядом с Дегтярем. Снова заревел самолет. «Только не эта, только не эта!»

Резко и коротко свистнула бомба, столб земли поднялся над спортивной площадкой, турник исчез, как будто его утащила невидимая рука, и «гигантские шаги» рухнули на параллельные брусья. Меня качнуло. Обернувшись, я увидел, что Богачев кричит что-то Дегтярю. Губы его шевелились беззвучно. Когда гул разрыва стих, стали понятными слова.

— Спущусь в подвал! — кричал он. — Ты меня слышишь?

Дегтярь кивнул головой. Я обрадовался, что мне тоже можно будет итти в подвал. Я ведь при Богачеве. Богачев вышел из класса, а я стоял и никак не мог решить, что мне делать. Очень хотелось сойти вниз и было стыдно перед Дегтярем. Снова заревел самолет, и я поторопился подумать: «Только не эта, только не эта!» — твердо веря, что, если не успею мысленно произнести эту фразу, бомба обязательно меня разорвет. Свистнуло совсем близко, дом покачнулся и, казалось мне, с трудом устоял. Тогда, забыв благородное чувство стыда перед Дегтярем, я ринулся к двери, решив, что все-таки в подвале гораздо лучше. Где-то еще звенели и бились стекла, а уже снова оглушающе заревел самолет. Мною овладела глупая надежда, что до подвала удастся добежать раньше, чем разорвется бомба. Открыв дверь, я выскочил в зал, и тут меня швырнуло на пол. Воздух загрохотал, все задрожало вокруг, запрыгали парты и свалилось картонное дерево на эстраде. Я закрыл лицо руками, ожидая, что меня сейчас разнесет на куски. Потом шум стал ровнее и монотоннее. С трудом поняв, что это звенит у меня в ушах, я открыл глаза. В воздухе клубился туман. Было тихо. Я подумал, что налет кончился. В это время снова содрогнулось здание; дверь в класс, которая оставалась открытой, резко захлопнулась, и я не услышал стука.

«Неужели я оглох?»

И вдруг сообразил, что поэтому мне и не слышны самолеты. Все-таки не слышать было спокойнее. Дым, клубившийся в воздухе, оседал. Наверное, это была пыль, потому что руки мои покрылись белым налетом. Шатаясь, я вышел на площадку — и остановился. Лестницы не было. Кое-где только торчали обломки ступенек, железные балки и причудливо изогнутые куски перил. Я прислонился к стене. Постепенно мне становилось лучше. Снова завыл самолет. Снова качнулось здание, и одна из ступенек сорвалась и полетела вниз. Переждав несколько секунд, я стал спускаться, ставя ноги то на кусок балки, то на обломок ступеньки. Я почти дошел донизу, когда, подняв голову, увидел большую дыру в потолке и чистое голубое небо. Из-за неровно обрезанного края крыши выплывало белое облако, очень чистое и красивое. Я стоял и глядел на него, не в силах оторвать глаз.

«Господи! Ну, почему нельзя, чтобы все было хорошо?» Я представил себе, как шумят деревья и высоко над ними проплывает облако, и как прохладно в тени, и муравей ползет по травинке — и слезы выступили у меня на глазах.

Снова завыл самолет. Сквозь отверстие в крыше мне было видно, как он, сердито ревя, устремился вниз, и я побежал по коридору. Послышался свист, и здание содрогнулось. Я выскочил в сад и побежал к траншее. Под ногами моими трава была засыпана свежей землей. Задыхаясь от спешки, слыша опять над собой вой самолета, боясь, что бомба настигнет меня, я добежал до траншеи и спрыгнул вниз.

Ногами я встал на чье-то тело, которое только вздрогнуло и больше не шевелилось. Дно траншеи было устлано телами. Люди лежали, тесно прижавшись друг к другу, лицами уткнувшись в землю. Я перевел дыхание, и снова помчался на меня самолет. Я инстинктивно бросился наземь, вполз между двумя телами, раздвинул их, уткнулся в землю лицом и почувствовал, как земля подо мной дрогнула, когда разорвалась бомба. Голова моя прижималась к большому тяжелому сапогу с железными подковами на каблуке и на кончике носка. Сапог этот очень меня раздражал, он вздрагивал при каждом взрыве, и подкова царапала мне лоб. Сколько я ни вспоминал, я не мог сообразить, чьи это сапоги. На секунду стало как будто тише. Я поднял голову, увидел полосу голубого неба, и в эту минуту на ней появился черный самолет. С ревом помчался он прямо на меня, и черные капли бомб полетели тоже прямо на меня. Я прижался щекой к земле, а сапог снова уперся мне в лоб. Я все время ждал, что сапог вздрогнет, и он, действительно, вздрогнул, когда землю передернуло и на нас посыпались комки и пыль.

«Пронесло! — Я приподнялся и встал на четвереньки, но руки мои подогнулись, в локтях они были совсем слабы. — Ух ты, чорт», — подумал я. — И с удивлением услышал, что сказал это громко. У меня так звенело в ушах, что я не расслышал, как взвыл очередной самолет. Я прижался к земле уже тогда, когда бомбы разорвались. Меня охватила такая слабость, что я не в силах был даже шевельнуть пальцем, я просто лежал, как куча тряпья. Открыв глаза, я увидел подметку с круглою дыркой, подкову, стершийся край каблука и снова стал вспоминать, чей это сапог. Передо мной рядом с подметкой лежал ком земли, серый, сухой ком земли с желтой травинкой на нем. И опять заревело наверху, и прямо на меня понеслись бомбы, и я почувствовал, что больше не могу лежать. Меня охватило безразличие, я приподнялся, — это неожиданно оказалось очень легко, — и сел. Тело мое двигалось как-то помимо моей воли, оно почти не чувствовалось. У меня кружилась голова и путались мысли. Я мог сидеть, только совсем ослабив мышцы, потому что, стоило хоть немножечко напрячь их, я весь начинал дрожать. Так я сидел, бессильный, вялый, и, подняв глаза, снова увидел мчащийся самолет и капельки бомб, отделившиеся и падающие вниз, и все тело мое мучительно ждало разрывов, и земля вздрогнула, как будто неосторожно притронулись к наболевшему месту. И я почувствовал, что больше не могу, ни за что не могу больше терпеть. Мне захотелось сказать кому-нибудь о том, что вот я, Леша, не могу больше — чтобы прекратили.

В это время зашевелился лежавший передо мной человек. Я узнал Лопухова. Он встал на четвереньки, но руки не держали его. Завывая, с неба помчался на нас самолет, и опять отделились бомбы, и раздался свист, который уже нельзя было переносить. У Лопухова подогнулись руки, и он лег на землю. Над траншеей пронеслась туча земли, камни, осколки металла, и Лопухова осыпало пылью. И когда пыль осела, он очень медленно выпрямил сначала одну руку, потом другую и сел. Он посмотрел на меня. У него было совсем белое лицо и синеватые губы. Лопухов усмехнулся.

— Ну как, — медленно произнося слова, спросил он, — достается немного?

— Достается, — так же медленно сказал я.

— Но держимся? — протянул Лопухов.

— Держимся, — ответил я, чувствуя, что это вранье, что вовсе я не держусь, что, наоборот, распустился совсем и сил у меня нет больше ни капельки.

Снова сверху, воя, ринулся на нас самолет и свистнули бомбы, и мы прислонились к откосу траншеи и даже не вздрогнули, услыша разрыв, — до такой степени вялыми и бессильными были мы сейчас.

Немецкая карусель (продолжение)

Сверху упал большой ком земли. Подсохшая желтоватая трава росла на нем. Я чуть-чуть приоткрыл глаза. Передо мной росла трава, простая, обыкновенная трава, высохшая и пожелтевшая за лето. Я представил себе, что это крошечный кусочек поля, а поле большое, оно идет далеко-далеко за станцию, за деревню, туда, куда уходят поезда. Будто я вышел за город и лег на землю и прищурил глаза.

«Господи, как хорошо, — думалось мне. — Нет никакой войны и никогда не будет. Приду я домой…»

Я представлял себе с удивительной ясностью, как вхожу в столовую, как спрашивает меня отец, хорошо ли мне гулялось, как Николай и Ольга прощаются с нами — они идут сегодня в театр, а я раздеваюсь и ложусь в постель, но лампы не гашу. На заложенной странице открываю «Всадника без головы», и ветер колышет траву пампасов, и в косых лучах заходящего солнца ужасной кажется таинственная фигура, сидящая на огромной лошади. Нет, нет, не прислушиваться ни в коем случае. Не слышать, как воет самолет, не слышать страшного и противного свиста. Ерунда это. Разве такое бывает? Это мне просто приснилось, потому что я начитался страшных рассказов. На самом деле мне одиннадцать лет, я гулял за городом, а сейчас лежу и читаю; Ольга и Николай скоро вернутся из театра и будут рассказывать отцу содержание пьесы, а после Коля войдет в комнату тихо, на цыпочках, чтобы не разбудить меня, и скажет: «Да ты, негодяй, не спишь еще?» И сядет ко мне на постель, и ласково будет со мной шутить, но все же отнимет книгу и погасит свет. И как приятно будет вытянуться под одеялом, зажмуриться и зевнуть, и слышать сквозь сон, как, раздеваясь, возится Николай. Нет, нет, не слышать, как ревет самолет, и этого свиста не слышать, и не чувствовать, как содрогается земля, а то я закричу и Николай разбудит меня, чтобы мне не снились такие ужасные сны.

Неужели это я застонал? Я открываю глаза. Как страшен мир! Распластавшись на земле, лежат люди. И вот один из них поднял лицо и громко стонет и смотрит мутными, ничего не выражающими глазами. По костюму узнаю: это Вася Грудинин. Лица его я не узнал бы, такое оно измученное и такие мутные у него глаза. Нет, нет, не слушать, как ревет самолет, не ждать разрыва. Вот уже земля содрогнулась, значит, снова мимо, значит, еще минута жизни.

Сколько времени мы так лежим? Наверное, много, час или два, а может, и десять часов. Минуты не отличаются друг от друга, одна похожа на другую. Только рев самолета, только разрывы. Сколько их было? Тысяча, миллион? Почему я опять лежу? Я чувствую, что не могу больше. Я встаю, и рядом со мной поднимается Лопухов, он пытается встать на ноги, но ноги его не держат, и Грудинин встает, и братья Луканины поднимаются один за другим. Может быть, так будет легче, если стоять и прямо смотреть наверх. По траншее идет старик Калмыков. Он бледен, но все-таки улыбается. Правда, это жалкая, кривая улыбка, но мы уже не можем улыбаться даже так. Я не слышу, что он говорит. У меня звенит в ушах и кружится голова. Вот опять ревет самолет, и опять содрогается земля, и из последних сил я стараюсь растянуть губы в улыбку. И, боже мой, когда это кончится, сколько это может тянуться?

Я вижу все как в тумане. Мир как будто подпрыгнул у меня в глазах, комья земли летят один за другим. Старик Калмыков пробегает мимо. Лицо его взволнованно и озабоченно. Что такое случилось? Оказывается, у нас еще хватает сил повернуться и посмотреть вслед Калмыкову, и даже те, кто еще лежал, встают. И вот уже кто-то, — мне видна только его спина, — лезет вон из траншеи, и это кажется нам сигналом. Мы все лезем за ним, мы подсаживаем друг друга. Скорее, скорее вон отсюда! Довольно! Больше у нас нет сил. Мы сделали все, что могли.

И вот я, подтянувшись на руках, вылезаю на поверхность. Надо мною завывает «Юнкерс», земля вздымается вверх, возле шоссе, правее школы и возле дома Орса. И рядом со мной вылезают из-под земли испуганные жалкие люди. Как мир изменился, пока мы сидели в траншее! Не поймешь, где была спортплощадка, где росли березы, где стояли «гигантские шаги». Только горы и пропасти, ямы и холмы. Сад перекопан гигантской лопатой. Желтоватая, свеже вырытая земля и ни одной травинки, только ямы и нагромождения невысоких гор. И вот мы выскочили все на эту незнакомую поверхность и бежим, пригибаясь, сами не зная куда — к шоссе, за шоссе, куда угодно, чтобы только уйти от этого непрекращающегося дождя бомб.

Да, все мы были в таком состоянии, что когда в соседнюю траншею попала бомба, и там убило и ранило несколько человек, и кто-то один вдруг бросился вон из траншеи, мы все полезли за ним, не думая, не рассуждая, не в силах противиться желанию убежать. И когда мы вылезли из траншеи и оказались в глубоко перерытом школьном саду, из школы выбежал Богачев и побежал нам навстречу. Мы встретились посредине сада. Перед нами был холм, и на холме стоял Богачев, он раскинул Широко руки.

— Братцы! — кричал он. — Братцы, нельзя так, голубчики, надо выстоять!

На нас не столько подействовали слова, сколько отчаяние на его лице. Сверху пикировал самолет и моторы его выли, а Богачев схватил Лопухова и повернул его к траншее лицом.

— Ребятки, милые! — кричал он, — Что вы? Разве ж можно? Кончится же это, не может же продолжаться без конца! Ведь, значит, пройдут немцы.

Бомбы рванулись, нас качнуло воздушной волной, но мы были уже в таком состоянии, мы так растерялись, до того не понимали, что происходит, что взрывы не испугали нас.

— Скорей, скорей, — говорил Богачев, — скорей обратно. Что вы? Вот чудаки! Разве же можно? — Он усмехнулся облегченно и весело, как будто опасность прошла и можно было порадоваться, что все так благополучно закончилось. Вряд ли он сам отдавал себе отчет в том, что он говорит, но это было неважно, на нас действовали не слова, а страсть, горе его, отчаяние в голосе и выражении лица. И когда он засмеялся с облегчением, у нас у всех появилось чувство, что самое страшное миновало, потому что он передал нам свою веру, не требовавшую доказательств и убеждений, веру в то, что страшна не бомба, а страшно, если мы побежим. И, вряд ли отдавая себе отчет в том, что именно произошло, не понимая, что мы хотели бежать, оголить фронт, пропустить немцев, отдать завод, погубить соседние части, чувствуя только, что опасность прошла, — мы повернулись и побежали обратно в траншеи. И хотя в это время снова помчался на нас самолет, снова над нашими головами свистнули бомбы, мы прыгали в траншеи во сто раз спокойнее, чем вылезали оттуда. И Богачев прыгнул вместе с нами, и это было во-время, потому что сразу же две бомбы разорвались там, где мы только что стояли, и землю взметнуло кверху, и на нас посыпались комья земли, щепки и мелкий камень.

И как только осела после взрыва земля, по траншее мимо нас прошли Ольга и Валя Сомова. Они шли, чуть подогнув колени, мелко перебирая ногами. Они несли носилки, на которых лежал кто-то, закрытый пальто. Я услышал монотонный, непрекращающийся стон. Лица девушек были серьезны и хмуры. Мы смотрели на них и на носилки, а девушки как будто не замечали нас. Носилки скрылись за поворотом траншеи, и мы увидели, что маленькие мокрые пятна отмечали по земле их путь.

И снова началось бесконечное тягостное сидение. Над нашими головами опять один за другим с нарастающим ревом пикировали самолеты, опять свистели бомбы и содрогалась земля.

Сколько прошло времени? Час, три часа, восемь часов? Эта бесконечная, нестерпимая мука не измерялась временем, она тянулась, тянулась, тянулась, бесконечная, однообразная… Тело мое потеряло чувствительность: я не ощущал земли, на которой лежал, и не знал, тепло или холодно, светло или темно.

«Ну, почему? — думал я. — Ну, зачем? Я больше не могу, ну, ни за что не могу больше терпеть, ну, вот ни одной секунды, пусть будет все, что угодно, самое скверное, самое страшное, но только не это, только не этот нарастающий рев, только не этот ядовитый свист. Я больше не могу!»

И сверху на меня летел самолет, и змеиным свистом свистели бомбы, и подо мной содрогалась измученная земля. Тогда, закрыв глаза, я выключил сознание, и так одурманена была моя голова, что это произошло легко, почти без усилий. Я вдруг увидел маленькое озеро и плоские берега и полузатонувшую баржу. Солнце печет, но над водой не душно. Пашка вращает старое колесо от телеги, которое напоминает штурвал.

— Все наверх! — кричит Пашка.

Мы выбегаем из трюма.

— Волны заливают корабль, — рапортует Ольга.

Пашка стискивает зубы.

— Гром и молния, какая чертовская буря!

И Ольга взволнованно сообщает:

— С правого борта виден фрегат.

А вода вокруг спокойная, гладкая. Иногда набегает ветерок, и тогда негромко шуршат камыши, и доски нашей старой полузатонувшей баржи теплы и пахнут солнцем и сыростью.

И вот пробираемся мы вдвоем с Сеней, моим двоюродным братом, через глухой лес. Валежник ломается и мешает итти. Корни огромных сосен причудливо изгибаются, гнилые стволы упавших деревьев проваливаются под ногами. Сеня раздвигает кусты, и мы выходим на берег заколдованного круглого озера. Желтые кувшинки растут на нем, старые деревья свешиваются над водой.

— Сюда никто не ходит, — говорит Семен вполголоса. — То есть из людей никто.

— А не люди бывают? — спрашиваю я, задыхаясь от волнения, готовый поверить, что здесь собираются водяные, что из большого дупла выходит маленький старичок, который не человек.

— Птицы прилетают сюда, — говорит Семен. — Сам понимаешь, какие птицы.

— Понимаю, — говорю я взволнованно, но ничего я не понимаю, и только сладкий страх перед таинственными насельниками лесов и озер охватывает меня.

Я открываю глаза. Почему тихо? Почему не ревут самолеты? Прислушиваюсь. Тишина. Может быть, я оглох? Нет. Издали доносится до меня монотонная канонада. Приподнимаю голову. Небо чисто. Только голубая пустота и белые, белые облака. Неужели кончилось? Как странно это безмолвие в небе. Я приподнимаюсь. Ох, как мне трудно двигаться! Руки мои подгибаются. Минуту лежу неподвижно, собираясь с силами, чтобы потом медленно, медленно подняться и сесть. Траншея качается передо мной. Дно ее устлано неподвижными телами. Вон зашевелилась голова, вон чья-то рука поднялась и согнулась, вон из груды тел вдруг посмотрели безразличным взглядом чьи-то медленно открывшиеся глаза. Неужели кончилось? Люди встают, как после тяжелой болезни. Белые губы силятся что-то сказать. Вот кому-то удалось улыбнуться. Что каждый перечувствовал и передумал? Они глядят друг на друга. Слава богу, это кончилось. Теперь можно передохнуть, хоть немного притти в себя, посидеть, помолчать, дать окрепнуть бессильным мышцам. И пока люди вяло, медленно двигаясь, приподнимаются, оглядываются, приходят в себя, негромкий крик доносится до нас издали, негромкий крик и трескотня автоматов. Она кажется очень тихой после рева самолетов и разрыва бомб. Мы остаемся спокойны. Какое нам дело до этого? Можем же мы теперь, после того, как вынесли этот ад, немного посидеть, полежать, притти в себя.

Мы не понимали в ту минуту, что означают крики и выстрелы. Мы не понимали, что немцы пошли в атаку. Но если бы мы даже и поняли это, все равно были мы так бесконечно слабы, что могли только тупо и бессмысленно ждать. Важнее всего, что существует в мире, казались нам тишина и чистое небо над головой.

И в этот момент по траншее быстро прошел Калмыков. Я не знаю, где он взял силы, что помогло ему двигаться и говорить.

— Быстро, быстро, — говорил он, — немцы подходят, надо огонь открывать.

Все смотрели на него, как будто говорил он о чем-то бесконечно далеком и неинтересном. Некоторые отвернулись, нахмурившись, как больные, которым предлагают выпить надоевшее лекарство.

— Жива, живо, — говорил Калмыков, — нечего разлеживаться.

Он прошел мимо и скрылся за поворотом. Попрежнему многие лежали, некоторые сидели, покачиваясь, как от зубной боли, другие тупо уставились в одну точку. Винтовки лежали на земле, стояли прислоненные к откосу. Я увидел лица, бледные и равнодушные, руки, бессильно опущенные, мутные, невидящие глаза. Я встал. Мне было все равно, что будет дальше. Я поднялся на уступ, вырытый запасливым бойцом в откосе, и выглянул из траншеи. Знакомый ландшафт лежал передо мною. Текла река, дым поднимался над круглой башней нефтехранилища, шоссе пересекало железнодорожную насыпь, безлюдна была деревня, ровно и желто поле. И по этому ровному полю шли к реке одна за другой три цепи людей в серых мундирах, как шли они несколько часов назад, когда я смотрел на них из окна бывшего своего класса. Как будто не было этих часов. Как будто с тех пор они все продолжали итти, прижимая к бокам короткие ружья с толстыми дулами. Только те люди, которые несколько часов назад стояли, полные силы и злости, готовые сопротивляться, теперь лежали немощные и подавленные.

Равнодушно я подумал о том, что сейчас немцы перейдут реку, перепрыгнут через траншею, займут город… Дальше фантазия моя не шла, мысли мои шевелились вяло и мне было все равно.

«Все пропало». Я повторял про себя: «Все пропало», — и постепенно смысл этих слов стал мне ясен, и тоска нахлынула на меня, такая тоска, что у меня сжалось сердце и к горлу подступил комок. И, не в силах смотреть на этих людей в серых мундирах, неуклонно шедших по желтоватому полю, я сошел с уступа.

Почти никто не лежал уже на земле. Медленно разминая затекшие руки и ноги, бойцы подходили к винтовкам, с трудом поднимали их и шли к своим местам. И опять прошел Калмыков, почему-то ругаясь. И люди становились к гнездам, и клали винтовки на брустверы. Где-то затарахтел пулемет и замолк, потом ударило орудие. Богачев промчался по траншее, крича:

— Ничего, ничего, самое время!

Потом Лопухов выстрелил из винтовки, и я увидел, что братья Луканины стояли уже все пятеро, один за другим, и щеками прижимались к прикладам. Снова затарахтел пулемет, ему ответил другой. Я еще думал о том, что все пропало, а уже по всей линии били винтовки, орудия посылали снаряд за снарядом, пулеметы били справа и слева, и люди стояли такие же, как во время первой атаки, — деловитые, серьезные, — и пустые гильзы падали вниз и катились по земле, и я понял, что совершилось чудо.

Позднее в газете я прочитал описание этого боя. «Подпустив врага на близкое расстояние, — писал корреспондент, — литейщики открыли ожесточенный огонь я с близкой дистанции метко поражали живую силу противника».

На самом деле было совсем не так. Когда немцы пошли в атаку, литейщики лежали бессильные и беспомощные, и ни одному из них не приходило в голову, что он сможет сражаться. А через пять минут, да нет, куда там — через три минуты оказалось, что какие-то силы есть, и люди поднялись и стали стрелять сначала бестолково, не целясь. Но силы прибывали, литейщики стреляли уже как следует. И уже вдоль всей ливни, не переставая, били винтовки, и враги падали и катились по пожелтелой траве; офицеры скомандовали, и немцы вдруг исчезли, как будто провалились сквозь землю.

Они залегли у самого берега реки.

Выстрел в подвале. Литейщики шагают вперед

Немцы залегли у самой реки. Поле слегка поднималось, перед тем как круто оборваться к воде. Люди в серых мундирах, упав, стали зарываться в землю, как кроты, столбики пыли встали над полем, и через несколько минут только свежевырытая земля виднелась кое-где над травой. Порой у берега фонтаном вздымалась земля — это орудия отца тревожили противника. И старозаводцы, засевшие в траншеях, слышали над головой посвистыванье немецких пуль.

Потом ударила немецкая артиллерия. Снаряды один за другим летели к нам, мы слышали их приближающийся свист. В стене школы пробило еще одну дырку, за шоссе взлетели кверху обломки маленького деревянного домика, сбило трубу на доме Орса и трижды поднимало фонтаны воды в реке. Когда немцы пристрелялись, снаряды стали падать на нашем берегу у самой воды, метрах в двадцати от наших траншей. Все это время я пробыл в штабе батальона, в подвале школьного здания. Я сидел в темном углу на обложенной кирпичом трубе, проходившей по полу подвала.

Керосиновая лампа горела на столе у Богачева, телефонисты сидели у ящиков с телефонами. Богачев ходил взад и вперед. Высокая тень его прыгала по кирпичной стене. Он засунул руки в карманы и насвистывал в такт шагам.

Казалось, течение дня замедлилось. Старозаводцы сидели в траншее, немцы лежали на том берегу реки, и многие думали, что самое страшное уже прошло и немцы остановлены.

Богачев думал иначе. Он считал, что бой только начинается. Хотя Дегтярь все время сообщал с наблюдательного пункта, что все спокойно, Богачев несколько раз вызывал командиров рот и предупреждал, что следует ждать атаки и чтобы все были наготове. Тем не менее спокойствие охватило батальон. Это произошло оттого, что люди очень утомились и перенапряженные нервы невольно жаждали отдыха.

Кажется, я задремал ненадолго. Когда я открыл глаза, все было попрежнему — кирпичные стены, тусклый свет керосиновой лампы, удивительные тени, прячущиеся по углам. Богачев, сидя у телефона, связывался с командирами рот. Он спрашивал их о положении дел и предупреждал, чтобы они не полагались на тишину и спокойствие. Когда немцы усилили артиллерийский огонь, о чем сообщили почти одновременно из всех подразделений, стало ясно, что атаки следует ждать с минуты на минуту. Богачев предупредил об этом Шпильникова и Калмыкова. И все-таки атака началась настолько неожиданно, что часть немцев была уже на нашем берегу, когда литейщики спохватились и артиллеристы стали пристреливать переправу.

Оказалось, что немцы прекрасно знали, где находится брод и где маленькую нашу речонку можно перейти, погрузившись в воду не глубже, чем по колено. Следует напомнить, что осень стояла очень сухая и с самого июля не было, кажется, ни одного дождя.

— Двина, Двина, — надрывался Богачев. — Почему спите? Почему огня мало? Печора, почему пулеметы молчат? Днепр, не слышу твой пулемет.

Я плохо понимал, что происходит, хотя по тону Богачева, по тому, как он яростно выкрикивал осипшим, надрывающимся голосом ругательства, было ясно, что дела очень нехороши. Потом литейщики перестали ему отвечать.

— Двина, Двина, — добивался Богачев. — Где же вы? Но аппарат молчал, и, кинув трубку, Богачев побежал к выходу. В дверях он столкнулся с Дегтярем.

— Разрешите доложить, — отчетливо сказал Дегтярь, — рота под командованием товарища Шпильникова драпает почем зря.

Богачев крепко выругался и бросился к телефону.

— Днепр, Днепр! — орал он в трубку. — Полный огонь! Все, что можно. Кавказ, Федичев, бога ради — больше огня! — Он крикнул Дегтярю: — Шпильникова сюда! — и продолжал вызывать Онегу и Днепр, Кавказ и Печору и кричал всем одно и то же: — Огня, огня, больше огня! Днепр, — кричал он, — почему мало стреляете? Печора, пулеметы продвинуть вперед! Иртыш, Иртыш, взять винтовки всем до одного человека!

Дверь распахнулась, Дегтярь втащил за шиворот Шпильникова. Шпильникова трясло, он облизал пересохшие губы и оглядел подвал глазами, полными тоски. Кругом были грязные кирпичные стены, низкий потолок нависал сверху, и у единственного выхода, расставив ноги, стоял широкоплечий Дегтярь.

Богачев встал и подошел к Шпильникову.

— Ну? — спросил он очень тихо. — Ну, говори.

— Вы на меня не кричите, — произнес Шпильников, стараясь удержать прыгающие губы. — Я не виноват.

Богачев схватил его за горло.

— Не виноват? — спросил он удивленно и швырнул его на пол.

Шпильников полетел, руками цепляясь за землю, глядя на Богачева снизу вверх безумными от страха глазами.

— Почему бежал? — закричал Богачев неожиданно громко. — Почему бежал? — Дрожащими пальцами он расстегнул кобуру и вынул наган.

— А-а-а! — завизжал Шпильников и пополз, не отводя от Богачева глаз.

— Почему бежал? — повторил Богачев.

— Нам заходили в тыл, — сказал Шпильников, кажется, не сознавая, что говорит. — Положение было безвыходное. Большие потери.

— За спиною завод, — сказал Богачев. — За спиною жены и дети. Какие потери в роте?

— Двенадцать человек, — доложил Дегтярь.

— Двенадцать человек, — повторил Богачев. — Почему бежал? Почему бежал, спрашиваю?

Шпильников поднялся, глядя на Богачева испуганными собачьими глазами. Он стоял теперь на коленях и весь дрожал.

— Не мог, Богачев, — говорил он, — не мог. — Он шатался, и в паузах было слышно, как у него стучат зубы. — Сил моих нет, Богачев, не мог.

— А командовать мог? — закричал Богачев. — В президиумах сидеть силы были? Шуточки шутишь, руководитель?

Он помолчал и вдруг добавил тихо и удивленно:

— Ой, да я же застрелю тебя сейчас, на месте.

— Богачев! — закричал Шпильников, дикими глазами глядя на руку Богачева, державшую наган. — Вы не имеете права, Богачев, постойте, дайте я вам расскажу, это был такой ужас, такой ужас…

Он протягивал к Богачеву руки и, стоя на коленях, весь изгибался и всхлипывал. А в подвале было полутемно. Керосиновая лампа светила тускло, тень Шпильникова, стоявшего на коленях, простирающего кверху руки, казалась невероятной. Пол и потолок пересекали трубы, и тень, благодаря этому, то неожиданно растягивалась, то странно сокращалась, изгибалась и переламывалась. А Богачев стоял неподвижно, и его огромная тень заполняла половину подвала. Фигура, стоящая на коленях, прыгающие руки и плачущие глаза были совершенно нелепыми и невозможными. И я почувствовал, что нельзя человеку видеть эту потерю стыда, это полное оголение и расслабленность человека. И, поглядев на извивающееся существо около своих ног, Богачев направил наган Шпильникову в лицо. Шпильников завизжал отчаянно и резко, и я, то ли за визгом его, то ли из-за дурноты, охватившей меня, не услышал выстрела. Я только увидел, как дернулся наган в руке Богачева, и визг прекратился, и я не мог заставить себя посмотреть, что там такое лежит на полу. Богачев сунул наган в кобуру и вышел. Я тогда впервые видел, как убивают человека, глядя ему прямо в глаза. Это не легко пережить. Отворачиваясь, чтобы не видеть того, что лежало посреди подвала, я выбежал вслед за Богачевым.

Литейщики собрались за школой. Выпачканные в земле, они стояли, опираясь о винтовки, мрачной, беспорядочной толпой. Богачев глядел на них в упор.

— Говорить нечего, — сказал он и повторил: — Нечего говорить. Воевать надо.

К нему быстро подошел Дегтярь и сказал вполголоса:

— Богачев, разреши повести роту.

Богачев молчал, он не глядел на Дегтяря.

— Богачев, — повторил Дегтярь, — я прошу. Я имею право, Богачев. Ты не можешь мне отказать.

— Надо отогнать немцев за реку, литейщики, — сказал Богачев. — Вы отвечаете сейчас за весь завод. Дегтярь принимает командование.

Повернувшись, он вошел в школу, поднялся по обломкам лестницы наверх и прошел на наблюдательный пункт, в бывший мой класс. И я пошел за ним, уже не боясь, что он заметит меня, потому что понимал: каждый человек теперь на счету, и никто не станет думать о том, что мне только пятнадцать лет.

Пока мы поднимались по уцелевшим ступеням, пока мы шли по пустынному залу, за школой литейщики строились в ряды. Немцы были в траншее, расположенной прямо против школы; правее в той же траншее расположились турбинщики под командованием Калмыкова. По ровному полю на той стороне реки бежали, пригибаясь к земле, новые цепи людей в серых мундирах. По всей линии, занятой батальоном, из-за маленьких брустверов и укрытий щелкали винтовки, строчили пулеметы, дрожа от нетерпения, а из сада Дома инженеров не переставая били три орудия, — четвертое было уничтожено немецкою каруселью. И все-таки до тех пор, пока траншея оставалась в немецких руках, положение города было до крайности напряженным. Этот участок траншеи контролировал переправу, и люди в серых мундирах продолжали итти по полю, скрываясь за каждой неровностью, где перебегая межей, где проползая за кустарником и все приближаясь к последнему рубежу — реке.

И вот из-за здания школы вышли литейщики во главе с Дегтярем и пошли через сад прямо к бывшей своей траншее, откуда сразу же застрочили немецкие автоматы. Литейное дело требует незаурядной силы, поэтому литейщики были сплошь широкоплечие, ширококостные люди, с широкими затылками и короткими сильными шеями. Они шли, упрямо наклонив вперед головы, твердо ставя крепкие ноги. И впереди шел Дегтярь, поднимая правой рукой две гранаты, как бы примериваясь перед броском, как бы немного щеголяя уверенной твердостью походки. Им предстояло пройти пятьдесят метров, но каждый метр был пересечен тысячью вражеских пуль и тысяча смертей поджидала литейщиков на каждом метре. Но они шли, упрямо наклонив головы, неся винтовки с примкнутыми штыками, не видя, кажется, ничего, кроме этой траншеи, которую они так легко бросили и в которую так трудно было войти обратно. Сразу за Дегтярем шли в ряд пять братьев Луканиных. Вместе они взбегали на холм и вместе спускались в воронку. Они шли, как одержимые, не кланяясь пулям, не видя ничего, кроме траншеи, узкого неглубокого рва, в который нужно войти. Антон Лопухов шагал широко и ровно, и казалось, что он нарочно сдерживает шаги, чтобы притти вместе со всеми. Алексеевы — дядя и племянник — шли рядом с ним, а дальше шли Вася Грудинин, Канавин и остальные. Это была первая атака, которую я видел в жизни, и она не походила на все, которые я видел потом.

Несмотря на то, что литейщики шли быстро, каралось, что они шагают не торопясь. И чувствовались в их походке уверенность и спокойствие, не свойственные атаке. Атака — это бросок вперед, отчаянный бег, стремление скорее окончить губительный путь. А здесь были обстоятельность, и упорство, и отсутствие нервности. Они шли, не видя ничего, кроме цели, не замечая опасности. Воздух гремел от выстрелов и разрывов, но мне казалось, что я слышу их шаги — так твердо они ставили ноги.

Они еще не дошли до места, где прежде росла береза и где сейчас торчали остатки пня, когда Федор Луканин споткнулся. Он прошел еще два или три шага и лег на землю лицом вниз, а Дмитрий, Иван, Сергей и Александр прошли дальше, как будто не видели упавшего брата, склонив упрямые шеи, выставив вперед винтовки с примкнутыми штыками. Грудинин поднялся на кучу земли и вдруг остановился на ней, как будто не решаясь опуститься, и у него подогнулись колени, и он поднял винтовку и слабеющей рукой швырнул ее вперед, и она пролетела три ищи четыре шага и упала, не долетев до траншеи. Дегтярь, обернувшись назад, крикнул что-то, и литейщики наклонили головы и продолжали итти. Из-за каждого бруствера били автоматы. И я увидел, как Лопухов взмахнул левой рукой, она у него повисла беспомощно, и тогда кистью правой он схватил винтовку за дуло и поднял ее, как палку, которой собираются бить. Многие падали теперь. Сергей и Александр Луканины упали сразу, как будто обоих ударила одна пуля. Александр лежал неподвижно, а Сергей вполз на ближайшую кучу земли и застыл на ее вершине. Иван и Дмитрий продолжали итти вперед, как будто не видели гибели братьев.

Уже позади остались пни берез и место, где прежде была спортплощадка. Дула автоматов смотрели теперь в упор на шедших впереди, и автоматы били, не переставая, но литейщики шли. Дегтярь шагал впереди. Когда до траншеи осталось несколько шагов, он обернулся, крикнул что-то и швырнул гранату в траншею, как будто мальчишка камнем метнул в воробья. Из траншеи полетела земля, и обломок доски поднялся в воздух. Низкорослый немец в сером мундире выскочил из траншеи и побежал, пригибаясь, к реке, но упал, и голова его сползла с берега в воду. А литейщики прыгали в траншею один за другим. И только теперь стало видно, как их осталось мало, как много легло у берез на клумбах и около спортплощадки. И одновременно с тем, как литейщики ворвались в траншею, с противоположного берега реки ринулись в воду люди в серых мундирах.

В это время начали бить орудия отца, и фонтаны в воде вставали один за другим, обливая идущих водой и осыпая осколками. Потом из соседнего участка траншеи выскочил Калмыков и за ним полезли турбинщики, сначала становясь на землю коленями, а потом вскакивая и торопливо выстраиваясь в ряды. И последние еще вылезали из траншей, а первые уже шли за Калмыковым вниз, туда, где один за другим на наш берег реки выходили немцы. Теперь все решали литейщики: если бы рукопашная кончилась победой немцев, немцы открыли бы огонь турбинщикам в спину и защитили переправу, пока немецкие резервы не перекинулись бы на наш берег. Лопухов — он был настолько высок, что из траншеи высовывались его голова и плечи, — держа винтовку правой рукой за дуло, крошил немцев по головам, а Иван и Дмитрий Луканины дрались, стоя спиной друг к другу, и когда Дмитрий упал, Иван прислонился спиной к откосу траншеи. Там была каша. В тесноте литейщики смешались с немцами, и штыки были бесполезны, потому что нехватало места, чтобы повернуть винтовку. Сверху я видел, как люди вцеплялись друг другу в горло, и одни дрались стоя, а другие катались по земле, обхватив противника руками. На берегу реки тоже завязалась рукопашная. Турбинщики теснили немцев к воде, снаряды поднимали фонтаны, но, несмотря на это, немцы все шли и шли бродом, и их становилось на нашем берегу все больше и больше.

И где-то, казалось мне, далеко-далеко, Богачев надрывался у телефона.

— Федичев, — кричал он, — Федичев, дорогой, голубчик, еще огня, сколько можешь, еще огня!

Но, наверное, Федичев больше не мог. Немцы шли и шли через реку, и нельзя было разобрать, что происходит в траншее. Земля взлетала кверху, воздух гремел от выстрелов и разрывов, и с каждой секундой становилось все яснее, что бой за переправу проигран и немцы ворвались в город.

Положение улучшается

Я даже приблизительно не могу представить себе, сколько времени продолжались атака литейщиков и рукопашный бой в траншее. Я простоял все это время, прижавшись к стене, у окна, и долго еще потом на моей щеке оставался след кирпича. Оконные рамы выбило разрывом, и окно стало просто отверстием неправильной формы. Я был настолько поглощен происходившим внизу, что перестал ощущать страх. Я сам и личная моя судьба как будто перестали существовать. И все это время голос Богачева доносился ко мне как будто издалека, хотя он не дальше как в двух метрах от меня кричал в трубку полевого телефона приказания, просьбы и советы. Я даже не понял, что он обращается ко мне, таким далеким был его голос.

— Оглох ты, что ли? — кричал он. — Переправляются немцы?

— Переправляются, — ответил я.

— Сибирь, — закричал Богачев, — слышите? Где пулеметы? Долго вы будете возиться?

Снова голос его ушел далеко-далеко, и я уже почти не слышал его. Я не связывал отрывочных и непонятных мне его приказаний с происходившими событиями, и поэтому события эти мне казались случайными и единый их смысл, логическая последовательность, установленная Богачевым, стала мне ясной только значительно позже.

Мне было видно, как по рву, отделявшему наш школьный огород от участка дома Орса, два человека, пригибаясь, бегом протащили пулемет, быстро перенесли его через траншею, вкатили в воронку от бомбы и легли с ним рядом. Мне было видно, как с другой стороны, левее школы, тоже выкатили пулемет и поставили его за большим валуном, тем самым, который мы, школьники, собирались когда-то столкнуть в реку. Теперь турбинщики, сражавшиеся на берегу реки, не заслоняли переправу от огня пулеметов, и оба пулемета били по реке, через которую шли люди в серых мундирах, прижимая к бокам трясущиеся ружья с толстыми дулами. В это же время все три орудия отца, окончательно пристреляв переправу, открыли беглый и безжалостно точный огонь. Фонтаны вздымались над рекой непрерывно, один за другим, и казалось, что вода в реке, закипела. Двое переходивших реку упали, и тут же упал третий и забарахтался, колотя по воде руками, а потом замер и тихо ушел под воду. Подбегавшие к берегу с той стороны замялись при виде кипящей воды, а раз замявшись, на секунду подумав о том, что ожидает их на переправе, уже не могли заставить себя войти в воду и стояли растерянные. Тогда один из пулеметов, немного подняв дуло, прошил стоявших на том берегу. Несколько человек упали, один взялся двумя руками за живот и сел, а остальные повернулись и побежали назад.

Только что наше положение было очень затруднительно, даже, в сущности говоря, почти безнадежно. Орудия наши не могли бить потому, что и в траншее и на берегу шли рукопашные схватки, в которых смешались немцы и наши. Переправа была заслонена от пулеметов турбинщиками, сражавшимися на берегу, а итог рукопашной схватки мог быть только печальным для нас, потому что к немцам шли все новые силы, а нашим помощи ждать было неоткуда. Теперь же, когда пулеметы выдвинулись вперед, ничто не заслоняло от них реку. Кроме того, отец пристрелял переправу настолько точно, что бил, не опасаясь попасть в своих. Точности этой удалось достигнуть благодаря наблюдателю, предусмотрительно высланному к ивам на тот берег реки. Он смотрел на переправу сбоку и ясно видел, куда падает каждый снаряд. Так удалось переправу нарушить. И сразу положение резко изменилось в нашу пользу. Немцы, в свою очередь, не могли стрелять по нашему берегу, потому что их солдаты сражались на берегу и в траншее. Поэтому немецкая артиллерия перенесла огонь в глубину, где она, в сущности говоря, никому не вредила, потому что жители ушли дальше в тыл, к центру города, а батальон сражался ближе к берегу. Когда немцы, перебравшиеся уже через реку, увидели, что переправа нарушена и помощь больше к ним не подходит, они замялись. В такие минуты заминка дорого стоит. Кто-то повернулся к реке и в этот момент был оглушен прикладом, кто-то испуганно вскрикнул, — и вот уже немцы ощутили безвыходность своего положения, и паника стала овладевать ими, и, наоборот, наши твердо уверялись, что дело выиграно, и это сразу прибавило им сил и смелости.

Разумеется, в тот момент все это не приходило мне в голову. Ход боя я понял в подробностях значительно позже, но общий смысл событий был мне ясен и тогда. Очень наглядно было все, происходившее перед моими глазами. Больше уже ни разу за всю войну не пришлось мне видеть бой с такой удобной позиции и так ясно наблюдать все его перипетии. Сейчас я прыгал от возбуждения и хлопал себя по коленке в восторге, что одолевают турбинщики. Но в это время в бой вступила сила, про которую я в своем возбуждении совершенно забыл.

Все время, пока на берегу шло сражение, пока немцы переходили вброд реку и потом бежали обратно, пока удача склонялась то на одну, то на другую сторону, в тесной траншее люди душили друг друга руками за горло, валили друг друга на землю и прирезали ножами, как в давних боях, когда порох еще не был изобретен. Я не видел, что происходит на дне этого узкого рва, где сражающиеся действовали руками, зубами, коленками, где тела сплелись так тесно, что нельзя было разобрать — чье тело лежит под ногами, где слышалось напряженное дыхание разъяренных людей, где медленно одолевали более сильные руки и мертвые продолжали стоять, потому что некуда было падать. Но вот и там закончилась схватка, и победители, отуманенные боем, плохо еще понимая, что произошло, не думая ни о чем, ничего не чувствуя, кроме инерции боя, заставляющей драться и драться, вылезли наконец из траншеи. Их не сразу можно было узнать. Покрытые кровью, в изорванной одежде, кто сжимая в руке нож, кто держа винтовку как дубину, тяжело дыша и качаясь, они пошли вниз к берегу, туда, где еще держались люди в серых мундирах.

Я не сразу узнал старозаводцев в этих странных людях, упрямо стремящихся вперед. Я не сразу понял, что это Дегтярь идет первым, шатаясь, как пьяный, зажав в кулаке штык и другой рукой все время проводя по глазам. Кровь из раны на лбу натекала ему на лицо, и он стирал ее рукой, чтобы видеть, где немцы. Я не сразу узнал Ивана Луканина, размахивавшего винтовкой над головой, упрямо наклонявшего вперед голову. Их было человек пятнадцать, литейщиков, — не больше. Им дорого далась отвоеванная назад траншея. Они спустились вниз, туда, где еще продолжалась схватка, и вмешались в толпу. Я увидел взмах винтовки Луканина, и высокий немец, на которого обрушился приклад, упал, не вскрикнув; и на него упал последний из пяти братьев Луканиных. То ли шальная пуля настигла его, то ли он, раненный прежде, из последних сил дошел до берега, чтобы нанести последний удар.

Литейщиков осталось мало, но вид их был так страшен, ярость их и стремительность были столь непреодолимы, что немцы не выдержали. Один за другим, крича, они поднимали руки, а один, я видел, бросился бежать и сначала ошибся направлением, а потом побежал к реке и здесь его убило пулей. Как только немцы на том берегу увидели, что товарищи их поднимают руки, они сразу открыли огонь, считая, наверное, что теперь не имеет смысла беречь своих. Но отец перенес свой огонь, и снаряды стали рваться не в воде, а на том берегу, и уже старозаводцы торопливо волокли пленных к траншее и прыгали вместе с ними вниз, торопясь спрятаться от огня. В это время по траншее уже шли инструментальщики, заполняя пустые места, и пулеметчики оттягивали пулеметы на старые позиции, и уже снова линия обороны тянулась непрерывно вдоль реки.

Я почувствовал, что кто-то положил руку мне на плечо, и обернулся. Богачев стоял рядом со мной.

— Отбили! — сказал он, криво усмехаясь. И мне показалось, что от возбуждения он готов заплакать. — Видал? Ведь отбили! А? Милый ты мой!

И он потрепал дрожащей рукой мне волосы и вдруг, повернувшись, быстро пошел к дверям, и я побежал за ним.

Как только стало ясно, что немецкая атака не удалась, около школы, Орса и Дома инженеров, да и дальше в обе стороны по берегу реки снова стали рваться снаряды. Немецкие орудия били издалека, и, хотя все время то здесь, то там вздымалась столбом земля, после налета это казалось совсем не страшно. Из подвала дома Орса выбежали наши заводские девчонки и побежали, пригибаясь, в разные стороны, туда, где лежали раненые. Надо сказать, что они старались по возможности поменьше сказывать помощь на месте. Они не очень были уверены в своих знаниях. Одно дело — изучать правила первой помощи в санитарном кружке и совсем другое, — пригнувшись за бугорком, перевязывать тяжело раненного, у которого из раны хлещет кровь. Они были правы. Доктор Гурьян расположился так близко, что не стоило дважды мучить раненого.

Девушки, согнувшись, ходили по самому берегу реки, где по ним били с того берега залегшие в укрытие немцы, и, не обращая внимания на щелкание пуль, наклонялись над телами, лежащими на песке, и тех, кто еще был жив, укладывали на носилки. Трупы решено было оставить до ночи. Доктор Гурьян не хотел слишком рисковать своими девчонками.

Мы с Богачевым долго стояли и не могли пройти, потому что мимо нас все время несли носилки. Раненые лежали бледные, бессильные, или, наоборот, смотрели лихорадочно возбужденными глазами. Мимо нас Ольга и Надя Канавина пронесли Лопухова. Надя накинула ему на живот свое пальто. Наверное, очень страшное что-то было под пальто, потому что кровь проступала сквозь толстый драп и тонкой струйкой стекала с носилок на земли. Лопухов был без сознания. Лицо его совсем побелело и нос заострился, как у мертвеца.

Тех, кто мог итти сам, девушки вели под руки. Так провели мимо нас Дегтяря. Кровь текла у него со лба, пеленой застилая глаза, он пошатывался, но шел и даже старался оттолкнуть Марусю Алехину и Надю Козлову, которые вели его.

— А, дьяволы, — говорил он громко, — думаете, Дегтярь отвоевался? Нет, не отвоевался Дегтярь. Думаете — ударили в голову, а он уже и выбыл. Чорта с два! Дегтярь еще повоюет.

Он без конца варьировал одну и ту же мысль о том, что Дегтярь еще повоюет, что Дегтярь еще не навоевался. Рана в голову не давала пройти возбуждению боя.

— Богачев, — закричал он, — они, понимаешь, думают — отвоевался Дегтярь. Я еще повоюю. Повоюю, Богачев! Чорта с два! Не отвоевался Дегтярь.

Девушки потянули его за руки, и он прошел дальше, бредя наяву.

Мы с Богачевым спустились в госпиталь. Подвал был ярко освещен большими лампами-молниями, и доктор Гурьян, засучив до локтей рукава и обнажив густо поросшие волосами руки, ходил между рядами носилок. Здесь стонали — кто еле слышно, кто надрывно и громко. Здесь дышали прерывисто и хрипло. Доктор, наклонясь над носилками, осматривал раненого. Подняв голову, он негромко сказал сестре:

— Приготовьте на операцию. — Потом обратился к раненому и пошутил профессионально-уверенным тоном, говоря с сильным армянским акцентом: — Нэмножко падштопаим, дарагой, падштопаим и сразу женим. Зачэм такому жениху прападать?

А глаза у него были серьезные.

Около Лопухова он задержался дольше. Он приподнял закрывавшее его пальто, нахмурился и уверенными докторскими руками раздвинул одежду. Лопухов лежал, не двигаясь, и дышал хрипло, со свистом. Гурьян опустил пальто и покачал головой.

— Нэ буду рэзать, — сказал он сестре, — нэзачэм мучить. Все равно на столэ памрет.

И тут произошло страшное. Лопухов поднял веки, и в глазах его, огромных и тоскливых, отразился непереносимый, мучительный ужас. Длинное его тело дернулось на носилках, он весь изогнулся, на пол хлынула кровь, потом он сник, глаза закрылись, и он застыл неподвижно. Гурьян взял его руку, подержал и бросил. Рука упала и стукнулась об пол. Гурьян встал и пошел к следующим носилкам.

— Чорт мэня за язык патянул, — сказал он, хмурясь, — паслэднюю минуту чэлавэку испортыл.

Я вышел из подвала.

Наступал вечер. Тень от дома тянулась далеко через шоссе, и небо было по-предвечернему ясно. Наверно, за домом садилось багровое солнце.

Я задыхался от горя и ярости.

— Пусть я погибну, — говорил я негромко вслух, — пусть они замучат меня, — все равно, клянусь всем, что во мне есть, всем, что мне дорого, все равно клянусь!..

Я не говорил, в чем клянусь. Я не мог сказать этого словами, но чувствовал и знал, что клятва определяет все мое поведение, что она обязывает меня к поступкам честным и смелым, к терпению, к выдержке, к тому, чтобы не забыть ужас в глазах Лопухова. А плакал я от бессилия. Но теперь, после этой клятвы, мне стало легче. Я вытер слезы, постоял еще, чтобы прошла краснота в глазах, и пошел к Дому инженеров. Я хотел увидеть отца, чтобы он посмотрел на меня умными глазами, хотел подвести итог этому дню. Я не думал, что день этот не кончен и мне предстоит многое еще пережить.

Сумерки. Наблюдатель сидит под ивой

Каменная лесенка вела вниз. На ступеньках стояли два телефонных аппарата. Внизу сидели отец и Андрей Васильевич Алехин, инженер, начальник второго механического цеха.

Закатное солнце освещало мир ясным и немного сумрачным светом. Тени тянулись в глубь узкого коридора и исчезали в полной темноте подвала. Здесь было прохладно и из коридора несло сырым подвальным запахом. Немцы стреляли редко, и выстрелы их, к которым я уже совершенно привык, не нарушали вечернего безмолвия. И так хотелось и мне, и отцу, и Андрею Васильевичу тишины, что мы поверили а нее и полностью ощущали прекрасный покой осеннего вечера.

— С годами как-то природы хочется больше, — сказал отец, глядя на синее предвечернее небо и на ясно очерченные зеленые ветки, свисавшие над барьером, ограждавшим вход в подвал. — Пусть мы, горожане, и привыкли к камню и копоти, а все-таки, глядишь, — два-три деревца перед окном, чтобы посидеть вечерком в тени, сирени несколько кустиков да еще клумба с цветочками, — хорошо, Андрей Васильевич! Я все-таки думаю, что когда человечество будет богато, то будем мы жить в садах, над реками, у озер. Живность всякая наплодится, белки будут над нами по веткам прыгать, глухари под нашими окнами станут токовать. Все-таки не может же быть, должно же счастье на земле наступить!

Алехин негромко засмеялся.

— Сколько лет мы с вами знакомы, Алексей Николаевич? — спросил он. — Лет десять или, пожалуй, больше? И встречались ежедневно. А ни разу не разговорились. Только и знали: «Вы, Алексей Николаевич, какие резцы берете?» — «Седьмой номер». — «А вы попробуйте восьмой, я думаю, лучше возьмет». Странно, честное слово. А тут вот — на́ тебе, воевать стали — и разговорились.

Отец засмеялся тоже. Потом Алехин спросил в трубку: «Ну, как там?» — выслушал ответ и удовлетворенно кивнул головой.

Мне было немного обидно, что отец говорит с Алехиным. Мне очень хотелось дать отцу понять, как много я за этот день перевидел и перечувствовал. Но, может быть, в тишине этого вечера люди слышали мысли друг друга. Отец вдруг поглядел на меня и усмехнулся.

— Что, Леша? — спросил он. — Навидался за сегодняшний день?

Я смутился и покраснел.

Тени становились длиннее. Еще немного, и одна огромная тень легла на сад, на дом и на город. Солнце зашло. Оно освещало теперь только облака на западе, плававшие в бездонной пустыне над нами. Большая серая кошка вышла из подвала, лениво вспрыгнула на барьер, зевнула и блаженно вытянулась, выпустив когти и снова спрятав их. Она, наверное, тоже поверила, что весь этот рев и грохот, нарушившие привычный покой земли, уже прошли и снова на земле все успокоилось. Но тут вдали раз за разом стал лопаться воздух и где-то недалеко заухали один за другим разрывы.

Кошка насторожилась, присела, оглянулась вокруг, решила, что ничего хорошего ожидать не приходится, спрыгнула вниз и, задрав хвост, сохраняя достойную неторопливость, ушла по коридору в подвал.

Отец вынул папиросу, закурил и швырнул спичку на пол.

— Началось, — сказал отец. — И чего им, дьяволам, не сидится?

Загудел телефон. Отец взял трубку.

— Кавказ слушает, — сказал он и переспросил: — На спортивной площадке? Я думаю, дать на тот берег, у старой переправы. Как вы считаете? Хорошо.

Алехин встал на верхнюю ступеньку лестницы. Чуть приподнявшись, я видел еще несколько человек, стоявших редкой цепочкой.

— По наступающим немцам, — сказал отец.

— По наступающим немцам, — повторил Алехин.

— По наступающим немцам, — прокатилось по цепочке.

— Шрапнелью, — сказал отец.

— Шрапнелью, — повторил Алехин.

— Шрапнелью, — затихая, прошло по цепочке.

— Угломер сорок ноль ноль, — сказал отец.

— Угломер сорок ноль ноль! — крикнул Алехин.

— Угломер сорок ноль ноль, — понеслось к орудиям.

— Уровень больше ноль ноль пять, — прокатилось от отца по саду. — Прицел тридцать пять.

Снова загудел телефон, и отец взял трубку.

— Кавказ слушает. Хорошо. Хорошо. — Потом отнял трубку от уха и усмехнулся. — На старую переправу пошли. Мало им там досталось. — Он вынул папиросу изо рта и выкрикнул отчетливо и резко: — Огонь!

— Огонь! —повторил Алехин.

— Огонь! — крикнули у куста.

— Огонь! — понеслась команда от орудий.

На долю секунды вспыхнул свет. Воздух вздрогнул от удара. Я впервые слышал так близко орудийный выстрел. Мне казалась, что у меня в ушах что-то лопнуло и я никогда не буду уже хорошо слышать. И еще меня поразило то, что звук этот был необыкновенно короток. Самый короткий из слышанных мною звуков. Оглушенный, я еще не совсем пришел в себя, как уже отец кричал в телефонную трубку:

— Ну, как? Тебе оттуда хорошо видно? Помощь тебе не нужна? А то я могу еще человека послать. Хорошо. — Он взял трубку с другого аппарата. — Богачев, ну как? Ничего как будто? — Он положил трубку. — Огонь! — крикнул он.

— Огонь! — пошло по цепочкам.

И опять лопнул воздух, вспыхнул и сразу погас яркий свет.

Я теперь понимал, что от одного аппарата провод шел к Богачеву, от другого — к наблюдателю, залегшему на том берегу реки под старой ивой. Отец сразу же вызвал его, и тот сообщил, что последняя очередь накрыла немцев у переправы на том берегу. И опять отец скомандовал: «Огонь!» И опять вспыхнул свет и наблюдатель сообщил, что снаряды снова свалили нескольких немцев.

Тогда отец скомандовал: «Беглый!» И выстрелы стали греметь один за другим. Наблюдатель сообщал, что снаряды ложатся прекрасно.

То, что не удалось немцам в первый раз, вряд ли могло удастся теперь, потому что после победы настроение у всех было гораздо лучше и все — пулеметчики, артиллеристы, стрелки — действовали увереннее и точнее. Иногда наблюдатель сообщал, что снаряды рвутся или слишком далеко, или слишком близко. И тогда отец менял установки, и снова оказывалось, что снаряды ложатся хорошо, и Богачев звонил, что пехота благодарит батарею.

Отец мой действительно очень быстро восстановил в памяти полузабытое артиллерийское дело Он сам был доволен своей работой, радовался, что другие довольны, и чувствовал себя полезным, нужным человеком.

Немцы стали бить по батарее отца. Они били, однако, очень неточно. Снаряды свистели над нашими головами, но рвались довольно далеко за шоссе. И артиллеристы провожали свистящие снаряды пожеланиями «доброго пути».

Удивительно, как легко приходим мы в хорошее настроение.

Несколько часов назад немцы казались нам чудовищной, непреодолимой силой, и мы все готовились к смерти, и скрытый ужас таился в груди у каждого, а сейчас нам казалось, что немцы, если еще и не побеждены, то, во всяком случае, особенной опасности уже не представляют.

Довольно скоро наблюдатель донес, что немцы больше не лезут в воду. Потом позвонил Богачев и подтвердил, что немецкая атака отбита, но сказал, что ждет повторения и просит поэтому быть готовыми к удару по переправе. Отец успокоил его: места эти были хорошо пристреляны и орудия могли дать огонь в любую минуту. Между тем немецкая артиллерия начинала нащупывать батарею отца и снаряды рвались уже довольно близко. Несмотря на то, что у третьего орудия ранило подносчика снарядов, настроение не изменилось. Казалось, с того момента, как снова начала бить немецкая артиллерия, люди стали веселее, оживленнее, чем были во время затишья. Смех возникал по каждому поводу, все казалось подходящей темой для шуток. Смеялись над литейщиками, говоря, что они так набегались сегодня за день, что вряд ли захотят еще побежать, смеялись над немцами, что они, как уставились в этот брод, так и будут в него переть, пока мы всех их до одного не уложим.

— Да, — говорил Алехин, — нашла коса на камень.

— Ничего не попишешь, — рассуждал высокий рябой парень из прокатного цеха, — пришлось с нашими ребятами встретиться, так уж не обессудьте.

Первое сообщение о новой атаке мы получили от Богачева. Он передал, что замечено движение отдельных групп немецких солдат к берегу реки против Дома инженеров. Минутою позже наш наблюдатель донес, что немцы накапливаются в овражке, метрах в двухстах от старой ивы. Отец направил туда орудия, и наблюдатель сообщил, что снаряд попал в самую гущу немецких солдат. Теперь положение наблюдателя было исключительно выгодное — он лежал в непосредственной близости от цели и наблюдал за каждым шагом противника. Правда, что и ему угрожала опасность, — его могли обнаружить каждую минуту.

Снова позвонил Богачев, который сказал, что возле старых ив готовится, видимо, серьезная атака. Отец огляделся.

— Леша, — сказал он, — сядь к тому телефону и слушай. Будешь передавать мне наблюдения.

Я кивнул головой и взял трубку.

— Алло, — сказал я. — Вы меня слышите?

Телефон молчал, потом в трубку донесся приглушенный и странно знакомый голос.

— Привезли понтоны, — говорил он. — Ясно вижу, маленькие понтоны, их сложили у выхода из оврага. Видимо, скоро будут налаживать переправу.

— Коля! — заорал я. — Коля, ты? Это я, Леша.

— Добрый день, Леша, — ответил мне Николай. — Слушай внимательно, мальчик. Наверное, скоро начнется.

— Коля, — говорил я в трубку, — Коля, как ты там?

Но трубка молчала. Очевидно, Николай всматривался в то, что происходило в овраге. Я представил себе Николая, лежащего между большими корнями ивы, совсем близко от немцев, совсем близко от места, где будут сейчас рваться наши снаряды, и у меня сжалось сердце. Я старался не думать о том, что может произойти, но скверные предчувствия томили меня.

„Ты меня слышишь, Коля?“

Когда поняли мы, что все не так легко и просто, как нам было показалось, шутки замолкли и лица стали опять серьезны. Мир мой был ограничен. Снизу, с первой ступеньки лестницы, мне была видна стена дома, уходящая вверх, несколько веток кустарника, росшего рядом, и синевато-серое небо, которое становилось все темней и темней. Через каждые несколько секунд вспыхивал яркий свет и раздавался оглушающий удар. Это били орудия. В короткие перерывы было относительно тихо. Я слышал команды, произносимые сдавленными голосами. Я слышал, как шуршала земля — это подтаскивали лотки со снарядами. Я угадывал тревогу и напряжение, снова охватившие бойцов батальона. В полутьме мимо нас прошли кузнецы — это Богачев послал кузницу в помощь инструментальщикам, занимавшим участок у Дома инженеров. Сумерки жили, двигались, тревожились. Но я прислушивался к тому, что происходило на другом конце провода, там, где лежал Николай, спрятавшись под корнями старой ивы. Трубка молчала, потом издалека зазвучал Колин голос:

— Метров на двадцать дальше.

— Метров на двадцать дальше? — переспросил я и закричал отцу: — Дальше на двадцать метров!

Я все время старался думать о том, как отец определяет цифры, которые он передает командирам; о том, как сейчас кузнецы глядят из траншеи и что они видят; о том, как держать трубку, чтобы мне было лучше слышать. Всеми силами я избегал думать о том, что наполняло меня тоской, доходившей до тошноты, до сердцебиения. Я знал, что  э т о  неизбежно, что  э т о  наступит очень скоро, может быть, через несколько минут. Чтобы мне держаться, мне нельзя было думать об  э т о м. Отец сидел деловитый, нахмуренный, командовал отчетливо и громко и, кажется, занят был целиком своими расчетами. Он-то, конечно, ясно понимал, что наступит через несколько минут. Я часто думал с тех пор, понимал ли это Николай.

— Тебе хорошо меня слышно? — спрашивал он меня. И мне казалось, что ему очень нужен мой голос, что он боится оторваться от меня, потерять меня, остаться там один. Совсем один.

— Да, Коля, я слышу хорошо, а ты как?

— И я хорошо.

И больше говорить не о чем. Нельзя только думать о том, что непременно, неизбежно наступит через пять минут или через десять минут. Начали стрелять винтовки. Пулемет затарахтел и замолк. Потом ударил пулемет с другой стороны. Орудия молчат.

— Леша, ты меня слышишь?

Это Коля проверяет слышимость аппарата. Я понимаю, что просто ему хочется слышать мой голос, почувствовать, что он еще не один, что все еще пока хорошо. Может быть, он тоже хочет не думать о том, что наступит через несколько минут. Мне нужно говорить и говорить с ним, чтобы он все время слышал мой голос, все время чувствовал меня на другом конце провода, чтобы голос мой создавал для него хотя бы иллюзию того, что еще не все кончено. Но что я могу ему говорить? Ни слова о самом главном.

— Ты меня слышишь, Коля?

— Да, да, Леша. — Это он говорит очень радостно. Он, наверное, тоже обдумывал, что бы ему спросить. — Теперь очень хорошо слышно.

— Это, наверное, потому, что я приложил руку ко рту.

— Да, да, наверное, потому.

Снова молчание, — больше говорить не о чем. Я думаю, как лежит сейчас Коля под ивой. Его, вероятно, совсем не видно в сумерках. А он видит тихую вечернюю речку, крону ивы, которая кажется уже почти черной, поросшее травой поле, овражек и в овражке темные фигуры людей. Тех самых людей в серых мундирах. Он, наверное, чувствует вечернюю сырость, поднимающуюся от воды. Может быть, у него затекли руки, может быть, какой-нибудь сучок срезается ему в тело и страшно мешает.

— Леша, ты меня слышишь?

— Да, да, Коля.

— Леша, немцы бегут к реке.

— Немцы бегут к реке! — выкрикиваю я.

— Двадцать семь, трубка двадцать семь, — отчетливо говорит отец.

— Двадцать семь, — повторяет Алехин.

— Двадцать семь, — несется дальше к орудиям.

Один за другим раздаются три выстрела. Три вспышки освещают стену дома, уходящую в небо. Три снаряда уносятся, рассекая воздух.

— Леша, ты меня слышишь?

— Да, да, Коля.

— Ближе метров на сорок.

— Ближе метров на сорок! — кричу я.

— Правее ноль ноль семь, — говорит отец монотонно и отчетливо. — Тридцать, трубка тридцать.

— Тридцать, трубка тридцать, — повторяет Алехин.

Три орудия стреляют одно за другим, три вспышки освещают высокую стелу дома, три снаряда, завывая, уносятся вдаль.

— Ты меня слышишь, Леша? Сейчас хорошо.

— Сейчас хорошо! — кричу я.

— Хорошо, — говорит отец. — Беглый огонь.

Выстрелы, вспышки, разрывы.

— Сейчас хорошо. Леша, ты меня слышишь?

— Да, да, Коленька, слышу. Папа, Коля говорит, что сейчас хорошо.

— Беглый, — командует отец.

Вспышка следует за вспышкой, выстрел за выстрелом, и гулко ухают разрывы на том берегу реки, где-то, может быть, совсем рядом с Колей.

Как медленно идет время! Мне кажется, что каждая секунда отделена от следующей бесконечною пустотой. Секунды идут так медленно, что можно все передумать, пока пройдет только одна. А думать нельзя, во всяком случае об  э т о м, о чем только и думается. Я ловлю себя на том, что нетерпеливо жду, когда, наконец, это произойдет. И нетерпение мое пугает меня.

«Что же это? — думаю я. — Чего я желаю? Что я — с ума сошел?»

— Леша! Ты меня слышишь, Леша?

Николай говорит спокойно, но я чувствую тревогу в его голосе. Я знаю, как он боится остаться один, я знаю, как он хочет слышать мой голос, голос отца, голос кого-нибудь из товарищей, голос человека того мира, от которого он уже почти оторвался и к которому он никогда не вернется. Коля уже так слаб, что не подыскивает повода для разговора со мной. Он только спрашивает: «Ты меня слышишь, Леша?» И как, наверное, у него замирает сердце от страха, что он не услышит моего ответа.

— Да, да, — говорю я. — Я здесь, Коленька, я прекрасно слышу тебя.

Потом наступает долгая пауза. Я сижу, не дыша.

— Коля, — говорю я. — Коля, ты там? Ты слышишь, Коля?

Молчание… Он не отвечает. Орудия бьют, вспышки освещают небо. Потом по проводу летит его голос. Он говорит торопливо и коротко:

— Бейте прямо по иве.

Вот  о н о. Думай — не думай, о н о, наконец, наступило. Я сижу, держа трубку в руке, и спазма сжимает мне горло, и, с трудом пересиливая себя, кричу я отцу:

— Он говорит, чтобы били прямо по иве!

Отец встает, подходит ко мне и берет трубку. Я смотрю на него, глупо надеясь, что он придумает что-нибудь. Не может быть, чтобы он не придумал, мой отец — умный, опытный человек, все умеющий и все знающий.

— Коля, — говорит отец. — Это я, мальчик. Что ты сказал?

Не разбирая слов, я слышу Колин голос в трубке. И я так хорошо знаю Колю, что угадываю неуверенность в его голосе, чувствую, как он немного стесняется.

— Да, — говорит отец. — Хорошо, мальчик.

Он кладет трубку и секунду стоит, опустив голову, сгорбившись, думая о чем-то своем. Орудия бьют, стена дома то ярко освещается, то исчезает в темноте, воздух вздрагивает, и в паузах я слышу обрывки команд, торопливую суету возле орудий. И пулеметы бьют теперь, не переставая. И торопливо щелкают винтовки. И когда вспышка освещает все вокруг, я вижу, что инженер Алехин плачет и шмыгает носом и вытирает ладонью слезы.

— Правее ноль ноль три, — говорит отец. — Двадцать шесть. — И добавляет, подумав: — Батарея, беглый огонь.

— Двадцать шесть, — повторяет Алехин, всхлипывая и шмыгая носом. — Батарея, беглый огонь.

— Огонь, — передают к орудиям.

Снаряды, свистя и воя, уносятся на тот берег, туда, где лежит Николай. Разрывы ухают вдали. И, поднеся трубку к уху, я долго не могу решиться спросить, боясь услышать молчание.

— Коля, — говорю я. — Ты меня слышишь?

— Да, Леша, — радостно отвечает он мне. Он, наверное, очень счастлив услышать мой голос. — Слышу. Передай папе, что так хорошо.

— Так хорошо! — кричу я. Невероятно странно звучит слово «хорошо».

Орудия бьют раз за разом, вспыхивает свет, воздух лопается, камень дрожит под моими ногами, и я дурею от блеска вспышек и грохота. Оглушенный и ослепленный, сижу я у аппарата, и только одно чувство попрежнему остро — неумолкающая, ноющая тоска.

Но вот орудия стихли. Короткая пауза. Тишина кажется удивительной. В полутьме мне виден Алехин. Он стоит на верхней ступеньке и вглядывается куда-то в даль, а потом, повернувшись, сходит вниз по ступенькам и садится, вялый и утомленный.

— Иве крону снесло, — говорит он тихо.

Отец смотрит на него бесконечно усталым взглядом и отворачивается. А я говорю в телефонную трубку тихо и неуверенно, боясь и предчувствуя, что ответа не будет:

— Коля! Ты меня слышишь, Коля?

Трубка молчит. Я повторяю еще тише:

— Коля, Ты меня слышишь?

Молча ко мне подошел отец. Он стоит совсем рядом и смотрит на меня неподвижными глазами. И Алехин подошел ко мне и тоже стоит, ждет.

— Коля? — спрашиваю я плачущим голосом. — Коля?

Трубка хрипит. Трубка тяжело дышит.

— Да, Леша, — медленно говорит Николай, — я тебя слышу.

Голос его доносится до меня глухо. Он медленно выговаривает слово за словом. Куда он ранен? Глупо об этом спрашивать человека, которого, быть может, через минуту разорвет на куски.

— Так хорошо, — медленно говорит Николай. — И нужно еще бить, они тащат еще понтоны.

Я повторяю слово за словом отцу. Он смотрит на меня глазами замученного животного, он словно спрашивает: неужели эти мучения будут еще продолжаться?

— По той же цели беглый, — говорит отец. Алехин глядит на него растерянно и, видимо, не может понять, что должен он делать. — Неужели вы не слышите, что вам говорят? — кричит отец громко и резко. — Почему не передаете команду?

— По той же цели беглый! — кричит Алехин.

— По той же цели беглый, — летит по цепи.

И опять освещается ярким светом стена, и лопается воздух, и летят, завывая, снаряды.

Я представляю себе сейчас место под корнем старой ивы. В десяти или двадцати шагах в полутьме пробегают полусогнутые фигуры, и слышны сухие, короткие команды на чужом языке. Николай, наверное, лежит в небольшом углублении и пригибает голову, чтобы не быть замеченным. Наверное, кровь натекла из раны, одежда прилипает к телу. Боль. И все кругом чужое. Люди, торопливо бегущие к берегу, команда на чужом языке. Жить осталось несколько минут, но ведь эти минуты еще остались. А мир вокруг уже чужой, и все знакомое и дорогое уже позади. И только эта тонкая ниточка провода, только голос, доносящийся оттуда, из того мира, в котором жил, в котором дорога каждая мелочь, в котором все так бесконечно хорошо.

Орудия бьют. Вспыхивает яркий свет и вздрагивает подо мною камень. Я слышу пулеметы. Винтовки начинают стрелять оживленнее и чаще. В паузах между выстрелами звучат команды и крики. Опять разыгрывается бой за переправу и опять начинают, не переставая, бить орудия. Отец кричит что-то Алехину, Алехин передает дальше. Замолкают винтовки и пулеметы. Я слышу «ура», оно кажется очень тихим после оглушающего грома стрельбы. Я слышу, но не понимаю, что происходит. Все важное сосредоточено сейчас в телефонной трубке. Я не знаю, что немцам не удалось накопиться на том берегу и что только два взвода, бешено паля из автоматов, перебираются через реку. Я ничего не знаю о великолепной контр-атаке кузнецов, которые одним броском опрокидывают эти два взвода в реку. Я пропустил момент, когда отец перенес огонь на самый брод. Я не вижу, как несколько раненых немцев, последние остатки двух взводов, выползают на тот берег. Для меня важно, что наступила, наконец, тишина.

— Коля, — говорю я, — ты меня слышишь? — Трубка молчит. — Коля, — повторяю я, — ты слышишь, Коля? Это я — Леша. Коля, ну что ты?

Я дую в трубку. У меня дрожат руки. Нужно успокоиться. Нужно минуточку переждать. Я жду минуту и две и снова говорю умоляющим, жалким голосом:

— Коля, ты меня слышишь? Ну, что же ты, Коля?

Трубка молчит. Я поднимаю глаза. В темноте по ступенькам спускается отец. Я сижу, маленький, жалкий, дрожащий, сжимая трубку в руке. Я ничего не говорю отцу, только протягиваю ему трубку. Он дует в нее долго и тщательно. Он поправляет ее около уха, все оттягивая момент, когда он ничего не услышит. Наконец он говорит:

— Алло. Алло. Коля, ты слышишь?

Он стоит и вслушивается в тишину. Потом тихо, неторопливо, бережно кладет трубку на ящик.

— Вот мы и вдвоем с тобой, Леша, остались, — говорит он.

Звонит Богачев, он, кажется, поздравляет отца.

— Да, — говорит отец — стреляли довольно точно. А у меня мой старший погиб, Богачев. — Отец вдруг усмехается. — Лежал под ивой, стрельбу корректировал, ждал, покуда родной отец пристрелит.

Он опять усмехается. И вдруг, оборвав разговор, когда в трубке еще звучит взволнованный голос Богачева, отходит от аппарата. Его большая фигура стоит у стены, и белесым пятном кажется мне в темноте поднятое кверху его лицо.

— Ты сейчас, Леша, пойдешь домой, — говорит он медленно, растягивая слова, — и скажешь матери.

Уже я слышу торопливые шаги и сдавленные голоса дружинниц, несущих раненых. Уже я слышу команды и разговоры бойцов и даже смех, дружный смех строящегося взвода. Я поднимаюсь по ступенькам и оставляю отца одного в этой яме у входа в подвал, где только он и телефонные аппараты, в одном из которых недавно еще звучал голос Коли.

Совсем темно. Расчеты суетятся у орудий. Трещат винтовочные выстрелы. Какие-то люди проходят мимо меня, переговариваясь приглушенными голосами. Я смотрю в небо. Оно совсем черное, и огромные звезды светятся и мигают. Ночью немцы не наступают. Мы все-таки выиграли этот день.

Орудия начинают стрелять

Мне рассказывал про этот день капитан Попов, часть которого стояла потом рядом с нами. Он вышел с остатками своего подразделения из-под огня и наконец получил возможность перевести дух. Остатки подразделения — так торжественно именовались шесть измученных красноармейцев, — которые хотели только спать и есть, поскребли по карманам и набрали табаку пополам с трухой. Они сели на откос шоссе и закурили. Мимо них шли группами усталые красноармейцы и командиры, присаживались, задремывали, вставили, соединялись в группы и расходились в разные стороны. Попов сидел и думал, куда деть две пушечки, которые они, неизвестно зачем, тащили с собой и оставили недалеко за сараем, как они говорили друг другу, для того, чтобы дать лошадям отдохнуть и поесть травы, а на самом деле просто надеясь как-нибудь от них отвязаться.

В это время по шоссе прошли трое: майор и два лейтенанта. Майор спросил, все ли это люди Попова или есть еще.

Попов ответил, что это все его люди.

— Орудий с вами тоже, конечно, нет? — спросил майор.

Попов ответил, что есть две пушечки там, за сараем, но нет снарядов. Майор заинтересовался и послал лейтенанта посмотреть.

— А вы пойдете со мной, — сказал он как бы между прочим.

Попов и его красноармейцы пошли с майором, и Попов уныло думал, что сейчас его будут распекать, но волноваться он был не в силах.

Они подошли к зданию маленькой станции, названия которой Попов не запомнил.

За станционным домиком сидело или лежало около ста солдат, очевидно, собранных на дороге, не знающих друг друга.

— Вот ваша рота, капитан, — сказал майор. — Дадите им отдохнуть часика три, а потом поведете обедать. Кухни приедут вон туда. Видите большой двухъэтажный дом? И штаб вашего полка там помещается. Спросите майора Лихачева.

Майор простился и ушел. Сразу же, как только он скрылся за поворотом дороги, Попов вспомнил, что ему о многом нужно его спросить. Нужно выяснить, что с его старой частью, будет ли приказ об откомандировании.

Но майора уже не было.

Попов прилег вздремнуть, а проснувшись, очень испугался, что опоздал к обеду, и начал торопливо строить людей. Люди строились охотно, потому что всем очень хотелось есть, и еще потому, что кончались бессмысленное мотание и неизвестность и жизнь входила в какую-то норму.

Кухни, действительно, стояли около дома, и роту Попова накормили беспрекословно. По дороге Попов, между прочим, встретил свои, пушки. Чужие ездовые погоняли отдохнувших лошадей, а на задке одной из пушек сидел лейтенант, приходивший вместе с майором. Лейтенант узнал Попова и помахал ему рукой.

Вместе с ротой Попова обедало еще несколько рот. Командиры собрались вместе, и когда первый голод был утолен, один из них, опустив ложку в котелок, спросил у Попова:

— Слушайте, а вы знаете свою роту?

— В первый раз сегодня увидел, — ответил Попов.

Командир засмеялся. Он был молодой и, несмотря на форму, до очевидности штатский человек.

— Смех, честное слово, — сказал он. — Встретил меня какой-то капитан, подвел к какой-то толпе людей: вот, — говорит, — пожалуйста, ваша рота.

Остальные командиры молчали, но, так как они не выразили удивления такому способу формирования части, было очевидно, что и с ними произошло что-нибудь вроде этого.

После обеда начались назначение командиров взводов, командиров отделений, проверка винтовок и патронов, поиски ночлега, потом какой-то лейтенант позвал Попова, назвав его командиром третьей роты, к командиру полка, и Попов понял, что его рота уже имеет номер.

У командира полка говорили опять-таки о хозяйственных делах, и поздним вечером, когда Попов вернулся к роте, он думал, где получить завтра повозки, кого с утра послать за патронами, и о тысяче других мелких и обыкновенных дел.

Начинался нормальный военный быт. Кошмар недавних дней, растерянность, бессмысленное блуждание по дорогам отошли далеко.

Когда ранним утром Попов вел свою роту на указанную позицию, он увидел в поле длинную линию очень близко стоящих друг от друга орудий. Одно показалось ему знакомым, и, подойдя поближе, он действительно узнал по нарисованной на стволе черной стрелке вытащенную им пушку. Стрелку эту нарисовал бывший живописец — специалист по вывескам, — служивший в расчете наводчиком.

Отстав от роты, Попов разговорился с молодым лейтенантом-артиллеристом, судя по разговору, — студентом или инженером. Лейтенант рассказал, что линия орудий тянется почти непрерывно километра на три. А сзади, двумя километрами дальше, стоят пушечки побольше, и их — тоже туча.

Лейтенанту, видимо, нравились слова «пушечка» и «туча». Он рассказывал, что все разрозненные и потрепанные батареи собрали вместе, рассортировали и выстроили.

— Здесь туча пушечек поменьше, — говорил лейтенант — там туча пушечек побольше. Они как ударят все вместе, так это, знаете, веселый будет разговор.

Он был возбужден всем происходящим. Он курил папиросу за папиросой и говорил торопливо, с удовольствием глядя на длинную линию пушек, которые, как насекомые, сели на хвосты и подняли хоботы кверху. После безнадежности последних дней, сумятицы, неразберихи и хаоса ему, наверное, особенно было приятно чувствовать себя энергичным, сильным, полезным человеком. Попов догнал роту и передал свой разговор с артиллеристом трем лейтенантам, которые командовали у него взводами. Лейтенанты слушали молча, а потом один из них спросил:

— Может, товарищ капитан, будет перелом? Как вы думаете? А?

К вечеру все, что могло стрелять, было собрано и подремонтировано. Здесь были маленькие пушечки, которые мог везти один человек, и огромные орудия, стоящие на бронированных платформах. А по широким асфальтированным шоссе, по извивающимся грунтовым или неровным булыжным дорогам шли заново сформированные роты и батальоны.

Шофер Голенков, который впоследствии возил снаряды батарее отца, рассказывал мне:

— Велели мне ехать за снарядами. Я думал, куда-нибудь на склад, — ан, нет, оказывается, на завод. Лейтенант наш мне объяснил, что, мол, теперь батарея наша прикреплена к этому заводу и будем мы оттуда непосредственно получать снаряды.

Ладно. Поехал. Приехал, когда стало смеркаться. Велели мне подъехать к самому цеху. Я поинтересовался, заглянул внутрь. Внутри светло, на станках снаряды вертятся, тут их обтачивают; тут же укладывают в ящики. Как я подъехал, стали ящики на машину грузить. Я поинтересовался. «Вы, что ж, — говорю, — многие батареи обслуживаете или нашу только одну?» — «Что ты, — говорят, — у нашего цеха таких батарей двадцать четыре, и рассчитываем мы так, чтобы они трое суток без перерыва стреляли, так что мы все это время с завода и не уйдем».

Я поинтересовался. «Вы, что ж, — говорю, — как рассчитываете, сколько снарядов на батарею?» — «А мы не рассчитываем, — сколько расстреляют, столько и ладно». Нагрузили машину, ко мне начальник цеха подходит. «Ты, — говорит, — передай своему командиру, что пусть стреляет, не беспокоится. Мы, если нехватит, поднатужимся, еще подкинем». Пока я с ним говорил, другая машина подъехала. Как будто знакомая. Я поинтересовался. Оказывается — с соседней батареи и тоже за снарядами. Когда я отъезжал, машину уже почти доверху нагрузили.

Все эти трое суток Голенков ездил на завод каждые два часа. Он задремывал минут на пятнадцать только во время погрузки и разгрузки. Начальник цеха как-то пришел поглядеть, как грузят машину, присел на ступеньку и тоже заснул. Еле его потом добудились.

И для того, чтобы собрать и свезти в одно место остатки батарей, заново организовать расчеты, наладить непрерывный поток снарядов, остановить отступающие части, привести их в чувство, успокоить, дать опомниться и прийти в себя, — нужны были минуты и часы, те самые, которые выигрывали литейщики, умирая на школьной площадке, и кузнецы, разбившие противника у Дома инженеров, и Николай, направивший огонь орудий прямо на старую иву.

Я не думаю, чтобы кто-нибудь из наших заводских, сражавшихся около школы или около Дома инженеров, отдавал себе отчет, почему, собственно говоря, так важно продержаться именно этот день. Они просто сражались, как умели, не жалея себя, и радовались, когда настала ночь и они стояли на прежнем месте. Они радовались тому, что день прошел и ночью будет спокойнее, и, значит, выиграны уже сутки. Они радовались, не зная общего хода событий на фронте, потому что шестым чувством членов огромного коллектива они постигали огромность сил, пришедших в действие за их спиною, медленный ход дружественного времени, гигантскую важность каждой отвоеванной минуты, в течение которой растет и крепнет эта великая сила, начисто опрокинувшая простую арифметику, которая в то время была против нас.

Темная дорога под звездным небом

Мы привыкли видеть над собой небо. Мы видим его голубым, серым или черным, полукруглой поверхностью, по которой проходит солнце, ползут облака, на которой мерцают звезды. И очень редко чувствуем мы третье измерение неба — глубину. Никогда еще я не ощущал ее с такой ясностью, как в тот вечер, когда, поднявшись по лестнице, я стоял в саду и, подняв голову кверху, изнывал от тоски, горя и одиночества.

Неба не было надо мной. Была бездонная даль, пустота, бесконечность, пространство. Я впервые увидел, что звезды совсем не рассыпаны по черной поверхности, — что одни из них ближе, другие дальше, третьи так далеко, что их с трудом можно заметить.

В темном саду Дома инженеров звучали обрывки приглушенных разговоров, неожиданный смех, шаги на гравии дорожек. Как будто кончилось гуляние, и погасили свет, но не расходятся последние гуляющие, не могут расстаться с прохладной осенней ночью. За кустом вспыхнула на секунду спичка, осветились два лица, и, когда спичка погасла, остались мерцать в темноте два огонька папирос. Я обошел дом и через открытую калитку вышел на шоссе. В темноте рядом со мной шли и разговаривали люди. Я не разбирал слов и не узнавал людей. Как будто издалека, отделенный пустым пространством от всего остального мира, видел я движение черных теней, слышал я непонятные мне слова. Поэтому я не заметил, что людей вокруг меня становилось больше и больше и я оказался в центре толпы.

Чья-то рука взяла меня за плечо.

— Володя! — Старушечье лицо вплотную приблизилось к моему лицу. — Ох, голубчик, прости — обозналась. — Старуха прошла дальше, и при неясном свете звезд я увидел, что много людей шло по дороге, вглядываясь во встречных и неуверенно окликая их. А навстречу женщины вели под руки медленно шагающих мужчин и говорили с ними успокаивающими, ровными голосами. Матери, жены, отцы и дети выходили встречать сыновей, мужей и отцов.

— Кузнецова, Кузнецова! — неслось по дороге. — Где Кузнецова? — спрашивали рядом со мной. — Только что была здесь. Кузнецова! Где ты там?

И вот люди стали расступаться. И стремительно между двумя шеренгами молчаливых людей прошла, почти пробежала женщина.

— Где? Где? — спрашивала она, и в голосе ее были слезы.

— Сюда, — объясняли ей. — Ах, господи, ну куда ты пошла?

Две девушки-дружинницы вели под руки высокого человека, который медленно переступал ногами и порой покачивался от слабости. Кузнецова так растерялась, что, стоя совсем рядом с мужем, кинулась к чужому человеку, какому-то старику, который испуганно забасил:

— Что ты, что ты! Какой я Кузнецов, — я Ветошкин.

В толпе засмеялись, а Кузнецова в это время уже нашла мужа. Она подбежала к нему и тоже засмеялась и сказала сквозь слезы:

— А я-то тебя все ищу.

Одна из дружинниц отошла, и Кузнецова взяла мужа под руку.

— Я-то тебя все ищу, — повторила она, еще не понимая, о чем нужно спрашивать.

За ней стоял мальчик лет десяти и так, наверное, волновался и стеснялся, что не мог слова сказать. Он подходил к отцу то с одной стороны, то с другой и, наконец, пристроился рядом с матерью. Кузнецова вспомнила самое важное, что надо было ей выяснить.

— Сильно ранен? — спросила она. — Куда? В ногу?

— Пустяки, — ответил Кузнецов. — Выше колена. Через неделю выздоровлю.

— Ну, ну, — сказала Кузнецова и всхлипнула. — Ну, ну. А я-то все передумала.

Вторая дружинница, заметив мальчика, спросила его — сумеет ли он вдвоем с матерью довести отца до дому. И когда Кузнецова ответила, что сумеет, дружинница сказала, что пойдет обратно, потому что может еще понадобиться.

— Да, да, — сказала Кузнецова. — Иди, иди, голубушка. — И почему-то поцеловала ее. И жена и сын повели отца, и разговаривали с ним, и я не слышал слов, но слышал в голосах и смех и слезы. И они исчезли в темноте.

А уже дружинницы вели под руки новых и новых людей.

— Кого ведете? — спрашивали в толпе.

— Алексеенко, — говорила дружинница.

— Алексеенко, — повторяли встречавшие, — Алексеенко ведут.

— Где? где? — раздавался женский голос. — Сеня, ты? — И снова женщина бросалась к чужому человеку. И, наконец, она находила мужа, и дружинницы передавали ей его с рук на руки. И дети стояли вокруг и молчали. И семья за семьей уходила в темноту. И все новых людей под руки выводили дружинницы.

Некоторых окружала толпа. Маленький Коновалов рассказывал про атаку турбинщиков, и жена никак не могла увести его, потому что он весь горел возбуждением прошедшего дня.

— Ну и как? — спрашивали его старики. — Сейчас как? Твердо?

— Сейчас-то твердо, — говорил он убежденно. — Сейчас-то им ходу нет. А то, понимаешь, они как рванут, ну, я, понимаешь, думаю: мать моя родная, — пропадает наша телега! А тут меня Лешка Ветошкин спрашивает…

— Лешка Ветошкин? — раздался голос в темноте. — А ты, Вася, вместе с Лешкой был?

Это спрашивал старик Ветошкин, тот самый, к которому бросилась Кузнецова. Коновалов хмуро посопел и замолчал.

— А Лешка там остался? — продолжал старик.

Коновалов молчал, и все уже понимали, что Ветошкин погиб, — кроме старика, который не мог представить себе, что сына нет уже на земле. Но вот наконец молчание испугало его. Он откашлялся и спросил совсем другим голосом.

— А что, нехорошо с Лешей?

— Не надейтесь, Андрей Иванович, — сипло сказал Коновалов. Помолчал и добавил: — Не надейтесь, Андрей Иванович.

Я шел и шел по шоссе, и в темноте толпился народ. Но сюда еще не доходили раненые, и я, может быть, был первым, пришедшим оттуда.

— Кто это? — окликнули меня.

Я отозвался:

— Федичев.

— Ну что? — полетело со всех сторон. — Как там?

— Стоят, — ответил я.

Меня окружили. Я не узнавал знакомых. Я все еще был как в тумане.

— Ну, что? — медленно тянул кто-то из стариков. — Как вообще? — Он не находил слов. — Твердо стоят? Остановили совсем?

— Не знаю, — сказал я.

Я чувствовал, что не могу сейчас объяснять, где остановились немцы и каковы наши позиции. И вдруг старуха Луканина взяла меня за плечо.

— А мои тебе, Леша, не попадались? Видел, наверное, моих пятерых? — Она так сказала: «Моих пятерых», что я понял, как она гордится тем, что их пятеро, — целых пятеро!

— Брата моего, Колю, убили — сказал я тихо.

Я сказал это потому, что, когда я вспомнил ее сыновей, меня охватила такая тоска, так ясно представил я себе убитого Николая, что ни о чем не мог уже говорить. Это спасло меня от расспросов. Кругом замолчали.

— Эх, Коля! — сказал кто-то из тех, наверное, кто хорошо его знал. Я не мог стоять, я должен был двигаться. Ничего не сказав, я пошел дальше, и толпа расступилась. Я далеко ушел по шоссе, и шоссе опустело. Оно тянулось, широкое, гладкое, под мерцающими звездами, под бесконечной черной холодною пустотой. Край неба вспыхнул и погас. Далеко где-то лопнул воздух, и над моей головою проплыл, подвывая, снаряд, и тяжело ухнуло.

Женщина сидела на краю дороги и плакала. Я подошел и сел с ней рядом. Я не узнавал ее в темноте и не старался узнать. Я не видел даже — молодая она или старая.

«У нее погиб муж или сын, — думал я, глядя вперед, на черное огромное поле, — ей тоскливо, вот она сидит одна и плачет и вспоминает, какой был он хороший и как она любила его. А мир лежит перед нею. Спят сады, ветер в листве шелестит; звезды наверху, одни ближе, другие далеко-далеко. Мир, в котором жить и дышать, который чувствовать, которому радоваться».

Женщина плакала со мною рядом. А я угадал в мире, раскинувшемся передо мною, такой голод по счастью, такое страстное, всепобеждающее желание счастья, что смерть Николая представилась мне яснее, понятней и проще. Мне показалось, что мир весь дышит одним непреодолимым желанием счастья, что мир весь напрягся, весь сосредоточился в этом и что погибнуть за это вовсе не значит уйти из мира, это значит — слиться с миром, соединиться с ним.

Я шел по дороге, ветер дул мне навстречу и освежал горящее мое лицо. Меня обступали дома. И вдруг, подняв голову, я увидел знакомую площадь и проходную, и вот я уже шел по заводским дворам, знакомой дорогой, к знакомому цеху.

Лампы с железными колпаками свисали с потолка. Мало людей было в цехе. Кто пошел домой немного поспать после того, как сообщили, что наши выстояли и бой затих, кто ушел туда, на дорогу, узнать что с родными. Только несколько станков продолжали работать, только несколько стариков, освещенные лампами, возились над тисками или направляли острые сверла на металл. Я подошел к деду. Он посмотрел на меня из-под очков, и я почувствовал, что он уже знает. Он выключил станок, и мы с ним молча пошли к выходу. По-прежнему пуст и темен был двор завода. Попрежнему, как сутки назад, в темноте угадывались молчаливые стены цехов. Дед говорил, глядя поверх зданий, в черную пустоту, в которой висели звезды:

— У Андроновых пять человек погибло в революцию и в старозаводскую оборону двое. Надо бы старикам погибать: нам легче и не так уж нас жалко, — мы свое дело сделали. Но нет, погибают самые молодые, самые крепкие, самые лучшие. Наверное, такой закон, чтобы отдавать самое дорогое. Что отец, молчит?

— Молчит.

— Так и должно быть. Ничего не поделаешь. Отец твой лучше меня. Николай, наверное, лучше отца был бы. Убивают наших…

И тут вдруг дед засопел носом. Он снял очки, вытер слезы и надел очки снова.

— Лучше бы нам, старикам, погибать, — сказал он. — Мы свое дело сделали, и солдат из нас уже не получится. Ну, иди, иди домой. Мать хотела туда к вам бежать, да я удержал. Сказал, может, вы придете голодные, а ее дома и нет. Пошла ужин готовить.

Я встал и пошел заводским двором к воротам, а дед остался сидеть на скамейке, — маленький старичок, один под черною пустотой, под звездным бездонным небом.

Мы с Николаем идем по улице

И вот я снова иду с Николаем по улице, и снова он рассказывает мне спокойно, неторопливо, негромко про встречи с людьми, про свои мысли, про завод. Ясно слышится мне его голос.

— Видишь ли, Леша… — говорит он.

Всегда, когда я его о чем-нибудь спрашивал, он думал, а потом обязательно начинал: «Видишь ли, Леша…» Он рассуждал. Он никогда не говорил уверенно. Казалось, он размышляет вслух. Казалось, он сам вместе со мной ищет ответа на заданный вопрос.

— Видишь ли, Леша, — говорил он, — я думаю, что…

О людях он говорил так же.

— Я думаю, что он дурной человек… Мне кажется, если б он честно поступал, он бы не сделал этого…

Вот он кладет мне руку на плечо, широкую ласковую свою руку.

— Огорчаешься, мальчик? — спрашивает он чуть насмешливо и так бесконечно дружелюбно, что, еще не утешившись, я уже чувствую: не так все ужасно, как мне казалось.

Какие пустяковые бывали у меня огорчения и как он всегда серьезно к ним относился! Набезобразил я в школе — велели вызвать отца. Мне и страшно, и стыдно, и тоскливо. Взял без спроса отцовскую пилу — напилить сосенок для шалаша, — сломал и не знаю, как признаться. Проиграл десять рублей в свайку — рассчитываться нечем, а ребята грозят избить.

— Огорчаешься, мальчик? — Широкой рукой он треплет мне волосы. — Ничего, придумаем что-нибудь. Только с этими ребятами, пожалуй, не стоит больше в свайку играть. Они, наверное, нарочно тебя завлекают, а потом, может быть, смеются. Скажи им, чтоб до завтра обождали. У меня завтра получка.

«Огорчаешься, мальчик?»… Его-то никто не трепал по волосам, никто не говорил: «Ничего, придумаем что-нибудь».

Свои-то горести он нес один, — веселый, ласковый к людям. Как ему трудно было, когда Ольга к Пашке уехала. Разве он в чем-нибудь изменился? Такой же был спокойный и ровный, как всегда.

«Огорчаешься, мальчик?»

«Коля! Сегодня у меня настоящее горе. Ты убит, и никто мне не скажет: «Видишь ли, Леша, я думаю…» А мне очень важно знать, что ты думаешь о каждом моем поступке. Я ведь многого не знаю и с людьми всегда ошибаюсь и поступаю не так, как следует. Мне нужен мой старший брат. Я привык, что ты всегда со мной, когда мне трудно и плохо. Я знаю, что сейчас нехорошо думать об этом, но что мне делать? Я горюю о тебе, потому что не знаю, как мне жить без тебя. Я не могу сейчас думать о том, как ты погибал, что ты чувствовал, какую боль, какой ужас, какую предсмертную тоску. Мне только нужно, чтоб ты погладил меня по голове и сказал: «Огорчаешься, мальчик? Ничего, что-нибудь придумаем».

Ничего не придумаем, Коля. Смерть. Конец. Точка…

Вот я снова иду с Николаем по улице и чувствую руку его на плече и слышу его голос и, если бы не было так темно, наверное, увидел бы дружескую его улыбку. Так ясно я чувствую его рядом со мной, что хочется мне рассказать ему о своем горе, посоветоваться, как быть, и попросить помощи и утешения. Я, вздрогнув, останавливаюсь. Вспоминаю, что оттого-то я и задыхаюсь от горя, оттого-то и мучит меня тоска, что нет на земле старшего моего брата, нет на земле Николая.

В мире темно. Черная улица лежит предо мной. Пригнувшись к земле, стоят одноэтажные дома. Наглухо закрывшись, будто зажмурившись, будто втянув головы в плечи, они терпят страх, темноту, войну…

Людей на улице нет. Холодные звезды зябнут в высоком небе. Мир пуст и мертв. Может быть, война, как чума, выжгла на земле все живое.

Пуст и холоден мир. Не страшно ли будет тебе, Коля, лежать в этой ледяной мертвой земле? Вот на мгновение освещается красным светом край черного неба. Свет сразу меркнет, и над моей головой, медленно рассекая воздух, как дракон неизвестной породы, как последнее живое существо на мертвой земле, как последний обитатель холодного мира, шумя проплывает снаряд. Снова вспышка яркого света и грохот разрыва. Гул прокатился по мертвым улицам и затих. И снова мир мертв.

— Что же можно придумать, Коля? Какие силы нужны, чтоб все это пережить, не потеряться, не впасть в отчаяние, не побежать?

— Видишь ли, Леша, — говорит он мне, — я думаю, что…

— Я знаю, Коля, ты можешь не говорить. Это я так только, от горя немного ослаб, ну и полезло в голову всякое. Я знаю, как ты умирал, Коля. Что ты можешь сказать убедительней и прекрасней этого?

Так я шел по черной, пустынной улице и разговаривал с покойным моим братом, и когда дошел до нашего дома, остановился и почувствовал, что нет у меня сил открыть дверь.

Как я скажу матери?

Я знал, что стоит мне задуматься об этом, и я ни за что не решусь войти. Не думая, не рассуждая, я толкнул дверь и вошел.

Мать ждала меня. Она накрыла на стол, приготовила постель. Сразу из темного, мертвого мира я попал в мир светлый, живой, в мир, согретый человеческим дыханием, теплом человеческих рук. Горела лампа над столом, на столе стоял прибор, и маленький чайник был накрыт теплым чехлом. Мать сидела у стола, накинув на плечи шерстяной платок, и вязала шерстяные варежки. Дергалась нитка, и клубок шерсти медленно перекатывался по полу, как будто невидимый котенок осторожно шевелил его лапкой. Очки сползли у матери на самый кончик носа; нагнув голову, она посмотрела на меня поверх очков и улыбнулась.

— Пришел, — сказала она, — ну, вот и хорошо. Устал очень? Поешь скорей и ложись. Если хочешь, можешь вымыться. Я тебе нагрела воды.

Я повесил фуражку на гвоздь и сел к столу.

Как я скажу матери?

Она подошла к печке, налила в тарелку супа и поставила передо мной.

— Картошку я снесла в погреб, — говорила она спокойно и ласково. — Очень хорошо, что ты ее накопал. Ты вернешься с работы, отец или Коля вырвутся, — наверное, их иногда отпускать будут, — Оля прибежит, всегда есть чем накормить. И пожарить можно и суп сварить.

Она села и снова взялась за спицы. Казалось, она не замечала ни моего молчания, ни измученного моего лица.

— Все-таки суп с картошкой — это совсем другое дело. Как бы ты там ни варил, — хоть с крупой, хоть с мясом, хоть с капустой, а без картошки настоящего вкуса в супе нет.

Я ее видел насквозь, старуху. Она хитрила. Она нарочно не обращала внимания на то, что вид у меня измученный, на то, что я молчу. Она считала, что чем тяжелее приходится мужчинам, тем женщина должна быть спокойнее. Пусть за стенами нашей квартиры война, — хоть на несколько часов человек должен забыть об этом. Дома должно быть так, как будто на земном шаре все совершенно благополучно.

Спицы неторопливо двигались в ее руках.

— Марья Николаевна приходила, — рассказывала, она, — посидели с ней, поболтали. У нее тоже хозяин в батальоне, а Маша дружинница. Письмецо ей пришло от Василия. Он жив, здоров. Веселое письмецо такое. Пишет: «Держись, мать, может, скоро увидимся».

У нее порвалась нитка, и она, подняв концы к свету, завязала узелок.

Опять, рассекая воздух, шурша и посвистывая, над домом проплыл снаряд и разорвался где-то неподалеку. Гул прокатился по улицам и затих.

Спицы снова задвигались в руках матери, и клубок шерсти пошевелился, будто невидимый котенок вытянул лапку и тронул его.

— Мама, — сказал я, — ты, когда ходишь по улицам, мечтаешь о чем-нибудь?

Она посмотрела на меня поверх очков.

— То есть о чем?

— Ну, вот видишь, я, например, когда иду по улице всегда представляю себя кем-нибудь. Как будто я совершил какой-нибудь подвиг, что-нибудь сделал полезное для людей. Как когда, — что́ в голову приходит.

Мать усмехнулась, немного смущенная.

— Бывает, конечно, — сказала она. — Бывает, и представляешь себе. Вот Колю я, например, почему-то все себе представляю знаменитейшим доктором. Будто какой-то человек очень болен, и все уж совсем отчаялись его вылечить. И вот летит, летит самолет. Везут знаменитого доктора Федичева. Все волнуются — успеет он или не успеет. Он входит в комнату, подходит к больному. Все ждут, затаив дыхание. И вот он назначает какое-то новое лечение, которое он сам придумал. Все боятся. Рискованный способ! И вот — совсем как чудо, — больной начинает легко дышать и открывает глаза. — Мать засмеялась. — Тут я почему-то всегда представляю себе, будто жена больного подходит и целует ему руку. Он, конечно, вырывается, говорит: «Что вы, бросьте», а она плачет от радости и целует ему руку.

— А о себе, мама, — спросил я, — ты разве не мечтаешь?

Мать усмехнулась.

— Нет. В молодости мечтала, и то больше про мужа, — что будет он у меня необыкновенной честности человек и все его будут уважать и любить. А теперь вот про сыновей. — Она помолчала и опять усмехнулась. Ей было и приятно говорить об этом, и немножко совестно.

— А ты никогда не представляла себе, мама, Колю военным героем? Будто он совершает какой-нибудь подвиг, может быть, в страшном бою побеждает врагов, может быть, целую дивизию спасает…

Снова у матери порвалась нитка, в снова она, подняв ее к свету, завязала узелок. Снова забегали спицы и клубок на полу зашевелился. Мать усмехнулась.

— Нет, военным героем я никогда его себе не представляла. Наверное, матери никогда не мечтают о сыновьях-военных. Знаешь, ведь хочется, чтобы сын был счастлив и долго жил.

Я положил ложку. У меня не было сил сказать матери.

— Сыт? — спросила она. — Подожди, я кое-что еще припасла.

Она улыбнулась счастливой улыбкой, положила варежку на стол и прошла на кухню. А я чувствовал, что не могу больше. Я боялся заплакать. Я встал и, не раздеваясь, лег на кровать. Мать возилась на кухне, потом она вошла.

— Вот, — сказала она торжествующе. — Лепешки. Не простые лепешки, — с медом. На рожденье отца, когда мед купили в колхозе, я в баночку отлила и спрятала про запас. Сегодня стала искать — нигде нет. Дай, думаю, в погреб схожу. И верно, — стоит на полке, в самом темном углу.

Я закрыл глаза и притворился спящим.

— Заснул, — сказала мать. — Устал. Ну, ничего, проснется — поест.

Она села на стул, и снова спицы забегали в ее руках.

Я чуть-чуть приоткрыл глаза и смотрел на нее. Вот она сидит, бедная. Днем, наверное, стояла в очереди, успокаивала молодых, пугавшихся, когда свистели снаряды, целый день хлопотала, чтобы получше меня накормить. Представляю себе, как она обрадовалась, найдя мед. Как хитро улыбалась, предвкушая мое удивление, беспокоилась, хорошо ли поднимется тесто. Суетилась, наверное, в кухне и думала, что сегодня счастливый день — и мед пропавший нашелся, и тесто хорошо подошло. Наверное, пришла в хорошее настроение и представляла себе, как все обойдется: разобьем немцев, кончится война, муж и сын вернутся из батальона, снова будем пить вечером чай, гости придут…

Как мало нужно человеку, чтобы быть счастливым! Вот она сидит, старая женщина, в двух километрах от нее сражаются муж и сын, снаряды рвутся у входа в булочную и кооператив, скоро зима наступит, морозы начнутся, немцы совсем рядом. Молодец все-таки старуха! Понимает, что надо терпеть, и терпит. И даже не только терпит — хлопочет, работает, надеется, радуется. Я зажмурил глаза. Как я скажу ей, что убит Николай?

Я долго лежал, зажмурившись, и мне хотелось стонать от беспросветной и безнадежной тоски. Потом я открыл глаза, потому что скрипнула дверь и в комнату кто-то вошел.

Отец приходит за сыном

Отец мой стоял в дверях, опустив голову, и исподлобья смотрел на мать. У него было очень усталое лицо. Не снимая фуражки, он подошел к столу и сел. Мать, увидя его, улыбнулась.

— Пришел, — сказала она, — ну, вот и хорошо. И Леша дома, и ты. Что, тебе увольнительную дали? Надолго?

Она отложила варежку, сняла очки и встала.

— А у нас есть чем тебя угостить. Ничего особенного, конечно. Простые лепешки, но с медом. Помнишь, мы на твое рожденье в колхозе купили? Я тогда в баночку отлила и спрятала… Чаю свежего заварила. Такого, как ты любишь. Крепкий чай и лепешки с медом!

Она суетилась. Она ходила по комнате, принесла чайник из кухни, поставила чашку на стол, потом пристально посмотрела на отца.

— Очень устал? — спросила она ласково. — Ты сними сапоги. Дай я тебе помогу. А если хочешь, можешь вымыться, у меня горячая вода есть. Я Леше согрела, да он мыться не стал, поел и заснул. Устал очень мальчик. Раздевайся, Алексей Николаевич, вымоешься горячей водой, белье переоденешь.

Отец поднял на нее глаза. Она остановилась.

— Алексей Николаевич, что с тобой? — Отец молчал. — Случилось что-нибудь? — Отец молчал. — Что такое? С Колей? Да? Ты не бойся мне говорить. Он ранен?

Отец молчал. Мать сразу стала какой-то особенно деловитой. Ей казалось, что нужно что-то предпринять, она думала, что нужно пойти в госпиталь, может быть, утешить раненого, побыть около, пока ему операцию будут делать, чтоб мальчику было легче. Она собрала все свое мужество, а у нее хватало мужества, у старухи! Она, наверное, готовилась и отца утешать, у нее, может быть, была мысль, что Колю искалечило, оторвало руку или ногу. Ничего, и это можно перенести. Надо пойти успокоить, объяснить, что и без ноги люди живут и работают.

Отец молчал. Он смотрел мимо матери.

— Что ты молчишь? — почти шопотом спросила она.

Отец еще больше отвернул лицо.

— Убит? — сказала мать.

Отец молчал.

Я открыл широко глаза, я даже приподнялся на постели. Отец сидел попрежнему, положив руки на колени, а мать как-то осела, стала меньше. Я впервые увидел, что у нее узкие плечи, и с удивлением подумал, какая она слабенькая. Слезы текли по ее лицу.

— Коля! — сказала она и опять замолчала, и снова наступила тишина.

В углу верещал сверчок, тикали монотонно часы, в репродукторе негромко стучал метроном, отсчитывая секунды войны.

— Коля! — сказала мать. Она задыхалась, слова вылетали прерывисто, минутами казалось, что больше она не сможет уже говорить. — Почему он? Почему именно он? Ведь он был такой ласковый, такой тихий. Мухи никогда не обидит. Бывало, самому худо, — а он смеется и шутит, чтоб я за него не огорчалась… И такой работник хороший, и мастера говорили, и Калашников, и товарищи его все любили. Господи, ну почему он?

Она замолчала. Отец сидел неподвижно, глядя в одну точку. Мне было видно его лицо. Какое оно было усталое! Мне показалось, что отцу много сот лет, что у него за плечами целые столетия горя. Где-то треснула половица, что-то зашуршало на кухне, — может быть, пробежала мышь или таракан прополз за обоями, — и снова была тишина, и комната наша была такая же, какой бывала три месяца тому назад, в бесконечно далекое мирное время, когда отец читал, а мать вязала или чинила белье и молча, порой, улыбалась неторопливым своим мыслям.

— Почему он? — снова заговорила мать. — Почему ему не было в жизни счастья? Другие любят, и женятся, и няньчат детей, и если что, так дети хоть остаются.

Слезы текли по ее лицу и падали на теплую вязаную ее кофту. Потом у нее сморщились щеки, и слезы побежали быстрее, и лицо стало жалким, маленьким, и она застонала, и ладонями сжала виски, и закачала головой быстро, быстро, вправо и влево, вправо и влево.

Отец вздохнул и выпрямился на стуле. Мать опустила руки и стихла.

— Вот и нет нашего старшего, Алексей Николаевич, — сказала она, и снова лицо у нее скривилось. — Он мучился? — спросила она.

— Не знаю, — ответил отец.

Он встал, снял фуражку и провел рукою по волосам. Мать подняла глаза и вдруг тоже встала.

— Ты еще мне не все сказал, Алексей Николаевич? — запинаясь, спросила мать. Она смотрела на него прямо в упор, и он отвел глаза.

— Ну, что еще? — тихо спросила мать, вся дрожа. — Ведь ты же здесь, с тобой ничего не случилось. И Леша здесь.

Она смотрела ему в лицо и требовала ответа, а отец избегал ее взгляда. Я весь дрожал от томительного чувства чего-то неожиданного, что нависло над нами и должно было разразиться. И вот я увидел, что отец повернул голову и глаза его остановились на мне. Мать стояла неподвижно. Кажется, она не дышала. Она проследила за взглядом отца и мелко затрясла головой.

— Нет, нет, — быстро зашептала она. — Ты не это хотел сказать. Правда, ведь не это? — Она говорила жалобно, умоляюще, сама не веря в то, что она говорит. Снова отец отвел глаза и перевел дыхание.

— Надо, мать, — сказал он. — Голос его звучал тоскливо и уверенно. — Надо! — повторил он.

У матери распрямились плечи и поднялась голова. Она снова была статной, энергичной женщиной, какой я ее знал с детства.

— Нет, — сказала она. — Я его не отдам.

Она подошла к кровати, на которой я лежал, и заслонила меня от отца. Снова отец глубоко вздохнул и сказал, не глядя на мать:

— Надо.

— Ему ведь пятнадцать лет, — говорила мать. — Таких не берут в армию. Ведь он еще совсем мальчик. Ему еще в рюхи играть. Он, наверное, и винтовку-то не поднимет.

Отец стоял высокий, немного неуклюжий. Я даже не знаю, слушал ли он мать. Он думал о своем, он был поглощен одной неотступной мыслью.

— Алексей Николаевич, — сказала жалобно мать. — Ведь мы с тобой только что потеряли старшего сына. Ведь нельзя же требовать все. — Отец молчал. — Я пойду к Богачеву, — сказала мать, — я спрошу его: где это сказано, чтобы дети шли воевать? Где записан такой закон? У нас Николай погиб. Мне нелегко, Алексей Николаевич, я уже отдала сына. А этот ведь маленький. Могу я оставить себе маленького?

— Надо, мать, — упрямо повторил отец.

— Как ты смеешь говорить? — сказала мать. — Разве ты не отец, разве это не твои дети? Нет такого закона, чтоб в пятнадцать лет итти воевать. Это ты выдумал, потому, что тебе все равно. Ты жестокий человек, Алексей Николаевич! Подумай сам, ведь Леша еще не оперился, ты его еще учить должен, защищать должен, а ты его сам под огонь тянешь. Нет, я не отдам тебе Алексея! Я уже отдала старшего. Если все страдают, пускай страдаю и я. Но мальчика я не отдам.

Мать уже не просила, она требовала. Она высоко подняла голову и прямо смотрела на отца. Снова наступило молчание. Тикали часы, и не в такт им тикал метроном, отсчитывая секунды войны. Мать стояла уверенно и твердо, заслоняя меня от отца. Отец глядел в сторону, попрежнему думая о своем. Потом он глубоко вздохнул и заговорил негромко, неторопливо, часто останавливаясь, подыскивая слова:

— Видишь ли, мать, Николай, понимаешь, так погиб. Он у меня в батарее был наблюдателем. Это значит, что он с телефонным аппаратом подползал поближе к противнику и смотрел, куда падают снаряды, и нам сообщал. А я принимал от него по телефону указания и менял прицелы.

Отец помолчал, как бы вспоминая порядок событий, как-то беспомощно пожевал губами, вздохнул и продолжал говорить:

— И вот, понимаешь, немцы пошли не в том направлении. Там, где они сначала хотели, — они пройти не могли. Мы их очень сильно обстреливали. Они тогда подались правей. Николай наш лежал под старою ивой, — знаешь, против Дома инженеров, над берегом. Они около ивы и стали переправляться. Коля тогда и передает, что, мол, бейте по старой иве. Я, понимаешь, взял карту, рассчитал, дал прицелы орудиям.

Отец снова замолчал. Он молчал долго. Наверное, ему трудно было говорить, но внешне это не было заметно. Он откашлялся. Мать слушала его молча, внимательно глядя на него, не двигаясь, почти не дыша.

— Дал, понимаешь, прицелы орудиям, — повторил отец, — и, понимаешь, скомандовал…

Снова отец замолчал. Он, казалось, задумался. Мать стояла, не двигаясь. Она ждала.

— Орудия бьют, — заговорил отец, — уже иве крону снесло, уже там земля дыбом стоит, а Коля спрашивает: «Папа, ты меня слышишь?» — «Слышу, — говорю, — Коля». — «Перелет, — говорит, — забирай ближе». — «Хорошо, — говорю, — Коля». А потом» понимаешь, замолчал. Значит, я точно скомандовал.

Отец поднял голову и, немного скривив лицо, как будто чуть прищурясь, всматривался в рисунок обоев, поверх старого нашего орехового буфета.

— Так скажи мне, мать, — сказал вдруг отец очень громко и убежденно. — Вот ты тут мне чего не наговорила. Скажи ты мне, имеем ли право мы перед Колей оставить Алексея себе?

И опять в комнате стало тихо. Стало так тихо, что, казалось, я слышал движение паука в паутине: Он тянул свою ниточку и спускался по ней, быстро перебирая лапками.

Мать запрокинула голову кверху.

— Господи, — сказала она, — покарай тех, кто выдумал эту войну.

Она закрыла руками лицо, и отец мой, безбожник с самого детства, снял фуражку и тихо сказал: «Аминь».

Он подошел к кровати и тронул меня за плечо.

— Алексей, проснись, Алексей.

Я открыл глаза и сонно посмотрел на него, как будто не мог сразу проснуться. Я не хотел, чтоб родители знали, что я слышал их разговор.

— Ты пойдешь ко мне в батарею, — сказал отец.

— Хорошо, — сказал я и поднялся на постели, протирая глаза.

Мать принесла мне свитр.

— Надень, — сказала она, — он шерстяной. А ночи теперь холодные.

Пока я переодевался, она суетилась вокруг, завернула в бумагу и сунула мне в карман две лепешки, мыло и зубную щетку.

— Вот и ты станешь служить, — говорила она, — ну, да так-то служить легко, — дом под боком, глядишь, забежал домой, мать воды согреет, постель постелет. Да и командиром отец. Я его попрошу, — он тебя обижать не будет.

Она находила еще силы шутить. Она хитрила. Она думала у меня поднять настроение.

Мы с отцом вышли на улицу. Вспышки разрывов стали чаще. В воздухе почти непрерывно шуршали и пели снаряды. Немцы били по Ремесленной улице и по площади Карла Маркса. Заговорили наши батареи. Вдали глухо гремел завод. Там продолжалась работа, — старики и мальчики стояли у станков, монотонно жужжали моторы. Мы с отцом пошли по Ленинской, мимо школы-десятилетки и водонапорной башни, туда, где проходил передний край нашей обороны. Трещали пулеметы, осветительная ракета озарила холодным светом притаившиеся дома. Я шел и думал о матери, которая осталась в пустом доме, и старался себе представить, какая она сейчас, когда ей ни в ком уже не нужно поддерживать бодрость и она одна, со своими мыслями. Волна нежности нахлынула на меня.

Отец взял меня за руку.

— Здесь, — сказал он, — лучше пройти канавой. Немецкие снайперы постреливают с того берега.

Мы сошли в канаву и, наклонив головы, продолжали наш путь.

Ночью люди не могут спать

Всю ночь на берегу реки бойцы нашего батальона рыли блиндажи, углубляли ходы сообщения, сооружали укрытия. В маленьком новом блиндаже помещался командный пункт батареи, и сюда мы зашли с отцом. В углу на земле метался во сне инженер Алехин. Маленькая лампочка с закоптелым стеклом освещала столик из необструганных досок и узкие лавки вдоль стен.

— Сейчас подумаем, где тебе спать, — сказал отец. — Пожалуй, здесь негде.

Он сел на край скамейки и облокотился о стол. Он, наверное, очень устал.

— Отец!

Мы обернулись. В темном углу блиндажа сидела Ольга. Мы не заметили ее сначала.

— Ты здесь, Оля? — сказал отец.

Она осунулась за эти сутки. Глаза ее, не мигая, смотрели из полутьмы. Они казались очень большими.

— Я ждала тебя, — сказала Ольга. — Завтра мы похороним Колю.

Отец внимательно на нее посмотрел.

— Ты ходила на тот берег? — спросил он.

— Да, — сказала Ольга. — Наши помогли мне. Одной мне бы не справиться. — Глаза ее горели.

Отец спросил глуховатым голосом:

— Куда… ему попало?

— Его убило осколком в голову, — сказала Ольга. — В затылок. Я думаю, что он умер сразу.

Отец кивнул головой. Глаза у него были очень усталые. Ольга смотрела попрежнему в упор, не мигая.

— Отец, — сказала она. — Ты считаешь, что я виновата перед ним?

— Разве это теперь не все равно, Оленька? — устало ответил отец. Ольга сплела пальцы рук.

— Если даже ему все равно, мы должны все-таки все понять, — заговорила она быстро, так, что слово наскакивало на слово. — Ведь это же очень важно. Может быть, мы должны стать лучше, раз он погиб. Целая жизнь кончилась. Целая огромная жизнь. Может быть, он думал о чем-то важном. Ведь мы не знаем, не знаем…

Она хрустнула пальцами, и глаза ее светились в темноте, — большие, немигающие.

— Ты долго жил, — продолжала она торопливо. — Ты много видел, скажи: что мне делать, когда его нет?

Отец поднял на нее непонимающие глаза. До него сейчас медленно доходили чужие слова. Он был весь поглощен чем-то трудным и важным, что происходило в нем, он внимательнее прислушивался к течению своих мыслей и ощущений, чем к словам других. И только привычная внимательность к людям заставляла его с трудом отрываться от того, что происходило в нем.

— Я не понимаю тебя, Оля, — сказал он, силясь уловить смысл ее слов. — Зачем ты мучаешь себя?

— Что было бы, если бы не война, — перебила его Ольга. — Не знаю. Может быть, все так бы и оставалось. Может быть, я все бы любила Пашу… Мне странно представить себе, что я могла выйти за Павла. А моего любимого нет. Боже мой, что же мне делать?

Пронесся снаряд над блиндажем. Алехин заметался во сне, застонал и взмахнул рукою. А Ольга все говорила, не в силах остановиться. Какие-то люди прошли, разговаривая. Ольга сидела не двигаясь, и страшно живые ее глаза светились в полутемном углу.

— Я тут сидела и думала, что на войне чаще погибают хорошие люди. Они честней и смелей. И, может быть, если бы Коля был плохой человек, он бы оттуда выбрался. Долго ли ему речку перейти! На войне все видят, что он хороший человек. А вот до войны разве бы мы знали, какой он? Ну, может быть, мы с тобою бы знали, а другие? Сколько людей казалось умнее его, и честнее, и лучше. Что же, значит, он так бы и жил, и все бы думали, что он незначительный, недалекий? Почему это так, отец? И еще я думала: говорят, очень хорошие люди, очень добрые, очень честные, погибают. Как старухи говорят: «слишком хорош для жизни». Глупость какая! — Она засмеялась недобрым смехом. — Я вот про Колю думаю, что он слишком хорош для смерти, а для жизни он как раз подходит. Ведь это почему так говорят? Потому что прохвостам легче живется.

Глаза ее горели попрежнему, и она обрывала мысль, не договорив. Вдруг она всплеснула руками, как будто сама удивилась тому, что говорит не о самом важном.

— Он ведь не знал, что я его люблю, — сказала она с ужасом. — Ты понимаешь, он не знал этого. И вот любимого моего убили, и я не знаю, как мне жить без него. Я все думаю, как он лежал там один. Вспоминал ли жизнь? Понимал ли, как все мы к нему были несправедливы? Как все мы обижали его? Ведь, наверное, лежал и боялся сказать, что ему там одному плохо. Наверное, думал: «У них там и своих забот много, им там тоже трудно и плохо, как же я буду им надоедать».

Отец ударил ладонью по столу и встал.

— Молчи, — сказал он, и голос его звучал хрипло. — Не смей об этом говорить.

Он сразу же взял себя в руки, и сел, и, казалось, совсем успокоился. Но я уже знал, к чему он прислушивался все время, что поглощало его. Внутренним слухом своим слышал он голос Коли в телефонной трубке и внутренним чувством старался проникнуть в углубление под корнями ивы, пережить вместе с сыном последние его минуты, понять предсмертную его тоску. Это было очень важно. Может быть, он, отец, должен был что-то сделать, сказать что-то сыну, как-то облегчить ему эти минуты. Может быть, в чем-то он был виноват перед ним.

А сейчас отец постарался загладить перед Ольгой резкую свою фразу.

— Не надо думать об этом, Оленька. Что мы сейчас можем сделать? — Глаза его остановились на мне. — Надо тебе отдохнуть, Леша. Здесь-то, пожалуй, негде. Пойдем. Дегтярь звал к ним в подвал ночевать. — Он неторопливо надел кепку и поднялся. — Хорошо бы и тебе, Оленька, отдохнуть.

Ольга сидела в углу неподвижно, как дикая кошка. И глаза ее блестели в полутьме, как кошачьи, широко открытые, неподвижные и бесконечно тревожные.

Мы вышли из блиндажа. В темноте мы прошли темным садом и пустырем до школы. Несмотря на то, что все должны были страшно устать за прошлые сутки, мы слышали приглушенные разговоры. Бойцы не спали, бойцы вспоминали погибших, удивлялись невиданным раньше свойствам знакомых людей. Постреливали винтовки с того берега, пулемет заговорил и сразу замолк. Вдали пылал пожар, над станцией взвилась ракета и осветила кусочек неба.

Мы спустились в штаб батальона. Дежурный командир сидел за столом около телефона. В глубине подвала на разостланном брезенте лежали вповалку люди и спали. Отец негромко окликнул Дегтяря, и Дегтярь поднялся сразу — он не спал.

— Можно нам здесь прилечь с сынишкой? — спросил отец.

— Ложитесь, — сказал Дегтярь. — Места хватает.

Мы устроились в уголке за обложенной кирпичом трубой. Здесь лежали чьи-то вещевые мешки, которые можно было подложить под голову. Я уже лег, когда отец сказал:

— Ты спи, я уйду ненадолго. Мне кое-что нужно проверить.

Он вышел из подвала, а я лег и только тогда почувствовал, как я устал и как мне хочется спать. Кто-то дышал глубоко и ровно, кто-то громко и монотонно храпел, кто-то порой бормотал во сне неразборчивые слова. Огонек в лампе горел тускло. Дегтярь поднял голову.

— Ты спишь, Богачев? — спросил он.

— Нет, не сплю. — Богачев приподнялся тоже. Он лежал с краю у самой стены.

— Я хочу еще о Шпильникове сказать. Он всю жизнь, наверное, волновался: вдруг заметят, что дурак.

— Ты все еще злишься? — спросил Богачев.

— Нет, — серьезно ответил Дегтярь. — Мне литейщиков жалко. Среди них были хорошие люди.

— Ну, отдыхай, — сказал Богачев.

Две головы опустились. Снова было тихо в подвале. Мне виделся отец, подающий команды, я снова слышал тяжелый шаг литейщиков, а иногда я вздрагивал и открывал глаза оттого, что мне казалось, что лопается воздух и содрогается снова земля…

— Ты спишь, Богачев? — услышал я приглушенный голос. Снова Дегтярь приподнялся и полулежал, опершись на локоть.

— Нет, не сплю.

— Я, знаешь, о чем думаю? — Дегтярь сел и подогнул ноги. — Вот есть ты и я и много, много разных людей, и, скажем, все мы хотим, чтоб было счастливо человечество и чтобы оно было богато. Хотим пахать землю, выращивать удивительные плоды, делать машины. И для того, чтобы все это стало возможным, мы должны создать огромную силу, которая нас объединит и каждого поставит на место и сделает каждого сильным, потому что иначе он будет работать без толку или какая-нибудь сволочь просто уничтожит его. Словом — создать советское государство. Над этим работают государственные деятели, ученые, солдаты и генералы и миллионы разных людей. И многие жизнь отдают за это дело. И советское государство создается и строится. И вдруг находится такой фрукт, который начинает обижаться: почему, мол, Сидоров сидит в кабинете и какими-то делами занимается, а не со мной беседует; или — почему Иванов начальник, а я нет; или — бросьте вы свои дела, у меня настроение сложное, так я требую, чтоб моим настроением занялись. Ведь он идиот, Богачев?

— Ну, идиот, — согласился Богачев.

— Хуже, — решил Дегтярь. — У каждого есть свои маленькие желания. Один костюм хочет купить, другой — на курорт поехать, третий — жениться. А есть желания общие. Всего народа. И вот человек говорит, что мои маленькие желания важней. Всем важно это, а мне свое важно. Чтоб мне было удобно, чтоб моему нраву не препятствовали. Ведь этот человек идет против народа, ты понимаешь меня, Богачев?

— Понимаю, — сказал Богачев.

— Ну, тогда спи. А то я, действительно, тебя замучил.

Они легли, и снова в подвале стало тихо. Отца все еще не было. Я решил пойти поискать его. Тихо вышел я из подвала, из сонного царства, в котором ровно дышали, храпели и бормотали во сне. Отец сидел на ступеньке, и я наскочил на него сразу, как вышел. Он не заметил меня. Вглядываясь в темноту, он сидел, согнувшись и весь уйдя в свои мысли.

Я окликнул его. Он не услышал. Я вернулся в подвал, пробрался на свое место и лег. Кто-то застонал во сне, поднялся, посмотрел вокруг сонными, шальными глазами и улегся снова. Теперь, кажется, все спали. Но вот поднялась голова Богачева.

— Дегтярь, ты спишь? — спросил он.

— Нет, не сплю. — Дегтярь уже опять полулежал, опершись на локоть.

— О чем ты думаешь?

— О войне. А ты о чем?

— И я о войне. Понимаешь, Дегтярь, что значим мы одни? Сегодня мы задержали немцев, а завтра можем все пасть и немцы пройдут. Но, понимаешь, представь себе всю нашу землю: Москву, Ленинград, Свердловск, Новосибирск, Чкалов, Владивосток, какой-нибудь Буй, какую-нибудь Нерехту, сто, двести, тысячу городов, и деревни, и разных, разных людей. Все радио ждут: что, мол, у них там под Старозаводском, все думают, как бы, понимаешь, точнее узнать, что им там нужно, — инженеры, рабочие, академики. Все на своих местах. Ты понимаешь меня, Дегтярь?

— Понимаю. Знаешь, Богачев, ты не убеждай меня. Я все это давно понял. Только петушился. Очень трудно, Богачев, перестать петушиться. А знаешь — нельзя прожить человеку без людей. Без всех, кто вокруг тебя. Нельзя не думать вместе с ними, не желать вместе. Как ты думаешь, если я все время воевать буду, как сегодня, перестанут люди считать, что я отдельно от них, что я сам по себе?

— Перестанут, Дегтярь, — сказал Богачев, — Спи. А то с тобой всю ночь проболтаешь.

— Сплю, — покорно сказал Дегтярь, натягивая на голову пальто.

Но Богачев его сразу окликнул.

— Слушай, Дегтярь, как ты думаешь, ведь, может быть, уже начался перелом? — Богачев подогнул ноги и сел. — Ты никогда не думал, что все пропало?

— Иногда думал, только совсем, совсем про себя.

— Вот и я тоже. А ведь действительно может быть, что уже начался. Ведь все-таки остановились они.

— А знаешь, — сказал Дегтярь, — ведь это действительно перелом — и войну эту мы выиграем. Понимаешь, как, значит, страну готовили правильно.

— Да, конечно, — сказал Богачев. — Господи! как это будет здорово! А как ты думаешь, Дегтярь, что будет после войны?

Дегтярь засмеялся, лег и натянул пальто.

— Спи, Богачев, — сказал он.

Богачев тоже засмеялся и лег. Но Дегтярь снова заговорил:

— После войны будет то, что война будет уже позади. Я часто думал об этом, а ты?

— Я тоже, — сказал Богачев. — Очень часто. Спи, Дегтярь, нам воевать завтра.

Дегтярь вздохнул и повернулся на бок. Ровно дышали спящие. Командир, сидевший за письменным столом, клевал носом. Я снова услышал тяжелый шаг литейщиков. Перед глазами моими пронеслись тысячи людей. Они бежали, держа винтовки в руках, по спортивной площадке к берегу реки. Потом я увидел дыру в потолке, и голубое небо, и белее облако, и помчался вверх, вверх, в голубизну. И облако качало меня и убаюкивало, пока я не заснул.

Утро нового дня

С рассветом ударила артиллерия, которую за выигранные нами сутки удалось собрать генералу Литовцеву. Били тяжелые орудия и маленькие пушечки, с железнодорожной ветки били гиганты, стоявшие на платформах, зенитки наклонили свои длинные шеи и били на этот раз не вверх, а прямо вперед. Били орудия всех калибров. Били без отдыха, били без передышки, били, не переставая. Железная стена встала перед немцами, и немцы, залегшие на берегу реки, не могли поднять головы. Пока не стихнут тысячи орудий, безнадежна любая попытка продвинуться дальше. А как много может произойти за это время!

Богачев получил возможность вывести по очереди подразделения с переднего края, чтобы дать каждому из них несколько часов отдыха.

На рассвете пришли присланные генералом Литовцевым машины с обмундированием. Один за другим цехи шагали к городской бане, получали там шинели, гимнастерки, брюки, сапоги и переодевались. Цехи становились ротами. Я тоже, в числе других, подобрал себе сапоги и шинельку по росту. Я тоже, в числе других, задержался перед зеркалам, с удивлением глядя на себя в новом, необычайном обличии. Я был теперь официально занесен в списки бойцов батальона, и мне, в числе прочих «довольствий», полагалось вещевое довольствие.

А в половине десятого утра я пришел вместе со своими товарищами в городской сад, где уже вырыта была большая братская могила. Павшие во вчерашнем бою лежали плечом к плечу вдоль главной аллеи сада на дощатом настиле. Над ними склонялись заводские знамена, знамена цехов и знамена бригад. Женщины плакали, стоя у ног сыновей и мужей. Дети смотрели внимательными, испуганными глазами на неподвижно лежащих отцов. Ветер сорвал уже часть листвы с деревьев сада, и сухие листья покрыли гравий дорожек. Кое-где уже тянулись к небу, как обнаженные руки, голые ветки деревьев. Я подошел к Николаю. Лицо его было спокойно. Смерть не изменила его.

Мать стояла рядом, не шевелясь.

Я прошел вдоль дощатого настила. Братья Луканины лежали все пятеро подряд. Старуха стояла около них, и трудно было поверить, что все пятеро ее сыновья. Она стала за эту ночь совсем маленькой.

Возле Антона Лопухова никто не стоял. Я подумал, что Машку взял кто-нибудь из соседей.

Я шел мимо неподвижно лежащих людей, и все время казалось мне, что сейчас они встанут, заговорят, засмеются. Больно уж жизнерадостный был народ. Шутники, силачи, жизнелюбы.

Ровно в десять начали их сносить в могилу. Женщины всхлипывали, плакали старики. Вдали не умолкал гром артиллерии. Выстрелы огромных пушек и маленьких полевых орудий сливались в один монотонный рев. А в саду было тихо. День пасмурен.

На траве и аллеях лежали упавшие листья.

Лопаты вскинули землю. Земля посыпалась вниз. Могилу начали зарывать бойцы батальона. Потом молча взяли лопаты женщины и старики. Все толще становился слой земли. Вот он поднялся почти до края ямы, вот уже холм начал расти над могилой. В тишине было слышно, как комья земли падают на могилу. Новые люди бесшумно, не говоря ни слова, вышли из толпы и сменили уставших. Но вот упали последние комья земли. Большой черный холм высился посреди сада. Когда-то он еще зарастет травой, когда-то еще вырастут на нем цветы и его украсит короткая печальная надпись. Когда-то горе наше станет далеким прошлым и с гордою горечью вспомним мы этот день. И скольких еще не станет из тех, кто собрался сейчас вокруг. Ветер шумит желтыми листьями, черна и сыра земля на могильном холме.

Отец подошел к матери и стал рядом с нею. Мать молчала, слезы попрежнему текли по ее лицу. Как похудел и осунулся за эти сутки отец. Или, может быть, это форма так его изменила. Ольга стоит в стороне одна. Отец посмотрел на нее, и, медленно шагая, она подошла к нему. Широкой своей ладонью отец погладил ее по голове. Дед стоит за моей спиной, маленький, хмурый, и пощипывает бородку. Из толпы выходит Василий Аристархович. Он молча кланяется и становится рядом с отцом.

Какой огромной кажется черная куча земли! Как странно и нелепо выглядит она посреди сада! Направо — эстрада, выкрашенная в голубую краску, и большой кусок фанеры, на котором нарисованы маска и лира. Налево — танцовальная площадка с возвышением для оркестра, киоск для продажи фруктовых вод, дальше — ресторан, окруженный решеткой, увитой плющом. Странным образом, все эти строения, предназначенные для отдыха и веселья, стали свидетелями печали города.

На холм поднялся Богачев. Он огляделся кругом. Ветер шелестел листьями на деревьях, срывал их, и, кружась, они падали на сырую осеннюю землю. Жители нашего города стояли молча, и, глядя на них, снова понял Богачев, что не к чему их призывать и незачем их агитировать. И поэтому заговорил он негромко, как бы размышляя вслух.

— Все-таки мы остановили их, — сказал он. — Все-таки они не вошли в город. Все-таки, не умея воевать, мы воевали лучше, чем они. Это — день нашего горя, товарищи, и это — день нашей славы.

Он замолчал. Толпа шевелилась. Люди расступались, хмурясь. Он видел растерянные лица, глаза, глядящие в сторону. Сам собою образовался проход в толпе. Маленькая девочка шла по проходу, неся кастрюльку, завязанную в не очень чистый платок. Там, где сходились концы платка, торчал угол краюхи хлеба. Это была Машка Лопухова. Она оглядывалась вокруг и глазами искала отца. И все отворачивались, боясь, что она задаст вопрос, на который страшно было ответить. Кто-то из женщин охнул, и тишина стала давящей.

— Ты зачем сюда, Маша? — спросил Богачев.

— Я суп принесла папе, — деловито сказала Машка. — Говорят, что вам, может, пока обеда и не дадут.

Богачев сошел вниз и стал прямо перед девочкой, глядя на нее задумчиво и серьезно.

— Нет, нам дали обедать, — сказал он. — У нас щи сегодня варили со свининой и хлеб давали без карточек.

— И папа обедал? — спросила Машка.

— Он не голоден, — сказал Богачев. — Он сейчас уехал в командировку. Мы его послали по очень важному делу.

Машка недовольно посмотрела на Богачева.

— А что же он ко мне не зашел? — спросила она. — У нас и дрова не наколоты, и воды наносить надо, и денег осталось у меня три рубля.

— Да, да, — сказал Богачев, — он говорил об этом. Он, понимаешь, так спешно уехал, что не успел зайти домой. Мы сказали ему, что будем тебе и дрова колоть, и воду носить. Но он, понимаешь, велел, чтобы ты пока переехала к кому-нибудь из соседей.

— Ладно, — сказала Машка. — Я к тете Дуне пойду.

— Вот, вот, — сказал Богачев. — А если что надо — ты приходи. Мы ему обещали, что будем тебе помогать, пока он не вернется.

— А он надолго уехал? — спросила Машка.

— Надолго, но ты не бойся, мы воевать станем, так что немцев к тебе не пустим. Ты ничего не бойся. В случае чего — прямо к нам в батальон. Мы поможем. Потом война кончится. Станешь ты большой, красивой, умной. Дом тебе новый построим. Каменный, с садом. Качели в саду поставим. Будешь на качелях качаться…

Он взял Машку на руки и высоко поднял ее. Несколько женщин вышли вперед и ждали.

— Ну, — спросил Богачев, — ты к кому пока жить пойдешь? Выбирай.

— Ко мне, — сказала моя мать, выступая вперед. — Я теперь одна в доме. Станем вдвоем с ней хозяйничать.

— Ладно, — согласилась Машка.

Богачев спустил ее на землю. Машка протянула матери руку, и вдвоем они пошли сквозь расступившуюся толпу по усыпанной листьями аллее. Богачев посмотрел им вслед, потом снял фуражку, провел рукою по волосам, огляделся и громко скомандовал:

— Построиться!

Взвод мой выстроился за зданием школы. Я стоял, как самый маленький ростом, в последнем ряду. Ремень винтовки еще не привык к моему плечу и все время сползал. Я очень волновался. Мне казалось, что я не пойму команды, или спутаю правую и левую сторону, или — что все увидят, как я боюсь, когда нужно будет вылезти из траншеи и бежать в атаку.

Командир взвода подал команду. Мы прошли мимо школы и спустились в ход сообщения. Мы шли по траншее гуськом. Я держал винтовку в руке и шагал торопливо, невольно наклоняя голову. Налево я видел спины, приклады винтовок, прижатые к щекам и вздрагивавшие при выстрелах. Немецкие пули посвистывали над моей головой. Шел обычный день позиционной войны.

Content

У городских ворот

Часть первая ЖИЗНЬ В ГОРОДЕ СТАРОЗАВОДСКЕ

Семья Федичевых

Время игр и драк

Первая вечеринка

Ольга покидает наш дом

Я перестаю сердиться на Ольгу

Война в тишине

Письмо от Ольги. Новые родственники

Ровно в шесть часов вечера

Что я увидел на освещенном шоссе

Мы снова собираемся вокруг стола. Ольга возвращается в строй

Стол накрыт и подняты рюмки

Сын приходит за отцом

Разговор в кабинете Богачева

Шаги на темной улице

Богачев решает не произносить речь

Красные птички и синие птички

Клятва на площади

„Бессмертная пушка“

Часть вторая БИТВА В ГОРОДЕ СТАРОЗАВОДСКЕ

Я опять посещаю школу

Полдень. Сердито жужжат жуки

Земля содрогается. Немецкая карусель

Немецкая карусель (продолжение)

Выстрел в подвале. Литейщики шагают вперед

Положение улучшается

Сумерки. Наблюдатель сидит под ивой

„Ты меня слышишь, Коля?“

Орудия начинают стрелять

Темная дорога под звездным небом

Мы с Николаем идем по улице

Отец приходит за сыном

Ночью люди не могут спать

Утро нового дня