Валерий Георгиевич Попов

Выдумщик

Роман

* * *

© Попов В. Г.

© ООО «Издательство АСТ»

1

Я стою, укутанный, возле своей арки, рядом белые, на фоне тьмы, сугробы и ухабы. Справа появляется пьяный и съезжает в ухаб прямо передо мной, успев лишь мотнуть головой, и к моим ногам прилетает его потертая ушанка. И в замерзшем моем теле вдруг оживает горячая душа, я хватаю его шапку, бережно отряхиваю варежкой и, обогнув ухаб, протягиваю ему. Он изумлен. Тут грабят обычно, и вдруг – ангелок! Недоверчиво взяв шапку (жизнь меняется, что ли?), он лезет за пазуху – и подает мне мятый трояк: чуть маслянистую, сине-зеленую купюру, с воинами в шлемах (танкисты или летчики?). Сняв варежку, я вежливо беру… И он тут же заскользил в следующую яму, откуда стремительно вылетел, ногами вперед, снова утратив шапку… Вырвал ее из моих рук и сразу же вслед за ней – трёшку, которую я не успел еще спрятать (да и не знал куда). «Устроили тут!» – пробормотал он и ушел, оставив меня изумленным.

Для меня и ленинградская квартира, в которую мы недавно переехали из Казани, полна тайн. Наш дом в старинном Саперном переулке, в Преображенском полку (как писали когда-то на письмах), казался таинственным замком. Даже в квартире были какие-то загадочные темные тупики, обрубки коридора, непонятные ниши в стене, куда-то ведущая маленькая дверка над большой дверью. Отец не разрешал мне туда залезать, но я знал, что там живут маленькие люди. По ночам – я видел это несколько раз – они спускали оттуда доски и съезжали на маленьких мотоцикликах – правда, в полной тьме.

У другой стены росла огромная, зеленая, ребристая батарея отопления – почти до самого потолка. Почему-то я сразу же мысленно назвал ее лошадью: нижняя труба, уходящая в стену, – хвост, верхняя труба, уходящая в потолок, – шея. А голова где-то там, в загадочном, недостижимом пространстве за потолком, видит то, что мне не увидеть. Притом – в ребристом животе батареи-лошади плещутся и булькают рыбки, я-то явственно слышу их, приложив ухо к горячим ребрам. «Плещутся? В кипятке?» – насмешливо спрашиваю я себя. «Да!»

Слушая батарею, я ловил изумленно-огорченные взгляды родителей. Это огорчало и меня. Но что делать, если самое важное – там.

Еще одна загадка – кованый старинный сундук. В Казани он был в бабушкиной комнате, а здесь стоял в коридоре. Нам строго-настрого запрещали открывать его. Почему? Оказывается, мы можем в нем захлопнуться и задохнуться. Делать нам больше нечего! Я мог попросить бабушку открыть сундук… но тогда, я чувствовал, тайна бы исчезла.

И, умело прикинувшись больным (даже температура повысилась!), я остаюсь дома, и, как только все ушли и хлопнула дверь за бабушкой, ушедшей последней, – я тут же покидаю кровать. Бабушка любит ходить по магазинам, так что час у меня точно есть. Босым, чтобы можно было сразу оказаться в постели, я бесшумно иду по коридору. Всё тщательно продумано. А значит, серьезно. Я найду там какую-то тайну жизни!

И я впервые подхожу к сундуку. Вот он стоит в углу коридора, косо освещенный солнцем. Из другой эпохи он! Бронтозавр среди прочей нашей невзрачной мебели. Обитый синим непроницаемым железом, да еще сверху, крест-накрест, железными полосами, образующими ромбы, – и на стенках, и на крышке. С крышки свисает тяжелая ручка с дыркой для кольца, вделанного в сундук. В кольцо должна входить дужка висячего замка. Я его помню. Но нет его! Сняли родители. Представить себе ребенка не только закрытым в сундуке, но еще и запертым на замок! – выше их сил. И нервы их сдали. И замок они сняли. Беру в ладошку смертельно холодную висячую ручку и тяну крышку вверх. Заело! Но это не повод отступать. Дергаю, и вот крышка сундука поднимается с древним скрипом, и открывается… синяя ткань, закрывающая всё. Нельзя туда! Ясно тебе?.. Не совсем. Ткань не отбрасываю – слишком дерзко, но запускаю под нее руку, ощупываю какой-то предмет. Сердце колотится. Странно – этот предмет я знаю. Откуда? Как это может быть? Я, что ли, жил раньше… тогда? От мысли такой задыхаюсь – но предмет медленно вынимаю… Знаю его. Фотография в рамке. Портрет! Бабушкин старший брат. Аркадий, называла его она, а мы его, когда он приезжал в Казань, называли ласково дядя Кадя. Красивое, благородное, чуть надменное лицо с густыми бровями… Китель большого технического начальника с молоточками в петлицах. Слышал за столом от взрослых, что он работал в Кемерово, почему-то с уголовниками, руководил строительством… и вдруг портрет его спрятали в сундук. Но не выбросили! Залезаю еще раз. Нащупываю… пенал. Очень тяжелый. Рука такого не помнит. Не сундук, а какой-то лаз в прошлое. Вытаскиваю. Продолговатая серая коробочка, обтянутая… даже не знаю чем. Закрытая сбоку на тоненький, плоский, похоже, латунный крючок. Что-то очень важное там должно быть. Пустое в сундук не прячут. Откидываю крючок, поднимаю крышку… и замираю. Атласное алое нутро – с углубленьицами, и в них – ряд изящных гирек с головками, от самой крупной, величиной с орех, – до самой крохотной. Целый мир! В крышке изнутри – матерчатая петля, куда вставлен тонкий пинцет, способный взять любую гирьку за шейку и – поставить на весы. А где сами весы? Какой-то точной работой занимался дядя Кадя с этими гирьками. Сундук его. Оставил нам в Казани, когда приезжал. Точно. Глядя на гирьки, понимаю с волнением: есть на земле аккуратная, ответственная работа, весомая, как эти маленькие гирьки. Во всяком случае – такая работа и такие люди точно были. И мой долг теперь – придерживаться того же. Не случайно я открыл этот ларец. Обмана те гирьки не простят! Поэтому их так и «запичужили», как говорила бабушка, то есть запрятали, – чтобы не мозолили лишний раз глаза кому не надо… За честность и точность дядя Кадю, видимо, и убрали… Но гирьки достались мне. Ящичек закрывается, крючочек защелкивается. Прячу «гробик». Быстро и бесшумно закрываю сундук. Теперь это – мое.

Открывается дверь, появляется бабушка.

– Ты чего такой радостный?

– Да так!

…Прошли десятилетия. И что теперь в сундуке?.. Всякий хлам! И это итог моей жизни? Почему? Я ведь так старался!

…Вот я впервые в жизни веду за собой толпу сверстников, утирая горячий липкий пот, хотя прохладно и ветрено. Я понимаю в отчаянии, что погибну сейчас, зачем-то решившись – зачем?! – показать посторонним, чужим людям – свое!

Первое, что я собрался показать всем, – двух огромных, розовых, бородатых, мужиковатых атланта, подпирающих дряхлый эркер дома № 11 по нашему Саперному переулку. Они почти близнецы. Но – один стоит босой, как положено атлантам, а другой почему-то (необъяснимо, непостижимо!) в высоких, туго зашнурованных каменных ботинках! Нельзя такое пропускать! Я слышу свой прерывающийся голос, относимый ветром. Помню свои горячечные жесты – и смешки публики. То смешки холодные, издевательские? Нет – ребята хлопают по плечу: «Молодец, Попик (от фамилии Попов)! Всегда что-то такое увидит!» Но это ребята с нашего двора. Раздухарившись, привожу других, из соседнего двора, и слышу: «Муть какая-то, на фига притащились!» С тех пор так и идет моя жизнь: «Ты – король! Ты – ноль!» Всем ли выпали такие волнения? Да нет – другие вон как спокойно живут! Но мне эти волнения – навсегда.

Первый урок. Одно из самых отчаянных ощущений в жизни. Все откуда-то уже знают, как надо, уверенно общаются – лишь я растерян и одинок. С моими фантазиями упустил то, что усвоили все, и их уже не догонишь! Страшное ощущение: никто тебя здесь не любит, и ничего нельзя сделать – засмеют! Несколько моих робких попыток вступить в разговор уже встречены ухмылкой… Чем я не такой, как все?

Тусклый класс с маленькими мутными окнами (такими они казались после наших домашних, огромных). Учительница раздает по партам одинаковые серые тетрадные листки в клетку. Первое классное задание – все должны нарисовать, что хотят. И безликая, на первый взгляд, масса стриженых школьников сразу будет разделена – каждый сейчас покажет на листке, сколько места он займет в этой жизни. Поглядываю вокруг: все рисуют танки, самолеты, помногу, и это понятно. Сорок седьмой год! Недавно кончилась война. Девочек в нашей школе нет, поэтому никаких цветов. Танк, самолет – верное дело. А я почему-то робким нажимом тупого карандаша намазываю крохотную серую уточку размером в мелкую тетрадную клеточку: на большее не решаюсь. Но быть как все не хочу. А уточка – моя! Откуда она приплыла? Из какой тьмы? Но я знаю, что не случайно… Но вот – жирная тройка на листе: цена моей уточке. И мне? Навсегда?

Вот учительница, черноволосая и толстая, уже уверенно разделившая класс на «высших» и «низших» (так легче управлять), ведет обычную педагогическую экзекуцию. Брезгливо держа пальчиками мою растрепанную тетрадку, издевается, торжествует:

– А вот эту… портянку ученика Попова надо повесить на отдельный гвоздик – вытирать доску!

Все радостно гогочут, и я понимаю эту радость – чморят не их. Четко различаю два вида смеха – громогласный, уверенный смех победителей и подобострастный, заискивающий смех изгоев: «Да, мы жалкие, но не такие ведь жалкие, как Попов! Ведь не такие же, да? Так пусть ему это все достается – чем ему больше, тем меньше нам!» Я жалок, мал, унижен, смешон, пальцы мои измазаны чернилами и дрожат, но кто-то спокойный и уверенный уже живет во мне, все различает, запоминает.

И вдруг – забулькала в батареях вода: это рыбки мои приплыли из домашней батареи – мы с тобой! Чувствую подступающие слезы, но, глубоко вздохнув, удерживаю их… Стрелки на настенных часах неподвижны. Вот, наконец, выдали, выщелкнули минуту – и снова стоят. Почему так тускло светят плафоны? Почему так плохо тебе – в любом деле, которое придумал не ты? «Так надо! И уточку – не отдам!» Это мой голос… А вот чужой:

– Попов у нас спит наяву. Пять минут уже вызываю его к доске!

– Да, да! – произношу я. – Сейчас.

«Об уточке думал!» Но этого я не говорю.

– Он еще улыбается! – восклицает училка.

Мой мир торжествует! А ее рушится. Я выхожу… и вдруг – отвечаю урок уверенно. Она оскорблена. Как может этот Попов ломать устоявшееся? И причем – спокойно, словно так и надо!

В школу я брел еле-еле. Слишком много там уже скопилось того, что было непереносимо. Да еще, ко всему прочему, столь далекий путь. Уж не могли назначить школу поближе, их рядом полным-полно. Сурова жизнь и зачем-то несправедлива. На повороте с улицы Маяковского на Пестеля, как всегда здесь, ударил резкий ветер, выбивающий слезы. Вот появлялась эта школа – неприхотливое, суровое здание. Дорогу затягиваю всячески и вхожу уже, когда урок идет. «В церковь ходил, свечку ставил!» – крик хулигана Спирина, и хохот класса, поддержанный усмешкой учителя. Не любят меня…

Но должна же быть какая-то помощь в этом мире? Справа поднималась огромная белая гора Спасо-Преображенского собора, и однажды, в полном уже отчаянии, я поднял свой взгляд на собор. На круглом циферблате под куполом стрелки показывали без пяти девять. Я не опоздал! Мне подарено пять минут! И всегда тебе будет помощь – если ты будешь достоин ее. Тебя видят и любят. Но если ты обнаглеешь – подари-ка, мастер, десять минут, потом пятнадцать, – эта помощь рассеется, словно и нету ее. Но я ее чувствую. И не отпущу. И так вхожу в школу.

Морозный солнечный день. Отец, появившийся наконец из своих командировок, встречает меня в школьной раздевалке. Я сбегаю по лестнице, мы обнимаемся – и я сразу же раскрываю тетрадку. В тетрадке моей: «ЛЫЖИ ЛЫЖИ ЛЫЖИ» – и красная пятерка чернилами. Перо чуть зацепилось за щепку бумаги в листе и брызнуло – брызги эти помню как сейчас.

– Молодец! – высокий, крепкий отец рядом, рука его на моем плече полна силы. – На лыжах пятерку догнал!

Умеет он метко сказать! Мы смеемся. Выходим. Идем вдоль ограды храма.

– Видал – стволы трофейных пушек! – отец показывает на сизые от мороза чугунные столбы, соединенные свисающими цепями. – Захвачены преображенцами, а это их церковь полковая.

– Захвачены? В эту войну? – морща лоб, изображая понимание, произношу я.

– Ха-ха-ха! – отец хохочет. Я обижаюсь. – Эх, товарищ Микитин, и ты, видно, горя немало видал! – произносит отец свою любимую ласковую присказку, шутливо сдвигая мою шапку на брови и ероша мои волосы на затылке. Я чувствую горячие слезы на щеках, они быстро замерзают, скукоживают лицо. – Преображенский полк еще Петр Первый собрал! А пушки эти турецкие захвачены в войну 1828 года. Целых сто два ствола! Не трогай!

Но восклицание запаздывает: я, сняв варежку, глажу тремя пальцами сизый ствол – и кожа прилипает, примораживается – не оторвать. Отец нагибается и горячо, с клубами белого пара, дышит на прилипшие пальцы. Потом дергает мою руку. Содралось! Медленно проступает кровь.

– …Ничего! – быстро придумывает веселый отец. – Это как будто вместе с преображенцами сражался, пострадал от турецких пушек, кровь пролил! Ты преображенец теперь!

Смеясь, сквозь слезы смотрю: деревья розовые, пушистые. Сейчас таких морозов почему-то уже нет.

Пятый класс. В ранних зимних сумерках я стою на школьном крыльце. Самые отпетые из моих одноклассников, гогоча, уходят за угол. Сейчас их еще больше соединит отважный ритуал курения – только самые отчаянные и авторитетные там. Пора! Таких бросков через бездну я совершил несколько и ими горжусь.

На ватных ногах я пошел за угол. «Подельники», увидев меня, застыли с не зажженными еще папиросами в озябших пальцах. Появление директора Кириллыча, я думаю, меньше ошеломило бы их… Первым, как и положено, среагировал наш классный вождь, второгодник Макаров. Это было его привилегией и обязанностью – первым давать оценку всему.

– Гляди-ка, наш умный мальчик закурить решил! Папиросу дать?

– Мои кончились, – выдавил я.

Все хохотнули. Но под свирепым взглядом вождя умолкли… Чего ржете? Представление еще впереди…

– Держи! – Макаров тряхнул пачку, и высунулась как раз одна папироса. Шик!

Как бы умело и привычно, склонив голову, я прикуривал от язычка пламени, протянутого Макаровым в грязной горсти. Руки его просвечивали алым. Папироса сначала слегка обуглилась, потом загорелась. Я с облегчением выпрямился. Вдохнул, сдержав надсадный кашель, выдохнул дым. Скорей бы они про меня забыли, занялись бы собой – для первого раза хватит с меня! Но они явно ждали чего-то именно от меня: уж такова моя роль, понял я. Необычная для этого сборища тишина. Дул порывами ветер, летели искры. Все напряженно ждали чего-то… и я не подвел. Все сильнее пахло паленым. Сперва все переглядывались – потом радостно уставились на меня.

– А мальчик наш, кажется, горит! – торжествуя, воскликнул вождь.

И наступило всеобщее счастье! Которого не разделял почему-то только я, всем это счастье подаривший. Некоторое время я еще стоял неподвижно, натянуто улыбаясь. Но тут из ватного рукава (пальто было сшито моей любимой бабушкой) повалил дым, выглянул язычок пламени. Вот теперь уже можно было им ликовать! Праздник состоялся! Под общий хохот я повернулся и побежал, запоминая зачем-то этот сумрачный двор, горящий рукав… который я наконец-то спустя время догадался сунуть в сугроб. И всегда мой рукав будет гореть на потеху людям – чувствую я и понимаю, что это судьба.

С этим факелом-рукавом я и вбежал в литературу. И книгу своих воспоминаний назвал «Горящий рукав».

Помню, что еще в школе я начал выбирать путь. Даже на прогулке мог долго стоять на углу, чтобы понять, куда мне хочется на самом деле: пойдешь не туда, и потом вся жизнь будет не твоя. Помню как сейчас солнечный угол, на котором стоял, и – ловил жизнь.

Выбираю людей. Помню Перовых. Жили они в самом низу нашей лестницы, в подвале, единственное окно смотрит на асфальт, а выходят всегда бодрые, аккуратно одетые. Красивая речь. Женщина попросила у бабушки спички (для керосинки, у них газа еще нет), поблагодарила и на следующий день вернула коробок. Притом работает дворничихой, шаркает метлой. Спрашиваю у бабушки, которая всех знает: «Кто они?» С ней живет еще сын…

– Перовы? Коренные ленинградцы, – сказала бабушка. – В блокаду лишились квартиры. Анне Сергеевне пришлось устроиться дворником ради жилья.

То-то они так заинтересовали меня! Мы-то приехали в сорок шестом. До войны папа окончил тут аспирантуру, его послали в Казань и после войны вызвали сюда, в Институт растениеводства. Значит – я тоже теперь ленинградец? Не совсем.

Солнечное утро. Пьем чай. Стол накрыт торжественно – 1 мая! Неужели снова не позовут? Всю зиму я наблюдал через это окошко, как ребята моего двора, посмеиваясь (надо мной?), с коньками под мышкой идут на каток. И сегодня не позовут? Но ведь – праздник же! И вдруг рябой светлый зайчик со скоростью, недоступной материальным предметам, проскальзывает через комнату, дрожит на потолке. Пробормотав «спасибо», кидаюсь к двери. Пятьдесят… какой год?

На солнечной стороне улицы стоят, щурясь, ребята и, возвышаясь над ними, Юра Перов с зеркальцем. Сын дворничихи. Но – какая это дворничиха! И какой – Юра! Золотой медалист, теперь уже – студент Политеха! И вот, по случаю праздника, вспомнил про «младших братьев» по двору, и про меня, самого младшего! Только ради этого дня он взял в руку такой несерьезный предмет, как зеркальце, и, улыбаясь чуть снисходительно, посылает радостные сигналы в окна друзей. Теперь и я тоже – друг! Мы теснимся вокруг Юры, заглядывая снизу. Быстро идем. Скоро выйдем на людные улицы, где первомайская толчея, крики, шум, и никто уже меня не услышит. Надо именно сейчас что-то сказать, успеть как-то отличиться, привлечь внимание Юры к себе, поблагодарить, что позвал, и чем-то обрадовать. Мысли и чувства бушуют. И это правильно. Не может же такой день кончиться ничем! Взгляд мой останавливается на застекленном щите объявлений, на стене дома.

– Смотрите! – кричу я. – Проводятся… озорные экскурсии!

Останавливаемся у щита. Оценят ли? Там, конечно, написано: «Обзорные экскурсии».

– Да… Занятно. Хотелось бы сходить, – улыбается Юра.

Ура! Я счастлив! Другие тоже стараются блеснуть. «О! День отрытых зверей!» Вместо «Дня открытых дверей». «Покража дров!» Написано – «продажа». Юра, продолжая улыбаться, качает головой: «Не-ет! Как Валера – не может никто».

Летим дальше. Это – мой день! Выход на Невский перекрыт стоящими в ряд грузовиками.

– В Летний сад! – мгновенно командует Юра, и мы мчимся за ним по ленинградским солнечным улицам. Есть ли такой праздник сейчас, такой же радостный? Прекрасный Ленинград открывается перед нами. В бегущей толпе перелетает слух – в Летний еще пускают… но скоро перекроют! Успели – со стороны Инженерного замка ворота открыты. Оказываемся в тени огромных деревьев. Не бежим, чтобы не привлекать внимания милиционеров… а просто – прогуливаемся в Летнем саду. Какая-то стая, спихнув нас с дорожки, несется вперед. Во главе ее – коренастый в шляпе.

– Шляпа в шляпе вырвалась вперед! – насмешливо и достаточно громко произносит Юра. Пренебрежения, а тем более – унижения он прощать не может. Мы же смотрим на него! «Шляпа» тормозит. Ее хозяин удивлен. Не ослышался ли? Он медленно возвращается. Юра стоит. Тот разглядывает его.

– Это ты… про шляпу сказал? – зловеще цедит он.

Можно еще отречься, слукавить.

– Да! – отвечает Юра. Потом спокойно добавляет: – Извини.

Люди, подбегая к решетке, залезают на гранитные тумбы – опоры… скоро там не будет мест.

– То-то! – крепыш в шляпе сплевывает и мчится к решетке.

– Ну что стоите, как засватанные? – усмехается Юра. – Вперед!

И мы успеваем влезть – правда, по несколько человек на тумбу. Восторг! Тяжелая гусеничная техника грохочет по брусчатке вдоль Невы… Всё! Конец!

– Ничего нового не показали, – уважительно, как понимающему, говорит «шляпа» Юре, и тот, помедлив, кивает.

Слезаем с гранитной тумбы, идем. Хорошо, что у нас такой лидер, а не какой-нибудь приблатненный, как у других. Гордые, мы садимся на скамью у пруда, в котором плавают лебеди. Мы – ленинградцы!

– В пионеры вас будут принимать в Музее Кирова, – объявила нам Марья Сергеевна, наша классная воспитательница. – Это большая честь для вас! Вы должны принести с собой галстуки. И быть в аккуратных белых рубашках. Я это уже вам говорила. Сейчас вы положите галстуки на парту, и я посмотрю их. Они обязательно должны быть куплены в магазине. Никакого самостоятельного пошива. Я предупреждала. Кладите галстуки на угол парты, в сложенном виде. Я иду.

Уши моего соседа по парте Николаева густо краснеют. И я знаю, в чем дело – у него, наверное, ситцевый галстук. Весь наш класс разделился на «ситцевых» и «шелковых». Шелковый галстук – яркий, как пламя, красиво топорщится, а ситцевый – темный и свисает, как тряпка. Дешевый.

– А я вообще эту портянку не буду носить! – гоношился перед уроками хулиган Спирин.

Так его и не собираются принимать! А «ситцевые» в основном помалкивали. Стыдились? А мне, например, было стыдно оттого, что я рядом с Николаевым и у меня – шелковый. А вдруг и у него шелковый? Пустая надежда. Я был у него дома и видел, как они живут.

Марья Сергеевна приближается. Я вынимаю из портфеля аккуратно сложенный шелковый галстук. И делаюсь такого же цвета, как он. Галстук сразу же расправляется, как живой, расширяется, как пламя. Ни складочки! И я чувствую, что он даже согревает снизу мое лицо.

– Что это? – скрипучий голос Марьи Сергеевны.

Это не мне! Она идет по проходу со стороны Николаева. А я ничего и не вижу. Отвернулся вообще!

– Что это? – повторяет она.

– Мать сшила, – сипло говорит Николаев.

– Посмотрите – что это? – она повышает голос и, видимо, поднимает галстук Николаева на всеобщее посмешище. Я не знаю, я не смотрю.

– Что это, я спрашиваю вас! – голос ее насмешлив.

Видимо, приглашает повеселиться и толпу – и толпа радостно откликается.

– Носовой платок!

– Носок!

Класс гогочет, шумит. Почему не подухариться всласть – если училка этого хочет?

Николаев хватает галстук и школьную сумку, тоже сшитую матерью, и выбегает из класса.

Неуютно в этом дворце. Шикарно, но холодно. Неужели Киров тут жил? Большой зал, но почему-то стеклянные стены. Тропические пальмы явно зябнут. И меня знобит. Родители мои не бедные, я считаю, – но бабушка нашла мне белую рубашку только с короткими рукавами. Летнюю! Уж не могли нормальную купить!.. Но на самом деле я страдаю из-за того, что нет Николаева. Неправильно это!

Нас строят. Потом, улыбаясь, входят старые большевики – и каждому из нас достается свой. Мне повязывает галстук довольно моложавая тетя. Когда это она успела поучаствовать в революции? Потом мы поднимаем руки в пионерском салюте и произносим клятву. И от этой торжественности знобит еще сильней.

– Киров здесь никогда не жил, – красивая седая женщина начинает экскурсию. – Это бывший дом балерины Кшесинской. Но здесь после революции располагались различные советские учреждения, и Киров бывал в них по служебным делам. Поэтому в этом здании решено было открыть его музей, и в 1938 году он открылся. Я – заведующая фондом рукописей Фаина Васильевна. Если будут вопросы – не стесняйтесь, спрашивайте.

Вопросов никто не задает, но шумят здорово. Раз уже приняли – можно и погалдеть. Я пытаюсь слушать, хоть что-то запоминать. Всего-то три зала. Первый – детство, старые фотографии. Второй – его деятельность. Группы людей. Высокие горы. Пароходы. Военные, строем. Слов заведующей в гвалте не разобрать, а она специально не повышает голоса. А вот – улыбающийся Киров в окружении радостных пионеров. Обиженных среди них нет. Киров такого бы не допустил.

Третий зал посвящен убийству Кирова. За что? Он сделал столько добра. Таких особенно жалко. Откуда-то течет тихая музыка. Тут народ умолкает. На фото – Киров в гробу. А вот длинная очередь трудящихся – проститься с ним.

Фаина Васильевна указывает на отдельно висящий портрет.

– Это Николаев, убийца Кирова.

И наших вдруг охватывает дикая радость!

– Теперь понятно, почему Николаева не приняли! Вот гад!

Общий хохот.

– Наш-то Николаев при чем?! – говорю я.

И все переключаются на меня.

– Понятно, почему они на одной парте сидят!

– Ти-ха! – оказывается, и она может рявкнуть.

Все умолкают.

– Экскурсия закончена.

Честно говоря, я расстроился. Ну почему так? Вдобавок ко всему, в рукаве пальто нет моей шапки. Выпала? Но где же она? Все радостно удалились, а я стою. Переживаю все сразу. И вдруг появляется Фаина Васильевна.

– Что-то потерял?

– …Не могу шапку найти, – признаюсь я.

– Это не она? – показывает на торчащую из-за батареи лямку.

– О! Она, – вытаскиваю шапку. Вся в мелу. Специально засунули. Торопливо пытаюсь оттереть мел.

– …Не хочешь чаю со мной попить?

– Давайте!

– Ты, я вижу, парень с душой. Переживаешь! Таким нелегко.

– Почему? Мне легко!

Теперь-то, конечно, да. В комнатке Фаины Васильевны тепло, не то что в залах! Горячий чай! У нас дома почему-то чай всегда чуть теплый, за столом все как-то торопятся. А тут хорошо. Кругом папки, на полках и столах, и от этого почему-то уютно.

– Вот – обрабатываем материалы, воспоминания современников Кирова. Готовим для выдачи. Люди пишут диссертации. Даже книги. Но приходится немножко… исправлять.

– Ошибки?

– Да… И не только грамматические. Люди самое лучшее должны знать! – она улыбается. – Хочешь к нам ходить?

– Да!

– У нас есть «Клуб юных историков». Правда – не таких юных, как ты. Но изучение истории, – она кивает на папки, – развивает не только ум, но и душу. Юность Кирова мы уже обработали! – показывает гору папок. – Но – читать можно только здесь.

– Да это… самое лучшее место! – говорю я.

Здесь действительно уютно. «Хозяин» этого дома, Киров, нравится мне – бодростью, уверенностью, успешностью. Я бы так тоже хотел… В «Клубе юных историков» я поначалу сидел в углу и слушал, но потом мне уже хотелось говорить, эмоции бушевали!

И первый мой «доклад», который я представил «на суд», назывался: «Революционер от нежного сердца».

Про таких детей, как Сережа Костриков, будущий Киров, говорят – «боженька поцеловал». Умный, веселый, добрый, старательный. Такие рождаются на радость всем. Семья Костриковых была бедной. Отец Сергея, Мирон, в жизни нисколько не преуспел. Жена – скромная, работящая, добрая. Приходя пьяный, он привязывал ее за косу к скамейке и бил. Девочек выгонял и в дождь, и в мороз. Но Сергея почему-то любил, лез целоваться, обнимал и даже плакал. Сергей в ужасе прятался от его «ласк». Почему у такого замечательного сына – такой отец? Сергей, запомнив «уроки отца», никогда в жизни не прикасался к вину.

1891 год оказался неурожайным, голодным. Многие уходили на заработки, на Урал и в Сибирь, в основном плотниками, бросая свое хозяйство. Мирон, тоже «уплывший» на этой волне, надолго исчез. Жена его, Екатерина Кузьминична, мать троих детей, осталась без каких-либо средств к существованию. Она шила, обстирывала сразу несколько семей, полоскала чье-то белье в проруби, простудилась и умерла.

В городе существовал на деньги благотворителей-купцов детский приют. Но попасть туда значило перейти в «низшую касту». Приютских, наголо стриженых, и одетых в одинаковую серую форму, городские пацаны презирали и кидали в них камни.

И Сережу приняли в приют. Но Сережа не хотел туда и плакал всю ночь. Сестры успокаивали его, а он умолял их, чтобы утром они уговорили суровую бабушку Меланью Авдеевну не отдавать его в приют: он лучше будет работать и приносить деньги, а жить будет дома! Но бабушка не разрешила – и Сережа заплакал еще отчаяннее: почему именно он оказался в доме лишним? Ведь он так старался. Все делал, что мог! Тогда, видимо, и поселилась в его душе обида на жизнь: почему кому-то хуже, чем всем? В приют его повели на следующий день. Он теперь не плакал, молчал. Наверно, в нем жил уже «маленький революционер», жаждущий справедливости.

Что-то уже предвещало в нем необыкновенную судьбу. Однажды, когда он работал в приютской мастерской на втором этаже, он вдруг закричал:

– Что же они делают? Он же упал, расшибся, и его же бьют!

Окна второго этажа были выше забора, и был виден воинский плац, и Сережа увидел, как молодого солдатика, сорвавшегося с гимнастического турника, ударил фельдфебель, – и Сережа закричал. Чудесный был мальчик!

Блестяще закончив городское училище, Сергей, с подачи учителя математики Морозова, высоко оценившего его способности, был направлен при поддержке попечителей в Казанское низшее техническое училище (полное название – Низшее механико-техническое промышленное училище). При этом председатель попечительского совета Польнер письменно обещал купцам, платившим за обучение в Казани, обеспечить проживание Сергея в пристойных условиях – у сестры Польнера, госпожи Сундстрем. И все это делалось ради какого-то мальчика, который не был Польнеру даже дальним родственником! Так что назвать жизнь в России жестокой и безнадежной нельзя. Почему же он стал революционером? Чтобы не было обиженных, чтобы заступаться за них! И когда пришло извещение, что документы его об окончании городского училища приняты в Казанское низшее техническое училище и он поедет в огромный город Казань, он был счастлив! Все лето он занимался, готовился к экзаменам – и вот момент настал. Воспитательница приюта Юлия Константиновна, при зарплате в десять рублей, купила материи и сшила ему брюки, пиджак на вате и тужурку. С котомочкой за плечами и восемью рублями в кармане он сел на пароход и поплыл в Казань. Революционер с нежным сердцем!

– И ты, видно, такой же! – сказала Фаина Васильевна в конце моего доклада. – Ну-ну.

Сережа вел дневник, выписывал интересные мысли. Там была и такая: «Кто не был в юности революционером – у того нет души». Когда я сказал это отцу, он вдруг захохотал, хлопнул меня по плечу: «А есть еще продолжение этой цитаты: „Но кто не стал к старости сенатором – у того нет ума!“»

Но ум у меня, кажется, был. Бабушка, смеясь, рассказывала, как с самого раннего детства я уже «соображал», как надо выйти во двор. У меня, как только я научился ходить, были алые шаровары, и я требовал для «выхода» именно их. Они были сшиты из скатерти, как сказала бабушка. Из какой, не говорила. «Не иначе как со стола какого-нибудь президиума!» – понял позже. Тщеславные были штаны! Надев их, я не спеша проходил через двор, волоча за собой маленький стульчик, и усаживался на краю оврага, закинув ногу на ногу, и, попивая сладкую воду из бутылочки с соской, благожелательно озирал окрестности, овраги и плоскогорья. И алый их цвет, я чувствую, еще горит на моих щеках. Вот так, петелька за петелькой, и вяжется жизнь.

Как можно вообще чем-то пренебрегать? Например, цветом? Это один из самых важных сигналов! Уже в Ленинграде, в соседнем доме № 5, оказался загадочный маленький заводик, страшно возбуждающий не только меня, но и всех нас. Мы узнали о нем по цветному дыму, выходящему из тонкой высокой трубы. Такой букет в нашей суровой реальности. Соседняя арка! Пользуясь отсутствием одной загогулины в чугунных воротах, мы пролезали внутрь. Теперь нам туда уже не пролезть. Да и много куда уже не попасть. А тогда, почему-то пригнувшись, мы влетали в одноэтажный полутемный флигель, где были свалены обрезки ткани – очень мягкой, чуть мохнатой (технической?), но главное – необычные цвета!

Жадно пихаем лоскуты под рубаху.

– Атас! – у кого-то первого не выдерживают нервы, и мы бежим. И последним в щель почему-то всегда вылезаю я. Пропускаю других? А я как же?.. Горестная зарубка на всю жизнь.

В своем дворе стремительно расходимся, закрываемся дома и только тут с колотящимся сердцем озираем добычу. Это – куски мягкой технической байки, порезанной на полоски, но главное, что пьянит, они – совершенно невероятных, недопустимых в наше время расцветок – и это страшно волнует! Нежно-лимонный (никогда не видел такого), слегка даже постыдный розовый, недопустимого оттенка бледно-зеленый. Не может быть такого в нашей стране! И вот – мы собираемся в таких «шарфиках» выйти! Страх – и неодолимое желание сделать это. Вытаскиваю их с нижней полки шкафа. Чувствую, что это не только против порядка, но и разума: голова идет кругом! Спускаюсь. Молча объединяемся во дворе, но идем по темным улицам как бы каждый сам по себе. «Стяги» наши еще за пазухой, не на шее – на шею рано! По этим улицам так не ходят. Но – Невский! На Невском можно, чего нигде больше нельзя, – и хотя здесь легче всего и получить наказание за свою дерзость, «на миру и смерть красна»! Сколько диких фигур отразилось тогда в тусклых зеркалах на углу Невского и Литейного – фигур страусиной походки и павлиньей окраски. Откуда бралось? Тоже со свалок. А вот и мы! В ближайшей к Невскому подворотне наматываем на шеи свои стяги-кашне, выходим на Невский, идем дерзко, неуверенно, развязной, но робкой стаей. Косимся на встречных… Никто даже не смотрит на нас! Отчаяние!

Помню, как я уже один (видно, азарт оказался сильнее, чем у других) иду через Аничков мост. Ветер вышибает слезы… Но зато – я запомнил этот миг навсегда. Потом, через много лет, я прочел стихотворение Бунина, то же самое состояние, то же место:

И на мосту, с дыбящего коня

И с бронзового юноши нагого,

Повисшего у диких конских ног,

Дымились клочья праха снегового…

Я молод был, безвестен, одинок…[1]

Бунин, будущий нобелевский лауреат, уже видящий и чувствующий все так остро, уже знающий о своей исключительности, никем не оцененной, был вот здесь так безвестен и одинок. Как ты!

В ранних (послевоенных) классах сначала все были одеты кто во что, и вдруг откуда-то пришла первая мода – вельветки. Откуда? Почему? Никаких рулонов вельвета в магазинах не наблюдалось. Но понятие утвердилось. «Бабушка, сшей мне вельветку!» – звучало тогда во многих коммуналках. «А что это?» Ну, как объяснить?!.. Вельвет вовсе не обязателен. Главное – это должна быть куртка на молнии, чтобы можно было, играя, приспускать молнию, потом снова подтягивать – и снова, когда захочется, приспускать… Свобода! И еще пожелание – не тот черный тяжелый материал, из которого тогда шили все… Легкость – вот что манило. Нечто подобное и нашла моя бабушка на рынке. Смотрю фотографию третьего класса – все в курточках на молнии! Мода была всегда!

Государство наводило порядок: в старших классах ввели обязательную серо-голубую форму. И жизнь разделила нас на шерстяных и фланелевых. Шерстяная форма сохраняла свои очертания долго, фланелевая быстро превращалась в мятую тряпку, увы! Я сочувствовал фланелевым, но… Помню момент в классе за партой: шерсть натерла нежную шею сзади, но я этим наслаждаюсь, горжусь и даже как-то усугубляю то ощущение, провожу шеей по колючему воротнику снова и снова, смакуя свою принадлежность к «шерстяной элите», диктующую еще и успешную учебу (уж нам ли не справиться с учебой, когда мы так отлично одеты!).

Помню, как мы ехали нашей компанией по Невскому на троллейбусе и говорили о польском кино. И сидевшая напротив благообразная старушка вдруг воскликнула, всплеснув руками:

– Откуда вы, ребята? Я просто любуюсь вами! Настоящие гимназисты, как раньше!

– Спасибо! Вы тоже замечательны! – сказал я.

Жить, не пытаясь улучшить мир, – жить зря. Такие мысли – и пропадают! Мы толпились в школьном дворе после торжественной линейки по случаю окончания учебного года, освободившись непривычно рано. Мысль можно и реализовать! И я подошел к группе самых отпетых одноклассников, которые уже что-то соображали в углу двора.

– А пойдем в Летний сад! – предложил я.

Они офонарели. Уставились на меня. Увидели, наконец! Закончился девятый класс, а дальше – меня переводят в другую школу… Но уйти так, чтобы потом никто и не вспомнил, я не хотел.

– Там лебеди на пруду! – вдруг сказал я, вовсе не будучи в этом уверен.

– Отвечаешь?

– Да!

– Ну, пошли!

Мне кажется, я их отвлек от чего-то важного и идут они только за тем, чтобы потом мне накидать, но уже на законных основаниях. Вот и отпразднуют окончание учебного года!

От Моховой до Летнего сада путь недолог. Но – мучителен. Не я создал этот мир! Почему же я отвечаю за него? Ответишь! А кто же еще? Дураков больше нет.

Конечно, никаких лебедей на пруду не оказалось.

– И где?!

Мне хана. А также и жизни, которую я им обещал. «Так сделай ее! Или хоть – попытайся!» Я нащупал в кармане бутерброд, выданный мне на весь день. Бутерброд плюхнулся посередине пруда – и из крохотного домика на берегу, где и уточке, казалось, не поместиться, выпорхнули вдруг два чуда, два лебедя, и поплыли, отражаясь. Я сглотнул слюну. Прощай, бутерброд. Но я сделал что мог! Миг торжества! И – всё? Конечно, они хлопали меня по плечам, по правому и по левому (ребята они неплохие), но ведь эполеты Преображенского полка от этого на плечах не выросли.

Ну что, кудесник, любимец богов? Доволен? И так теперь – каждый день? Бутербродов не напасешься! Волнение почему-то нарастало.

Я свернул к себе на Саперный и вошел в другой мир. Стало вдруг очень жарко, возник нежный туман, и все стало необычным. Звуки доходили глухо, словно издалека. Я попал в какое-то волшебное царство! Жара нарастала, жгло мочки ушей. На лестнице показалось холодно, меня колотило. Что это? Где я? Горький вкус во рту. В прихожей стояла женщина, похожая на маму. Она положила мне на лоб ледяную руку.

– Э-э-э! Да у тебя температура! – глухо, словно сквозь воду, донеслось.

«Может, из-за температуры я так и начудил?» – подумал я.

2

– Да не так это делается!

От такой фразы я очнулся. Я ничего еще не делал – и уже что-то «не так»! Усмехаться, оказывается, больно. Губы, видимо, воспалены и потрескались и, кажется, кровоточат. Больница! Отсюда и голоса. Неприятные. Осторожно открыл глаза. Унылое однообразие, ряды стриженых голов. Обладатель ближней головы в каких-то шрамах и струпьях, видимо, и есть тот, кто знает, как это делается, причем – всё! Мудрейший! Голован!

– Дай! – он взял у соседа банку сгущенки, которую тот пытался расковырять тупым ножом, и поставил себе на тумбочку. – …Жди! – он нагло захохотал. – К нам на Шкапина придешь – голым уйдешь!

«Какой же идиот к тебе на Шкапина пойдет?» – еще подумал.

Но оказалось – я. Зачем? Об этом и речь! Шестнадцать лет – и надо куда-то двигаться.

В палате был странный обычай. Часть ужина – два ломтя хлеба и два кубика масла – все приносили сюда и, сделав бутерброды, пировали здесь. Я бы сказал, «бездуховно общались». Я, увы, не принимал в этой «масленице» участия. Мама не положила в котомку нож, и я, отвернувшись к стене, глотал хлеб отдельно, а масло отдельно. Оно казалось соленым. Слезы? Давно я не плакал. Сильно ослаб. Долго не поворачивался: пусть слезы высохнут. И так продолжалось неделю! Но однажды (силы, видимо, появились) я, повернувшись к публике, положил два куска масла на ломоть хлеба, придавил другим и нацелил это двухэтажное сооружение в рот. И был наконец-то замечен.

– Гляньте! В двойном размере жрет! Во буржуй!

– Эй! «В двойном размере»! Куда пошел! Дай укусить!

– Стой, двухэтажный! Не уйдешь! – мне перегородили дорогу.

Вот он, миг славы, а точней – позора!

– Ша! – рявкнул голован, и все застыли. – Геть отсюда!

Сатрапы, отталкивая друг друга в дверях, исчезли. Пришло, значит, и мое время. Что покажет?

– Наблюдаю тебя, – заговорил он (худой парень лет шестнадцати). – Удавишься, но не попросишь! На!

Он протянул мне символ власти – финку с наборной ручкой из плексигласа разных цветов. «На зоне делают!» – слышал уже его хвастовство.

– Спасибо. Я люблю так! – теперь я уже принципиально пытался запихнуть свое двухэтажное сооружение в горло.

Не воспользовался возможностями. Зато воспользовался он.

– В центре живешь?

– Да, – отложив в сторону свой суперброд (говорить с набитым ртом невежливо), сказал я.

Ну, не совсем в центре, но это неважно. Не будем нарушать ход его мысли. Мыслит – стало быть, существует!

– И все там культурные, вроде тебя?

– Да.

Ну, далеко не все… но возражать снова не стал.

– Проблем больше у тебя не будет! – царственно произнес он.

– Спасибо, – откликнулся я.

«На время болезни? Или – навсегда?» – этот иронический вопрос я, конечно, не озвучил.

– Заметано? Фека! Феоктист! – он протянул мне костлявую руку, и я ее пожал. – Между нами, пацанами, – доверительно произнес он.

– Валерий, – сказал я. – Со своей стороны… что смогу! – я растрогался.

– …Какие погоны к нам зашли! – вдруг восхищенно воскликнул он.

Чтобы все услышали? И они услышали.

Я действительно кудесник! Возле двери стояла мама, озираясь, и с ней – какой-то уютно-кругленький, сияющий улыбкой и лысиной военный, сияющий еще и погонами.

– Так вот же Валерка! – воскликнул он, и они с мамой кинулись ко мне.

– Помнишь меня? – сиятельный гость тряс мне руку. – Вася Чупахин.

– А, вспомнил: вы в командировку к нам приезжали!

– Ну вот, а теперь уезжаю. Хочу забрать отсюда тебя.

– Мы вместе, нет? – Фека трагично посмотрел на меня.

Чупахин перевел взгляд на Феку.

– Шашерин Феоктист! – солидно отрекомендовался он.

– Мой друг! – произнес я.

Честность тогда зашкаливала. Он мне помог, вернее – собирался. Уже хорошо! Нельзя такое отбрасывать.

– Друга – берем? – спросил Вася.

Я, помедлив, кивнул. Мерить в граммах, кто кому больше сделал добра?

– Да.

– Тогда пошли.

И высокий гость маленького роста зашел в высокую стеклянную дверь, к главному врачу, и оттуда слышались то веселый разговор, то хохот. Так он, видимо, всех и покорял.

– Приезжайте к нам – примем лучшим образом! – доносилось до нас.

Хозяин кабинета проговорил что-то тихо, и Чупахин захохотал.

– Ты узнаешь его? – с гордостью произнесла мама. – Васька Чупахин – мой старый друг. Он сейчас главный врач крупного военного санатория в Сочи. Он хочет тебя… – но, глянув на моего друга, она осеклась, заговорила о другом: – Инфекционный период уже прошел. Но тебе собираются рвать гланды. А гланды, как недавно открыли, рвать нельзя. Гланды – фильтр, на них микробы оседают. А тут – по старинке!

– Кровью захлебываемся! – с блатным надрывом произнес Фека.

– Ну… не преувеличивай! – засмеялась мама.

– Ну вот, орлы, все в порядке! Уходим! – появился Чупахин. – И тебя выписали! – сказал Феке.

– Куда? – дерзко произнес Фека.

– На кудыкину гору! – засмеялась мама. – А тебя, – повернулась ко мне, – Вася хочет забрать…

Остановилась.

– Домой иди! – скомандовала Феке мама.

– Не… – развалился он на скамье. – Я друга подожду!

Мертвой хваткой вцепился. Чупахин, весело прищурясь, смотрел на него.

– Ты тоже, что ли, хочешь с нами поехать?

– Не пожалеешь! – изрек Фека, уже панибратски.

– Ну тогда… – продолжал размышлять Чупахин. – Если на билеты до Сочи наберешь…

– Решаемо! – произнес Фека.

Как он «решит», я догадывался. Да и мама с Чупахиным раскусили его… Так что же происходит?

– Тогда давай! Жалко, что ты, Алевтина, с нами не едешь! – обратился Василий к маме.

– Так ты и не зовешь! – произнесла мама кокетливо.

И долго еще была весела и оживлена, как бы вернувшись в молодость.

– Ты решил, я не поняла, кто твой друг? Но ты думаешь, я их боюсь? Да у нас в Казани вся улица блатная была. Молодежь этим даже щеголяла. А я уже была вожаком комсомольской ячейки и помогала им как могла. Комсомольцы тогда смелые были, сразу на помощь бросались, не боялись ничего!

Глянула на меня со вздохом: мол, ты не такой, неизвестно какой… Сделал что мог!

– Васька Чупахин, кстати, тоже из них! – нежно улыбнулась она. – Так что – продолжай, сын, благородное дело!

– Есть!

Проблем не будет! Точнее – начинаются.

Если бы сейчас спросили, где я хочу жить, я бы ответил: там. И – тогда. Тенистое место (что так ценно на Юге!) возле административного корпуса военного санатория в Сочи. Просторная прохладная комната во флигеле на втором этаже, тоже темноватая из-за нависших ветвей. Утром я просыпался, видя прямо перед собой за окном цветок олеандра среди блестящих и крепких темно-зеленых листьев, похожий на разрезанное на четыре части крутое яйцо – дольки желтка, окруженные «лепестками» белка. Но если разрезанное крутое яйцо бьет сероводородом, то тут запах был сладчайший, я бы сказал – томный. Позавтракав внизу, в кухне, я выбегал на площадку перед домом. Фека и Лёня-курсант, племянник Чупахина, играли в шахматы огромными фигурами. В каждом советском санатории тогда почему-то были шахматы-гиганты. И, бодро крикнув что-нибудь вроде: «Ходи конем!» – я убегал по «темным аллеям». И только возле больных на костылях вежливо притормаживал.

Штормило всегда! Огромные прозрачные горы сжирали длинный бетонный мол, потом, разлившись по берегу, отступали, с грохотом катя с собой гальку. Пауза… и опять – оглушающий грохот! Какие-то акробаты прыгали с мола прямо в надвигающуюся волну, потом их выбрасывало, кувыркая, и они, хохоча и вытирая одной рукой лицо, а другой упираясь в склон, съезжали с грохочущей галькой в море. И это было не слабо – пока я не нашел свое.

За мысом было райское местечко! Ветер туда не доставал, и волны – тоже. Буйство тут было задавлено бетонными глыбами, белыми, но с ржавыми крюками, цепляя за которые их и кидали сюда… И теперь тут была сладкая тишь. Ароматы цветов долетали с крутого берега. Между глыбами были лишь небольшие пространства ярко-синей, прозрачной, тихой воды. Вот где можно было ею насладиться, медленно плавая, видя красивое дно с подвижной солнечной сетью на нем. И, главное, на одной из нагретых солнцем, наклонно уходящей в прозрачную воду глыб сидела она – загорелая, длинноногая, стройная, с волной волос, сбегающих по спине, и голубыми глазами, скромно опущенными. Иногда она падала и плыла – в метре от меня! Ноги божественно преломлялись в воде… А я тут плюхнусь, как бегемот! Нет… Хотя, казалось, не было ничего естественнее. Жизнь бы могла иначе пойти! Я уже мысленно прожил нашу сладкую жизнь, на солнечной террасе…

«Ход конем» сделал Чупахин. Однажды, когда я выбежал с кухни, он оказался рядом, словно ждал. И покатился, как колобок, рядом. «Купаться?» – «Да!» – «А эти, гляди, не идут!» – усмехнулся он. Движения их уже были замедленными. Его племянник Лёнька стоял, держась за корону белого шахматного короля, направив на нас счастливый, но неподвижный взгляд.

– Разрешите доложить! Всё путем! – язык у Феки заплетался, но – плел.

Чупахин вдруг схватил высокую королеву за горло и поднял. Фигуры оказались полыми и без дна – иначе бы их было и не поднять. Но королева была не совсем полая. Под ней стояла наполовину пустая бутылка портвейна. Чупахин весело глянул на Феку и поставил королеву обратно.

– Ну что, старый фармазонщик? – усмехнулся он. – Все в «куклы» играешь? Боишься квалификацию потерять? Вы бы хоть на пляски сходили!

И укатился. Я, честно говоря, остолбенел. Куклы? Лихорадочно соображал. «Кукла» – воровской термин: когда снаружи одно, а внутри – другое. Королева – «кукла»!

Фека вцепился в меня.

– Сдал, да?

Надо парировать удар.

– Ты сам прокололся, чудила! Не просек! – я кивнул в сторону Чупахина, который удалялся по аллее, попадая то в свет, то в тень. Фека застыл.

– То-то я гляжу, ботает грамотно! – произнес восхищенно.

У каждого радость – своя.

– Тогда кумекай – зачем пригласили тебя!

– На пляски, что ли, Лёньку отвести? – произнес друг деловито.

– Точно! – и я умчался.

Именно в этот, последний день, я назначил, наконец, ей свидание. Специально просчитал так, чтобы глубоко не влипать. Я все же бултыхнулся рядом с ней, и мы договорились. Свидание, честно, прошло так себе: мы полночи боролись с ней на осыпающемся глиняном склоне. Меня отвлекали, видимо, угрызения совести, лишая уверенности. Я все представлял, как Фека, один, тащит тяжелого, словно памятник, Лёньку. Душой был там. И телом, видимо, тоже. Лучше было бы Лёньку волочить! Расстались с ней сухо. Но зато – только мой физический (и, видимо, моральный) облик Чупахин одобрил:

– Вот ты, Валерка, отлично отдохнул, молодец! А вы, шахматисты… – Чупахин насмешливо глянул на них. – Словно и не отдыхали.

Лёня виновато вздохнул.

– Работали! – хмуро проговорил Фека.

3

Батя мой, как-то не особо заморачиваясь неинтересными проблемами, «творил свои сорта» в Суйде под Гатчиной – и вдруг до него донеслось, и он примчался.

– Алевтина! Валерка что – больной?

– Спохватился! – усмехнулась мать.

– Давай в Суйду его возьму, отдохнет!

– После Сочи – что ему твоя Суйда? Картошку окучивать? Внуку академика?

Я смутился.

– Я готов.

Хоть в тундру – лишь бы не обидеть никого. Тем более – родителей. И батя мне сразу же, в день приезда в Суйду, заявил (любил яркие идеи), что именно здесь, в старом здании, единственном сохранившемся из имения Ганнибала, где находился теперь отцовский кабинет, был зачат Пушкин! По датам все сходится! «Шутоломный» – как говорила о нем бабушка. Решил батя заняться просвещением сына. Шестнадцать! Уже пора. Фантазер еще тот. Весь в меня. Но с того ли начал? Я был полон иронии.

Однако он уже забыл про меня и жадно поглядывал на стол свой с бумагами.

– Чего делать тебе? – приостановившись, спросил. – Ну… в кино сходи!

И зарылся в очередную статью.

Кино? Тут он обмишурился как педагог. Кино никто не смотрел. «Кина не надо! Ты свет гаси!» И темный зал прерывисто задышал. Считают, видимо, что раз они трудятся, имеют право и отдохнуть. С размахом! Рук! И ног. Шорохи, шепоты: «Не надо!» – «Да подожди ты! Дай я сама!» Кто-нибудь, интересно, смотрел на экран? Совсем теряли стыд – к моему восторгу… Интересное кино!

Вернулся я оживленный. Батя на минуту переключился на меня:

– Ну что? Поживешь?

– Да!

– Тогда, может, и поработаешь тут? – обрадовался он.

– Можно, – согласился я.

Кто работает, тот – живет!

И вот я в конюшне. И ароматы – пьянят! Как будто я тут родился! Или, во всяком случае, был зачат. Как бередят организм запахи прелой упряжи, навоза – словно это было первое, что я вдохнул. Советовал бы парфюмерам сюда заглянуть. Кони гулко бьют копытами в стенки, косятся глазом, тяжко вздыхают: запрягать пришел? Едкий запах их пота, сладкий аромат сена… Рай!

Конюх устроил себе ложе в крайнем стойле – седла, чересседельники, хомуты и прочая мягкая кожаная утварь, брошенная на сено. Одно из уютнейших виденных мной помещений. Живут люди! Разумеется, хозяин лежал, развалясь, одна нога (в кожаном сапоге) привольно вытянута, другая поджата. Кнутом (кожей обмотана и ручка) он похлопывал по ладони. Властелин!

– Чего тебе? А-а. Директоров сынок. Запрягать, что ли?

– Да! – глаза мои, видимо, сияли.

Он надел на плечо хомут, взял чересседельник и остальную упряжь.

– Нравится тебе тут?

– Да!

Он кивнул удовлетворенно. Подошел к высокой белой кобыле с таинственной кличкой Инкакая. Такая вот Инкакая. Белая и могучая. Кося взглядом, попятилась.

– Стоять! – он надел ей через уши кожаную уздечку. – Подури тут мне! – вставил между желтых ее зубов в нежный рот с большим языком цилиндрическую железку, прищелкнул и, не оборачиваясь, повел кобылу за собой. Та послушно шла, стуча копытами по мягкому дереву и шумно вздыхая. Директорский тарантас стоял, выкинув вперед оглобли. Конюх, покрикивая, впятил кобылу между оглобель, хвостом к тарантасу, кинул на ее хребет чересседельник.

– Ну – запрягай! – он с усмешкой протянул мне хомут.

– А… – я застыл.

– Ну, тогда смотри!

Теперь я умею запрягать лошадь (и, надеюсь, не только лошадь, но и саму жизнь). Хомут, оказывается, напяливается на голову лошади, а потом и на шею, низом вверх, и только потом переворачивается в рабочее состояние.

Отец, хоть и директор селекционной станции, запросто вышел к не запряженному еще экипажу (такой человек) и азартно поучаствовал в процессе, затянув подпругу, упершись в хомут ногой, что сделало вдруг все сооружение, включая оглобли, натянутым как надо, похожим на планер – сейчас полетим! И даже кобыла, словно приобретя крылья, зацокала нетерпеливо копытами и заржала. Отец сел в тарантас (он слегка накренился), протянул руку мне.

– Ну! Давай!

– Какой сын у вас! – восторженно проговорил конюх, подсаживая на ступеньку тарантаса меня.

– Какой? – отец живо заинтересовался.

– Нравится ему тут! – проговорил конюх-карьерист. Хотя какая карьера могла сравниться с его работой? Даже мое бурное воображение отказывало!

Я восторженно кивнул. Отец ласково пошебуршил мне прическу. Я смутился – и он, кстати, тоже. Стеснялись чувств.

– Н-но! – произнес отец с явным удовольствием, и сооружение тронулось.

Мы поехали по полям. Отец держал вожжи, иногда давал их мне.

– Нравится?

Я кивнул. Прекрасные виды на работающих в полях!

Но пришлось слезть с этой высоты. На следующий день в шесть утра отец привел меня «на наряды» – распределение работ – и ушел к себе!

Ко мне подошел бригадир с острым облупленным носом (ну, конечно же, предупрежденный), поглядел, вздохнул.

– Ручной труд предпочитаешь… или на кобыле?

– …Второе! – пробормотал я.

– Второе тебе будет на обед! – усмехнулся он. – Но я тебя понял.

Восторг переполнял меня. Ожидание чего-то. Ловил хмурые взгляды: «Тебя бы сюда на всю жизнь – не лыбился бы!»

В воскресенье я, как прилежный мальчик, директорский сынок, стоял на берегу, над розовой гладью пруда, не отводя глаз от поплавка. В этом пруду (как уверял отец, вырытом еще пленными шведами) ловились даже лини – тонкие, матовые и без чешуи. Самые древние рыбы.

Пахнуло алкоголем. Но я уловил не только алкоголь… что-то из ароматов кинозала. Она! Обычно она была не одна. И очень даже не одна! Но сейчас – с подружкой. Встали вплотную за мной, едва не касаясь сосками моей спины. Даже тепло ее дыхания на шее! Перехихикивались… Но этого мне было мало, чтобы к ним обернуться. Или – слишком много? Все внимание – поплавку.

– Вот с этим пареньком я бы пошла прогуляться, – насмешливо проговорила ударница труда.

– Да ты что? – прошептала подруга. И зашептала совсем тихо, наверное: «Это директорский сынок».

– Ну и что? – грудным своим голосом, во всем его диапазоне, произнесла ударница порока. – Уволят? – добавила вызывающе.

Ей хотелось действий, а я стоял как пень. «Трудный клиент!» – как говорили мы с приятелями несколько позже.

– Встретиться бы с ним на этом самом месте… часиков в шесть! – произнесла она достаточно громко.

И они, хихикая, ушли. Уши мои раскалились. Я еще долго не двигался – вдруг они рядом. Наконец, расслабился, но не настолько, чтобы обрести здравый смысл… Долго, тщательно сматывал удочку – иначе нельзя! Но как ни мотай – от главной темы не отмотаться: «Что это было? В шесть часов? Через час?.. Не может этого быть!» И какова же была у меня сила воображения (при отсутствии воли), что я доказал себе: «Ну конечно же, она назначила в шесть утра! Можно много успеть!»

И я пришел в шесть утра! Хорошо, что она не начертала чего-нибудь на песке! Отправился «на наряды» с чистой совестью.

…Ось катка то и дело забивается грязью, каток (бревно) не крутится, и лошадь сразу же останавливается. Тяжелее тащить. Надо сгрести с бревен лишнее. Бока лошади «ходят». Устала. И вот – демарш: она поднимает хвост, маленькое отверстие под хвостом наполняется, растягивается, и «золотые яблоки», чуть дымящиеся, с торчащими соломинками, шлепаются на землю. Наматывать это на каток мы не будем, иначе этот аромат – и само «вещество» тоже – будут с нами всегда. Уберем вручную с пути. Ну что, утонченный любитель навоза? Счастлив? Да! Можно катиться дальше.

«А у меня есть выносливость!» – понял я.

Тут я дал слабину: съехал с лошадью к ручью – поплескать подмышки, умыть лицо. Ну, и побрызгать на лошадь. Кожа ее, где попадали капли, вздрагивала, она пряла ушами и вдруг заржала. Надеюсь, радостно. Но бревно впялить обратно на бугор долго не удавалось, вспотели с моей кобылой, хоть снова мойся. «Сладкий пот труда. Но двигаюсь не туда!» Этот каламбур я, решившись, сказал вечером отцу.

– И куда ж ты стремишься? – усмехнулся он.

И обнял за плечи. Для него это – максимум. Но я был счастлив. Хоть в грусти сошлись.

– Слушай! – он вскочил. Опять его гениальная идея стукнула. – Смотри!

Он выставил вперед два пальца – средний и указательный, один над другим.

– Вот это – ты! – он провел по среднему пальцу, торчащему горизонтально.

– Ну? – нетерпеливо произнес я.

Не нравится никому, когда его с пальцем сравнивают.

– А вот это, – он провел по указательному, задирающемуся вверх. – Твой друг!

– Какой это друг? – ревниво воскликнул я.

– Ну, неважно. Сначала вы вместе, рядом. Неразлучные вроде бы. Но он уже, – провел по указательному, – постепенно, сначала еле заметно, задирается вверх, поднимается! А ты… – он с гримасой отвращения провел по среднему, который не только шел ровно, а даже свисал – …нет! – безжалостно произнес.

И закончил любимой веселой присказкой:

– Видал миндал?

Веселится!

– А почему это я внизу?

– Хочешь наверху быть? Так поднимайся!

Новая школа! Ближе к дому… И – всё? Или это жизнь дарит подсказки? Ведь последний год. Наблюдая школьную жизнь, сообразил: новому ученику легче преуспеть. Пока есть еще к тебе интерес – и среди учителей тоже… Кто ты? Ответь! Отличник. Оживление в зале. И остается только уроки выучить, делов-то. Батя привел отличный пример: телегу трудно только с места столкнуть, а дальше она катится вроде сама! И ее скорее подтолкнут, нежели остановят: катится весело, глядеть приятно! Поэтому отличникам скорее добавят балл, а двоечнику урежут, если рыпнется. Все должны быть на своих местах. Иначе учителя с ума сойдут! Пока тебя не знают – можно стать любым. Телега жизни катится с веселым грохотом!

Иногда, конечно, тянуло назад. Хулиганы («с прежней школы», как сказали бы они) оказались с нежной душой! Были тронуты, что я именно их вспомнил из всех… но отличников и в новой школе хватало. А у этих… душа! Чуть не начал читать им свои стихи… но некогда было! Мы деловито шныряли в душном зале, освещенном лишь крутящимся шаром с блестками, в тесной толпе танцующих. Клуб фабрики «Лентрублит»! Только для избранных! «Смотри – эта годится?» – «Эта? Полы мыть!» Высокомерно уходим. Дела.

Спускаемся по черной лестнице вниз. «Тут без шухера!» – «Спокойно! – говорю я. – Водка прозрачная, и стаканы прозрачные. Никто и не увидит, что мы пьем!» Усмехаются. Настоящие друзья! Ценят! Не то что эти отличники (взять того же меня, но это – тайна), которые любят только себя. Но здесь я – другой! «Певец в стане воинов». Поэтому должен быть цел.

Что губит некоторых? Мне кажется, завышенные надежды на воздействие алкоголя. Выпил… и ничего. Разочарование. Деньги потрачены. И приходится добирать буйством. Впрочем – кто чем. Неформальный лидер наш, Костюченко, стойкий второгодник, пренебрегший знаниями ради свободы, выпив стакан, тут же окаменел на лестничной клетке. А его верный оруженосец Трошкин продемонстрировал, наоборот, необыкновенную подвижность: выпив стакан, пулей вылетел на улицу (может, подташнивало?) и, описав абсолютно правильный полукруг, влетел в сквер и упал на скамейку. «Подходяще!» – как говорил мой отец.

Убедившись, что с Трошкиным все в порядке, я вернулся к Костюченко. Стоит! И будет стоять! А я, похоже, – свободен!

Выпил ли я мой стакан, хотя ничто вроде бы к этому не принуждало? Да. Иначе все это выглядело бы не спортивно. Вдумчиво выпил. Ну, да. Омерзительно. Но не более того. Ничего трагического (лично для меня) тут не вижу. Мне кажется, большинство людей просто наигрывают, потому как надеются, выпивая, на нечто большее, чем есть.

Я огляделся окрест. Танцы, видимо, на сегодня отменяются. И я пошел домой. Умно, что я учусь в другой школе! А друзей моих буду навещать. Изредка. Прихоть эксцентричного миллиардера. Восторг! Может быть, он частично связан с употреблением алкоголя? Не исключено. Рассмотрим.

– Ты где был? – спросила мама, но не трагически.

Наверное, потому, что никакой трагедии не увидела.

И что-то мне подсказало, что говорить ей правду не стоит.

– В планетарии, – четко ответил я.

– Разве он ночью работает? – усмехнулась мама.

И добавила добродушно:

– Ладно. Иди спи.

И я почувствовал: какую-то проверку прошел успешно. И время от времени ходил к ним и, как ни странно, не стеснялся именно им читать свои первые стихи, простодушно одобряемые.

И все устроилось, жизнь пошла. И вдруг – сверхдлинный звонок в дверь. Но вроде бы зачет по алкоголизму я уже сдал? Пересдача? Открыл. Фека! Зачем? Еще один гость из прошлого? Но он же давал мне подержать свою финку… в трудный момент? Но тот момент уже миновал. Стоп! Он и сейчас может сгодиться… Кстати пришел. Не могу вспомнить, из какого писателя: «Привычно и целеустремленно пьян»? «Не столько приехамши, сколько выпимши!» – как шутили мы с друзьями-отличниками в новой школе. «Не в замше, но зато поддамши». Работа с Лёнькой, видимо, доконала его.

– Я должен… поблаго… дарить… Алеф-фтину Васильевну!

– О! Давай! – я втолкнул его в мамину комнату. – Вот, мама. Пришел поблагодарить.

Фека, уже только кивком, подтвердил свое намерение. Мама, как я и думал, обрадовалась.

– А, Фека! Садись.

И он сел. Кстати – на мой стул. Для меня – табуретка.

Мама сидела за столом в сиянье настольной лампы. В круг света попадала и младшая моя сестра Оля, тоже за столом, а далее – мы. Исчадия тьмы.

– …Тогда я продолжу? – строго сказала мама.

– Конечно, мама! – сказала добрая Оля.

Мама у себя в институте, будучи председателем профкома, писала стихи к праздникам и ко дням рождения и лучшие помещала в стенгазете, которую рисовала сама. Но жизнь привела ее к прозе. Мама старалась читать ровным голосом, без нажима – как бы это сочинение не про нас. Но нажим все равно был!

«В круг света от настольной лампы вошла девочка с волевым лицом и упрямым лбом.

– Мама! – взволнованно проговорила она. – Я не понимаю, как образованный человек, доктор наук, член партии может бросить семью, в которой дети еще не кончили школу и не определили свою судьбу!»

Наверное, я должен спиться по этому сюжету? Не обещаю! А вдруг сейчас пойдет текст про меня? Перетерплю. Рассказ уверенно клонился к тому, что заблудший отец в конце вернется и покается… и слышать это было невыносимо. Не вернется он!

– Пардон! На секунду! – я вскочил, выбежал.

Не могу! Все равно слышно. Кинулся к туалету. Наверное, лучше не закрывать, чтобы они слышали плеск струи? Но и это меня не реабилитирует. Я шел назад… и остановился у двери.

– Да-а! Душевно, Алевтина Васильевна!

Рецензент! Я был убит. Кого я привел в свою жизнь?

– Вот видишь, Оля! – произнесла мама. – Я говорила тебе – у Феки есть душа! Он все понял!

Стоп! А у кого, значит, ее нет?

– А как же, Алевтина Васильевна, ваш сын? – проговорил Фека. – Пусть едет, разберется с отцом. Я пацанов могу подключить.

– Не надо, Фека! – вздохнула мама. – Он ничего не хочет. Я давно поняла: у Валерки закрытая душа.

Ничего себе. Мама говорит! Толчком, видимо, послужило то, что я съездил к отцу в Суйду уже после того, как они развелись. И – ничего не рассказал. Но зато взял у бати деньги, которые он мне сунул, смущенно проговорив: «Это тебе на год»! Но каково это маме? Говорила всю жизнь: «Да Егор безграмотный!» Так чего же ждала? А он при этом – доктор наук, автор знаменитых сортов проса, ржи! Поэтому и мои успехи она как бы не замечает: «Вылитый Егор». Какой я еще могу быть? Отца я на веревочке не привел – души нет. Мама права.

Фека трагически молчал – чем подтверждал ее мысли. Ход его!

– Можете рассчитывать на меня, Алевтина Васильевна!

– Ну, что ты говоришь, Фека! – она засмеялась.

Что-то я разгорячился… Но жить надо. И возьми себя в руки. Я открыл дверь и вошел, с фальшивой улыбкой, как и положено человеку с закрытой душой.

Фека, весь выложившись, дремал. И впервые я поглядел на него с завистью. Если бы я столько выпил – тоже, может, был бы с открытой душой? Нет. Навряд ли.

– Все! Подъем! – я растолкал его. – На выход! Мама, я провожу его?

Мама вздохнула. Конечно, грустно расставаться с душевным парнем. Но не селить же его? Спустил Феку с лестницы. В хорошем смысле. И когда мы вышли, я рассказал небрежно о суйдинских впечатлениях.

– Ха! – произнес Фека. – Приезжай завтра на Шкапина – всё будет!

Ну просто добрый ангел нашей семьи.

И я поехал на Шкапина. Ни черта тут не обнаружить. Закопченные паровозным дымом дома без каких-либо указателей. Друг мой предупредил, что рядом находится – не отличить – аналогичная улица Розенштейна, тоже революционера. Но там – враги. «Могут на перо взять, легко». Конечно, заманчиво. Но приехал я за другим.

«А шкапинские, что ли, меня пропустят?» – «Сошлись на меня. Меня любая собака знает!» – «А вдруг она с Розенштейна забежит?» Но это жалкая моя шутка была оставлена без ответа.

Смотрю… Встречаются дома с выбитыми стеклами, необитаемые. Табличек ни на одном доме нет. И день неудачный, холодный. То ли дело – удушливая атмосфера кинозала в родной Суйде! – вспомнил с тоской. Даже метро «Балтийская» с его серо-холодным вестибюлем, вызвавшим у меня озноб, когда я там вышел из вагона, манило обратно своим светом и теплом. Но если возвращаться – не приеду никуда никогда.

И я шел – не по враждебной ли улице? Впрочем, и шкапинские могли меня «принять» – Фека, я чувствовал, преувеличивал свою власть. Где обещанные доступные красавицы? Прошло лишь непонятное грязное существо неопределенного пола – и всё.

«Кончай сухой мандеж!» – как говаривал Фека. И я вошел во двор с цифрой «13» на стене дома. Без названия улицы. Смерть? В углу неприветливого двора стояла шобла. Каждая эпоха находит правильные слова для сборищ и правильно одевает: поднятый воротник, скрывающий лицо, зловещая вспышка сигареты, натянутая кепка, чтобы не запомнили, если что… Как раз «если что» мне и светит. Смотрятся!.. Шпанский шик! Но у меня не было ощущения, что я приближаюсь к блаженству. И надо их как-то опередить!

Спертый воздух хулиганских дворов. И вот огоньки завспыхивали чаще: надо скорей докурить – и за дело. «Карась заплыл!» Бежать было бесполезно – наряду с другими отточенными навыками той поры отлично работали всяческие подножки, подсечки, после чего преследуемый не падал, а влетал головой в какую-нибудь каменную стену, разбивал лицо в кровь. А если «кровянка» – значит, враг. Дальнейшее предсказуемо. Поэтому я сам кинулся к ним.

– Парни! Клево! Нашел вас! Где пузырь тут купить? К корешу иду – не с голыми же руками?

– А что за кореш? – поинтересовался длинный.

– Да Фека Шашерин! – я сплюнул.

Чтобы можно было еще повернуть, что я ищу его с целью мести.

– А-а! Этот! – орлята переглянулись, как мне показалось, зловеще.

Я похолодел. Розенштейновские? «Сейчас тебе оторвут самое то, что тебя сюда привело!» – я пытался острить, хотя бы с самим собой.

– А сам ты чей?

– С Лиговки!

Еще плевок.

– Не мути! Я там всех знаю! – сказал самый «возрастной».

Но тут из парадной вышел Шашерин.

– Пошли!

С шоблой не поздоровался. Хоть и шкапинские, родные!

– Мелкая сошка! – ответил на мой вопросительный взгляд.

Но и эти мелкие могут вломить – спиной чувствовал. Напряженно здесь. Шли наискось через пустырь. Последнее тепло выдувало ветром. Всякое желание – тоже. Да, затяжные тут «любовные игры».

– Я понимаю, что я по деньгам тебе задолжал.

– Возьму натурой.

– А! – вспомнил он с неохотой. – Тогда тебе сюда! – пренебрежительный жест в сторону общежитий, выстроившихся в ряд.

Бульвар наслаждений!

– Разберешься?

– А есть что-нибудь экзотическое? – я стал фасонить.

– С прядильно-ниточного комбината – устроит тебя?

– Безоговорочно!

Мы вошли в предбанник общаги.

– Лучшие, конечно, намотчицы! – уверенно Фека излагал. – Шпульщицы… нормальные. Сновальщицы… Ничего. Ну, тазохолстовщицу учить надо от а до я! Тебе, я думаю, надо лет под шестьдесят, с опытом! – духарился он. – Ну как, баб Нюр, – обратился к вахтерше в ватнике, – нравимся мы тебе?

– О! Нафраерился! С чего это?

– Бросил пить и приоделся! – произнес Фека лихую присказку, с которой прошел потом всю жизнь. – Ну что, баб Нюр, пропустим ученика? – кивнул на меня.

– Я и тебя-то не пропущу! – свирепо проговорила она. – На танцы в школу иди!

Я почувствовал вдруг огромное облегчение… Откладывается!

– Пойдем. Тут, видимо, по талонам! – сказал я.

– Ладно! – Фека дернул меня за рукав. – Финт!

Мы вышли на крыльцо, и тут же он вернулся назад.

– Баб Нюр! – закричал он. – Там эта ваша… валяется!

– Так кто ж это такая-то?! – она выскочила.

И мы прошли.

– Финт ушами! – прокомментировал Фека, подмигнув.

Кто не знает: финт – это обманное движение в спорте. Однако никого, кроме бабы Нюры, в этот вечер нам обмануть не удалось. На третьем этаже в красном уголке, где проходили предварительные знакомства, вместо желанных гурий нас встретили курсанты морского училища. «Как прошли бабу Нюру?» – задал я наивный вопрос. «А кто это?» – был ответ. Для них после практики на парусных судах не было проблемой попасть на третий этаж через фасад. Наш «финт ушами» лучше было даже не обнародовать. «Не любите, девки, море, а любите моряков, моряки дерутся стоя, у скалистых берегов!» – вот что пришлось нам узнать. После короткой «тёрки» мы были выброшены – к счастью, не через окна, в которые проникли они, а сухопутным путем, по ступенькам. Слегка приведя себя в порядок, мы вышли.

– Спасибо, баба Нюра! – небрежно бросил Фека, выходя.

– Не за что! – насмешливо проговорила она.

Мне показалось это обидным. И Феке, видимо, тоже.

– Ничего! – зловеще произнес он. – Ты у меня чпокнешься как миленький! Пиши адрес!

И он, подчеркивая свое всемогущество, сплюнул.

Путешествие поначалу казалось не очень удачным, но оказалось – кровавым. Закончились улицы, а трамвай все шел. «Ни одного встречного трамвая! Путь в один конец?» Но уныние – это еще цветочки. Есть страдания посильней. Дом Нельки, деревянный барак, был на виду. Еще говорят – «на юру». Цепляешься за слова? Не помогут! Коридорная система. Первая дверь. В испуге стал колотить. Открыл могучий рябой мужик в подтяжках. Угрожающе усмехнулся.

– К тебе, что ли? – крикнул он, обернувшись.

– Дом выстудил! – появилась Нелька в халатике.

Первое впечатление: яркая!

– Придавить его? – мужик показал на меня.

– Иди, Вася! Жена заждалася! – Нелька была в ярости.

– Все делай, как я сказал! – произнес он грозно.

– Потом! И – за углом! – дерзко отвечала она.

Мне Нелька определенно нравилась.

Мужик, усмехнувшись и надев какую-то непонятную униформу, ушел.

– Ну? – Нелька повернулась ко мне.

Красивое лицо. Сама щуплая.

– От Феки! – я произнес. – Велел… – тут я слегка замялся, ища удачный синоним.

– …дать? – подсказала она.

Я задумался. Этот синоним мне тоже не нравился – но мы же не на конференции?

– Пожалуй, да! – благожелательно произнес я.

Похоже, мы найдем общий язык… Но язык-то я как раз прикусил в результате удара. Хлестко. Отработано.

– На! – воскликнула она.

Я залился кровью. И вылетел в общий коридор. Умылся в многоместном сортире и, шмыгая носом, ушел. Настроение, как ни странно, было отличное. И что-то подсказывало: не назови я Феку, могли бы быть варианты… О, да!

Фека явился ко мне и, что радовало, тоже с разбитым носом. Вышла и мама.

– Здран-нствуйте, Ален-нтина Васин-ньевна! – гнусаво (нос опух) проговорил Фека.

– Вы что – носами столкнулись? – весело сказала она.

– Да! В темноте! – мрачно проговорил Фека.

– Ты темным делам Валерку не учи, понял? – пригрозила она.

– Скорее, я его научу светлым! – пообещал я, даже не подозревая, что говорю правду.

Я читал книгу – и вдруг какой-то резкий звонок! Телефон – давно это заметил – звонит по-разному.

– Валерий!

Голос мамы. Но почему так строго? Из какого-то учреждения звонит? Да! И причем – из какого!

– Я в милиции сейчас нахожусь!

Первый был испуг – маму ограбили. Фека? Но не такой вроде он человек. А какой же?

– Я сейчас приду.

– Отделение на улице Розенштейна.

– Розенштейна? Это опасно! – вырвалось у меня.

– Я знаю! – хладнокровно сказала мама. – И даже знаю, что ты здесь бывал.

Фека накапал… Ну, друг!

– А что случилось-то? Может…

– Приезжай! – оборвала она. Была у нее такая привычка: не дослушивать. Знала наперед – и все остальное отвергала.

Примчался. А вот и друг. Чем-то снова обижен. Несправедливостью! Чем же еще?

На столе милиционерши, правда, лежали шуба рыжего цвета и одна интересная художественная композиция: разрисованные бумажки, по краям – настоящие червонцы. Талант, Фека-то наш! Отец «кукол»!

– Вот – настоящий фармазон растет! – проговорила инспекторша; Фека приосанился. – Раньше у Рябого затырщиком был, теперь вышел на самостоятельную дорогу! У женщины шубу увел.

– Она сама отдала!

– В колонии будешь петь! Вы что-то хотите сказать, Алевтина Васильевна?

– Ты позвонил мне! – мама обратилась к Феке. – И зачем?

Что удивительно – с мамой он заговорил совершенно иначе.

– Да заставили меня! Заболел там… один. Я учиться хочу.

– Чему? – спросила мама.

– Вот, – и он почему-то указал на меня.

– Это похвально! – произнесла мама. – Да, – она повернулась к инспекторше. – Мы с Валерием ручаемся за него. Берем шефство!

– А ты, Валерий, что скажешь? – спросила инспекторша.

– Готов! – сумев подавить ярость, произнес я.

И как всегда – податливость наказуема!

– Как же ты допустил такое? – накинулась она на меня. – Твой друг прогуливает школу, хамит учителям, а недавно был уличен в краже денег у учащихся. Твой друг!

Для дружбы, я бы сказал, это опасно. Особенно – бесцеремонность его. Насчет тех, «кого мы приручили», граф Экзюпери, я думаю, погорячился. И если бы не мама… с комсомольским задором ее!

– Аттестат зрелости он получит у нас. И за поведение мы тоже ручаемся! – опередила она мой ответ. С которым я, собственно, и не торопился.

– Мы – команда! – Фека вдруг вскинул кулак.

Где научился?

На первое наше занятие он вообще не явился, на второе – еле дополз, с опозданием на час. И тут впервые увидал меня в ярости – и даже испугался. Хотя шкапинские, по его мнению, не боятся ничего.

– Слушай! – сказал я. – Ради тебя я не буду менять свои планы ни на миллиметр. Буду учиться сам. Если захочешь присоединиться – давай. Или иди куда шел!

Он морщился, как лимон, который выжимают. Всеми командовал (или так казалось ему), и – вот! Какой-то недомерок учит. Ростом, кстати, на голову выше его.

– Ну, рассказывай… что там у тебя? – разрешил он.

Почти закончили школу! И вдруг – оглушительно длинный, мучительно знакомый звонок в дверь.

– Ураганим!

– С какой радости?

– Она послала меня на! Во! – он разжал кулак. Там сияло кольцо. – Хотел ей!

– Квитанцию покажи.

– Шкапинские берут без квитанций. Сейчас в ломбард – и заураганим.

– Нет. Где его взял – туда и неси.

– Аж прям! Или мильтоны возьмут – или наши порежут. С завода взято! Рябой выносит. Обратно не берет. Ты хочешь, чтобы я Рябому вернул?

– Боюсь, что у меня нет никаких желаний, связанных с тобой.

По малограмотности он принял это за «без проблем».

– Лады! Сдам в ломбард, там наш человек, и – заураганим!

Чтобы нас взяли вместе. Оказывается, это он взял шефство надо мной!

– А что Нелька?! – вдруг вырвалось у меня.

Что это со мной? Неужели – чувства?

– Говорит – с краденым кольцом не венчаются!

Он почесал фингал. Нелька молодец! Любуюсь ею!

– Ураганим!

– Спасибо за щедрость. Но я в тюрьму не хочу. Другие планы.

Я маме решил это рассказать, после колебаний.

– Да, я в курсе уже. Зотова звонила. Рябого взяли. Теперь ищут кольца. Я уже позвонила Ваське Чупахину…

– В санаторий Феку? Гениально!

Мама подняла тонкую бровь. Так делала всегда, если сердилась.

– Ему другой санаторий светит, на Севере. Восемнадцать уже есть ему, второгодник заядлый. Велела Ваське все его связи напрячь, чтобы прямо сейчас, не дожидаясь призыва, забрили Феку. А ты собираешься что-то предпринимать?.. Ясно! – закончила разочарованно.

Вспомнила, видимо, какой я!

Фека пришел на другой день, взбудораженный.

– Прикинь! Прокатило. Менты в ломбард – а кольца там нет.

«Знаю!» – чуть было не сказал я.

– Кто-то выкупил его!

– А кто бы это мог быть? Не догадываешься?

– Не! – он даже зевнул.

Широкая душа мелочами не заморачивается. Прокатило – и всё. Конечно, радовало, что карающая рука не дотянулась до меня. Пока… Но Фекина тупость – бесила. Должно же его всё это как-то пронять!

– Это твой ангел был. Оцени! И живи теперь так… чтобы не было ему стыдно.

– Да-а?! – Фека был потрясен.

На святое любая душа ведется.

– И смотри, чтобы он не бросил тебя! Так что ты отныне святой.

Святостью я, кажется, его перегрузил.

– Свезло, думаешь? – понял все это так. – Прикинь! И тут же повестку в армию принесли. Во совпадение!

– Совпадение тоже кто-то организует. Повестка – это о тебе от Чупахина привет.

– Ну, Васька! – Фека утер слезу.

Я скромно молчал.

– Ну чего? Ураганим? – жизнерадостно предложил он.

– А иди-ка ты… в армию! – сказал я.

– А ты знаешь, под чьим началом Фека будет служить? – мама смеялась. – Того самого Лёньки, которого он в Сочи таскал. Я думаю, что теперь Лёнька должен пылинки с него сдувать! Армия, конечно, не Сочи, но все же Феку мы с тобой спасли!

– Спасибо, мама.

И мы с ней даже выпили – за все хорошее… И все сбылось.

4

Я четко шел на золотую медаль, но кое-кто сумел разглядеть мое «второе лицо». Даже я про него на время экзаменов забыл! Зло особо опасное, потому что скрытое! – такими разоблачениями увлекались тогда. И Елена Георгиевна, преподавательница английского (гордящаяся своей принципиальностью), сумела-таки меня разоблачить и на выпускном экзамене влепила четверку. Раскусила меня! Хотя «на первый взгляд» я отвечал хорошо – но она смотрела глубже. Наша классная, Людмила Дмитриевна, увидев меня, кинулась в экзаменационную, где услышала приговор: «Он ставит себя как отличник, а знает на четыре!» Тоже верно. Хотя «ставить себя» тоже надо уметь. Пролетаю! Но еще не пролетел?

Я пришел домой. Длинная комната была залита солнцем. Бабушка только помыла пол, и старые желтые половицы слегка «дымились» и пахли гнильцой. «Надо все запомнить!» – почему-то подумал я. Определяется твоя жизнь. Без золотой медали хана. Я могу играть только роль отличника! Для остальных… не хватит органики, и ты всюду провалишься. Мысль работала необыкновенно четко. У тебя – час… если еще результаты не отослали в РОНО. И ты прекрасно уже знаешь, что делать. Иди! Зябко? А как же!

Везло мне когда-то! Красивая улица Чайковского, одна из любимейших, вдохновляющих меня, – а не какой-нибудь безликий квартал. Май! Все цветет. Поликлиника с фигурными стеклами любимого (может быть, с того раза) модерна. Мраморная лестница в стиле «волна». А вот это надо убрать – подсвеченные изнутри стеклянные столбики с цветными фотографиями всяческих язв, последствий дурного образа жизни. «Убери, Еремей!»

В кабинет врача я, однако, вошел скромно. На самом деле я действительно был робок, что кстати. Интеллигентная женщина в белом. И я взволнованно ей все рассказал – имитировать волнение не пришлось.

– А сам-то ты как оцениваешь свой ответ? – строго спросила она.

– Ну-у… Можно было поставить пять! – с обидой сказал я. – Но можно и четыре! – честно добавил я.

– Так сделай так, чтобы было «нэ можно»! – улыбнулась она. – Вижу, как это важно для тебя… Поэтому ставлю тебе пять!

– Где?!

– В справке. Пишу: тридцать восемь и пять.

– Обещаю, вы не пожалеете!

И обещание держу.

В кабинете директора был траур. Собрался весь педагогический состав. ЧП! Укатилась медаль, которая бы украсила школу. Тут же сидела и Елена Георгиевна, ее тоже сумели расстроить. Когда я, стерев улыбку с лица, скорбно положил справку – просияли все. Не скажу про Елену Георгиевну. «Подготовился!» – проговорила она на пересдаче с легким презрением к приспособленцам.

И в 1957 году я оказался в ЛЭТИ – Ленинградском электротехническом институте! Годы стараний, а также страданий даром не прошли! И вот – институт: умные, интеллигентные, веселые друзья. А преподаватели, это чувствовалось, тоже совсем недавно были как мы. Общались запросто. Здесь действительно можно было выразить себя. Преподаватель теории поля играл с нами в капустнике, сочиненном студентами, и мы смеялись вместе. Были сюжеты из классики – но в нашем переложении.

1. Каренина хочет кинуться под поезд, падает плашмя, и тут из-за кулис появляется мальчик в коротких штанишках и тащит на ниточке крохотный паровозик. «Ту-ту!» – кричит он тоненьким голоском. Оскорбленная Каренина вскакивает и, злобно пнув паровозик, убегает.

2. Раскольников приходит к старухе-процентщице с топором, замахивается, чтобы убить ее… но попадает в полено и раскалывает его. Замахивается снова, юркая процентщица ускользает… и так он раскалывает все ее дрова. Старушка дает ему пятак, он гордо его показывает и удаляется. Аплодисменты.

Вокруг оказались лучшие из разных школ –  институт был тогда одним из самых притягательных. Веселые, умные ребята и, кстати, прелестные девушки, идущие навстречу благородным порывам.

Однажды мы задержались с друзьями и подругами у меня на несколько дней (мама уехала в Москву к Ольге, вышедшей замуж), и вдруг рано утром тревожно запела дверь, и мы застыли с фужерами в руках. Картина «Завтрак на траве», без «ню». Было ясно, однако, что девушки не приехали на раннем метро. Бутылки сияли в лучах рассвета. Мама молча кивнула и прошла к себе.

– Это конец? – спросил Слава, мой друг.

– Давай, Слава! Иди! Мама тебя любит! – подтолкнул его я.

И Слава пошел. Минут через пять я подкрался к маминой двери, припал.

– Да что ты, Слава! – весело говорила мама. – Я вовсе не волнуюсь! Я знаю – Валерка умеет пить.

Эта была одна из самых важных фраз, услышанных мною от нее, за что я ей вечно благодарен. Живем с размахом!

Уметь пить и уметь не пить – разные вещи. Мы выбрали первое. Помню, рядом с Адмиралтейством, на Неве, был плавучий ресторан-дебаркадер, и совсем недавно, кажется, мы тут справляли мальчишник перед женитьбой нашего друга. Мы первокурсники, он был из провинции, недавно вернулся из армии и жениться ехал к себе домой… Так что мы заодно и знакомили его с нашим прекрасным городом. Помню, мы даже помогли ему купить золотое кольцо, что в те годы было непросто. Мы заняли крайний столик на верхней палубе, с видом на золотой шпиль Петропавловской крепости, раскрыли в центре стола коробку и любовались золотым сиянием кольца, гармонировавшим с сиянием шпиля, а также зубов некоторых посетителей. Помню вечерний блеск Невы, теплый ветерок, алкоголь, блаженство. И тут наш друг Петр решил вдруг вкусить запретных радостей, которых он прежде был лишен и, видимо, будет лишен и в будущем. Он забирался на сцену, шептался с оркестрантами, потом объявлял в микрофон: «Посвящается прекрасной незнакомке. Танго „Целуй меня“!» И так пять раз! И шел приглашать одну и ту же прелестную даму средних лет, сидевшую, кстати, с мужем-полковником и сыном-пионером. Нашего друга, упрямого провинциала, привыкшего всего достигать упорством, препятствия не смущали, а только еще больше убеждали в правильности выбора. Соглашавшихся сразу он не уважал. И все повторялось снова. Да – наш неотесанный друг не стал еще утонченным ленинградцем! Наконец, полковнику это надоело – вспыхнула честная мужская драка, и после мощного удара полковника Петр рухнул на наш столик.

Честный полковник не стал его добивать, наоборот, дружески посоветовал Пете пойти освежиться, и тот, с удивительным для него послушанием, выкрикнул: «Есть!», быстро снял с себя верхнюю одежду, аккуратно сложил ее на стуле, вышел на палубу (верхнюю) и маханул в воду. Последовал мощный всплеск, но мы даже не обернулись: видимо, для Петра это было вполне нормальным развитием событий – а у нас на столе, к счастью, еще оставались яства.

Отвлек нас пронзительный женский крик. Что еще, интересно, смог он отмочить, находясь при этом в воде? Картина, которую мы увидели, выйдя на палубу, – одна из наиболее красочных, виденных мной. Какой-то абсолютно черный человек карабкался из воды на дебаркадер. В то время крупнотоннажные суда смело заходили и швартовались в устье Невы, и консистенция мазута была вполне достаточной для того, чтоб превратить нашего белесого Петра в негра. Мы были в те годы элегантны – и не очень хотели контактировать с человеком в мазуте. Он слишком расширил спектр дружеских услуг, которые мы могли бы оказать ему при той степени духовной близости, что между нами была. Да и был ли это наш Петр? Это надо бы обсудить не спеша. Между тем силы покидали «пришельца», точнее «приплывца», и влезть на дебаркадер и продолжить пир у него не получалось. Все шло иначе, нежели он хотел. Не его день! Хоть и прощальный. Над ним стояла повариха в белом колпаке и била его по голове поварешкой на длинной ручке. Над вечерней водою плыл протяжный звон. А мы буквально застыли, созерцая, как прекрасен наш город с воды, на закате, который покрывает все золотом. Чуть слышно доносились крики слабеющего Петра, перекрываемые мелодичным звоном. «Нет! – решили мы. – Человек, тем более по имени Петр, не должен пострадать в нашем городе. Ведь мы – петербуржцы!» Мы приблизились к красавице-поварихе, готовившейся нанести новый звонкий удар по голове нашего друга, мягко остановили ее руку и сообщили ей, что это вовсе не диверсант карабкается на наше судно, а, наоборот, счастливый жених. Тут она подобрела, протянула ему рукоятку поварешки, вытащила и потом даже позволила жениху вымыться в душе. Петр появился вымытый, прилизанный, где-то даже элегантный и, снова взяв микрофон, публично извинился – «за предоставленные неудобства», как выразился он. И зал, находившийся под впечатлением чудесного вечера вокруг нас, дружно зааплодировал. Мы снова сели за стол и подняли бокалы: за пейзаж за окном, за эту минуту, когда все мы счастливы.

И вдруг – ужас сковал наши члены. Не было кольца! Исчезло вместе с коробочкой! «Украли!» – мрачно сказал наш Петр. В этот момент формировалось его отношение к нашему городу. «Нет!» – сказал я.

Я вышел на сцену и объявил, что у жениха нашего пропало кольцо. Что тут сделалось! Все бросились искать! И дамы в вечерних платьях, и кавалеры во фраках – рухнули на колени и поползли. И нашли! Нашел – пионер, сын того самого полковника, с которым наш Петр только что бился. Пионер поднял кольцо, и оно засияло! Папа-полковник похлопал его по плечу. Наш Петр, прослезившись, сказал, что это лучший день в его жизни, и после этого стал преданным питерцем. И так, и только так и должно все происходить в нашем городе.

Но он принимает не все! Однажды я шел по пляжу в Солнечном, где по выходным собирались все наши. И вот я их увидел в уютном углублении между двух дюн. И чем, вы думаете, они занимались в это чудесное утро? Читали книгу! Вслух! Точнее – читал Слава Самсонов, а остальные катались от хохота. Что читал? Книгу популярного советского автора, четырежды, кажется, лауреата Ленинской премии. Что ж это за дивный текст? Разве можно смеяться над произведением такого автора – если он не хочет? А он явно не хотел такого эффекта, писал серьезно и даже с пафосом. Но…

Вот наш герой, партийный секретарь из медвежьего угла дальней Сибири, такой крепкий, видный мужик, в которого сразу влюбилась красавица-герцогиня, стоило ему оказаться в Италии в составе делегации… Ну, а в кого ей еще влюбиться, посудите сами? Была замужем за герцогом-хлюпиком, но, естественно, разочаровалась… И – вот! Настоящий «сибирский медведь»! И, забыв о приличиях высшего света, она сразу стала ластиться к нашему секретарю.

– Скажите, из какой ткани ваш костюм? Вы шили его в Париже или в Нью-Йорке?

– Нет! – рявкнул он. – Костюм сшит из ткани нашей районной фабрики, нашими мастерами! А ты чего думала?

Может, именно из-за суровости героя герцогиня потеряла голову окончательно и устремилась вслед за ним в Сибирь, кстати – с малолетним сынком от нелюбимого ею мужа-герцога. В Сибири она назойливо следовала за своим избранником по всяческим заимкам, падям и запаням, не отставая ни на шаг, все еще надеясь на женское счастье. Сначала она умоляла жениться на ней, суля миллионы и замки, но это оставило равнодушным его, потом соглашалась принадлежать ему и без брака (сынок ее, кстати, тоже был без ума от нашего богатыря). Потом она уже предлагала ему миллионы без себя, с обещанием, что она скроется и больше не появится никогда!.. На этот вариант он хмуро согласился – при условии, что средства будут вложены в местную деревообрабатывающую промышленность. И она – расцвела! В смысле – деревообрабатывающая промышенность. Герцогиня-то как раз уехала вся в слезах. Вот как надо обходиться с миллионершами, а уж тем более – с герцогинями русскому мужику!

Но читаем дальше. И сердце простой русской бабы дало трещину под влиянием суровых чар нашего героя. Понятно – он не давал ей надежд. Тем более – на службе. Она как раз работала под его началом в обкоме. И вдруг! Измотанный делами, он дал слабину. Не подумайте плохого – поехал на рыбалку. Отъехав чуток, с чувством облегчения вылез из опостылевшей черной «Волги» – и пошел в лес! Он уходил, как простой смертный (да таким он в душе и был!), босиком по росе, неся ботинки из спецраспределителя – на прутике за спиной! Сжимается сердце. Слезы умиления душат нас… Он ладит костерок, ставит палатку… вот что на самом деле ему по душе. Ночью он слышит хлюпающие по лужам шаги. «Чай, хозяин балует», – думает он (хозяином в тайге называют медведя), всаживает в ствол смертельный жакан и отбрасывает полость… Перед ним стояла Она. Нет – не герцогиня, а та, из обкома, не сдержавшая себя! И он – не сдержал себя. То есть – дают нам немного «человечинки»… Мол, и нам ничто человеческое не чуждо. Но в каком образе предстает Она! Не подумайте – не голая. Русская женщина не из таких. А из каких?.. Читаем. «Она была в длинных брюках, но босая. На животе ее свисала банка с червями…» Черви, видимо, для клева? Тут и я, до того болеющий за коллегу-лауреата, не выдержал и захохотал. Много спорят о том, что погубило советскую власть. Она же сама и погубила себя, нелепо раздулась – и лопнула. Как и ее литература. Разумеется, я имел в виду самую позднюю, непомерно раскормленную, тупую и злобную. Судите сами.

Наутро после роковой рыбалки было экстренно собрано бюро райкома. И «девушка с червями» была наказана за ее «безоглядность». «Девку надо спасать!» – так, по-партийному, сформулировал наш герой. И ее гуманно послали учительницей в глухое село. Расшвырял наш герой своих девок на Запад и на Восток, и это – правильно. Не до них! Дел по горло. Тем более и жена дома имелась, да и детки… Вот так. А автор получил Ленинскую премию – кажется, уже четвертую.

Ну, и вполне естественно, что после такого появились всяческие насмешки, гротески и фэнтези. К этому и шло. «Советская литература – мать гротеска!» Такое вызывало резонанс в душе, и хотелось создать нечто подобное.

И однажды, читая в аудитории на лекции по марксизму-ленинизму советский детектив (других тогда еще не было), я вдруг громко захохотал и был выдворен. Не успел даже сказать, что я смеялся не над марксизмом, и уж тем более не над ленинизмом. Над обычным детективом. Но что-то удивительное там было… «Петров и Прошкин шли по территории завода. Вдруг грохнул выстрел. Петров взмахнул руками и упал замертво. Прошкин насторожился». Его друга убили у него на глазах, а он всего лишь «насторожился». Какая выдержка! И я тут же сел возле аудитории на подоконник и написал рассказ.

СЛУЧАЙ НА МОЛОЧНОМ ЗАВОДЕ

Два лейтенанта, Петров и Брошкин, шли по территории молочного завода. Вдруг грохнул выстрел. Петров взмахнул руками и упал замертво. Брошкин насторожился. Он подошел к телефону-автомату и набрал номер:

– Алло! – закричал он. – Aлло! Подполковник Майоров? Это я, Брошкин. Срочно вышлите машину на молочный завод.

Брошкин повесил трубку и пошел к директору завода.

– Что это у вас тут… стреляют? – строго спросил он.

– Да это шпион, – с досадой сказал директор. – Третьего дня шли наши рабочие, и вдруг видят: сидит он и молоко пьет. Они побежали за ним, а он в творог залез.

– В какой творог? – удивился Брошкин.

– А у нас на четвертом дворе триста тонн творога лежит. Так он в нем до сих пор и лазает.

Тут подъехала машина, и из нее вышли подполковник Майоров и шестеро лейтенантов. Брошкин четко доложил обстановку.

– Надо брать, – сказал Майоров.

– А как вы найдете его? – поинтересовался директор.

– Творог вывозить! – приказал Майоров.

– Так ведь тары нет, – сокрушенно сказал директор.

– Тогда будем ждать, – предложил Брошкин, – Проголодается – вылезет.

– Он не проголодается, – сказал директор. – Он, наверное, творог ест.

– Тогда будем ждать, пока весь съест, – вздохнул Брошкин.

– Это будет очень долго, – сказал директор.

– Мы тоже будем есть творог, – улыбаясь, сказал Майоров.

Он построил своих людей и повел их на четвертый двор; там они растянулись шеренгой у творожной горы и стали есть. Вдруг увидели, что к ним идет огромная толпа. Впереди шел пожилой рабочий в очках.

– Мы к вам, – сказал он, – в помощь. Сейчас у нас обед, вот мы и пришли…

– Спасибо, – сказал Майоров, и его строгие глаза потеплели.

Дело пошло быстрее. Творожная гора уменьшалась. Когда творога осталось килограмм двадцать, из него выскочил шпион. Он быстро сбил шестерых лейтенантов. Потом побежал через двор. Брошкин бежал за ним. Никто не стрелял. Все боялись попасть в Брошкина. Брошкин не стрелял, боясь попасть в шпиона. Стрелял один шпион. Вот он скрылся в третьем дворе. Брошкин скрылся там же. Через минуту он вышел назад.

– Плохо дело, – сказал Брошкин, – теперь он в масло залез.

Рассказ озадачил меня. Чтобы разобраться в нем (а заодно и в себе), я подсунул его моему приятелю Феликсу, редактору нашей стенной факультетской газеты «Интеграл». И даже перепечатал с рукописи в машинописном бюро. Такое разрешалось.

– В другой жизни! – сказал Феликс, возвращая мне текст.

– Почему? У нас же в стенгазете полно хохм!

– Таких у нас в газете не будет никогда! – произнес он громко и четко (возможно, в расчете на прослушивание?).

– Ну зачем так уж «никогда»? Откуда мы знаем будущее? – сказал я, тоже по возможности четко.

– …Ну ладно! Оставь! – сказал он, минуту подумав. – Посмотрим, что можно сделать.

Рассказ я увидел сразу у нескольких однокурсников, во время лекции. Так я впервые столкнулся с ксероксом-размножителем. Но сначала это не испугало меня. И напрасно. Волновало другое: как читают? Смеются? Наверное, это хорошо? Но, говорят, нельзя так распространять?

– А тебе-то что? – грубо ответил Феликс, когда я спросил. – Фамилии-то твоей там нет!

– А почему, кстати?

– Ты что? В тюрьму захотел?

– А ты? – спросил я.

– Думаю, что у тебя шансов все-таки больше! – усмехнулся он.

Вот так произошла моя первая публикация. Между сумой (или суммой?) – и тюрьмой. Но все-таки я был горд. Товар-то пошел. Хотя и без моего имени. Но все уже знают, подмигивают.

Ко мне подошел комсорг нашего курса Рувим Тойбин.

– Ну что, золотая молодежь? Будем работать?

– Да я уже работаю как могу.

– Не за той славой гонишься.

– Так скажи мне, за какой надо. Я тут же и погонюсь. Слава – дело хорошее.

Он заскрипел своими железными зубами.

– Политинформацию проведешь. Вот и увидим твое лицо!

– Ты математику-то пересдал? – вырвалось у меня.

– Неважно! – прохрипел он. – Речь сейчас не о том!

– Мне кажется, мы как раз в этих стенах для этого.

– Прежде всего мы коммунистами должны стать!

– Ладно. Такая тема устроит тебя: «Киров в учебе как пример для нас»?

Уж Киров, считал я, не подведет – с детства сохранил эту веру.

Давненько я не бывал у Фаины Васильевны! Теперь – даже не сразу нашел. Оказывается, они переехали в шикарный дом на Кировском же проспекте, заняв настоящую квартиру Кирова, где он жил.

И она вдруг озадачила меня.

– Думаешь, надо?

– Но он же учился! – вскричал я.

– Ну, тогда читай… Вот это будет твое место.

Сотрудники музея по воспоминаниям современников Кирова, а также по документам восстановили всю его жизнь! По несколько папок за каждый год…

Детей из низших слоев общества, малообеспеченных, в училище было много. В институты их не брали, поскольку гимназию они не закончили. Да их бы туда и не приняли. Для них – низшее техническое училище. (Где преподавание и воспитание, надо сказать, было отменным.) Больше всех из учеников страдал Сережа Костриков, будущий Киров. Ел крайне скромно или вообще голодал. Со второго класса, когда уржумские попечители перестали платить за него, он был вынужден зарабатывать деньги на учебу и пропитание, сам став учителем богатых детей. Общество вспомоществования иногда помогало ему, но нерегулярно. При переходе из второго в третий класс педсовет училища присудил ему награду за успехи. Интерес Сергея к науке, к знаниям был неисчерпаем, он старался полностью освоить тот предмет, который его интересовал. Малейший дефект в чертеже заставлял Сергея переделывать его заново. Когда надзиратель составил список к освобождению от платы за обучение, Сергей попросил заменить себя в списке товарищем более бедным, по его мнению.

Вот воспоминания преподавателя Жакова:

«Сергей страдал малярией. И вот среди уроков я наблюдал, как он, скорчившись, перемогаясь от приступа малярии, сидит за партой и продолжает внимательно слушать объяснения преподавателя.

Я организовал экскурсию в Зеленый дол и на Паратский судоремонтный завод зимой 1903 года. Собрались на вокзале. Сергей был изможденный, дрожащий. Я решил отправить его домой: одет он был явно не по-зимнему – поношенная легкая шинель служила ему и лето и зиму. Но он не захотел лишаться интересной экскурсии, ссылаясь на то, что малярия дело привычное, а экскурсия редкость. Когда вернулись в Казань, Сергей настолько ослабел, что его пришлось отвезти на квартиру на „барабусе“ – так назывались возницы на крестьянских розвальнях. Оставалось поражаться его неисчерпаемому запасу энергии».

Вот тут бы мне и прерваться. Для политинформации вполне достаточно. «Вот вам пример, как надо учиться! И от кого! От нашего вождя». Финиш! Но у меня кипела душа. За что же его, в конце концов, убили?

И я, не удержавшись, стал читать дальше… На каникулы из Казанского технического училища он приехал в Уржум. В Казани он дружил со студентами из Уржума, и все они были революционерами. И даже те, кто были приняты в лучшие вузы, считали необходимым уничтожить этот строй. Их ссылали, но они и в ссылке жили весело и дружно, уверенные, что революция – самое важное, что может быть. Когда читаешь про то время, кажется, что все студенты только этим и занимались. Быть не революционером было даже неприлично – значит, ты за «охранку» и за царя, продажная шкура! Вот такая «диктатура свободы». Даже не знаю, хотел бы я учиться тогда?

Воспоминания уржумской соседки. К ней вошел вдруг молодой симпатичный мужчина, волосы гладко зачесаны назад – сразу и не узнала. «Сережа, ты?» – «Я. Можно я оставлю пока у вас мой портфель? Спрячьте куда-нибудь до вечера». Зная уже «своих» ссыльных, которые жили у нее, соседка понимала, что в портфеле. Запрещенка! Могут и посадить. И Сергей понимал, что она это понимает, и тем не менее – «вежливо попросил»! Вот тебе и «деликатный Сережа»! Раньше, когда она приносила им, голодным детям, хлеб, – ужасно смущался, переживал: «Не хотите ли квасу – у нас квас очень вкусный!» А теперь – подставляет соседку с доброй улыбкой и безо всякого смущения! То, что нормальным людям нельзя, революционер делать обязан! С этого и началась трагедия, считаю я.

Вот этой фразой я и закончил политинформацию. И добавил еще: «Так что учитесь, ребята! Это самое лучшее!»

– Так, а Киров учился или нет? – донесся из зала простодушный, а на самом деле – коварный вопрос.

Только что мы говорили о его прилежании. Пришлось уточнить…

Закончив Казанское низшее техническое училище – и снова с отличием, – Сережа приехал в Томск. Только там были курсы, готовящие к поступлению в высшие учебные заведения выпускников низших заведений… как Казанское техническое. Но оказался Сережа не в высшем заведении – а в тюрьме! Сергей подружился с рабочими-печатниками, изготовлявшими прокламации. Вышли на «вооруженную демонстрацию», стреляли в полицейских и казаков, разгоняющих демонстрацию, и были жертвы с обеих сторон… «В тюрьме он тоже, конечно, занимался! – добавил я. – Но уже исключительно марксизмом-ленинизмом!»

Это был как раз наш нелюбимый предмет. В зале послышались смешки.

– Прекратить! – звонко выкрикнул Рувим. – Так какой пример подает нам великий Киров? – он повернулся ко мне.

– Пример, я считаю, опасный! – произнес я. Раз уж разжег тему, надо отвечать самому. – Сам Киров с восторгом вспоминает в своих мемуарах, как он вытащил через окно училища печатный станок – собственность училища, который, впрочем, сделал он сам, проявив больше технические и организационные способности. И он имел на это право! И даже был обязан как революционер! И на станке стали печатать листовки, призывающие к свержению строя через… поражение России в Русско-японской войне! Вы бы сейчас такое сделали? – обратился я к залу.

– Да нет… Зачем? – послышались возгласы.

– Вот и не делайте! – сказал я.

Но чего-то не хватало мне как начинающему литератору. И я добавил:

– В подвале нашего вуза тоже стоят станки – токарный и фрезерный, на которых мы проходили практику. Но мы не будем их красть. Сейчас эпоха другая. Так что будем учиться на хорошо и отлично. А станки использовать в мирных целях!.. А в вуз Киров так и не поступил!

– А в тюрьме заочного отделения разве не было? – выкрикнул кто-то.

Зал захохотал.

– Прекратить! – рявкнул Тойбин. – Переходим к комсомольскому собранию. Кто за?

Вразнобой, но подняли руки.

– Я предлагаю первым такой вопрос повестки дня: об иск-лю-чении, – повернулся к ведущей протокол и диктовал по слогам, – По-пова Ва-ле-рия из комсомола… за антисоветские и антистуденческие выступления! Все, впрочем, протоколировалось. Катюша, вы вели протокол?

– Да! – пискнула Катюша.

– Поэтому я предлагаю – решением нашего комсомольского собрания единогласно (так и сказал – и как в воду глядел) исключить Попова из рядов ВЛКСМ… За антисоветское… и антистуденческое выступление! Кто за?

– Подождите… надо же обсудить! – поднялся Миша, мой друг.

– Вы что-то хотите сказать? – Рувим повернулся к нему.

– …Нет, – Миша сел.

– Кто-то еще хочет что-то обсудить? – Рувим бреющим взглядом обвел зал. Тишина. Никто не был готов. Если бы я еще кого подготовил! Так нет. «Увлёкси!»

Встал неожиданно в президиуме пятикурсник Коля Окунев, член парткома.

– Я предлагаю все-таки… не калечить парню жизнь! И исключить его из комсомола с формулировкой «за отрыв от коллектива»! Возражений нет?

Оживление в зале! Облегчение! Все сразу заговорили по-доброму: «Ну, за „отрыв“ – можно!» «Отрывами» он и верно страдает!.. Как-то игнорировали тот факт, что из комсомола – значит, и из института. Свободы захотел? Покрасовался? Так получи! Зачем же еще увиливать? Ждали, что я чего-то еще скажу. Но я все сказал… что к этому дню подготовил.

Подняли руки. Правда, некоторые при этом опустили глаза… что, несомненно, было фактом проявления гражданского мужества. Все, переговариваясь, выходили из зала. В основном доносилось: «А что он думал? Все ему сойдет? Заигрался!» Тут я, пожалуй, согласен. Подошла ко мне только Катюша из комитета комсомола, которая вела протокол:

– Не расстраивайтесь так сразу! Еще райком должен утвердить! Посмотрим.

Как мы мрачно шутили у нас во дворе: «Посмотрим, сказал слепой!»

Райком комсомола Петроградского района находился в улочке, наискосок от Музея Кирова, и я на ходу поглядывал туда. Если что – принесу документы, подтверждающие мой доклад. Там еще много неопубликованного!.. Так что неприятностей мне хватит надолго. Тут я усмехнулся. Бодрил себя. Вон мой друг Тойбин шпарит по другой стороне. Наверное, по моей шел, но перешел. О! Мороженое! Может, съесть стаканчик… пока я еще студент. Возможно, через какой-то час я буду уже не студент. И оно покажется горьким… Восхитительно оно. С сожалением с ним расстался при входе в райком.

Роскошное здание. Типичный для Петроградки купеческий модерн. В последний раз заходишь туда. Полюбуйся! Прошел внутрь… никто не остановил, не спросил. А я уже вопрос подготовил вежливый: «Скажите, пожалуйста, а где здесь исключают?» Можно даже идиотского восторга добавить. Почему нет? Однова гуляем! Так не у кого спросить!

Открыл красивую дверь… Да! Мероприятие такое ведется! За столом президиума сидели люди (ну, а кого же ты ждал?). Но, самое поразительное, в самом центре, под знаменем, распластанным по стене, сидел… человек, который мне действительно важен, вот если он скажет – а говорить будет, видимо, он… то, значит, все правильно. Так мне и надо. Ему поверю. Юра! Мой дворовый кумир! На которого я так мечтал быть похожим… Вот не ожидал, что так будет серьезно – в смысле, для моего самочувствия. Во – сводит жизнь! И, видимо, правильно. Он даже не глянул на меня… что наполняло меня дурными предчувствиями. Я совсем упал духом. Юра будет меня исключать. А так на меня надеялся! Прямо мне это говорил. Но вышло не то, на что он надеялся! А почему? Мне кажется – я все правильно делал. Я поднял глаза. Но Юра разговаривал с сидящими с ним с какой-то кислой улыбкой… Так это он, может, делает не то?.. Красная скатерть! Из такой шаровары у меня были! Может быть – рассказать? Во-во! Еще и госпитализируют! Юра наконец-то поднял свои голубые глаза… Ледяные! А ты чего ждал?

– Итак, – тусклым, скучающим голосом заговорил (спасибо, что без вдохновения). – Рассматривается вопрос… – значительные паузы всегда умел держать, – …об утверждении исключения из рядов ВЛКСМ, – как-то скороговоркой, мне стало даже обидно, мог бы торжественней, – …студента первого курса ЛЭТИ Валерия Попова.

Как сиротливо тут прозвучали звуки моего имени!

– Райком комсомола Петроградского района… такого-то числа (так и произнес – «такого-то») на своем заседании рассмотрел предложение комитета комсомола первого курса физического факультета ЛЭТИ об исключении Валерия Попова из рядов ВЛКСМ…

Зачем то же повторять?!

А ведь он когда-то хвалил меня!

– Из текста представленного протокола, – чуть оживленней заговорил, – нам абсолютно не ясно, в чем состоит вина исключаемого, в чем именно он нарушил устав ВЛКСМ. Райком комсомола Петроградского района не посчитал убедительными обоснования и не утвердил исключение из комсомола студента ЛЭТИ Валерия Попова. Председателю комитета Тойбину Рувиму выносится порицание за необоснованное обвинение. Всё!

Он захлопнул гроссбух и, так и не глянув на меня, ушел в маленькую дверку.

Я сразу не понял… Не исключили, что ли? Вот это да!

«…А куплю-ка я себе эскимо!» – решил сразу. Купил. Вкус тот же! И даже еще вкуснее! Ура.

– Рубани! – сказал кто-то рядом со мной. Это был Юра. Так говорили мы, когда кто-то выходил во двор, бахвалясь съедобным.

– Кусни! – я протянул ему эскимо.

Рувим с той стороны улицы смотрел с ужасом, как первый секретарь Петроградского райкома ВЛКСМ откусывает от моего эскимо. Поймав взгляд Рувима, я пожал плечом: «Что делать? Отказать невозможно».

Тут уже накинулись на меня друзья, которые, оказывается, были рядом.

Медленно, порой мучительно, но процесс морального выздоровления пошел. Как? Я и говорю – «мучительно». Мы с друзьями решили связать себя узами брака, создать семьи. Но произошло это после суровых испытаний, которые необходимо было пройти. Жизнь преподнесла нам урок!

…Недавно, проезжая по Кольскому полуострову в печали (все было занавешено пургой), я вспомнил вдруг, что когда-то здесь было довольно весело. Хибины были (не знаю, как сейчас) наимоднейшим местом, сюда съезжались покрасоваться лучшие люди Питера и некоторых других городов – успешные, спортивные, элегантные, веселые – и безоглядные, как мы. Весь мир был у наших ног – как та сияющая снегом гора. Безоговорочно веря в свое всемогущество – загорелые, гибкие, каждый мускул звенел, – мы съехали однажды с друзьями вчетвером вниз на лыжах и решили продолжить путь в поисках необычных приключений (обычными мы были уже пресыщены). Внизу оказалось темновато. К тому же разыгралась пурга!

Наконец, мы выбрались на глухую улицу. Почта, родная до слез, с голубенькой вывеской. «Надеюсь, почтальонша – хорошенькая?» – высокомерно подумал я… Как же! Старуха. И даже – две. И тут работал некий телепатический телефон? – вскоре появились еще две, ничуть не краше. Их стало вдруг четверо… как и нас! К чему бы это?

Хихикая, они сели на скамейку напротив, как на деревенских танцах. Потом появилась вдруг горячая кастрюля пахучего зелья, в котором путались какие-то травы, но которое тем не менее мы почему-то принялись жадно пить. Вскоре я стал замечать, что мы сделались довольно неадекватны – хохотали, расстегивали рубахи. Опоили нас? Вдруг Слава, мой ближайший друг, взмыл в воздух. От зелья шел пар – видно плохо. Но я успел разглядеть, что самая маленькая, коренастая – настолько маленькая, что почти не видно ее, – вскинула моего ближайшего друга на плечо и куда-то понесла. Зачем? Догадки были самые страшные – и, увы, почти оправдавшиеся. Руки-ноги его безвольно болтались… а ведь сильный спортсмен!

– Вячеслав! – вскричал я.

Но тут и сам неожиданно взмыл в воздух. Куда это я лечу? Хоть бы одним глазком увидеть, кто меня несет? Может – хорошенькая?.. Но навряд ли. Кроме вьюги и завывания ветра, я ничего не видел и не слышал. Наконец, прояснилось. Но притом – испугало… Совсем другая изба, значительно более бедная, чем даже почта… Окоченел я без движения, на морозе задубел – и, как бревно, тяжело был сброшен возле печи. Сожгут меня, как полено? Ну и пусть. Воля моя была почти парализована зельем. Наконец-то я разглядел мою похитительницу… Суровая охотница, на крупного зверя. Себя почему-то не представлял в роли жертвы. Напрасно!.. Воображение мое тоже, видимо, было парализовано. Она появилась в белой длинной рубашке, похожей на саван. Я задрожал. Видимо, начал отогреваться. Хозяйка моя вдруг полезла в раскаленную русскую печь через узенькую дверцу. Зачем? Потом я вспомнил из рассказов отца, что в русской печи не только готовят, но и моются… Но с чего ей вдруг примерещилось – мыться? И, как вскоре выяснилось – в интересной компании. Вдруг из печной тьмы высунулась костлявая ладошка и поманила меня. Я замер.

Кто-то стучал в заиндевелое окно… лыжей! – разглядел я. Иннокентий махал ладонью куда-то вдаль.

– Уходим! – понял я.

Спасибо ему.

Сдвинул набухшую дверь – и в пургу. Лучше замерзнуть! Мы, дрожа, собрались на площади. Или это был широкий такой перекресток?.. Ушли?

– Моя бежит! – вдруг закричал я.

Она неслась в белой рубашке, как маскхалате, с каким-то длинным предметом в руке. Ружье? Ну это как-то уж слишком!

– Валим! – скомандовал Иннокентий.

Из соседних улиц выскочили и остальные амазонки, с разными, преимущественно недружелюбными, предметами – и криками.

Уже и вьюга нам была не страшна! Обмерзшими и какими-то молчаливыми мы вскарабкались на гору, на нашу базу…

Как и положено у русских людей – последовал долгий мучительный самоанализ, переоценка ценностей. Мы поняли, что дальше катиться нам некуда: предел!

По возвращении в город Вячеслав, Михаил, Иннокентий и я сразу же женились на своих девушках, которым столько уже лет до того морочили голову, а Иннокентий к тому же вступил в Коммунистическую партию, а затем разбогател. Так что и политика порой приносит плоды.

5

Но меня уже ждала другая стезя.

Приведя свою тетю в восторг,

Он приехал серьезным, усталым,

Он заснул головой на восток

И неправильно бредил уставом.

Утром встал – и к буфету, не глядя!

Удивились и тетя, и дядя:

Что быть может страшней для нахимовца —

Утром встать – и на водку накинуться!

Вот бы видел его командир!

Он зигзагами в лес уходил,

Он искал недомолвок, потерь,

Он устал от кратчайших путей!

Он кружил, он стоял у реки,

А на клеши с обоих боков

Синеватые лезли жуки —

И враги синеватых жуков![2]

Аудитория поднималась амфитеатром, и он сидел на самом верху.

– Пусть староста еще прочтет! – крикнул он оттуда.

Староста литературного кружка – это я. Я, конечно, знал всех местных знаменитостей. То есть слышал о них, начиная с Гиндина, Рябкина и Рыжова – авторов знаменитой «Весны в ЛЭТИ», на несколько лет затмившей все, происходившее в нашем городе. Но они уже отучились, и все ушли в литературные профессионалы. Из более поздних я слышал, конечно, и о Марамзине, прославившемся своим буйным поведением еще в институте и теперь пишущем гениальные рассказы, которые, естественно, все боятся печатать. Известный уже… хотя бы правоохранительным органам. Просто так запрещать не будут!

Из института мы вышли вместе. Я поглядывал на него. Восточные скулы. Прилипшая от пота ко лбу черная челка. Маленькие глазки его жгли меня насквозь, словно угли. Ну? Что? Так и будем идти? – как бы спрашивал он. Так просто, ровно и гладко, как ходят и живут все, он никогда не жил и не ходил. Мы прошли с ним метров десять вдоль решетки Ботанического сада – видно, это был максимум скуки, на который он соглашался. Но тут терпение его иссякло. Он оторвался от меня и стремительно догнал идущую далеко впереди пожилую тучную женщину в растоптанных туфлях, с двумя тяжелыми сетками в руках.

«Ну вот, увидел какую-то свою родственницу, – решил я. – Сейчас возьмет ее сетки и уйдет с ней. И моя еле наметившаяся связь с большой литературой растает навсегда!»

С замиранием сердца я понимал, что встретил человека исключительного, с которым резко изменится моя судьба. Но к совсем резким изменениям не был готов. Хотя их жаждал. Но новый друг мой сбежал… Нет – не сбежал. И то не родственница! – понял вдруг я. Как-то слишком много и быстро, идя рядом с ней, он говорил и прикасался при этом вовсе не к сеткам. Потом он так же бегом вернулся ко мне и, беззаботно улыбаясь, пошел рядом.

– А, ничего не вышло! – бодро проговорил он.

Я оторопел.

– А что, собственно, тут могло выйти? – удивленно подумал я.

Я, конечно, догадывался, что иногда у мужчин и женщин что-то выходит. Но так – кидаться за первой же и это ей предлагать?! Марамзин, как я чувствовал, никак не был утомлен или огорчен своим неудавшимся марш-броском, их он, как я вскоре увидел, совершал по несколько сотен в день, всегда готовый к победе и ничуть не огорчаясь отказами. Без всякого перехода он с той же энергией заговорил о литературе, с упоением цитировал Андрея Платонова, о котором я раньше и не слыхал, но сразу же был сражен одними только названиями, которыми Володя сыпал, как горохом. «Сокровенный человек», «Усомнившийся Макар», «Впрок», «Ювенильное море», «Луговые мастера», «Река Потудань», «Джан». Володя цитировал огромные куски – я еле успевал их проглатывать, хотя прежде вроде неплохо все схватывал. Надо же, какими густыми бывают фразы и даже слова! При этом я совершенно не мог так стремительно и полностью, как Володя, отдаваться беседе, параллельно я отмечал, что навстречу нам попалось несколько неплохих студенток, а одна даже глянула на нас с интересом и улыбкой и вполне могла бы с нами пойти, в отличие от той пожилой полной женщины, который он абсолютно напрасно отдал столько огня. Но женщины его в тот момент не интересовали – к литературе он относился не менее, если не более, страстно. И самых очаровательных девушек равнодушно пропустил: не в ту минуту явились! Что не исключало, как вскоре понял я, что он, отключившись от литературы, тут же кинется за другой подвернувшейся женщиной. Он их настолько боготворил, что возраст, сложение, социальное положение, внешность не играли для него ровно никакой роли. В каком-то смысле более благородного рыцаря я в своей практике не встречал.

Стремительно разговаривая и столь же стремительно двигаясь, мы перешли Карповку и вышли на Кировский проспект. Здесь, у столовой «Белые ночи», Володя вдруг резко затормозил. Мы разглядели интерьер через витрину, быстро вошли и сели за столик, где два других стула занимали морские курсанты, как оказалось, прежде незнакомые. Володя нервно стучал пальцами по столу, а я прислушался к разговору соседей… вдруг поймаю сюжет?

– Вот я – ни за что не хотел в морское училище, ругался с родителями, чтобы туда не идти! – заявил прыщавый курсант. – Все же заставили, пошел. Теперь глубоко страдаю.

– У меня все наоборот, – усмехнулся второй. – Я жутко хотел в училище. Родители были против. Но я настоял. Результат тот же самый, что и у тебя!

Сочувствуя друг другу, они помолчали. Я кинул вороватый взгляд на Володю. Услышал? Усёк? Украл? То же самое я прочел в злобноватом взгляде Марамзина. Мы с ним, как те два курсанта, учимся одному, об одном страдаем.

– Мы должны напиться! – хмуро и решительно сказал Марамзин.

– Что так?

– Надо! – отрубил он. – А то может не получиться!

О том, что «может не получиться», я боялся даже догадываться. Но «остаться на берегу» я не мог: существуют в жизни моменты, когда надо броситься со скалы, даже не зная зачем, – иначе всю жизнь будешь сожалеть о чем-то непознанном.

Подошла равнодушная официантка. Оба курсанта сделали почти одинаковый заказ, ошеломивший меня: я вообще-то выпивал раньше, но не знал, что бывает так.

– Двести грамм водки. Так? – первый курсант словно бы еще спрашивал у кого-то согласия. – Так! – где-то он находил подтверждение своим мыслям. – Две бутылки пива. Ликер мятный, двести. Сто грамм «Спотыкача». И бутылку клубничной настойки! – закончив заказ, он с облегчением откинулся и улыбнулся коллеге.

Второй заказал примерно то же, но уже более уверенно. Официантка записала это все абсолютно равнодушно. Чем же можно было ее удивить?

– Нам, каждому, – то же самое, что и им! – Марамзин указал пальцем на курсантов.

Видно, считал своим долгом быть со своим народом в трудную минуту. Курсанты на нас совершенно не реагировали, словно нас за столом и не было. Впрочем, и мы скоро перестали различать их, а потом и друг друга, а вскоре и самих себя.

Очнулся я почему-то на Марсовом поле. Узнал пейзаж. Происходил ужасный бой, и мы с Марамзиным принимали в нем самое деятельное участие. Какие-то крепкие, большие люди выталкивали нас из узкого подъезда в большое и светлое пространство, выталкивали так, что мы падали. Марамзин тут же пружинисто поднимался и радостно устремлялся туда, где нас уже привычно встречала плотная, мускулистая мужская плоть. Хоть бы женская была! При одном из штурмов нам удалось нанести несколько хлестких ударов по врагу и получить в ответ удары просто-таки сокрушительные. Потом нам заломили руки и снова выкинули с крыльца. Некоторое время мы отдыхали на траве, и Марамзин снова поднялся. Я шел за ним, челюсти ныли в ожидании новых ударов. «Вот, оказывается, какой он, путь в большую литературу! Кто бы мог этого ожидать?» И – новая яростная стычка. При этом, что интересно, часть мыслей текла спокойно и ровно, как освещенные закатным солнцем кучевые облака, которые я с умилением наблюдал при очередном нашем отдыхе.

– Куда же мы все-таки так рвемся? – проплыла неторопливая мысль.

Видимо, под воздействием побоев я начал постепенно трезветь.

Реальность удалось восстановить значительно позже и далеко не полностью. Оказалось, мы рвались так яростно вовсе не на литературный олимп, а в торфяной техникум, который располагался возле Ленэнерго, в роскошных казармах Павловского полка, построенных гением классицизма Стасовым. Видимо, следуя с Петроградской, мы пересекли Кировский, в прошлом и будущем Троицкий, мост. И шли через Марсово поле, тогда площадь Жертв Революции, где чуть сами не «пали жертвою». Володя, чья чувственность была необыкновенно обострена, сумел сквозь толстые стены учуять в торфяном техникуме танцы и ринулся туда. Неясно, почему эти танцы были под столь могучей охраной дружинников? Почему наши скромные планы встретили столь богатырское сопротивление? Это неважно. Это, как говорится, внутреннее дело торфяного техникума. Главное – я осознал масштаб личности моего нового друга, который в своих устремлениях не желал знать никаких преград! Вот надо «делать жизнь с кого»! Такие и совершали революции. Правда, ошибочные. Но мы-то все сделаем как надо!

И мы сделали это! В какой-то момент ряды защитников торфяного техникума поредели, и мы прорвались туда! Реальность, как всегда, сильно уступала мечте. В тусклом маленьком зале под аккордеон танцевали несколько женских пар, весьма блеклых и далеко не молодых. Мужчин почему-то совсем не было – видимо, все были брошены на битву с нами, теперь на перевязке. Но даже при такой ситуации на появление таких героев, как мы, никто из танцующих абсолютно не прореагировал, никто даже не повернул головы! Мы были оскорблены в «худших своих чувствах»! Эта фраза появилась именно там, хотя использовал я ее значительно позже. Вот так, с кровью, они и достаются! В те годы я фразы больше копил, пока не находя им достойного применения. Но посетили торфяной техникум мы не зря! Правда, мужчины вскоре появились и таки выкинули нас, уже окончательно. Как же тут блюдут нравственность торфяного техникума! Даже трудно себе представить будущее его выпускниц. До прежнего яростного сопротивления мы, достигшие мечты, уже не поднялись и в этот раз оказались на газоне как-то легко.

Тут Володя вдруг радостно захохотал и стал кататься по траве.

– Колоссально! – повторял он.

Эти его мгновенные переходы от ярости к восторгу вселяли надежду, говорили о безграничности его чувств.

– Колоссально! Забыл! У меня ж дома отличная деваха лежит – а я тут кровь проливаю!

И мы захохотали вдвоем.

– Пошли! – он решительно поднялся.

Почему я должен был с ним идти, я не понял, но противиться его энергии мало кто мог. Мы пришли в красивый зеленый двор на Литейном. Большие окна квартир были распахнуты. Какой был вечер! У него оказались две комнаты с балконом на третьем этаже, вровень с верхушками деревьев. Нас действительно встретила высокая, слегка сутулая, хмурая девушка. Как он мог такую к себе заманить?

– Ага! Друга привел! – произнесла она мрачно и многозначительно.

Сладкое предчувствие пронзило меня. Однако Владимир почему-то не уделил ей никакого внимания и, резко убрав ее со своего пути, кинулся к столу. Там стояла маленькая старая машинка с уже ввинченным листом. Без малейшей паузы он стал бешено печатать на ней, со скрипом переводя каретку с конца в начало строки. Вдохновению его не было конца. Девушка, зевнув, закурила. Владимир полностью игнорировал нас.

Я уже устал от этих его резких «поворотов винта». Я ушел в соседнюю маленькую комнатку и там на детском диванчике уснул. Проснулся от ритмических механических скрипов в соседней комнате. Но то была не машинка! Природа этого скрипа сбила с меня весь сон! Я даже сел на диванчике и слушал, замерев. Скрип пружин (а это, несомненно, был он) становился все ритмичнее, учащался. Потом вдруг резко оборвался – и тут же, без малейшей паузы, раздался стук пишущей машинки! И действительно, на что еще, кроме этих двух упоительных занятий, стоит тратить жизнь? Эту простую, но гениальную истину я осознал именно в ту ночь! Через некоторое время стук клавиш замедлился, оборвался – и тут же вновь сменился скрипом пружин. Чем сменился скрип пружин – я думаю, ясно. Вот это человек! Жизнь его совершенна! Наконец-то успокоившись, я счастливо уснул. Утром я застал только девушку – Владимир уже стремительно умчался по своим делам.

– А когда он вернется, не сказал? – ради вежливости поинтересовался я.

– Думаю, он сам этого не знает! – улыбнулась она.

«Надеюсь, он не в торфяном техникуме?» – подумал я.

– …Велел мне вас развлекать до его прихода, – опять хмуро сказала она.

Дождаться Володю у меня не было сил, поскольку я потратил их.

Зимой я вдруг встретил его на улице: он шел стремительно, деловито склонившись, широко размахивая локтями, челюсть его была целеустремленно выставлена вперед, и даже острый нос уточкой, бледный от волнения, казался каким-то целенаправленным.

Я посторонился: похоже, ему было сейчас не до меня. Но он вдруг поднял свои глазки-буравчики, узнал меня, ухватил за рукав, и его бледное лицо, окаймленное узкой черной бородкой и ровной смоляной челкой, просияло.

– Это ты? Как я рад! Как я рад! – открылись редкие острые зубы.

Радость его, при абсолютно случайной встрече со мной, была слегка неожиданной. Честно говоря, я бы не удивился и совсем другим его эмоциям. К примеру, я был не совсем уверен, правильно ли я себя вел, коротая время у него дома после его ухода. Но такие мелочи не волновали его – вряд ли он об этом вообще помнил.

– Я сегодня такой счастливый! – закинув голову, мечтательно закрыв глаза и оскалив зубы, произнес он.

Я тоже считал, что живу неплохо, но такого сильного счастья не испытывал, кажется, никогда.

– Красавицу… встретил? – неуверенно произнес я.

Он глянул на меня недоуменно: о чем я?

– Я написал рассказ!

– А-а!

Я тоже уже знал, что лучше этого не бывает.

– Хочешь почитаю?

Наглый, однако, тип! Я бы тут узлом завязался от волнения – а у него только кончик носа побелел.

– Где? – пробормотал я.

Прохожие толкали нас, рядом грохотали машины. Он глянул на меня, и его смышленые глазки усмехнулись.

– Ну-у, для более секретных дел бывает иногда трудно место найти. И то, как правило, быстро находится. А уж тут! – Цепкие его глазки остановились на входе в стекляшку. – Сюда.

В неуютном кафе мы взяли два граненых стакана кофе, сели за столик, уставленный липкими чашками и блюдцами. Он с бряканьем бесцеремонно их сдвинул, положил листки и с каким-то завыванием перед концом каждой фразы начал читать. Потом, узнав литературу поглубже, я сумел понять, что этот особый заворот фразы он брал у своего любимого Платонова. То был год, когда на нас как грибной дождь обрушилась долго скрываемая гениальная проза. Я, например, ходил под Олешей, с его лаконичной изобразительной роскошью: «девочка ростом с веник». Володю нес на руках Андрей Платонов, умевший повернуть фразу и смысл каким-то причудливым ракурсом, так что любой останавливался в изумленье и слышал что-то, прежде неслыханное.

Рассказ назывался «Я с пощечиной в руке». На мой взгляд, это лучший рассказ Володи. Оголившаяся потом обязательная экстравагантность его сюжетов, платоновские завихрения речи не казались здесь слишком пересоленными, поскольку ворочались в вязкой, точной, неказистой действительности, пытаясь ее расшевелить, приподнять, показать лучше. Инженер бегает по заводу, ища первоисточник своих бед, находит все более и более ранних виновников неприятностей, которые, оказывается, просто делали свои дела, вовсе не думая причинить ему зло, и даже не зная о нем, и даже делая что-то полезное, и просто цепочка последствий так повернулась и хлестнула по герою. Зла никто не планировал, все планировали только добро. А автором первотолчка оказался председатель месткома, героя ближайший друг. Выяснилось, что пощечину, которую герой нес, страстно мечтая ее кому-то влепить, и которая уже «отделилась от ладони и стучала, как дощечка», – некому отдать. И тогда герой подбросил ее, она сделала в воздухе круг и влепилась в щеку самому герою!

Закончив, Володя с облегчением откинулся на стуле, еще больше побледнев и вспотев одновременно.

– Вообще… здорово, – начал бормотать я. Не то что мне не понравилось – я не знал еще, что принято говорить. – Это все… где ты работаешь?

– Да, – рассеянно проговорил он. – Я работаю. На заводе «Светлана». Начальником отдела информации.

Он еще и начальником отдела работает – всего за пару лет до меня закончив вуз! По всем направлениям мчится! А я?

– Отнесешь в издательство? – пробормотал я.

Его блаженство я ощутил с завистью. Вот надо стремиться к чему! Заодно я хотел разведать и практику литературы. Может, никогда больше он не будет так разнежен и добр.

Марамзин между тем абсолютно не реагировал на мои слова. Он сидел, откинувшись на стуле, широко расставив ноги в мохнатых унтах (одевался он солидно, но необычно), и на его монгольском, хоть и очень бледном лице тонкие бледные губы шевелились стыдливо-грешной, но сладкой улыбкой, словно он совершил что-то запретное и счастлив этим.

– А? – слова мои, долго, словно через космос, шли к нему и наконец дошли, но смысла он не понял. Да, как видно, и не хотел понимать – у него уже и так все было для блаженства. Самый счастливый день – а я просто так помог его счастью разродиться. Почему не покидали стекляшку? Жалко было все это терять – много ли будет еще таких мгновений? Не хватало мелочи – подтверждения, что все великолепно. Теперь я знаю по себе, что нужна какая-то затычка, какой-то еще мелкий конкретный факт, подтверждающий счастье. Счастье испаряется, а этот значок-маячок помнится, и, вспомнив его, вернешь счастье того дня.

– Убираю! – раздался сиплый голос сверху.

Володя поднял сияющие глаза. Огромная багроволицая посудомойка в грязном фартуке и серой марлевой чалме нависла над нами. Неужели она подходит для окончательного торжества блаженства? Судя по тому, как стремительно менялось выражение маленьких черных глаз Володи, – вполне. Какая разница – кто? Еще не подозревая о том, что сейчас на нее обрушится, она несколько даже грубо схватила липкие наши стаканы, поставила на поднос и как лебедушка (в смысле, никак не шевеля мощным корпусом) скрылась в дверях подсобки в дальнем углу.

Остановить Володю сейчас не смог бы целый взвод – он бы, даже не заметив его, прошел насквозь. Замелькали его черно-рыжие унты, как два верных пса, и он скрылся за грязно-белой дверью рая. В исходе дела я не сомневался. Думаю, что ликующей ярости писателя не могла бы противостоять никакая чемпионка кунг-фу: нож из сияющей плазмы режет все! Послышался грохот посуды – оборвался. Если бы борьба продолжалась – продолжился бы и грохот, но там наступила тишина. Счастливая его партнерша не успела, я думаю, проанализировать предложение, потому что его и не было: сразу пошла суть. В плане «делать жизнь с кого» можно бы заглянуть туда – но это все равно что глянуть на солнце или заглянуть в рай. И знаешь, что это самое яркое – но страшно глядеть. Главное – недостоин! Я покинул стекляшку.

Вот такой был мне даден пример для жизни, и я благодарен ему. Исключительность писательского существования, презрение к условностям и преградам – норма для нас. Сперва разобьешь лицо, а после – и голову. Но лишь безудержность и приносит восторг. Ослепительное Володино существование долго грело меня. Хотя, почесывая кудри, я осторожно соображал: не слишком ли ослепительной кометой он влетел в тусклый наш мир? Насколько хватит пламени? Надо ли сразу гореть так ярко – хватит ли горючего на самый важный момент? Но это все мелочи, которые можно обдумывать, когда есть главное – огонь.

Опасения мои отчасти подтвердились. Такое самосгорание, наверно, можно включить, когда ты близок к Нобелевской премии, а тебе ее не дают, – а Володя тратил огонь еще даже не на подступах, а гораздо раньше. Помню, как он впервые привел меня в роскошно мраморный Дом писателей, на какую-то встречу молодежи с рядовым писателем, выделенным как пример нам литературным руководством. Не лауреатов же Сталинских премий нам представлять? Ими нам никогда не стать, там уже сложные материи. А вот этот – нам в самый раз. Примеряйте. Высокий, с пепельными встрепанными кудряшками, с лицом острым и значительным, но разжиженным алкоголем до самых бровей, скрипучим голосом он говорил о долге и обязанностях писателя и, как ни странно, о риске профессии – но так скрипуче и скучно, что было видно: все это давно уже не интересует его. Сказали – пришел с тайной целью показать нам, что лишь водка – окончательный смысл всех наших юных порывов. Стулья скрипели, но все слушали терпеливо: понять можно многое, и не только то, что выступающий говорит. Главный, думаю, урок, который мы тут терпеливо впитывали: только скука, и только она, скука в прозе и скука в поведении, может открыть нам дверь в этот храм литературы. Скука усваивалась – с трудом, но и с пониманием. И тут, громко скрипнув стулом, вскочил Марамзин. Как всегда в минуту ярости, он стремительно побледнел – особенно белыми были крылья носа:

– Да пошел ты! – с такой страстью и наслаждением произнес он, что все почувствовали зависть к нему, каждому этого хотелось – да не по зубам. С грохотом опрокинув еще пару стульев, он выскочил, хлопнув дверью.

Наступила тишина. Ведущий долгое время молчал, потом, взяв себя в руки, продолжил свое скучное и скрипучее с того самого места, где был перебит, словно ничего такого и не было. И все покорно набирались тоски, завидуя Володе, но переживая: куда же он так прилетит? То, что он оторвался от скучной «выслуги лет», которую всем предстояло пройти, было ясно. Но на что же рассчитывал он?

– Сейчас я к тебе приеду! – его тенорок в телефоне. – Но не помню ни дома, ни квартиры! Встреть меня на углу!

– А что за дело? – успеваю спросить я.

– Не всем это обязательно знать! – говорит он насмешливо, явно адресуя насмешку не мне, а аудитории более широкой, сейчас напряженно слушающей нас.

Да, дельце опять горячее! – понимаю я, слушая гудки в трубке, стремительные и ритмичные, как бы впитавшие его мощь.

Стремительность его скуки не предвещала – пахло совсем другим! Вздыхая, я стоял на углу. Почему я должен подчиняться? У меня совсем другой ритм – главное, чувствовать и не потерять его! А так потеряешь – и костей не соберешь.

Пригнувшись, как боксер, он ринулся из такси. Стремительно замелькали черно-рыжие унты. Он промчался мимо меня – явно стремясь к другой, более высокой цели. Но потом мой унылый образ пропечатался в нем – он остановился и с некоторым разочарованием смотрел на меня. В руках он держал маленькую пишущую машинку с ввинченным в нее листом.

– Кто еще будет? – поинтересовался он.

– Откуда я знаю?

– Никому, значит, не звонил?

Я пожал плечом.

– Ага! – он глянул на меня как-то зверски, исподлобья. – А вообще ты как? Согласен? Или бздишь?

Чисто телепатически я начал понимать, о чем речь. Весь город гудел именами Даниэля и Синявского, которых сажали в тюрьму за их сочинения, еще никем не читанные, кроме спецслужб. Но раз сажают – значит, гениально. Ну что за жизнь у нас, – я с тоской огляделся, – то велят ругать никем не читанное, то никем не читанное надо любить. Но с кем мы, мастера культуры, – это ясно и так.

– Подписать? – предложил я.

– Так ты никого не позвал?

– Но я сейчас только понял, о чем речь.

– Я что – по телефону все должен объяснять этим бездельникам из органов? Пусть ребята побегают – зарплата, я думаю, у них приличная! – он весело оскалился.

По дикой веселости его было ясно, что он вступил уже в схватку со спрутом, душившим нас. Успел ли уже отреагировать спрут?

– Таксист все выспрашивал, что это я везу? Я сказал – проводим ревизию! – слегка задыхаясь от быстрой ходьбы, усмехнулся он.

Уже наносил хлесткие удары по врагу. В его рассказе «Тянитолкай» уже была веселая реплика: «А вот мы Марамзина привели!»

Мы стремительно двигались навстречу опасности; я еле за ним поспевал, хотя только что подключился и сил у меня, по идее, должно быть невпроворот.

Вскоре в моей комнате на Саперном на втором этаже, над аркой, собрался народ. Мы приглашали всех хитрым способом: мол, сам, что ли, не понимаешь, о чем речь? Было человек семь, примерно одного с нами статуса – все уже писали, но никто еще не печатался. Шли глухие разговоры, потом вдруг распахнулась дверь, и вошла мама: «Ребята, что вы делаете? Вчера я виделась с Васей Чупахиным, он сказал, что опять сажают!»

Потом позвонил из Токсово, с дачи, Битов. Говорил настолько глухо и отрывисто, что и нам стало страшновато. Мы ничего еще не сделали и даже не подписались, но все уже грохотало вокруг нас: откуда стало известно? Впервые в жизни и именно по этому случаю мы удостоились встречи с высоким литературным начальством: помню Гранина и Кетлинскую. Они говорили примерно то же, что и моя мать: ребята, не губите себя. Марамзина почему-то при этом не было, и без него это все постепенно размазалось. До конца пошел один Марамзин.

Но запомнилось и другое. Он позвал меня к себе на день рождения. Я шел с Саперного по улице Маяковского и встретил Олю Антонову – маленькую, изящную, красивую и волевую. Мы с ней подружились еще в школе, где она, дочь знаменитого писателя Сергея Антонова, написавшего сверхпопулярные тогда «Поддубенские частушки», работала почему-то в бухгалтерии. Мы оба с ней любили покуражиться над окружающим – ее мрачноватый юмор был неповторим. Потом она стала замечательной актрисой, лет тридцать командовала в Театре комедии на Невском. Интересно, было ли это определено свыше уже тогда, когда она уволилась из бухгалтерии, перенесла тяжелую долгую болезнь и едва приходила в себя? Но разговаривала она, как всегда, насмешливо и твердо. Так что все, наверно, было уже определено.

– Пошли на день рождения?

– А поесть там дадут?

Мы входили в зеленый двор на Литейном, и Марамзин, свешиваясь с балкона, вглядывался и махал нам рукой. Потом они поженились, родили дочь и жили в квартире на северной окраине, одними из первых освоив практику получения отдельных квартир. Володя был все так же стремителен, уверенно покорил «Детгиз», выпустив прелестную книгу «Кто развозит горожан», дублировал туркменские фильмы и писал короткие эксцентричные рассказы, которые даже мне, мастеру-минималисту, казались слишком короткими и слишком эксцентричными. Но у него все было в превосходной степени. Помню его рассказ о ночевке героя в женском общежитии, слишком нарочито-примитивный для такого искушенного человека, как Марамзин. Платоновские простодушно-виртуозные обороты речи звучали в устах девчат несколько искусственно. Помню, очень понравилось мне только одно: радио в комнате пело «Криворожье ты мое, Криворожье!». Потом была повесть «Блондин обоего цвета» – о похождениях мастера по женской части, но в возвышенной и слегка юродивой платоновской манере, что не совсем сходилось с характером автора.

Тогда вдруг у меня мелькнули слова – «излишняя виртуозность». Через много лет у меня из этих слов родился рассказ – но пока это относилось лишь к Володе и к некоторым его коллегам. Слово «как» у них шло значительно впереди слова «что». Много что чувствовал я тогда – да не мог сказать. Против своих? Но и своим меня почему-то не считают! Вроде кандидатский минимум сдан, и я уже числюсь в рядах, прочитав несколько своих вполне виртуозных рассказов. Ухватил! Ухватил, да не то! Если надо нам выступить где-то двадцаткой (в каком-нибудь ДК Пищевиков) – приглашают. Красив, насмешлив, «в струе». В десятку? Зовут. В тройку? Нет. Уж тройка должна быть постоянной – а я не постоянный какой-то, ненадежный. Вдруг реализм паршивый проскользнет, всеми осужденный. «На отшибе обоймы», как я сам себя пригвоздил. Надо четче обозначиться, определенней называться – а ты все куда-то в кусты.

Володя создал группу «Горожане». Но меня не позвал. Федот. Безусловно. Но не тот. Метод? Конечно. Но – не этот! Советская власть отвергает меня, это хорошо, – понимал я. – Но когда свои не берут? Это как? – горестно думал я… – Это еще лучше! Преждевременный (как злобно я бормотал дома) триумф «Горожан», выступления их в вузах, в математическом институте имени Стеклова, в среде суперинтеллигенции – нет у них, да и у меня тоже, вещей, достойных того восхищения, которое как бы запланировано при встрече с новой свободной литературой. Рано еще! Свобода уже есть – а литературы еще нет! Сам Александр Володин, великий драматург, водит их на выступления. Солидный, серьезный, капитальный Игорь Ефимов, великолепный аристократ Борис Вахтин, сын Веры Пановой, щуплый, слегка потертый, но безусловный «литературный соловей» Володя Губин и – искрометный Марамзин. Кто перед ними устоит? Тем более – меняются времена! Шаг до победы? Триумф? Рано! – чувствую я – и мне, и им!

И вдруг – грохот, звон. Это Володя Марамзин швырнул чернильницу в главного редактора издательства, как в какого-нибудь Александра Второго! Взорвал и себя, но осколки, конечно, поцарапали и «Горожан». В кого еще летела чернильница, кроме несчастного главного редактора, которому партия доверила этот пост? Да во всех она полетела! «Да гори оно все синим пламенем, и чужие, и надоевшие свои, и туркменские всадники, и тетеньки из „Детгиза“! Покидаю вас. Марамзин».

Битов! Вот кто направил меня! Сначала я блуждал, не находя себе места. Ведущий литературного кружка при газете «Смена» Герман Гоппе, выслушав мои стихи (прозу я читать не решился), произнес со смаком: «Вот говорят про молодежь: „Уж лучше пусть пишут, чем пить!“ А тебе я скажу: лучше пей!»

И с такой путевкой я вышел в жизнь! Но был не полностью согласен с ней, хотя пить не отказывался. Но потом я увидел Битова и понял сразу: серьезно там, где он. И вскоре я был в литобъединении при издательстве «Советский писатель», в том самом Доме книги, бывшем Доме Зингера, где до нас бегали по лестницам Заболоцкий и Хармс, шествовали Алексей Толстой и Самуил Маршак, а совсем передо мной отучились и вышли в люди Конецкий, Голявкин, Курочкин, Горышин и другие титаны. Иногда они сюда приходили, но общались в основном между собой. С нами беседовал только Битов, который был нашим старостой, был силен характером, и его тяжелого взгляда боялись многие, и, как ни странно, даже советские начальники. За их спиной, казалось бы, стоял весь советский строй, но в Битове они чуяли силу, которой уступали. Поймал и я его тяжелый взгляд, почуял силу, которая с годами (а порой уже и тогда) переходила в свирепость, – но я решил не уступать ему, ни в чем. Мне и уступать-то нечего, и так я на краешке стою! Я лучше посмотрю, чем он так силен, – может, мне пригодится? Он, конечно, почувствовал сопротивление в тихом новичке, никак не выражавшееся – это его и раздражало – внешне. Может быть, только в глазах? И взгляды наши скрещивались за десятилетия нашей дружбы-вражды неоднократно. Помню, как мы выходили после очередного занятия. К концу наших бдений Дом книги уже был закрыт, и мы шли по черным лестницам и коридорам. Впереди уверенно и даже тяжело шел Битов вместе с нашим тогдашним учителем Михаилом Леонидовичем Слонимским, последним из «Серапионовых братьев» – знаменитого, слегка безумного литературного кружка. Из «братьев» больше всего прославились Зощенко, жертва советского строя, и Константин Федин, плодовитый советский писатель, впрочем, совсем неплохой. Был фильм по его роману, вполне увлекательный. Слонимский свою славу до нас не донес, но сама личность его была колоссально важна для нас. Он был явно «другой» старик. Таких стариков мне прежде не попадалось – за ним стояла незнакомая нам прежде жизнь, настоящая жизнь нашей литературы, совсем непохожая на соцреализм. Явная горечь и скрытые страдания чувствовались даже в его огромной согбенной фигуре. Сколько обид, компромиссов, унижений пришлось ему пережить (это чувствовалось), жестокая наша жизнь растоптала его судьбу и его книги – говорят, компромиссные. Тем не менее веяло от него – непогибшим достоинством, неподкупной серьезностью, не допускающей банальности и вранья, нищим аристократизмом – даже папиросы, самые дешевые, закуривал он как-то изысканно. Какие же люди были тогда – если даже от него, далеко не первого, взгляда не оторвать! Есть чему поучиться – не приступая еще к конкретным занятиям. Слонимского я «жадно вдыхал»: в нем был горький, нерасчленяемый на части аромат неведомой нам жизни.

Они шли впереди нас по коридору, и Битов говорил Михаилу Леонидовичу:

– Ну вот – оттянул я срок в Комарово, что-то там «натворил», могу почитать на следующем занятии.

Я жадно ловил эти бесценные слова: Комарово, творить… Так вот как это делается! Надо и мне это сделать, не забыть. Потом каждое из этих слов превратилось в огромный кусок жизни, но поймал я их там, на ходу.

Мы вышли на темный канал Грибоедова из узкой боковой двери, постояли на ветру. Слонимский, простившись с нами, уходил по каналу, где чуть дальше стоял большой писательский дом, в котором многие тогдашние писатели (разумеется, много печатавшиеся) имели квартиры. Тускло светящийся в сумерках дом буквально слепил меня – мысль о том, что и я когда-то туда войду, казалась невероятной. Это все равно что поселиться на солнце!

Посовещавшись, мы направлялись в одно из ближних заведений. В те времена выбор был достойный, и начиналась вторая часть наших занятий – за столом, уставленным бутылками. Все, что говорилось в издательстве, переговаривалось по новой – еще громче, азартней, бескомпромиссней. И важнее этого не было ничего. Нас было то двадцать, то десять человек. Это была замечательная компания – из нее и вышло следующее поколение «ленинградской школы». И что самое удивительное – в азарте, охватившем тогда нас, не было ни малейшего оттенка карьеризма конкретного. То есть не помню ни одного разговора о том, куда еще податься, где можно побыстрей напечататься, с кем из «нужных людей» познакомиться. Официальная литературная жизнь той поры нас совершенно не интересовала: кто там у них сейчас в их «партийной организации и партийной литературе» главный, что там у них нужно писать, было нам совершенно неизвестно. Гораздо сильнее волновала нас всех репутация в нашем кружке: кто первый, а кто второй – вот тут, без сомнения, шла глухая, но страстная борьба. Борьба это не сулила нам ни денег в ближайшее время, ни публикаций, мы как бы делили между собой воздух, фикцию, – но потом, когда времена переменились и пришла наша пора, – все распределились точно по тем рангам, которые мы определили тогда.

Помню, в нашей компании был скромный человек в очках. Ни на какое место даже в двадцатке он не претендовал. Фамилию его, к сожалению, забыл, поскольку за прошедшие с той поры шестьдесят лет она не мелькала больше нигде. Он прилежно посещал все искрометные наши занятия, потом неизменно участвовал и в продолжении, насколько он мог. Было известно, что жить ему оставалось месяца два, что вскоре, к сожалению, и подтвердилось. И тем не менее последние свои недели и дни он решил провести в нашем обществе. Не было тогда ничего увлекательней, чем путь в новую жизнь и в новую литературу. И первое место в нашей иерархии, пока еще не видимой никому, кроме нас, прочно, тяжеловесно занимал Битов.

Он писал тогда короткие рассказы – но вес их был несомненен. Некоторые из них потом влились в его первую книгу «Большой шар». Страдание, растворенное в самых обыкновенных днях и часах, в попытках найти хотя бы каплю живого в общении с самыми даже близкими людьми, родителями, женой, и тщетность этих попыток – все это завораживало нас, когда он читал глухим своим голосом эти рассказы. В лице его, в движениях чувствовалось крайнее напряжение, которое передавалось и нам, более того – полностью нас подчиняло. Все мы чувствовали рядом с ним свою легковесность. Мы-то, конечно же, постарались бы найти разрешение тех высоких трагедий, что делали столь весомым его текст, подсуетились бы, жалко улыбнулись, подшутили бы – и все обошлось. Вот поэтому-то никто из нас и не Битов. Только он может создать, и долго поддерживать, и выдерживать такой напряг – поэтому его проза и звенит тяжелым металлом, а наша чуть-чуть лепится в неясные облачка… пока. Это я понимал. И ему не прощал.

В шестидесятые годы не было в городе более светского и популярного места, чем гостиница «Европейская». Входишь в шикарный мраморный холл (швейцар кланяется и открывает дверь) и чувствуешь себя успешным, элегантным завсегдатаем знаменитого клуба, посещаемого знаменитостями. Вон ждет кого-то Василий Аксенов, а вот спускается по лестнице Николай Симонов – Петр Первый из знаменитого фильма, перенявший от великого царя нервное подергивание щеки… или, наоборот, подаривший царю свою гримасу?.. И ты, еще студент, полон гордости – попал в лучшее общество. Середина шестидесятых вспоминается как годы вольности и разгула, но – высококлассного. Как шутили мы: «Боролись за высокую культуру пьянства». И этому, кстати, важно научиться: от этого зависит, как сложится твоя жизнь.

Свобода мысли тогда счастливо сочеталась с тоталитарной жесткостью цен, все стоило даже в ресторане высшего класса если не копейки, то рубли, поужинать в «Европейской» не было проблемой, и мы могли не только почувствовать свою свободу, но и красиво отпраздновать ее. Атмосфера комфорта, уюта и благожелательности начиналась с гардеробщика, добродушнейшего Ивана Павловича. Лишь самые знаменитые здоровались с ним за руку, но он помнил и нас, юных пижонов, и встречал всегда радушно. Привыкать к светской жизни надо с молодости: если упустил время, то уже никакие деньги не помогут. Раздевшись и оценив себя в зеркалах, мы поднимались по лидвалевской мраморной лестнице. На площадке второго этажа раскланивались со знакомыми. Более элегантных женщин и, кстати, мужчин, чем тогда в «Европейской», я больше нигде и никогда не встречал. Откуда в конце пятидесятых вдруг появилось столько красивых людей – уверенных, элегантных, изысканных, входивших в роскошный зал ресторана спокойно, как к себе домой? Впрочем, «Европейская» всегда была оплотом роскоши, вольномыслия и некой «комфортной оппозиции» – и при царе, и в революцию, и в годы военного коммунизма, и в сталинские времена. Мол, вы там выдумывайте свои ужасы, а мы здесь будем жить по-человечески: элегантно, вкусно, любвеобильно и весело – и нас уже не переделать, можно только убить. Когда в молодости оказываешься среди таких людей, и сам получаешь запас оптимизма и уверенности на всю жизнь.

Если в ресторане тебя просили немного подождать, то делали это уважительно, без нажима, никаких «местов нет!» и «куда прешь!». И вот входишь в любимый зал с высоким витражом над сценой, где сам Аполлон летит на тройке по розовым облакам, кругом – мрамор, яркие люстры, старая зеленоватая бронза, огромные яркие китайские вазы. Ножи, вилки, икорницы и вазочки для жюльенов из тяжелого светлого мельхиора, рюмки и фужеры из хрусталя. Говорю абсолютно серьезно: возможность окунуться в комфорт, материальный и духовный, почувствовать себя уважаемым и уже интересным – и создает достойное поколение.

На сцене, под витражом с Аполлоном на тройке, царствовал красавец с пышными усами – руководитель оркестра Саня Колпашников, всеобщий друг и любимец. Играли они зажигательно, и кто только из городских знаменитостей не плясал под его дудку!

Расскажу о празднике своего первого гонорара в ресторане «Европейской». Гонорар тот был – как сейчас помню – сорок рублей за короткий детский рассказ. Что сейчас позволишь себе на эту сумму? А тогда – удалось снять отдельный кабинет, ложу, нависающую над залом, куда вела узкая деревянная лестница. Приглашены были друзья: писатель Андрей Битов, физик Миша Петров – скромный, слегка заикающийся человек, в котором сразу же ощущались порода, шутливо-острый ум, – впоследствии знаменитый ученый, дважды лауреат Госпремии, и пять красавиц-манекенщиц из Дома моделей, в который мы были вхожи… Мысли о том, что сорока рублей может не хватить, у меня и не возникало. Обычно я гулял на значительно меньшие суммы. Их хватило вполне – и даже с лишком.

– Раскиньте же нам, услужающий, самобранную скатерть как можно щедрее – вы мои королевские замашки знаете! – этой фразой из любимого нами Бунина мы обычно предваряли наш заказ, и официанты нас понимали. Какая жизнь была в этом ресторане когда-то, и неужели мы ударим в грязь лицом перед великими, что пировали до нас?! На столике появилась горбуша с лимоном, обезглавленные, слегка хрустящие маринованные миноги, лобио из розовой, в мелких точках фасоли, размешанной с молотым грецким орехом… ну – бутылочек восемь «Гурджаани»…

– Бастурму попозже? – понимающе промурлыкал официант.

– М-м-мда!

Насытившись и слегка захмелев, мы благожелательно осматривали зал с высоты. Красавицы наши, измученные модельным аскетизмом, слегка ожили, на их впалых щечках заиграл румянец.

– Хересу! Бочку хересу! – крикнул я официанту, и бочка приплыла.

Погас свет, во тьме заходил лучистый прожектор. И со сцены ударила песня – «Вива Испания», самая удалая, самая популярная в том сезоне, и все, вскочив с мест, выстроились и запрыгали цепочкой, выкрикивая в упоении, вместе с музыкантами: «Э вива Испания!», хотя в Испании никто из нас не был. Не знаю, были ли в зале испанцы – вполне хватало нас. В те славные годы иностранцы еще не повышибали нас из всех кабаков, как это случилось в семидесятые. «Вива Испания!»

Мы еще не отдышались, как рядом появился гардеробщик Иван Палыч.

– Там вашего писателя вяжут! – дружески сообщил он.

Мы кинулись вниз по знаменитой лестнице архитектора Лидваля. Андрей был распростерт на мраморном полу. Четыре милиционера прижимали его конечности. Голова же его была свободна и изрыгала проклятия.

– Сатрапы! Вы не знаете, кто такой Иван Бунин!

– Знаем, знаем! – приговаривали те.

Доброжелательные очевидцы сообщили подробности. Андрей, сойдя с лестницы, вошел в контакт с витриной, рассердившись, разбил ее и стал кидать в толпу алмазы, оказавшиеся там. Набежали милиционеры, и Андрей вступил, уже не в первый раз, в неравный бой с силами тоталитаризма.

– Небось, Бунин Иван Алексеич не гулял так! – сказал нам интеллигентный начальник отделения, куда вскоре нас привели.

– Ну как же! – воскликнул я. – Вспомните – в девятом томе Иван Алексеевич пишет, что однажды Шаляпин, Федор Иваныч, на закорках из ресторана нес его!

– Вот я и говорю: вы – будущее нашей культуры! Так и гуляйте достойно! – мягко сказал нам начальник.

Возможно, он этого не говорил – но мы и сами все поняли.

– Понимаете – первый крупный гонорар! – сказал я. – Обещаем вести себя достойно. Место обязывает!

– Ну, вы же культурные, я вижу, ребята! – это он точно сказал.

И тут в это невыразительное подвальное помещение вошли, сутулясь и слегка покачиваясь (видимо, от усталости), наши спутницы.

– Вот и девушки хорошие у вас! – окончательно подобрел начальник.

И мы вернулись за наш столик! Увидев нас, Саня Колпашников радостно вскинул свой золотой саксофон.

– Моим друзьям-писателям и их очаровательным спутницам!

И грянуло знаменитое «Когда святые маршируют»! Мы снова бросились в пляс. Чем заслужили мы такое счастье уже тогда? Наверное, то был аванс, и мы потом постарались его отработать.

Удивительно, что писатель Аксенов, Василий Павлович, тоже оказался участником тех событий. В тот самый вечер он тоже находился в «Европейской», но в ресторане «Крыша», расположенном на пятом этаже и сделанном точно самим гением модерна Лидвалем. Ресторан этот тоже был знаменит, но считался попроще. Василий Павлович спускался уже вниз, со знаменитой Асей Пекуровской, первой женой Сергея Довлатова, бывшего тогда в армии. Аксенов и Ася спорили о том, остались ли писатели в Питере, или уехали все в Москву.

– Назовите кого-нибудь! – требовал Аксенов.

И тут они увидели распластанного Битова, которого с трудом удерживали на полу четыре служителя правопорядка.

– Вот, пожалуйста, один из самых сильных петербургских писателей! – проходя мимо, небрежно указала Ася, и они пошли на такси.

Так рассказал мне Аксенов много лет спустя. Количество гениев там на один квадратный метр пола было феноменальным.

Надо сказать – осталась некоторая претензия к Битову за тот вечер: ведь это был мой праздник, а он сделал его своим. Широко расставляет локти. Обязательная трагичность русской прозы (приносящая, кстати, неплохие дивиденды), которую так уверенно оседлал Битов, вызывала у меня тайный протест. Все это уже было сто лет! Толстой уже пихал Анну Каренину под поезд, и этот его грех, по-моему, гораздо ужаснее греха Анны. Битов этот мой немой протест чувствовал. «Я начну новую литературу без этого ханжества, ложной многозначительности и напускного трагизма, где ценится жизнь, а не высокопарные идеи!» – я это демонстрировал уже и текстами, и тяжелый взгляд Битова сквозь толстые окуляры давил: «Ты у меня не рыпнешься!» Пока он снисходительно хвалил только мой рассказ «Иван», детский, про красные шаровары-парус, время от времени уносившие мальчика в овраг. Мрачно усмехался, слушая «Случай на молочном заводе» – как шпион сидел в горе творога и, когда милиционеры съели ее, перебежал в гору масла. Свой метод надо создавать. И имя! И это Битов понимал как никто. И постепенно создал себя, безошибочно вычислил. «Надо строить не только буквы, но и людей!» И с годами вторая часть этой фразы была для него все важней: это то, что дает ощутимые результаты, славу и вес. Писателя читают и оценивают только один раз, а дальше уже он должен делать себя другими средствами, более простыми и действенными. Он это понял раньше и глубже всех нас. И ему с его могучим, я бы сказал, зверским характером это прекрасно удавалось. Никто не осмелится вякнуть, слушая его скучный и непонятный рассказ. Сама фамилия Битов неоспорима, как печать. Творчество должно быть тяжелым, непонятным, держать читателей в страхе. А вдруг вырвется: «Я не понял!» – и сразу вылетишь из интеллигенции. И никто, естественно, на это не решался.

Битов создал после сталинской тьмы свою читательскую Россию, потом свою Европу, потом – свою Америку, подчиняя себе всех. Точнее – тех, кто страстно желал числить себя в культурной элите. А таких – тьма. Однажды он сказал мне с мрачной усмешкой: «В отличие от вас, я знаю, как ударить по шару». Видимо, он имел в виду земной шар. Его невероятным замыслам подчинялись элиты многих стран, послушно садились на корабль, выслушивали его рассуждения, не всегда вразумительные, но напрягающие их умственные возможности, потом по его команде запускали какую-нибудь механическую голову Пушкина с гребным винтом в сторону Африки, исторической родины поэта. И чем загадочней и жестче было его задание – тем выше поднимался его авторитет в мире. Какая книга может сейчас сравниться с плывущей головой Пушкина? «Делом надо заниматься, господа!» В последнее время, правда, вокруг забегали какие-то карлики с разными историческими детективами или японскими философиями в зубах – но разве ж это люди? Никто и не пытается вырвать у него скипетр. Так, суетятся. Близко не подходи! Битов может поработать и кулаками. Соперников надо убирать. Известны его свирепые драки в Москве, особенно – в Центральном доме литераторов. Драка с кумиром той поры – Андреем Вознесенским – описана Довлатовым. Безумие Битова было безошибочным. Не на Курском же вокзале ему драться, зря кровь проливать. В ЦДЛ – вовсе другое дело – завтра о тебе заговорит вся Москва. При этом он вряд ли просчитывал все это рационально – вряд ли рационально захочешь получать плюхи, – его вело темное, но безошибочное чутье. В Москве я его уже не наблюдал, созерцал лишь урывками, но понимал, что он поднимается все выше.

Но Питер он отпустил. Перед отъездом он провел «финальный бой на первенство города» со мной, желая, видимо, и покидаемую им провинцию оставить в подчинении. Вышло не совсем так. Битва продолжалась всю ночь – провинция оставаться в подчинении тоже не желала. Назревал этот бой еще в нашем Доме писателей на улице Войнова. Сначала дуэль велась на рюмках, потом на фужерах, потом мы как-то оказались у него дома, в квартире в глубине двора на Невском, между улицами Восстания и Маяковской. Там жил он, с могучей рыжей женой Ингой и малой дочерью Анной. Собираясь, правда, уехать… Они, к счастью, в ту ночь были на даче. Стоял деревянный детский манеж, и везде валялись игрушки. Сначала шла дуэль на стаканах, потом какое-то яростное, слепящее сиянье заполнило все вокруг – и оттуда вдруг реализовался крепкий удар в мою голову. Значительно позже, когда мы трезво и почти научно анализировали этот бой, Андрей мотивировал свою ярость тем, что я трогал игрушки его дочери, но он зато первый тронул мою голову – детским паровозиком, и довольно ощутимо. Явственно помню, как жесткие колесики прокатились по моей голове. Крепкие делали тогда игрушки! В этот момент мне почему-то вспомнилась несправедливо убитая Толстым Анна Каренина. И этот – свой паровозик на меня напустил! И ярость захлестнула меня. В ход пошли другие предметы. Поражение в этом бою было равносильно поражению в жизни, и мы, несмотря на мощные удары по голове, прекрасно это осознавали. Прошел час или полтора, но бой только лишь разгорался. Тяжесть предметов, которыми наносились удары, все росла. При драке присутствовало третье лицо, знаменитый питерский гуляка, фарцовщик и боксер Бенц, бывавший в лихих переделках не раз и не два. И сперва он, даже посмеиваясь, небрежно пытался нас разнять – мол, куда этой интеллигенции еще кулаками махать! Но по резкому нарастанию драки он усек, что дело идет нешуточное и тут на карту поставлена жизнь, – и выбежал в испуге во двор, чтобы, не дай бог, не быть замешанным в убийстве. Потом он рассказывал, как, сидя во дворе, слышал удары и звуки падения тел с грохотом и звоном, а также предсмертные стоны и хрипы. «Куда смотрит общественность, почему не вызывает милицию?» – думал в отчаянии этот далеко не законопослушный гражданин. Потом вдруг звуки битвы стали затихать и затихли. Доносился лишь легкий хрустальный звон посуды, которая не успела еще выпасть из опрокинутых шкафов и разбиться. Потом, как Бенц рассказывал, вышел я, слегка покачиваясь и вытирая кровь на лице. «А, ты здесь, – проговорил я спокойно. – Ну что? Ко мне?» Мы свернули с Невского на улицу Маяковского. Явственно помню, что уже было светло, хотя белые ночи кончились. Драка, стало быть, заняла ночь. Тут я почувствовал, как что-то мешает мне идти. И с удивлением увидел торчащую из-под ремня деревянную рукоятку и вытащил огромный хлебный нож, даже с хлебными крошками. К счастью, я не пустил его в ход – вспомнил, что взял его, уходя, больше в качестве трофея, зайдя на общую коммунальную кухню ополоснуть лицо.

– Выброси! – зашипел Бенц.

И я небрежно бросил его на газон с зеленой ровной травкой, которую вижу как сейчас.

После короткого отдыха мне домой позвонил Битов. Никакого выяснения отношений не было – мы же не идиоты. Достаточно! Разговор был довольно мирный и вполне конкретный:

– Скажи, ты не брал хлебный нож с кухни? Соседи домогаются.

«Молодец! – подумал я. – Все под контролем!»

– А, нож! – спокойно сказал я. – Да, захватил случайно. Вдруг хулиганы встретятся. Как свернешь на Маяковскую – на газоне лежит!

– Боюсь морда в дверь теперь не пролезет! В зеркале не помещается! – мрачно произнес он.

– Ничего – моя же пролезла! – бодро произнес я. Оптимизм – мой девиз.

– Пока! – произнес Андрей хрипло.

– Пока!

Надо отдать нам должное (хотя, может, его нам уже отдали) – никогда потом не вспыхивало у нас желания сделать друг другу зло, отомстив за ту драку. По другому поводу – да. А по этому – никогда! Бой был честный, и где-то даже закономерный, и в чем-то даже необходимый. Став частью наших биографий, с ходом десятилетий вызывает он чувства почти сентиментальные. «Ну что? – говорил Андрей, когда мы изредка оказывались рядом – Паровозик?»

Его не переделаешь. Знаете, что он сказал мне, уходя с моей свадьбы? Решалась моя судьба! А Андрей мрачно сказал: «Спасибо! Какая-то рюмочка, может быть пятая, мне помогла!» Ему помогла! Моя свадьба! Говорят – без драки свадьба ни в счет. Но я, будучи расчетлив, подумал о посуде: большая часть ее была одолжена у соседей. Такой ценой я не согласен доказывать свое превосходство. Да ему и не докажешь! Вот на его площади – можно. Но после нашей изматывающей, надо сказать, драки отношения наши почему-то стали лучше, как-то прояснились.

Потом я встретил Битова в ЦДЛ. Он только что напечатался «там». По мрачной небрежности его повадки было видно: он снова победил! Расчет? Мелкими расчетами он не занимался. Он знал! Да, повадки у него изменилась. Не зря он переехал в Москву. Меня он, однако, демократично признал и даже на время сел рядом… Какая ж тут конкуренция, о чем вы?

– Пойдем, – сказал он в конце. – Я тебе книгу подарю. Только надо выйти – она в багажнике у меня.

«Багажник? – размышлял я, пока мы шли. – Тогда, наверное, и машина есть?»

Мы вышли через черный ход на улицу Воровского. Он подошел к машине – отечественного производства и к тому же заляпанной. Но отметил я это отнюдь не со злорадством, скорее – огорчился. Андрей распахнул багажник, заваленный бытовым хламом – там даже сияли резиновые сапоги. «Значит, есть и дача», – подумал я, но абсолютно без зависти: целенаправленности мне всегда не хватало. Андрей стал злобно ворошить хлам. «Чего ж так злится, если все хорошо?» – удивился я. Но в том-то и разница между удачником и неудачником, что первый злится, даже когда у него все хорошо, и добивается еще большего, а у второго «все хорошо» всегда, хотя на самом деле все плохо.

– Черт! Последнюю, значит, отдал! – произнес он яростно, виня в этом напрасном походе, кажется, меня, и с грохотом захлопнул багажник.

И мы разошлись. И я скажу – я даже обрадовался, ощутив, что ничего из того, что мрачно, но наглядно продемонстрировал Андрей, мне абсолютно не надо. Ей-богу! И слава ему – я имею в виду в данном случае Бога…

Но ощущение «стояния рядом» у нас сохранилось. Когда мне присудили Новую Пушкинскую премию, учрежденную в Москве всемогущим Битовым, наша общая подруга москвичка Катя сказала: «Конкуренты были серьезные, но Андрей стоял за тебя горой!»

Я бесконечно благодарен судьбе за то, что она свела нас с Андреем Битовым. Недавно я осуществил в журнале «Аврора» проект: «Три кита петербургской литературы – Битов, Соснора, Горбовский». В прожитой жизни есть что вспомнить и за что ее (жизнь) поблагодарить.

Громкое, раскатистое, даже слегка рычащее имя – Виктор Соснора – он имел от рождения, но всей своей жизнью доказал, что судьба не раздает необыкновенные имена кому попало. Он явился сразу, без какого-либо периода учебы, свойственного лишь робким, и сразу стал знаменит, и таким остался. Помню, как еще в конце пятидесятых он шел по Невскому, и все шарахались, поскольку траектория его была непредсказуема, но шептали восхищенно: «Соснора, Соснора!» Буйные кудри, разбойничий взгляд. Жизнь замешала его круто: сразу четыре крови, и все горячие, и он сразу сказал о себе так, что врезалось в сознание: «Четвертованный! Или – учетверенный?» Он всегда был против всех – независим не только от власти, но и от всех литературных школ той поры. Соснора – один! И поэтому его сразу заметили. В начале он, отрицая общепринятые словеса, еще пользовался таинственным древнерусским слогом, темами «Слова о полку» – и его сразу заметил и возвысил Дмитрий Лихачев, главный авторитет русской культуры. «Рабочий – а пишет формалистические стихи!» – это сразу пробило всех эстетов, наших и иностранных, и к нему всегда стояла очередь желающих «сняться на его фоне». Хотя и понятие «формализм» он презирал как очередной штамп. Его взяла за руку и ввела в европейское литературное сообщество сама Лиля Брик! Колоритным своим поведением он поражал сразу – а стихи его, что удивительно, действовали и без перевода. И в этом его неповторимость – он работал не со словами, а со звуками и, необыкновенным образом соединяя их, приводил нас к потрясению.

Помню, читал он уже поздний цикл, из огромной книги своих сочинений, и два часа зал слушал, завороженный, хотя там вообще не было слов – во всяком случае, тех, которые мы знали, – только рокот и клекот букв – но в этом было свое содержание, которое пересказывать банальными фразами и словами б/у невозможно. И это и есть собственно поэзия. Соснора – это единственный чистый поэт, лишенный всех примесей, того сахара, которыми поэты послабже взбадривают свои строки, – то есть нет политики, лирики, «актуальности», гражданской смелости, философии и т. д. Это все, как доказал он, – примеси, шлак. Настоящий поэт говорит лишь своими словами, не замаранными никакой «службой» в смежных сферах. Такое он отсек сразу, отпечатав эту заповедь в строках про Евтушенко: «Почему ты вышел в люди, почему не вышел в море?[3]» И всё! Он никогда не вел разговоров об обстоятельствах, трудностях, малых гонорарах и уж тем более о жилищных условиях. Однажды он только мне сказал – уже с трудом, тогда он уже терял дар речи, не проговорил, а просипел: «Я живу далеко, на бульваре Новаторов, и правильно – я же новатор». «Я на каторге словес тихий каторжанин!» – драгоценную свою строчку произносил он с коварной своей улыбкой. «Тихий» – в том смысле, что никогда не выступал на съездах и стадионах, где поэзию фактически не слышат, а ловят лишь «смелые мысли». «Тихий» – это, судя по насмешливой интонации и коварной улыбке, скорее значит – «опасный». А стихи его не тихи, грохочут, как обвал в горах. В конце жизни – он онемел, в смысле, не мог говорить. И оглох. И тем не менее – появлялся везде уверенно, со своей хитрой улыбкой, зная все свое – и не интересуясь прочим. И остался кумиром, идолом молодежи, образцовым поэтом, не подчинившимся никому и ничему, только – буквам, соединяя которые, был непревзойден. А так – я не уверен, что он знал, с чем мы боремся в данный конкретный момент. Строки его – не ко времени, а навсегда. Он умер – но сила его действует и будет действовать долго. Он уже диктует нам. Он запретил на прощании с ним говорить какие-либо речи о нем. Вдруг слова окажутся не того качества, как он привык, – и ему впервые придется такое терпеть. Прощай, Виктор! Такие, как ты, – навеки. Может быть, когда-то забудут имя, но созданный тобой идеал – никогда!

И сейчас, когда я пишу эти строки в Комарово, под окнами бушует «Соснора-фест», шумят ученики Сосноры, уже седые, и молодые, кудрявые, тоже называющие себя его учениками. Стихи его произносят торжественно, как заклинания, и чем стих таинственней, тем сильнее впечатляет. Своим творчеством и обликом он сумел заколдовать все поколения, включая нынешнее, как бы плохо обучаемое. И это не удалось никому, кроме него.

В 1968 году, 30 января, в разгар «чехословацкой свободы», которая чрезвычайно возбуждала и нас, в Доме писателей мы провели литературный вечер-демарш, на котором выступали Бродский, Довлатов, Городницкий, Марамзин, Уфлянд и я. Вел этот вечер Яков Гордин и тоже, естественно, читал. Ничего такого особенного мы не выдумывали, просто читали то, что писали. Бродский, уже вернувшийся из северного своего уединения, читал: «Теперь так мало греков в Ленинграде, что мы сломали Греческую церковь…» О чем? Об охране памятников! Но само его появление на «большой сцене» вызвало бум. Зал был полон прекрасных, элегантных, интеллигентных людей, что, помню, поразило меня: вот какой у нас город! И успех был ошеломительный, каждый себя показал.

Наутро мой телефон дребезжал непрерывно. Все ликовали. Пошла новая, замечательная жизнь, о которой раньше мы только мечтали! Вот телефон снова затренькал, и я радостно произнес:

– Алло!

Пошла долгая пауза. Что-то в моей интонации не устраивало звонившего. Помню тяжелое ощущение от этой глухой паузы после нормальных человеческих голосов.

– Вам звонят из Комитета государственной безопасности! – голос опять же глухой, как из подземелья. Так там, наверное, и застрял по работе. – Нам нужно с вами встретиться.

Были варианты дерзких ответов… Но стоит ли портить настроение из-за одного?

– Конечно, конечно! Разумеется! Непременно. Немедленно! – что еще можно добавить, подумал я.

На том конце провода повисло молчание. Видно, они привыкли к другой реакции на свои звонки и мой ликующий тон озадачил абонента.

– Вы поняли, откуда вам звонят? – проговорил он. – Из Комитета государственной безопасности! – повторил он.

– Да, да! Слушаю вас!

Чуть было не добавил: «Ждал вашего звонка!»

Но так уж совсем его радовать не хотелось.

– Давайте встретимся… сегодня. В шесть часов вечера.

– Ой, а раньше нельзя?

Опять слышу молчаливое изумление. Никто, видимо, еще не был настолько нетерпелив!

– …Ладно! Приходите в четыре! – хмуро сказал он.

Первый успех в борьбе с силами реакции.

– Прямо к вам?

Почему-то не пригласил… Видно, не убрано.

– Мы с вами встретимся на углу… Литейного и Петра Лаврова.

– Как я узнаю вас? – нетерпеливо спросил я. Спешил не столько его увидеть, сколько закончить этот утомительный разговор. Снова долгая пауза… Какой-то комитет тугодумов. Сбил его с рабочего настроения. Вместо оторопи, испуга – какой-то нездоровый энтузиазм.

– Я буду стоять с газетой! – хмуро произнес он. Видимо, я его уже утомил. Не прощаясь, повесил трубку. Похоже – не друг он мне.

Опоздал я всего минуты на четыре – звонки, звонки! – и моего «абонента» узнал сразу – мог бы на газету не тратиться. А говорят – «тайная полиция». Я бы его и без газеты узнал! Хотя и не видал раньше. Несмотря на тщательную конспирацию, они резко отличались от обычных людей. Тяжелым и, я бы сказал – тоскливым взглядом. Мой был приземист, темноволос и сильно небрит. Видно, дома не ночевал, прорабатывая операцию. Мы поздоровались, почему-то не за руку. Далее он предложил пройти с ним «в одно место». Хорошо, что не в два. Трудно было отказать ему в столь скромном желании. Мы пересекли Литейный и вошли в тихую, скромную гостиницу. На втором этаже коридорная молча протянула ему ключ. В маленьком номере сели по разные стороны тумбочки на одеяла. Я достал из портфеля ручку и блокнот. Почему-то это ему не понравилось.

– Вы что-то хотите записывать?

– Всё! – я преданно смотрел ему в глаза.

– Тогда для начала запишите мой рабочий номер! – усмехнулся он и продиктовал мне его (тогда номер еще состоял из одной буквы и нескольких цифр).

Я тщательно записал, очень крупно – на целый лист. А чего мелочиться? Он почему-то хмыкнул. Показалось несерьезным? После этого мой «визави» глухим голосом и как-то без огонька стал монотонно говорить о том, что враг в нашей стране поднимает голову, особенно в связи с Пражской весной и «печально знаменитым» письмом чешских диссидентов «Две тысячи слов». Поэтому, сказал он, долг каждого сознательного гражданина сообщать органам о всех враждебных проявлениях. Он говорил еще долго, я старательно кивал, но мысли мои улетели далеко, к более приятным темам.

– Что вы делаете? – вдруг рявкнул он.

А что я делаю? Я глянул в мой блокнот. Да. Не совсем! Пока я его слушал – увы, слушал лишь относительно, мечтая о другом, рука моя выдала мои мысли – и цифры его телефона были перерисованы в птичек, рыбок, зверьков, а единственная там буква – Ж – превратилась в целый букет. Да – трудно будет разобрать, если вдруг понадобится… Скулы его окаменели! Это конец.

– Я понял, – произнес он, – как вы собираетесь нам помогать! Идите!

Где, интересно, тот мой блокнот? Может, добавили бы пенсию за борьбу с реакцией.

Менялись, однако, и они. Впитывали свободу. Но как-то по-своему. Их грозный дом возвышался совсем рядом со скромным двухэтажным особняком Шереметева, где обедали писатели. Так чего церемониться? – подумали те. Будем жить по-соседски. Тем более, времена смягчаются и позволено теперь многое. Особенно – им. И они повадились ходить к нам обедать, что в более строгие времена им, конечно же, запрещалось. А теперь… Мы уже и не рады были переменам. В богемном доме они чувствовали себя гораздо вольготнее и, я бы даже сказал, разнузданнее, чем в строгих гранитных стенах их дома. Тем более – средства им позволяли. И эти прямые, честные парни, да еще при деньгах, вскоре завоевали расположение наших официанток. Не то, что мы – вечно клянчили в долг. И теперь, приходя в наш Дом, мы все чаще натыкались на запертую дверь. А за стеклом виднелась табличка: «Проводится мероприятие». Какое ж такое «мероприятие» без нас? Это бесило. Особенно, когда были деньги и планы. И вот однажды, наткнувшись на вывеску, я сказал себе: «Сейчас или никогда». То есть если не сейчас, то более никогда не попадем мы к себе в дом. Я рванул тяжелую шереметевскую дверь. Стеклянную. И стекло задребезжало. Сейчас оно еще больше задребезжит! Я размахнулся и ударил по нему кулаком. Не берет? Ну тогда – локтем! Посыпалось, красивыми кусками. Но была еще и вторая такая же дверь. Доберемся. Извиваясь как змей, я пролез между острыми торчащими клинками стекла… Ну, не совсем как змей… змей бы так не изрезался. Незваные гости как раз стояли за вторым стеклом – видимо, ждали какого-то друга, но дождались меня. Один из них, еще когда я робко дергал, сделал неприличный жест пальцем и теперь уже, видимо, об этом жалел, потому что я показывал на него окровавленным пальцем: «Да – ты, ты… станешь моей жертвой! Ты ведь не при исполнении же?» Но не убегать же таким, как он, «рыцарям без страха»? И он, на беду свою, остался. Я разбил и второе стекло – на этот раз кулаком, овладел этим делом, пролез, уже не боясь порезаться, поскольку был уже порезан, и окровавленными руками (овладел этим искусством) схватил своего обидчика за горло и стал душить. «Это наш дом, это не твой дом!» – приговаривал я. Но нецензурных слов не было, и это – главное! Боевые друзья его, надо сказать, ретировались, говоря по-военному. Никто не кинулся другу на помощь. Видимо, они были дезориентированы. Считалось, что кровавые руки у них, но вдруг оказалось, что у меня. Роль главного «душителя несвободы» выпала мне. Они убежали и не вернулись. Вместо них явилась женщина-администратор, которая должна была спасти их честь. Увидев меня, она кинулась в стеклянную будку при входе и стала звонить. «Странно… тоже стеклянная: почему не разбиваю? – такие шли мысли. – Но это же – женщина!» Приехали милиционеры на скромном «газике». Не спеша вылезли. Изумленно (не скажу восхищенно) качали головами. За всю историю Дома писателей это был самый масштабный бой стекла. Потом вошли внутрь. И вежливо пригласили меня выйти. Не хотели, видимо, пачкаться в крови. Я охотно с ними пошел: а то еще подтянется «подкрепление» из большого дома. Мы сели в машину. Они достали аптечку и обеззаразили и забинтовали мои самые кровоточащие места – лоб и руки. Что удивительно – они были на моей стороне: «Хоть один не побоялся!» Потом, правда, отвезли меня в отделение. Но – на улице Чехова! Антона Палыча! Наша берет! Потом меня повели к следователю, как мне сказали. Я вошел – и зажмурился. Комната, залитая солнцем и вся заставленная цветами, особенно подоконник. За столом – красивая рыжеволосая женщина и главное – веселая.

– Должна сказать вам: вы действовали абсолютно правильно, как настоящий мужчина. Вы шли в свое заведение, и оно должно было быть открыто. А эти мальчики из большого дома много себе позволяют. Я напишу специальное уведомление их начальству. А вы – свободны!

– А вы… прекрасны! – воскликнул я.

Сбежал по лестнице – и, помню, написал пальцем на пыльной вывеске «Следственный отдел» слово «Ура!». Так что, когда меня спрашивают теперь, боролся ли я с тоталитаризмом, я уверенно отвечаю: «Да!»

Боролся!.. Но были варианты. Один мой друг, начинающий писатель, устал от бедности и неопределенности и решил поступить на службу. Далеко не надо было ходить: служба тут же! В Доме писателей. Референт по международным связям! Узнав об этом, я обозлился. Почему не я? Так где ты был в нужное время, когда он трудоустраивался? Дома сидел. То-то и оно! А друг – пригодился.

Однажды, придя в Дом писателей (в дверях вместо стекол уже была фанера) в надежде хоть что-то поесть, я увидел моего друга в ресторане за пышно накрытым столом, вместе с каким-то литературным «баем» с нашего солнечного юга. Стол буквально ломился, но дружба народов налаживалась трудно: бай явно скучал. Эх, Серега! Если уж ты и в литературе ничего веселого не можешь придумать – то и бая вряд ли развеселишь! Бросился на помощь!.. ну и на запах еды. Серега – не допустил. Отвел меня в сторону.

– Слушай! Придумай что-нибудь! Я ему говорю – музей, он мне – бабу давай! Я ему – в театр, а он мне – только с бабой пойду! И где я ее возьму? У тебя – нет?

– Эх, Серега, – подумал я, не силах оторвать взгляд от стола. – Не талантлив во всем!

– Ладно, садись! – вздохнул он. – Будешь молодой талантливый писатель!

– Так я такой и есть!

– Так он и приехал – с писателями знакомиться, согласно командировке. Вот пусть и помучается. Ешь, пей – но только кумекай! Мало ему гарема дома – здесь еще захотел.

– Сделаем! – я глотнул слюну.

Появление мое за столом бай встретил довольно мрачно. Мол – еще один «референт»? Да. Но – другой!

– У меня-то никого нет, – выпив и закусив, доложил я. – Ну, разве что кроме тех, которые нужны мне! – Но этого я не сказал. А сказал следующее: – А вот у друга моего Петьки, кинорежиссера, точно есть! Причем – кинозвезды! Мир кино!

Тут бай несколько оживился, но кинорежиссер Петька пришел почему-то один.

– Еле вырвался со съемок! – пояснил он и набросился на еду. Подзаправившись, обнаглел. – А почему ты, собственно, позвал меня? Я человек творческий, меня бабы не интересуют… Ну, хорошо… – задумался, поскольку закуски на столе еще были. – Попробую… администратору позвонить!

Цепочка дармоедов росла. На поникшего бая даже никто не смотрел. Администратор позвал художника, тот почему-то врача, но мужского пола. Цель нашей встречи затерялась в угаре. Было упоительно. Даже мой друг референт расслабился, зная, что я не подведу. Мозг мой работает всегда – вот кого надо было брать референтом! И хотя «референтов» вокруг стола было уже за дюжину – я верил в успех. И названивал снова. И вот! В самом дальнем конце стола, разглядеть который можно было только в бинокль, появилась – Она! Ели-пили не зря. Особенно я. Женщина была довольно надменная и неприятная, но уж какая есть… И нашему дорогому гостю, изнуренному мужским обществом, она глянулась!

Было вызвано семь такси – меньше никак! – и караван тронулся. Не могли же мы бросить гостя в самый важный момент? Войдя (разумеется, в нашем сопровождении) в номер люкс, бай удалился с дамой в спальню – и почти тут же до нас донесся звонкий звук пощечины, и возмущенная гостья, на прощанье обозвав нас, выскочила из номера. Бай так больше и не появился, видимо, прилег отдохнуть. А мы долго еще спорили о прекрасном…

Как мы пережили застой? Наш взлет, случившийся в шестидесятые, как-то иссяк, оставив лишь послевкусие, а в литературу грубо (на наш взгляд) вломились «почвенники», захватившие все. Нас, «исчадье городов» и даже гостиных, ненавидели и печатали редко: «А-а! Живы еще?» Все вдруг как-то… опростилось. Помню, блуждая одиноким и голодным по городу, я забрел в какой-то романтический парк. Скрипели голые деревья, кричали вороны. Одиночество, грусть, безнадежность. Впрочем, как это случается, конец оказался началом. Я рассмотрел старинное монастырское здание за деревьями и пошел туда. В этом грустном здании оказался городской комитет комсомола. После этого я часто брал там «путевку в жизнь», помогая им вести работу с творческой молодежью, то есть – со мной. И уезжал куда-нибудь в Лодейное Поле изучать жизнь, «вгрызаться в почву». Впрочем – вгрызался не глубоко, обычно я ставил штамп в местном райкоме ВЛКСМ и возвращался изучать жизнь в родном городе, тратя командировочные. Однажды, находясь как бы в Выборге, а на самом деле в Питере, я изучал жизнь слишком бурно, и командировочные кончились до срока. Что делать? Тут меня нет – уехал! Но все же пошел в горком.

– Так ты не в Выборге?! – удивился инструктор.

– Да. Я не в Выборге! – грустно сказал я. – Но хотел бы не быть еще и в Киришах.

– Что ты со мной делаешь! – вскричал он. – …Но это – в последний раз!

– Ну разумеется! – сказал я. В молодости я был человек скромный и более чем в двух местах одновременно не бывал.

6

– …Ка-ак стра-анно!

Допев жестокий романс, тесть меланхолично пробегает длинными пальцами по клавишам прощальной трелью, эффектно опускает ресницы… и засыпает!

Этим мгновенно пользуется теща и, сияя очками, умильно произносит:

– У нас сам Собинов этот романс пел. А Борис аккомпанировал. Было много гостей… Граф Телячий!

Мы с Нонной хохочем. Каждый раз этого графа зовут по-разному. Но Телячьего еще не было!

От нашего смеха Борис Николаевич резко просыпается:

– Вечно ты, Катя, выдумываешь! Никакого Собинова у нас и в помине не было!

Потом подмигивает нам: мол, сами понимаете, двинулась умом Екатерина Ивановна!

Этот Собинов, солист императорских театров, как призрак, преследует тестя. После революции его как сына лишенца не брали ни в один институт. Еще бы – отец был личным машинистом Николая II, царя возил, куда тот приказывал. И имел в Лигово каменный двухэтажный особняк, полный, по словам тещи, яиц Фаберже, подаренных императором к разным случаям… мало ли! Был в гостиной и рояль «Бехштейн», на котором юный красавец Борис, похожий на актера немого кино, аккомпанировал Собинову… Сколько сил Борис Николаевич положил, доказывая всем, что не было такого! Рядом не сидели! Кипит это в нем и сейчас! Хотя за Собинова уже не уволят. К тому же он на пенсии, правда, с почетными грамотами за стеклом. Теща с томным вздохом открывает альбом с коричневыми фотографиями на твердом картоне, с медалями данного фотомастера, полученными на разных выставках… медали внизу, на рамке. А в рамке – красавец Б. Н. (так мы с Нонной его называем) во фраке и манишке!

Борис Николаевич сардонически хохочет: «Вырядился… паровозный граф! Отец-машинист!»

…Уже устал это повторять. Но мы-то как раз за него! Хорошо пожил! Причем фотки эти – после революции. Паровозная аристократия была. Дом-то остался. И гости клубились знатные. Певцы.

Но Борису Николаевичу пришлось «перековываться». В кочегары пошел! И дорос – до замгенерального… завода, разумеется! Но вынужден был, конечно, снять фрак, надеть фартук. Слиться с народом. Ну, а как же еще?

– Вот говорят, что рабочие пьют, – направив слезящиеся глаза на меня, он заводит беседу. Не понимает меня пока. Зондирует. Я зять все-таки какой-никакой. – А ты думаешь, нет?! – он произносит уже с надрывом.

«Откроешься ты или нет?» – говорит его взгляд. Но ничего такого интересного для него я открыть не могу! Лишь соглашаюсь с ним, отчасти его разочаровывая:

– Почему – нет? Пьют. Я ж тоже после института работал!

«Почему же ты, сволочь, не работаешь сейчас?» – вот что бы хотел он спросить, но не решается.

– Пьют! – с напором говорит он, хоть я и не спорил. – Придешь на демонстрацию, – лицо его мягчеет, – пьяные! – он почти ликует. – Все! «Ба-арис Никала-ич! – машут стаканом. – К нам, к нам!»

На лице его застывает улыбка. Щелк! Зубы его щелкнули. Лицо вдруг напрягается. Суровая гримаса! Я вздрогнул, сел прямей.

– Но! Что бы хоть один! Опоздал на работу! Или вдруг: «Не ха-ачу работать».

…Это в мой огород.

– Никогда! – произносит он. И мы оба с ним торжественно застываем! Всё! Отбой!

Он разливает по рюмкам.

– Ну!

Без тостов приличные люди не выпивают. Тонкие синеватые губы его расходятся в улыбке:

– В водке есть витамин. Как говорил Хо-ши-мин!

Фольклор явно с тех пьяных демонстраций, о которых он говорил. Слился с народом. И я сольюсь!

– Ну… – тесть наливает по второй, – Пить надо в меру… как говорил Неру!

Блестяще! Пьем.

– А граф Телячий мне говорил… – вступает Екатерина Ивановна.

– Хвост графу твоему отрубили! – напряженно усмехается Б. Н. И с опаской поглядывает на меня: не донесу ли? Но взаимопонимание устанавливается, и третий его тост – стих. Народное творчество. С улыбкой на устах и чуть слезящимися глазами:

Товарищ, верь! Придет она —

На водку прежняя цена.

И на закуску будет скидка —

Уйдет на пенсию Никитка!

Выпиваем.

– Папочка, не уезжай! – просит Настя.

– …Надо, любимая.

Нонна провожает меня до вокзала. Ее тоже жалко. Как ей не везло. Угораздило родиться за месяц до войны, в Лигово, которое немцы взяли мгновенно. Дом их разбомбили, и Нонна с Екатериной Ивановной жили в окопах, стараясь выбирать те, где меньше стреляли. Однажды осколок на излете пробил одеяльце, но не прошел почему-то, слава богу, пеленку. И вот Нонна идет примерно в тех самых местах, где это было…

– Венчик! А когда ты нас заберешь?

– Как только все налажу!

Это уже она слышала…

Но в Петергофе хотя бы дворцы! А Купчино – ровное место. И вырасти там – мне кажется, это трагедия. Я вроде силен… но там как-то не за что ухватиться, а ехать уже вроде и некуда.

Отец мой в мои годы уже много успел… Родил меня, в Казани, где родители после вуза работали на селекционной станции. И перед самой войной вывел сорт проса, который прославил его, – превышающий прежнюю урожайность втрое. А просо – это пшенная каша в солдатских котелках. Поэтому, когда началась война, его оставили на селекстанции. А просо его стали сеять по всей стране. На других, однако, полях почему-то просо такого урожая не давало. «Неправильно сеют!» – стонал отец… это я помню. И его стали посылать всюду, где сеяли его сорт. Он приезжал, сеял – и получался прекрасный результат… Но порой приходилось жить там довольно долго. Что помню?.. Его отсутствие. Без него мы обычно парили в котелке кормовой турнепс (кормовой, значит, для скота). Помню его землисто-сладкий запах. От щелей в печке играли рябые полосы на потолке…

Однажды он задержался на далекой селекционной станции до зимы. Железнодорожный вокзал оказался набит людьми. Переполненные поезда проходили мимо, не открывая дверей. Отец, человек неробкий, пытался прорваться в вагон, но остался на вагонной ступеньке и так и ехал. Началась метель, на рюкзак за спиной давила гора снега, отец закоченел, но поручни не отпускал. Всю ночь! Самое страшное произошло на мосту через Волгу, уже недалеко от Казани. Нет – не налетели немецкие бомбардировщики. «Всего лишь» кто-то разбил изнутри стекло на площадке и стал сбивать отца со ступенек, стараясь попасть ломом в лицо. Вряд ли это был фашистский агент. Скорее всего, лишь кондуктор, который обязан был прибыть в Казань без «зайца» на вагоне, иначе бы у него были крупные неприятности. Суровое военное время. И отец, держась левой рукой за поручень, правой пытался перехватить лом. Иногда он смотрел вниз. Падать с такой высоты не хотелось. И в конце концов ему удалось вырвать лом и бросить вниз. Лом долго гремел по конструкциям моста. Отец говорил, что то была самая сладкая музыка в жизни. Он спрыгнул с поезда чуть раньше платформы, хромая, пришел домой, за спиной у него был рюкзак проса, и он – помню! – накормил нас душистой пшенной кашей, чуть подрумянившейся.

А где мой «мост»?

Я тоже куда-то… еду. Сижу на узлах. Мои друзья-гении уже уехали, кто в США, кто в Москву. Сделали свой рывок! А я отстал. «Эмигрировал» в пустоту, в это дикое Купчино, на болото. Где даже газеты не продают – не то что книги! Мой любимый дом на старинном Саперном, в Преображенском полку, почему-то расселили. Кто же должен там жить? Оказалось – сбербанки там будут жить! Правда, маме, вышедшей на пенсию, дали за заслуги четырехкомнатную квартиру, но – здесь. И отказываться никто не мог: радоваться надо было! Такая эпоха – расселения Ленинграда. Во благо трудящихся. Чтобы не портили своим видом исторический центр. И я пригляделся: действительно, не центровой народ. И вырастать здесь дочурке – значит, сделаться такой же. Длинные одинаковые дома словно прилетевшие в эту пустынную местность, никаких дорог к ним не наблюдалось и, кажется, не предвиделось. Куда ж тут идти? И – зачем? Магазины за километр, и там – скука. Потом началась какая-то жизнь, но настолько не похожая на городскую, привычную; словно дикое племя заселяло эти края. И я вдруг заметил, что и я, выходя, не завязываю шнурки… Зачем? Можно и так, пусть волохаются в грязи. Все ходят так! И сюда – привозить Настю?

Мама уехала в Москву, нянчить внучку, дочь сестры Оли, жена с нашей дочерью-малюткой, слава богу, у матери в Петергофе, столице фонтанов, а я тут. Хранитель маминой почетной квартиры… и даже речи не может быть о ее обмене: мама тут же гневно-вопросительно подняла бы свою тонкую бровь: «Все-таки, Валерий, это мне награда за всю мою жизнь!» А для меня – ссылка. Как у Пушкина в Михайловское. Пытаюсь возвысить себя. Только ничего того, что было в Михайловском, тут нет. За окнами простиралась пустыня, напоминающая поверхность Луны. Вдали, по самому горизонту, иногда проплывали вагончики, отсюда не разобрать, товарные или пассажирские. С опозданием, когда они уже исчезали, доносился стук колес. Дичал я тут довольно быстро. Брился, скреб щеки почему-то без мыла. Крема для бритья тогда еще не существовало, а мыло все никак не мог разыскать в распиханных по комнатам узлах. На узлах я, честно говоря, и спал. Мебель из нашей огромной комнаты в центре сюда не влезла, а новую в те годы купить было почти невозможно. Какие уж тут жена и дочь! С ними приходилось бы бодриться, улыбаться – а с чего бы это? И я почти с упоением уже, как в прорубь, нырнул в отчаяние и уже чувствовал себя в этой «проруби» почти как «морж». Вечерами я шатался по пустырям. Петербург, Невский, Нева все больше казались каким-то мифом… Да – есть, наверное, а может, и нет… Вот абсолютная, бескрайняя тьма вокруг – это есть!

Рано, еще в темноте, за всеми стеклами дребезжали будильники, потом гулко хлопали двери, и в сумраке постепенно стягивалось темное пятно на углу. Даже углом это нельзя было назвать – домов поблизости еще не было. И я, протяжно зевая, утирая грубой перчаткой слезы, выбитые ветром, стоял здесь, пытаясь, как все, нахохлиться, спрятаться глубже внутрь себя, сберечь остатки тепла, забиться в середину толпы – пусть тех, кто остался снаружи, терзает ветер!

Потом уволился. Как-то деньги тут потеряли смысл. Нет торговли! Лежа на узлах, что-то я записывал. Это мои мешки с золотом, золотой запас, гарантия будущего. Хоть и неясного. А распаковал бы их – сразу бы понаехала семья, и все бы рухнуло… Хотя, собственно, – что? Я-то чувствую! Но объяснить невозможно. Но я знал откуда-то, что это «лежание» необходимо мне как этап и именно через него и через отчаяние я должен пройти. И потом уже браться… за главное… Так?

Кричал иногда на пустыре: «Так?» …Но даже эхо не отвечало. Не от чего тут было ему отражаться. Нет ответа. Поэтому я должен быть особенно тверд.

Именно там я и осознал свою ношу: творить прекрасное надо не из красоты, уже сотворенной, которая так ласково окружала меня в центре, а из грязи, из темноты, теперь меня окружавшей. Только тогда твои творения будут чего-то стоить. «Пил – и упал со стропил»! Все, что я пока сочинил. Дикая, нечесаная, мятая публика в магазинах-стекляшках, где съестное бывало лишь изредка… а что ты хотел, собственно? Всю жизнь в «Европейской» просидеть?

Нет уж, сюда гляди! Это твой народ.

Мое дело – слова. Но тут, похоже, лишь слова-сорняки. «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу», «на пустыре имени улицы Белы Куна». Сколько было в юности красивых грез – и оказаться вдруг на улице с подобным названием! Тупик? Имени кого? Белы (или Бела?) Куна. И главное, понаехали сюда люди, которых это название как бы и не колышет. Мало ли непонятного в жизни? Все в жизни непонятно! Но ведь живем же! В голове, правда, пустырь. Вакуум. Ну и что? У всех вакуум. Нашлись и здесь искатели истины и кричали (но мало кто их слышал), что Бела Кун – это венгерский коммунист, с наслаждением расстреливавший из пулемета пленных белых офицеров в Крыму. Ну и что? Никто нам и не говорил, жителям пустыря, что расстреливать пленных белых офицеров в Крыму – это нехорошо. Может, и нормально. Время, правда, несколько изменилась, и никаких табличек, восхваляющих Белу Куна за его подвиги, уже не вешали. Но думаю, не из-за политики, а из-за разгильдяйства, царившего тут. Тут можно. Никаких образчиков прекрасного нет. И «улица Бела Куна» – чем не название? На некоторых домах пишется слитно – Белакуна. И ничего! Дом стоит. Попривыкнем. И для таких, как мы, подойдет все. А не впитаются ли в нас, вместе с тем именем, жуткие привычки носителя этого имени? А что мы – особенные какие-нибудь? И уже мерещится в постоянном болотном тумане нашей местности пулемет. Кто-то против? Без очереди расстреляем! Такой неласковый сон. Но и просыпаться не хочется! А если название улицы изменить? На что? Абсолютно ничего не приходит в голову! И главное – зачем? Нам, здешним, это название вполне ничего себе! Задавал самым умным друзьям вопрос: «Можешь придумать название для новой улицы?» И предложений – ноль!

И если в твоей голове и душе столь пустынно, то и живи на улице Белы Куна. Пытка? Значит, заслужил! Мало того что подаривший название твоей улице – палач, так еще и не выговорить. Словно специально душили сознание. Кто рвался хоть к какому-то смыслу, выдумывали, например, улицу Белой Кони… женского рода! Безграмотных из нас делали, безъязыких!

Восемь лет тут прошло. И вот – свобода. Переименовывай! «Ну… говори!» Не открывается почему-то рот. Навеки его зашили? А открывается – вырывается «Белы Куна». И все. Может, лень? Навсегда отбили охоту что-либо говорить? Но ведь жизнь не кончилась, правда? Рядом с улицей Белы Куна появились вдруг улицы – Пражская, Будапештская, Софийская. Намек на то, что и другое в мире есть! За границу пускали еще не очень, через комиссию партветеранов, – но по улицам с такими названиями уже приятно было ходить.

Так дальше, вперед! Но почему-то не пошло это дело. Идеология не диктует. А что же еще? Пошла какая-то безыдейщина, а главное – бестолковость. Серебристый бульвар! А всем ли хочется этой серебристости? Улица Стойкости. Но время уже было такое, что двояко это название трактовали. И, как всегда в эти времена, самые бездумные лезут вперед… Романтика нужна! Улица Весенняя! А зимой что – съезжать, тем более отопление, как правило, плохо работает, а название улицы это как бы оправдывает – Весенняя! Мол – про зиму не договаривались. Или вдруг улица Художников, на унылом болоте, где просто нечего рисовать. Забота о культуре?

Так где же путь? Плоха улица, не ведущая к храму, а без названия – еще хуже. Где же их брать? Сознание наше нынче в телевизоре. Мочилово. Мистика. Гламур. История! Конечно, таких названий, как Якиманка, Маросейка, Волхонка, не будет уже – тут и история, и великий язык. А что у нас? Если есть в Москве улица Баррикадная, то теперь может быть – улица Жестоких Разборок? Улица Обманутых Вкладчиков? Или – улица Обманутых Дольщиков? Но вряд ли на них вырастут дома.

Но есть же хорошие профессии! Улица Налоговиков, например. Проспект Таможенников! Тупик Гастарбайтеров. Переулок Бомжей. Площадь ОМОНА! Улица Олигархов, в конце концов! Они что – не люди? Но могут окна поразбивать мирным жителям, а олигархи там вряд ли поселятся. Где же названия брать?! Наука! Мой друг-москвич на улице Академика Варги живет. Но наука теперь не в тренде, мало кто знает, чего он изобрел… Вяло как-то. Но идут же процессы! И позитивные даже! Проспект Борьбы с Коррупцией? Как?.. Но как-то зябко на этой улице жить. Вроде «в особо крупных» – не брал, но какая-то падает тень: не напрасно на этой улице оказался! Мýка одна! Перемелется – мукá будет? Когда? Жить-то надо сейчас! Что-то поприятнее есть? Коммерция – вот что у нас есть! Проспект Кешбэка! Давайте мечтать! А может быть – улица Побежденного Целлюлита? Судя по всему, именно это теперь главная мечта человечества – во всяком случае, лучшей его половины.

Еще? Улица Шампуня, Улучшающего Работу Мозга? Длинновато. Да и нет такого шампуня… А перхоть в названия улиц неохота вставлять. Говорят, надо молодежи дорогу давать. Улица Конкретная Жесть? Улица Короче Реальная? Но не все же улицы так называть! У меня просьба ко всем: придумайте хотя бы хорошее название улицы!.. А там, глядишь, и пойдет?

Как же! И утром, еще в темноте, хлопали двери, и я со всеми стоял на углу (на службу пришлось-таки пойти), с отчаянием ожидая автобуса, чтобы добраться – всего лишь! – до железнодорожной станции, и оттуда – на электричке до окраины города. Работал я в таком же неуютном месте, но расположенном далеко, – их, оказывается, гораздо больше, чем обжитых. Лета почему-то не помню – сплошной ноябрь. Все стоят, повернувшись спиной к ветру и снегу, с белыми горбами на спине. Время от времени самый смелый или самый отчаявшийся, крутанувшись, поворачивался к ветру и кидал взгляд туда, откуда, тускло посвечивая, мог появиться «домик на колесах». И если ничего не светило там вдали – это было ужасно! Видно было далеко, до самого горизонта, и если ничего нет, значит, долго еще не будет.

И снова стой спиной к снегу, наращивай горб. Потом, потеряв терпение, обернись – ну сейчас-то уж должно что-то появиться?! Ничего.

Кто сказал, что о тебе кто-то заботится? Чушь!

Ветер и снег о тебе заботятся – больше никто.

Единственное, что утешало, – это воображение. Что другое тут могло утешить? Постепенно я стал замечать – или придумывать? – что три автобуса с разными номерами, которые не появлялись тут почти никогда, лишь в моменты окончательного уже отчаяния, отличаются между собой, имеют разные характеры и даже морды. «Ну что ты плетешь?! Чем они отличаются, чем?» – в отчаянии я приплясывал на ветру. Ну, как – чем? Совершенно разные чувства вызывает появление каждого из них. Увидев наконец какое-то свечение вдали, все, забыв об аккуратности, о сохранности остатков тепла, поворачиваются, позволяя снегу залеплять лицо, и страстно вглядываются в подплывающие огоньки. Какого цвета? Какого цвета огоньки – этим решалось все! А вы говорите – без разницы! Желтый и белый – двенадцатый… это означает, что ужас не имеет конца! Двенадцатый – абсолютно загадочный номер, номер безнадежности! Непонятно зачем – два десятилетия подряд он соединял, последовательно и неутомимо, два темных пустыря – ниоткуда и в никуда! Все попытки местных жителей внести хоть что-то разумное или хотя бы объяснимое в эту загадку ничем не увенчались, на все письма был получен от власти подробный и абсолютно непереводимый на язык логики ответ. Двенадцатый! Сначала один, самый зоркий, затем и все остальные с отчаянием отворачивались. Нет – от жизни, особенно здесь, бесполезно ждать какой-нибудь жалости!

Красный и зеленый огоньки… Тридцать первый! Наконец-то! Встречают его, что характерно, с гораздо большей ненавистью, чем астральный двенадцатый. Ненавидя, втискиваются, вопят на водителя: «Где тебя носило? Обледенели тут!» Ненависть вся и достается тому, кто что-то делает…

Постепенно в темноте салона все умолкают, сосредоточиваются на ощущениях… вроде отпустил холод? Сопенье, запах прелой одежды…

Но самый прелестный – девяносто пятый, автобус-подарок!

Его вроде бы и не существует, номера такого нет на скрипящей под ветром доске. Скорее – это автобус-миф, «летучий голландец». Очень редко и каждый раз внезапно он вдруг выныривает из бесконечной, уходящей куда-то в космос, боковой улицы и появляется неожиданно и слегка как бы озорно: «Ну что? Не ждали, да?!» Стоит перед поворотом к остановке, весело, как одним глазом, подмигивая подфарником: «Сейчас к вам сверну!» Реакция на него всегда самая радостная: «Явился! Гляди-ка ты! А говорили, что его отменили! Как же – вот он!» Девяносто пятый – это везенье, неожиданное счастье – на него только и надеются в этой размеренной жизни, только он и радует. Его любят гораздо больше, чем унылого трудягу тридцать первого, хотя появляется девяносто пятый крайне редко… Вот пойди тут разберись! Но этот «автобусный эпос» – самое первое, что появляется в этой тьме, самое первое Слово, от которого все пошло. Слово, превратившее немую, разобщенную толпу в живое человеческое сообщество. «О! Явился!» Все счастливы, оживлены. И настроение на работе другое – в тот день, когда прилетел на девяносто пятом.

А ты еще не мог вспомнить, чем ты тут жил, в этом пустом пространстве! Но ведь жил. И даже настроение, повторяю, было другое, когда прилетал на «летучем голландце»: общение в салоне было самое дружеское, все объединены были общим везеньем и счастьем… Может быть, как всякий соавтор эпоса, я все слегка упрощаю и укрупняю. Но надо, чтобы кто-то это делал, чтобы «эпос» остался, не растворился в размытой обыденности, хотя бы – автобусный. Для начала. Хотя автобусов мало!

Помню, однажды я шел через пустыри, в темноте и холоде. Вдруг что-то толкнуло меня сзади в ногу. Я застыл. Что это может быть? Я испуганно оглянулся… Пустота. Потом вдруг откуда-то, уже со стороны, промчалась абсолютно черная собака, как сгусток тьмы. Что за собака? Почему она так деловито бегает тут, одна, без хозяев? Снова задев меня, словно гантелью, чугунным плечом, она кинулась к голому одинокому деревцу и вдруг – с громким хлопом крыльев и карканьем взлетела! Ужас! Сердце колотилось. Значит, это не собака была, если взлетела? А кто же?

Я стоял, застыв, и вдруг она промчалась мимо – на этот раз не взлетела. Фу!.. Я понемногу приходил в себя. Да, иметь излишнее воображение опасно. Собака спугнула ворону, а я-то вообразил!.. Но уже – что-то.

У фонаря остановился. Надо записать. Ветер трепал блокнотик, и я с отчаянием спрятал его обратно в карман. Что записывать? И зачем? Сколько можно? Утром я снова стоял на остановке, и сугроб налипал на спине. Похоже, все автобусы, хорошие и плохие, отменили вообще. Единственное, что утешало, – это сравнение с Богом, который тоже начинал когда-то в такой же тьме.

Я ехал через широкий длинный мост. Под ним сверкало бескрайнее море рельс. Отсюда было километров пять до Московского вокзала, и тут товарные поезда рассортировывали, распихивали по степени важности на второй путь или на двадцатый. На краю рельс, почти у горизонта, стояла белая двухэтажная будка с железным балконом, и из нее гулко доносилось: «Тридцать седьмой-бис на четвертый путь! Двенадцатый литерный на резервный путь!» Ну и что радостного в этом царстве железа? Я с тоской глядел из окна автобуса за край моста.

Под этот край как раз с грохотом уходил длинный состав с красивым, золотистым сосновым лесом – на каждой платформе они лежали высокой горкой. Один вагон со стуком исчез, потом второй… десятый… тридцатый… последний! Вывозим наш лес? Позор! Или, наоборот, – завозим? Позор!

И тут же из-за края моста, под которым скрылся предыдущий состав, выскочил встречный, столь же стремительный, но, главное, нагруженный точно такими же бревнами! Вот он, мой мост!

Нет ключа, ча-ча! Все неприятности начались с этого переезда «за околицу». Или я просто все валю на переезд? Что в нем плохого? Повторял себе: маме с выходом на пенсию дали квартиру – четырехкомнатную! За заслуги. И это приятно. Признательность, почет! Но мама, вкусив почестей, тут же укатила в Москву – воспитывать внучку, дочь сестры Оли. А Нонна с дочуркой, даже сюда не глянув, подались к теще, в упоительный Петергоф, где все было рядом. Что в этом плохого? А здесь, куда ни кинь, далеко. Чем я и воспользовался: уволился. Где это видано? Полдня на дорогу! И куда, главное: НИИ рубах! Так мы с друзьями иронично прозвали учреждение, где проходили практику, но когда нас распределили туда… Смеялся один я. Лазером рубахи кроить! Друзья подошли серьезно, честь им и хвала! Жизнь надо строить, семью. Количество рубах, созданных ими, позволило всех одеть. И без ниток – все лазером. Одежда важна. Но посвятить ей всю жизнь?

А чем похвалишься ты? Сам-то кто? На этом как раз стоит гриф глубокой секретности, недоступный и мне! Агент без примет! Так и помрешь! «Что-о-о?! Это кто на меня бочку катит? Да меня сам Костюченко на свадьбу звал!»

Конечно, моим рубахам-парням я не говорил, что хочу куда-то там вознестись. Неловко. Внешне изобразил так, будто я опускаюсь. И вы знаете – удалось! Все поверили! Даже мать! Получилось блистательно. Но ликую один я. Причем редко. Чаще – смотрю на себя в зеркало… Бомж! Причем – бомж при квартире. Сплю на тюках. Так и не распаковал. Зачем? Вряд ли моя семья ко мне приедет. Разве что мама, бедная, посмотреть, что стало с ее недвижимостью, которую дали ей за безупречные годы. Лежал на нераспакованных узлах и… дочуркиными фломастерами на моих холщовых китайских брюках, закинув ногу на ногу, – писал! Что? Неважно! Стихи! Одна штанина уже вся исписана, другая – ждет.

Упиваюсь дикой свободой… как бы. Вот сегодня – метался во тьме по гнилым, склизким пустырям, как Маугли. Но только вместо дикого барса – собаки. Дождь колотил, переходящий в снег. Дважды падал. Вот так, наверное, и выронил ключ. Нет ключа! Ча-ча-ча! И теперь уже хаос, что за дверью, раем казался. Да и не будет у тебя больше ничего. Соглашайся! Все счастье твое – вот за этой халтурной дверью. На площадке маму подождать? Ну, нет! Разбежался, два шага – и плечом в дверь! И она вылетела. Легче, чем пробка! Смешно. Жалкое препятствие в моей плодотворной работе. Две фанерки, а между ними – труха. Брезгливо вынес на помойку, чтобы не отвлекала. Смешная вещь. Маме скажу – украли. Скоро обещала приехать. Порадую.

Я деловито упал на тюки, закинул ногу, фломастер схватил – и вдохновение пришло: «Нил. Нил чинил точило, но ничего у Нила не получилось. Нил налил чернил. Нил пил чернила и мрачнел. Из чулана выскочила пчела и прикончила Нила. Нил гнил. Пчелу пучило. Вечерело». На штанине писал! Эпитафия. Годится и для меня. Звонок! Хочется сказать – в дверь.

– Входите!

И даже волосы пригладил. А вдруг – чего? Представил себя глазами входящих. Бр-р-р! Мама хотела видеть меня аспирантом!.. И – вот. Валяюсь, как куль! Сердце заколотилось. Присел. Вошла женщина! О красоте не будем. Почтальон! Хорошо – не мильтон. За кражу собственной двери могут и привлечь! Такие вот мысли. Одичал тут.

– Распишитесь!

– Мама приезжает! – поделился я.

Мол, не совсем уж дикарь.

Она огляделась.

– Вот и порадуется! – усмехнулась она.

В этом не сомневаюсь. Только радость ее будет выражена в форме гнева. Оставила под моим присмотром свою недвижимость! А у нее даже двери нет.

Сидел почему-то в прихожей. Наказывал себя. По ускоренной системе. И не у кого помощи просить. Рубахи-парни? Носы зажмут. Стерильность у них там. Передовыми технологиями владеют! Костюченко? «Москвич» себе купил! Не приедет. Есть, правда, один тип, из темного прошлого. Должок за ним… Может, подумает – есть что украсть. И я разочарую его! И скажу: «Видишь, до чего я дошел? Пришла твоя пора меня выручать!..» Щемяще! «Сходи, укради дверь. Для друга. И вернись туда, где ты, возможно, и провел это время!» Гуманно! А может, и в армии служит, и наверняка и там сумел протыриться куда надо. Армия учит другу помогать. Да нет его в армии. Дисциплина не для него. Скорее – строгий режим… Куда же ты это Феку загнал? Не жалко?

С волнением шел звонить. Последняя двушка. Последний патрон… как говорится, для друга берег.

– Алло!

Сам голос свой не узнал. Охрип. Полгода не разговаривал.

– Алле-е! – именно через «е». Старуха! Соседка? А может – это его мать? И скажет сейчас страшную правду? Пусть. Все равно страшнее реальности ничего нет.

– Феоктиста можно?

– А кто это?

«Кто это» – это про меня или про него? Не знает такого?

– Шашерин Феоктист… жилец ваш!

– А его нет.

– А когда будет?

– А какая разница? – разговорилась она. – Если придет – то пьяный. Баба его не любит его!

Нелька! Он!..

– Запишите адрес… Да не его, а мой! Улица Верности, дом 16… Квартира? Семь. Жду! Приколите это на его дверь… Чем? Шилом!

Короткие гудки. Интересно – в каком образе явится? Неужели так опустился… как я? Скоро будем шамкать. Сердце ожило! Аж даже слышно его.

– Валерий! Ты жив? – мама появилась раньше, чем я думал. Быстро добралась.

– Жив, жив… – растроганно повторял я. – Ну… проходи в свою комнату!

Там дверь, к счастью, есть. Огорченная мама прошла прямо в пальто!.. И долго не выходила.

– Вот, учитесь, Нелли Викторовна, как надо жить! – услышал я наглый говорок.

Фека! Я выскочил в прихожую. Но он словно не видел меня. Может, я невидимка? Или он ослеп? Обращался исключительно к ней… Нелька! Но моего восторга никто не разделил, даже и не заметили!

– Вы всё тянетесь к роскоши, а интеллигентные люди без дверей живут, подобные мелочи их не колышут!

Сколько он еще должен куражиться? Может быть, мне уйти? Но тут открылась дверь в мамину комнату, и появилась мама, как Афина Паллада.

– Ну здравствуй, Феоктист!

– О, Алевтина Васильевна! – воскликнул он в восхищении.

Сразу прозрел, увидев фигуру… равную себе. А я так, под ногами! Но настал вдруг и мой черед.

– Так-то ты заботишься о своем друге!

– Да художественная натура, Алевтина Васильевна! – по-прежнему на меня не глядя, все-таки оценил.

– Но ты-то нормальный!

Теперь у нас такая градация: художественная натура – и нормальный. И он, конечно, лидирует. Фека базлал в яркой блатной манере, когда, стирая кого-то, о человеке говорят как об отсутствующем в его присутствии.

– Да забился куда-то ваш сынок! Все люди на виду! А его еле отыскал – не слышно, не видно!

Где это, интересно, меня не слышно, не видно?

– Где трудишься, Фека? – дружелюбно мама спросила. – Вижу – не бедствуешь.

– Бросил пить и приоделся, Алевтина Васильевна.

– А где числишься?

И меня, видимо, надеялась пристроить.

– Есть такое смешное госучреждение – называется Худфонд.

И взмахнул артистической гривой. Так я и знал… что культуру грабит!

– Художник? – усмехнулась мама. – Маринист? Баталист? По следам службы в армии?

– Берите выше! Благодетель… шантрапы этой! – и на меня глянул покровительственно. На колени рухнуть? Для меня – не проблема. Самолюбие мое не в коленях находится.

– Можешь поставить дверь… другу? – мама сразу взяла бычка за рога.

– Дверьми как-то не приходилось, Алевтина Васильевна… Но ради вас!

Ручку чмокнул. Банкует!

– А что это за дама с тобой? – мама решила ответить любезностью на любезность. – …Познакомь!

– Да это так! – Фека махнул рукой.

Что его и погубило. Нелька резко вышла.

– Ну хорошо, Фека! Я тебя больше не задерживаю! – проговорила мама и ушла к себе.

Когда я выскочил во двор, Фека уже стоял, закинув голову, и жадно пил свою кровь из носа. А Нелли водила своим остреньким кулачком возле его задранного подбородка.

– Еще?

Фека отрицательно замычал, но, увидев меня, снова загоношился, захлебываясь кровью.

– С тебя семьсот за дверь!

– Отлично! – я захохотал; узнаю друга. – А я думал – подарок по случаю нашей долгожданной встречи!

– Подарки знаешь где у тебя будут? В другой жизни!

Но тут Нелька пихнула его, чуть он не свалился:

– Ид-ди.

…И где дверь? Но это же Фека! Через неделю «заскочил». Еще один такой заскок – и я его зарежу… оконным стеклом!..

– Слушай! – нога на ногу, голова откинута. – Не хочешь маленько погулять?

– С тобой?

– Нет. Один.

– А зачем?

– Нелька сейчас подъедет!

– А-а. Так у меня даже двери нет! – вскользь заметил я.

– А ей это пофиг. На, поешь! – дал мне червонец. – Потом отдашь. И ты мне еще должен семьсот за дверь.

Которая вряд ли когда-то будет. Поскольку всем пофиг. Включая меня. Хотя – в его поведении смысл есть: пока двери нет – я его принимаю. Была бы дверь – я бы его не пустил. И он блатным своим нутром это чует.

И я жадно ел на его грязные деньги в ближайшей забегаловке! Докатился. Содержу притон! Точнее – он меня содержит.

Но вскоре Нелька (золотая моя) в жарких объятьях моего друга стала замерзать и потребовала поставить дверь. Я сам лично подслушал! Вот кто ангел-то мой!

– Понял! – буркнул Фека.

Они ушли. Как раз мама собирается приехать! Жду. И вскоре раздалось какое-то дребезжание на ступеньках. Железную тащит? Ну, Фека! И вот она. На железных колесиках! Зачем колесики-то? Но это и породило идею в неспокойной моей голове.

– О! С колесиками! А зачем они?

– Да это тележка такая. Развозка. Картины возим на ней. Могу, кстати, тебя грузчиком взять. Пол-оклада мне. Как?

– Может быть, позже. А сейчас у меня предложение к тебе. Купи дверь!

Умел и я поразить его.

– Какую дверь?

– Да вот эту!

– Так я ж только что ее прикатил!

Явно не поспевал за стремительностью моей мысли.

– Вот и купи! Ты говорил – семьсот?

– Какие семьсот? Да я ее на помойке нашел!

– Спасибо за откровенность… Тогда – двести.

– Зачем мне она?

– Ну… на выставку поставишь. Продашь!

– Она что… арт-объект?

– Сделаем!

Я выхватил фломастер, которым на портках рисовал, и написал на двери, приговаривая:

– Нил. Нил чинил точило. Но ничего у Нила не получилось. Нил налил чернил. Нил пил чернила и мрачнел. Из чулана выскочила пчела и прикончила Нила. Нил гнил. Пчелу пучило. Вечерело… Расписаться?

– Ну… распишись, – неуверенно проговорил он.

– Расписался… Погнали!

И мы, не снимая объект с развозки, покатили через пустыри. И – вкатили в Худфонд. Выставочный зал. Вышел какой-то тип и покачал головой. Фека пошел за ним и скоро вышел.

– Не признают произведением искусства!

– Жаль!

– Говорят – катись на выставку неформалов!

– Куда?

– К мыловаренному заводу.

– Опоздали! – с сожалением проговорил мильтон. – А то бы и по вашему арт-объекту бульдозером прошлись. Завтра приезжайте пораньше.

– Лады!

И вдруг Фека воскликнул:

– О! Арт-объект!

– О!

Причем – коммерчески успешный! Какой-то лохматый катил тачку. Туалет на колесах: внизу бочка, вверху будка! И этот арт-объект почему-то не преследовали – вернее, преследовали, но совершенно по-другому: за ним бежала толпа, точней, очередь. Ближе к жизни надо!

– Это же… золотое дно! – вскричал Фека.

Смекалка никогда не подводила его.

– Отнимем? – предложил я.

– Давай!

Мы стали рвать арт-объект к себе. Но очередь не одобрила, и нам «вменили». День не очень удачно прошел.

Обливаясь кровью и потом, взбирались с дверью домой… И нас величественно встретила моя мать.

– Где дверь, Валерий?

– Вот, – с достоинством показал ее.

– Раскручивали, Алевтина Васильевна! – Фека вступил.

– Как спутник, что ли? – мама усмехнулась. – Ну – раскрутили? Теперь ставьте сюда!

Поставили. Честно сказать – с огромным облегчением.

– Умойтесь!

И мы умылись. Сначала в переносном смысле, сейчас – в буквальном.

– Теперь поговорим. Куда ты, Валерий, катишься? Фека-то нет, – добавила. – В который раз выручает тебя?

Интересно – в который? Помнится – больше я его выручал… В другие, правда, эпохи…

– Все будет в порядке, Алевтина Васильевна! Клянусь. Я ваш должник. И сына вашего я спасу. Я беру его на работу!

– Ну тогда, Фека, я спокойна!

И вскоре уехала. Я бы на ее месте не был так спокоен. Что же он удумал?

Звонок. Я открыл.

– Папа, папа! Как я рада, что мы приехали! – восклицала дочурка. – Какая квартира большая!

За ней, смущенно улыбаясь, вошла Нонна.

– Нам Фека сказал, что ты нас ждешь, скучаешь.

Настоящий друг.

Что делать? Прискакала семья. Забить на все – и жить своей жизнью? «Алкоголь все поставит на свои места!» – как говорили некоторые умные люди. Пить – и на все, кроме литературы, забить? Самые отчаянные так и поступали, и был в нашей литературе яркий «Портвейновый век». Я вовсе не идеализирую те времена 1970-х–1980-х, начала 1990-х, когда пьянство было делом серьезным, судьбоносным, когда порой, проходя по Невскому в день получки, перешагивал многочисленные тела. Не дай бог! Сейчас о тех лежачих лишь отдаленно напоминают «лежачие полицейские» на комфортабельных наших дорогах, по которым мы уверенно мчимся на дорогих автомобилях (дешевых, соизмеримых с пенсией, я в последнее время что-то не встречал). Капитализм победил, а с ним – здравый смысл, и это правильно, что когда мы приходим в бар, нам наливают «на донышке». Какие ж тут споры? Я просто вспоминаю то время, когда я был молод и горяч.

Пили тогда много и зачастую что в руки попадет, но все же именно огнедышащий портвейн сделался символом той эпохи: видимо, как сейчас выражаются – «из-за лучшего соотношения качества и цены». Боюсь, что под «качеством» понималась в основном сила его воздействия на организм: то есть сначала дикое возбуждение, потом – отруб. Помню, я сам написал горестные строки (точнее, одну): «Пил – и упал со стропил». Но нашу скудную жизнь той поры он расцвечивал и согревал… Поскольку «предварительные ласки» обостряют ощущения не только в сексе, но и в выпивке, было много ласковых имен у любимого народом вина. Чем больше его «приласкаешь», тем с большим наслаждением пьешь. Люди простые ласково называли портвейн «портвешком», люди творческие придумывали имена, делающие напиток более экзотическим, иностранным – произносили, к примеру, «портвайн» или, помню, «портваген». Несомненно, он пробуждал в нас фантазию, небывалые ощущения. В темно-красной его глубине виделись жаркие закаты в южных морях, кровь корриды, ноздри волновал чувственный аромат каких-то недосягаемых губ. Фантазировать, вкушая его, было легко, и что греха таить, в талантливых душах наших современников он породил много дивных картин и упоительных строф. Опасность его поначалу не ощущалась, и многие не смогли вовремя остановиться. И что значит – «вовремя», если с какого-то момента он становится единственным «горючим», на котором можно «достичь недостижимого», а для творческого человека – именно в этом смысл жизни. Портвейн (особенно в тогдашней модификации) – это, несомненно, допинг, но в отличие от нынешних времен, те высокие цели, которые были достигнуты в паре с ним, не отменяются. Да и как можно отменить искусство, а тем более – жизнь? И когда я вспоминаю те времена, почему-то приходят на ум эпизоды все больше радостные – или глубоко поучительные, философские, или даже пусть и трагические, но со светлой слезой. Нет – не зря мы, не зря мы жили и пили! Мы же сражались с зеленым змием (так обзывали тогда алкоголь), с главным врагом человечества, и порой – одерживали неслабые победы! Не один вред нес напиток – были и взлеты. И дело, конечно, не столько в нем, сколько в тех людях, о которых мы сейчас вспоминаем.

Помню заседание суда, выпустившего своим решением на свободу гениального поэта Олега Григорьева… правда, после вполне заслуженной им отсидки в камере предварительного заключения, где Олег находился за то, что сбил фуражку с милиционера, посетившего его дома в неурочный час. Сразу после выхода Олега из-за барьера, отделявшего его от нас, мы, ухватив его, бежали по длинному коридору с редактором Ольгой Тимофеевной Ковалевской, держа за обе руки освобожденного узника, а следом неслись, размахивая бутылками портвейна, тогда еще пьющие «Митьки»… План наш был – оторваться от преследователей, сесть в уже ожидающее такси и умчаться. И план удался! Может быть, потому, что придумал план побега сам Олег, еще находясь в застенке, подробности мы проработали посредством шифрованной переписки. Идея была – отвезти Олега в комфортное место, где никто не пьет, и продержать там недельку-другую, а там, глядишь, он уже и сам не захочет. Много было обожателей Григорьева, но найти обожателя-трезвенника было непросто. Но – удалось. Трезвенник-драматург встретил Олега шикарным чаем, и мы, увидев, как Олег спокоен и весел с чашкой в руках, радостные уехали. Дальше рассказывает драматург: он был счастлив видеть вблизи Олега Григорьева, стихи которого он обожал и знал наизусть, как и многие тогда, тем более что дорогой гость все более оживлялся, прихлебывая чай, и гениальные стихи и экспромты все чаще слетали с его уст. Такого восторга, рассказывает драматург-трезвенник, он не испытывал больше никогда! В какой-то момент он насторожился: восторг его явно зашкаливал, обычно сдержанный драматург с изумлением не узнавал сам себя… Как портвейн попадал в чай и как хозяин этого не заметил – останется загадкой для будущих биографов. Ведь Олег оказался за столом непосредственно после КПЗ и суда, никуда больше не заезжая, будучи большую часть времени отгороженным от других… И потом, интересно – как подливал? Талантливый человек талантлив во всем! Драматург долго ломал голову над этой загадкой: как горячительный напиток оказался в его крови? Может быть, портвейн находился в заварке? Может быть. Драматург захотел разгадать секрет, и они пили душистый чай чашку за чашкой, и в результате драматург сильно закосел. Жена, решив к ним тактично зайти и спросить, не нужно ли чего-нибудь еще, с изумлением увидела совершенно пьяного мужа-трезвенника, который вроде бы собирался спасать поэта от этого самого, чему неожиданно подвергся сам. Олег же, напротив, был собран, приветлив и фактически трезв. После драматург заявлял (и жена это подтверждала), что именно с этого дня произошел решительный перелом творчества его в лучшую сторону – и Григорьев окончательно стал их кумиром. А вы говорите – «портвейн»! В том поколении, «загубленном портвейном», оказалось необъяснимо много ярчайших звезд…

Многих творческих людей той поры, не имеющих времени, а порой даже и желания пробиваться в официоз, злобные завистники называли тунеядцами, включая в этот ряд и нашего нобелиата, – на самом деле людей более деятельных, чем они, не существовало.

Вспоминаю лучезарного поэта Володю Уфлянда, обожаемого столь разными людьми, как Довлатов и Бродский. Бродский современных поэтов не очень любил, особенно тех, кто работал «на его поле», а с Уфляндом им делить было абсолютно нечего, и Волосика, как называл его Бродский, он обожал всегда – «толкаться» им не приходилось, у каждого был свой отдельный огород, у Уфлянда (неплохо звучат два «у» подряд – типично в его стиле) огород пестрый, веселый и бесшабашный, какого не было – и не будет! – больше ни у кого. Пожалуй, он единственный талантливый поэт, абсолютно искренний в своем оптимизме. Редчайший в России, не нагнетающий искусственной скорби, как это делают многие, чтобы казаться значительней… Поэтому Бродский одного только Уфлянда – не по делам, а по душе – любил. А трагедий с головой хватало Иосифу и в своих собственных стихах. Зато Уфлянд – веселый. И вот уж тунеядцем его назвать – значит, обидеть. Он прекрасно шил, пилил, строгал – вся квартира была разукрашена его изделиями, висела его потешная графика, на грани гениальности, притом он честно работал на общество – сперва разнорабочим в Государственном Эрмитаже, а потом писал на «Ленфильме» замечательные диалоги и зонги для наших фильмов и дубляжа, либретто для опер. Даже и выпить ему порой было некогда: столько ждало его любимой работы. Кудрявый, улыбчивый, он и в стихах своих излучал оптимизм. Вот самое любимое мое – «Рассказ женщины»:

Помню,

в бытность мою девицею

мной увлекся начальник милиции.

Смел.

На каждом боку по нагану.

Но меня увлекли хулиганы.

А потом полюбил прокурор.

Приглашал с собой на курорт.

Я была до тех пор домработницей —

обещал, что сделает модницей.

Подарил уже туфли черные.

Но меня увлекли заключенные.

А потом я жила в провинции,

населенной сплошь украинцами,

И меня, увидав возле дома,

полюбил секретарь райкома.

Подарил уже туфли спортивные.

Но меня увлекли беспартийные.

Стихи Уфлянда оставляют тихую улыбку на лице. Есть пленка, где Бродский радостно и легко читает свое любимое стихотворение Уфлянда – «Век человеческий изменчив», – и Иосифа, обычно надменного, – не узнать. Великие не только упивались стихами Уфлянда (он помогал им жить), но и сами, в минуту отдохновения, посвящали ему легкие, радостные стихи.

Вот «Послание Уфлянду» Довлатова:

Приехал в город Таллин

Не Тито и не Сталин —

Поэт Володя Уфлянд (Ленинград).

Он загорать мог в Хосте,

Но вот приехал в гости

К Далметову, который очень рад.

Той ночью мы с ним в паре

Нажрались в Мюнди-баре,

Мы выпили там джина литров пять.

Наутро пили пиво,

Вели себя игриво

И в результате напились опять.

На следующее утро

Мы рассудили мудро,

Что больше пить нельзя, что это – фэ.

Но все же (что за блядство!)

Пошли опохмеляться

И в результате снова под шафе.

Мой стих однообразен,

А мир разнообразен.

Он в нас самих. И это сущий ад.

Мы живы (это важно).

И мы живем отважно.

Будь счастлив. Я дружу с тобой. Vivat!

А еще говорят, что мы развалили Советский Союз! Да мы обожали то время, когда можно было поехать в Таллин без каких-либо политических, юридических и экономических проблем, – и мы немало внесли средств как в экономику России, так и других республик, разъезжая туда-сюда. И не зря. Довлатов, например, писал о людях многонациональной нашей страны – вспомним широко известный сценарий: «Гиви едет в поезде. Билета нет!». А у Уфлянда могила отца была в Таллине, и он часто туда приезжал, а я, помню, с восторгом жил в жарком Ташкенте, занимаясь довольно необычным делом: писал сценарий – уже снятого фильма! Как-то режиссер перепутал порядок действий – и я дружески его выручал. Что говорить – славное было время. Правда, стихов Уфлянда не напечатано было ни строчки, а при этом его еще вызывали – и расспрашивали. «В вашем стихотворении упоминается председатель Верховного Совета СССР Ворошилов Климент Ефремович. Вы пишете: „…мне нравится товарищ Ворошилов – седой, в дипломатическом костюме“… Что вы имеете в виду?» – «То самое и имею в виду, что написал!» – как всегда, добродушно улыбаясь, отвечал Уфлянд. – «Вы лжете!» – «Когда же именно?» – удивленно спрашивал Володя. Надо было быть неповторимым Уфляндом, чтобы даже при таких делах продолжать улыбаться и любить всех. А они? По-моему, они не любили никого – даже Климента Ефремовича – и не могли поверить, что можно писать добродушные стихи о нем, причем – бесплатно и без всякой надежды напечататься и тем более – получить премии и звания! Такое просто не умещалось в их тесных мозгах! И не верили они никому, даже себе, и по злобе своей лютой всюду видели лишь обман и подвох, понимали только хулу, да и ее тоже преследовали… но любовь-то к Клименту Ефремовичу пачкали зачем? Да, во всех странах во все времена есть мрачные люди, и все беды (в том числе и развал Союза) – от них. Жлобов, увы, много во все времена. Однажды Уфлянд шел в гости ко мне – радоваться вместе: я как раз переехал в новую квартиру на углу Невского и Большой Морской, где до меня жила Ирина Одоевцева, прелестная поэтесса Серебряного века, переселенная из Парижа сюда по причине преклонного возраста и нищеты. После ее смерти туда въехал я и ждал Уфлянда. Раздался звонок. Володя стоял, согнувшись, держась за голову, и между пальцами проступала кровь. Какие-то сволочи, видимо, проследили его от магазина и под аркой ударили кастетом и отняли сумку. Мы вызвали cкорую, и Володю увезли. И через какие-нибудь час-полтора прозвенел звонок, и вошел Уфлянд, вскинув руки с двумя портвейнами. «Это я!» – «Слышь, Володя, может, отложим?» – «Никогда! Чтобы какие-то гады испортили нашу встречу? Да никогда!» На голове его, в выбритой «тонзуре», задорно торчали усики операционного шва. «Вшили-таки тебе антенну!» – «Алле, алле! Переходим на вторую бутылку! Как слышно?» – духарились мы. Потом я шел Володю провожать. И дошел с ним до угла Большой Морской с Невским. Здесь юркий Володя выскользнул из-под моей руки и заявил гордо, что дойдет один. И прекрасно дошел бы, но, к несчастью, какой-то очередной Бенкендорф, в порыве служебного рвения, зачем-то отменил привычный всем нам и любимый наш переход и стер полосатую «зебру» с лица асфальта. И где?! Как раз напротив знаменитого кафе «Вольф и Беранже», где Пушкин выпил стакан лимонада перед дуэлью и куда с тех пор стремится народ. Володя, естественно, ничего не знал об отмене перехода (за всеми глупостями не уследишь), и его сбила машина. Кстати, в этом опасном месте, у «Вольфа и Беранже», переход через бурный Невский по-прежнему отсутствует…

Утром, когда мы с Андреем Арьевым, редактором журнала «Звезда», пришли к Уфлянду в больницу – он, с загипсованной ногой, светло улыбался и никого не обвинял, даже наехавшего: «Торопился мужик!» Когда это он с ним познакомился? Рассказал нам: «Сначала я ничего не соображал, потом вдруг увидал, что Серега Довлатов, большой и красивый, в белом халате, взял меня на руки и несет. И говорит мне: „Ничего, ничего! Терпи“. Я и терпел. Утром он зашел в палату, гляжу – вылитый Серега. Спрашиваю его: „А как ваша фамилия?“ Он улыбается: „Довлатян“… Уфлянд уютно устраивался везде. Мир его был таким же уютным и светлым, как его стихи. „Век такой, какой напишешь!“ – это я про Уфлянда сказал злобным занудам, препарирующим Уфлянда и с ножом к горлу требующим от него „правды-матки“ и „глубины“. Да засуньте вы вашу „правду“ туда… откуда она появилась. Нам она ни к чему! „Век такой, какой напишешь“. Послушаем лучше Уфлянда:

Я искал в пиджаке монету,

Нищим дать, чтоб они не хромали.

Вечер, нежно-сиреневым цветом,

Оказался в моем кармане.

Вынул.

Нищие только пялятся.

Но поодаль, у будки с пивом,

Застеснялись вдруг пыльные пьяницы,

Стали чистить друг другу спины.

Рыжий даже хотел побриться.

Только черный ему отсоветовал.

И остановилось поблизости

Уходившее было лето…[4]

Я мог бы цитировать бесконечно, но слышу (и слышал всегда) голоса: „Какой-то это не наш поэт!“ Русский поэт, по мнению большинства, обязан быть трагичным, активно делиться горем… может, из-за этого и столько горя у нас?! А Уфлянд – солнышко. Услышав о столкновении Уфлянда возле кафе „Вольф и Беранже“ с машиной, величественный Бродский отбросил свои лауреатские дела и написал Волосику:

Пока срастаются твои бесшумно косточки,

не грех задуматься, Волосенька, о тросточке.

В минувшем веке без нее из дому гении

не выходили прогуляться даже в Кении.

И даже тот, кто справедливый мир планировал,

порой без Энгельса, но с тросточкой фланировал.

…Но вот теперь, случайно выбравшись с поломками

из-под колес почти истории с подонками…

…чтоб поддержать чуть-чуть свое телосложение —

ты мог бы тросточку взять на вооружение.

В конце столетия в столице нашей северной

представим щеголя с улыбкою рассеянной,

с лицом, изборожденным русским опытом,

сопровождаемого восхищенным ропотом.

когда прокладывает он сквозь часть Литейную

изящной тросточкою путь в толпе в питейную.

Тут даже гангстеры, одеты в кожу финскую,

вмиг расступаются, поблескивая фиксою,

и, точно вывернутый брюк карман – на деньги,

Взирают тучки на блистательного дэнди.

Кто это? Это – ты, Волосик, с тросточкой,

интеллигентов окруженный храброй горсточкой,

вступаешь, холодно играя набалдашником,

в то будущее, где жлобы с бумажником

царить хотели бы и шуровать кастетами.

Но там все столики уж стоики с эстетами

позанимали, и Волосик там – за главного:

поэт, которому и в будущем нет равного![5]

Свое будущее Волосик, конечно, создал, и даже – жил в нем. Но, наверное, он не чувствовал бы себя столь превосходно, если бы не великолепное окружение, неповторимая творческая среда той эпохи. По тем же улицам ходил, сопя вечно простуженным носом и подтягивая великоватые, кем-то подаренные штаны, гениальный и ужасный Олежка Григорьев, бормоча что-нибудь вроде: „Да, я ходил в ХимСнабСбыт. Но был там жестоко избит…“ Похоже на его жизнь. И тем не менее – он был поэтом состоявшимся, любимым всеми, кому это позволяла должность, а порой даже и теми, кому не позволяла… Сам Сергей Михалков ругал его! Но потом, говорят, пытался помочь. Первое – достоверно, второе – проверяется.

Помню, как Олежка явился ко мне через месяц после выхода из „Крестов“ и рассказывал мне о тюрьме так увлекательно и, главное – бодро, что я вполне искренне (и даже учитывая советское время) посоветовал написать ему о тюрьме детскую книжку. Полезная бы книжка была – о взгляде, меняющем привычное, – годилась бы и не только в тюрьме. Кстати (замечу для нытиков-профессионалов), Григорьев выполнил там норму кандидата в мастера по гимнастике… Может, и выдумал. Но – какая разница?

Отметился он и у меня на новоселье – даже раньше, но, к счастью, не так трагически, как Уфлянд. Сгрузив мебель в кучу, грузчики уехали, и я с отчаянием думал, как же мне ее расставлять. И вдруг я увидел в окно приближающегося, сильно раскачивающегося Олежку Григорьева, да еще с двумя соратниками, размахивающими бутылями портвейна, вовсе уже не полными – видно издалека. Сразу вспомнился его стих, замечательно нарисованный митьком Флоренским (который и Довлатова иллюстрировал): „С наперсниками разврата он торопился куда-то“. „Всё! – понял я. – Планы рушатся! Одно дело – стихи, а другое – реальность!“ И в корне ошибся. Оставил все на жену, которая в безалаберности своей не уступала гостю и восторгалась им, – вот пусть и разбираются, „близнецы-братья“! А сам малодушно сбежал. Домой я возвращался часа через полтора, заранее с ужасом представляя, во что превратилась квартира, – и был морально наказан. Я увидел квартиру чистую, убранную и, главное – с педантично расставленной мебелью. „Кто это сделал?“ – изумился я. „А Олежка!“ – сияя, сообщила жена. – И друзья его. Такие милые! Я попросила их мебель расставить – и они сделали мгновенно!» – «Но у нас же денег нет!» – «Но он не обиделся. Олежка ведь любит нас!» Вспоминаю то время – и слезы на глазах!

А еще в то же время жил блистательный и неугомонный Виктор Голявкин, бегал, подпрыгивая, как мяч, и писал такие же упругие, звонкие – и совершенные, как мяч, рассказы. Потом эти рассказы упрыгали куда-то, даже в Интернете их не найти. Валяю по памяти (да простят меня его почитатели): «Мой отец пил водку, повторяя при этом, что дело не в этом. Когда мне было пять лет, он выгнал меня из дома. Но я не пал духом. Я стал подметать пристани. Сперва я едва успевал подметать за день одну пристань, потом уже подметал две-три, потом четыре. Потом я уже успевал подметать все пристани нашего города. Потом – пристани всей страны. Через год я подметал уже и те пристани, которые только собирались построить, потом я подметал и те пристани, которые никто строить не собирался. Отец мой, узнав об этом, сказал: „Молодец, выбился в люди!“» И таких рассказов было много, и все они были такими же оптимистично-победными, как и этот. При этом печатать их никто не хотел. Привычная тягомотина и даже расцарапывание болячек до крови почему-то никого не пугали, а непривычная гениальность, причем бодрая, вызывала непонятную панику. Про Хармса тогда еще и слыхом не слыхивали, а Голявкин, похоже, и вообще книг не читал, да и разговоров не любил, сразу куда-то ускакивал. Никаких чувств, а уж тем более негативных, он не проявлял. Без каких-либо раздумий и мучительных пауз он скакнул в детскую литературу и вскоре стал самым любимым детским писателем. Школьники, слушая его рассказы, падали от хохота со скамеек. Хохотать они начинали, только услышав фамилию – Голявкин. Им даже его фамилия казалась замечательной шуткой. Цитирую (опять же по памяти – если я сейчас оторвусь и пойду искать – нарушу главную заповедь Голявкина: «Все должно быстро происходить!»). Вот детский его рассказ – верней, часть рассказа: «Солнце льется на голову мне! Эх, хорошо моей голове! Дождь льется на голову мне! Эх, хорошо моей голове! Ничего не льется на голову мне! Эх, хорошо моей голове!» Казалось, Голявкина ничем не пробьешь! Почему же он начал пить, что в конце концов и сгубило его, далеко еще не в старческом возрасте? Помню, как на его шестидесятилетии он все время подпихивал мне свою кружку левой рукой (правую сторону его парализовало) и бормотал, как всегда, не очень разборчиво: «Полную! Полную лей!» Что так подстегивало его, почему пил все стремительней? Думаю – жизнь рядом с его творчеством выглядела слишком скучно, пресно, текла медленно и неинтересно: квартира в скучнейшем новом районе, ничего вокруг радостного, никакого праздника, даже на юбилей! Я сказал ему, что радио весь день передает его рассказы и город хохочет. «Ты слышал?» – «Чего слушать, что я сам написал?» Он был максималист, не терпел того, что пихали и навязывали – пусть даже собственные рассказы. Да – гению трудно подобрать жизнь по таланту, за краем его таланта – банальщина, порядки, тоска! Жена его Люда, преданная и старательная, раздражала его и, по слухам, последние годы писала за него. Это его изводило, талант его распирал, а рука уже не писала… Можно сказать, он взорвался изнутри, как глубоководная рыба в пустом воздухе. Не было вокруг ничего, даже близко похожего на гениальность! Висели по стенам его бурные, яркие картины, по образованию он был художник, закончил академию… но картины, в отличие от его прозы, гениальными не были, и он это понимал. А по его чувствам, так все гениально должно быть – тупое-то зачем? Зачем так много? Восьмидесятые годы были просто чудовищными по скуке, особенно на окраине города. Я, помню, тоже оказался в Купчино рядом с Голявкиным… смотреть там было нечего. Впрочем, он и красот Петербурга, казалось, не воспринимал и такую банальщину, как красоты Петербурга, естественно, не терпел. Чем любоваться-то? Вот что его изводило! А в восьмидесятые все вообще скрылось в каком-то сыром болотном тумане. Вроде бы ожидались перемены после краха прежнего строя, взлет яркой жизни – вместо этого было лишь долгое ожидание автобуса на остановке. Читатели, на которых всегда тайно надеешься, оказались поголовно бездарны. Уныло сдавали макулатуру и считали самым главным успехом достать исторические книги Пикуля, который в томительной, долгой пустоте между двумя эпохами вдруг сделался самым главным, самым дефицитным. Вместе с прежней эпохой, которую мы снобировали и даже порой с ней боролись, исчез вдруг – хотя бы какой-то – литературный вкус. Свобода оказалась вакуумом. Для чего же мы жили, кипели, сверкали? И Виктор Голявкин умер. Сын вырос похожим на него как две капли воды – в этом было что-то от чисто голявкинского абсурда, но при этом унаследовал от папы лишь пьянство и через несколько лет после смерти отца лег рядом с ним. Жена Виктора, Люда, приезжает к нему на кладбище регулярно, часто вижу ее с тележкой на длинной дороге от станции Комарово до кладбища. «Мне бы такую вдову!» – говорю я ей дежурный свой комплимент, она устало улыбается и катит тележку дальше. Она понимает: время Голявкина не вернешь. Читатель словно оглох и читает то, что ему подсовывают бездушные дилеры с их программами – теперь они назначают лучших писателей. Может, предчувствуя, что они не понадобятся в будущем, и пили «проклятые поэты» «эпохи портвейна»? Конечно, проклятье было на них, и оно действовало. Вспоминаю последнюю встречу с Олегом Григорьевым на моем юбилейном дне рождения – он явился когда попало и выглядел кое-как. Навалившись на стол, он пускал сопли и раз за разом выкрикивал один и тот же стих, не то чтобы так уж подходивший к праздничному столу: «Сперва я шел на зов. Потом бежал на вопли. В кустах лежал Сизов. И кровь текла, как сопли». И через минуту – то же самое. Гостям это не нравилось, всем тоже хотелось повыступать – ведь не один же он выпил? Но он, с тем же самым стихотворением, перебивал всех. Было предложение выставить его за дверь охладиться, но я воспротивился… Бедный Олежка! Конец Григорьева был неказист.

Уфлянд после столкновения с автомобилем как-то сник, ходил заторможенный и рано умер. А ведь сколько в нем было радости! Так и не дождался настоящего признания, звания «крупного поэта» нашей эпохи, по причине легкого своего характера… а ведь другие только тяжелым характером и берут, и всюду красуются… Эх!

Пережил всех – и слава богу, жив до сих дней буйный Глеб Горбовский, который в общем-то «той же закваски», что и остальные герои этих воспоминаний.

…Я лежу на лужайке,

на асфальте —

в берете…

Рядом – вкусные гайки

лижут умные дети…

Я лежу – конструктивный,

я лежу – мозговитый,

не банальный,

спортивный,

с черной оспой —

привитой…[6]

Стихи его той поры пронзают нас и сейчас:

Ходит умница по городу,

Носит серые глаза.

Ходит сильная и гордая,

Словно горная коза…

Может, я служу в милиции,

Может, я в пивном ларьке

Разбавляю кровь водицею

В незнакомом мужике…

Может, я иду по улице,

Пьяный, боком по стене…

Хорошо, что ходит умница

И не знает обо мне[7].

Горбовский пережил многих, потому что иногда вдруг отказывался от пьяного имиджа, несколько десятилетий не пил, писал прозу и вдруг опять вернулся в прежнее свое «грозное состояние». И в последних его стихах (как, впрочем, и в ранних) больше всего торкает неповторимая его «хриплость», бесшабашность, порой злость, которую другие поэты испуганно скрывают, а Глеб – нараспашку, как есть. И он, в отличие от благополучных поэтов, написал то, что можно написать, лишь сильно рискуя.

Понятие «проклятых поэтов» появилось во Франции, и они сказали всем то, что до них никто не решался, – и к ним пришла слава. Мы таких же своих почему-то не ценим, побаиваемся, вспоминаем не часто, предпочитаем «гладких», чтобы не растревожили. Пора вынуть затычки из ушей, снова услышать те вольные голоса и поднять наш «Портвейновый век» на нужную высоту, на отдельную высокую полку, снять с этого времени и авторов флер неудачи, провала. Всем бы такой «провал»! «Эх, если бы не портвейн!» – говорят те, которые никогда в жизни не рисковали и поэтому не создали ничего существенного. Что понимают они? Вот Париж – был бы без шампанского и, более того, без горчайшего абсента? Нет! Это все как раз понимают. А про портвейн говорят как-то упадочно. Мол, «не вышло у наших горьких пьяниц ничего! (Как всегда, принижаем свое.) Такое уж время жестокое было, раздавило. И сами они погубили себя…» Да они столько сделали, что можно и умирать! Не жалейте их – бесперспективное дело, зря только надорветесь. Лучше позавидуйте им. Как и другие гении, жертвуя здоровьем и жизнью, они создали свой неповторимый, пусть не Серебряный – но другой, гораздо более близкий нам, «Портвейновый век». Они имели силу и отчаянную решимость – выбрать свой путь и бесшабашно пройти его, несмотря ни на что и не боясь гибели… Впрочем – если делать помпезный их юбилей – обязательно случится какое-то безобразие: «всеобщее одобрение» с ними несоединимо. И слава богу! Лучше всех сказал про них Блок – сам из той же компании:

…Ты будешь доволен собой и женой,

Своей конституцией куцой,

А вот у поэта – всемирный запой,

И мало ему конституций!

Пускай я умру под забором, как пес,

Пусть жизнь меня в землю втоптала, —

Я верю: то Бог меня снегом занес,

То вьюга меня целовала![8]

Кстати, это любимое (из Блока) стихотворение Горбовского – и однажды он, в расцвете застоя, прочел его в телестудии с присущей ему яростью. Правда, без предупреждения, что считалось тогда недопустимым. Ну и что? Казалось бы, что такого? Блок. Классик. Школьники ленятся его учить. Всё как надо. Только что издан миллионным тиражом в двух солидных темно-синих томах. И вдруг – услышали! И сразу – шквал паники: «Кто это написал? Как пропустили?» Настоящая поэзия опасна всегда, со всеми вытекающими и втекающими составляющими. Но герои не побоялись самых отчаянных обстоятельств и законсервировали в вине свои судьбы и строки. Честь им и хвала. Им есть чем гордиться.

И я пытался идти этим путем. Но – не вышло. Закалка не та. Помню – получив гонорар (не за халтуру, а за книгу), я решил: а вот это я на всякую домашнюю лабуду тратить не буду. Истрачу красиво. Правда, зашел домой, но, увидев царившую там нищету, пришел в отчаяние. «Нет! Тут уже ничто не поможет!» Оттолкнув плачущих жену и дочь, кричавших: «Дай денег, папа, мы хотим есть!» – выскочил на улицу, сжимая в кулаке деньги. Вперед!.. Но куда? Как загулять в этом вакууме? В центр, в центр! Там еще теплится жизнь! Добежав до трамвайной линии, я остановился. Последняя попытка как-то вписаться, вложить средства в местный ландшафт. Ничего! И вдруг вижу: темнеет, уходя вдаль, очередь. Значит, все-таки что-то есть. Но разве имеет это отношение к загулу? Стиральный порошок. Впрочем, куда еще приложить энергию? Встал. Давали по две пачки. Взял. Спрятал под рубаху. Стал значительно толще – и вряд ли привлекательней. На себе взглядов – не замечал. Метра три пробежал – и «ударился об запах». Из другой, давно уже забытой жизни. Кофе! Надо было просто нюхнуть, и вперед, а я опять стою в очереди. Жена так мечтает о кофе! При чем тут жена? Шесть банок взял, тяжеленных. И тоже под рубаху – куда же еще? Руки должны быть свободными, для действий. Передвигался трудно, как водолаз, переносящий нелегально, под водой кофе в банках и порошок. Но я еще верил в счастье! Свое возьму.

Гляжу – куры. Прямо из ящиков продают. Синие, тощие. Страшнее нет! Уговорил – дали четыре, по две на каждую руку. Так и волок. С курами вместо рук вряд ли что сделаешь. У пивного ларька с большой очередью (это не конец, надеюсь, моего забега?) остановился передохнуть. Пытался кокетничать с двумя тетями из очереди, но безуспешно. Зато вдруг увидел: чуть в сторонке, на корточках, у земли, сидел мужик, и перед ним что-то шевелится на газетке. Мотыль! Червячки! Дочка давно умоляла достать – рыбки в аквариуме с голода дохнут!

– Мужик! Дай один сверточек. Куда? Клади в рот!..Нормальный. Но больше некуда… Шпашыбо!

Пиво решил не пить: могу мотыля проглотить. Вбежал домой… Метнул кур. Потом кофе, стиральный порошок. Немного перемешалось, но ничего, потребим. Выплюнул мотыля в аквариум. Рыбки забегали! Живем!

Нет позорных эпох! В любой – каждый человек делает, что может!

7

Я спросил у дочурки:

– Ты чего, Настя, в школу не спешишь?

И она вдруг заплакала:

– Там все смеются надо мной!

– Да? А из-за чего?

– Из-за тетрадок моих!

– Ну – это ерунда. Устраняемо!

– Не-ет! У всех девочек глянцевые тетрадки, а у меня шершавые. Перышко цепляется. Кляксы!

– Так давай купим глянцевые!

– Их у нас нет. Только в Москве! В одном-единственном магазине, – она тяжко вздохнула. – Девочка, которая со мной сидит, написала адрес. Но никому просила не говорить!

– Адрес? Или – что дала его тебе?

– Что дала! – Настя заплакала.

– Ерунда! Она еще позавидует. Будут тетрадки у Насти!

Настя заулыбалась.

А я к Феке явился.

– Ты мне халтуру обещал!

Высокомерно посмотрел на меня:

– Не халтуру, а работу в Худфонде! Повезешь голову Ленина в Хабаровск! Гостиница, купе!

– Мне?

– Ну, а кому же еще?

– Заманчиво, конечно. Но почему так далеко?

– Потому что я умею делать дела! Там Дворец трудящихся строят – и без Лукича нельзя! Москвичи шустрили, но я их обошел! – сказал с гордостью.

– Мне к матери надо! В Москве ты, что ли, ничего не пробил?

– Почему? Пробил! Хотел сам ехать – но тебе отдаю! Из уважения к Алевтине Васильевне! Привет ей!

Опять мама спасла.

И теперь, сдав груз (чью-нибудь чугунную голову) с платформы на грузовик и оформив акт сдачи-приемки, я мчался по московской утренней улице и вбегал первым в крохотный писчебумажный магазин. Только там!

– Есть! – улыбалась уже знакомая продавщица. – Отложили специально для вас! Вы же из Ленинграда специально ездите!

– Да!

Порадовал и их – что они не просто работают, а спасают! И я, выйдя из магазина, гладил разгоряченное лицо прохладными гладкими страницами. И это был, пожалуй, миг самого острого счастья за всю мою жизнь. Спасибо, дочурка!

Но все меньше их было. В смысле – голов! И в весе уменьшались. Головы теперь полые выпускались. Пустые, легкие. Без идей. Куклы! Внутри – ничего! Но и легкие перестали заказывать.

– Работать! Работать! – Фека стучал кулаком по столу.

Вино в бокале морщилось.

– Но я тебя не брошу! Мы команда! – Фека кричал.

Слезы хлынули. Ведь это он в последний раз в милиции говорил! И не обманул!.. Жизнь обманула.

– Будешь работать лично на меня!

– Огромная честь.

– Они не оставляют мне выбора!

– Кто?

– Неважно! Работаем!

Гляжу на него – полон уверенности… А ведь это я его когда-то от колонии спас!.. Или он бы и так не пропал?

Время было тревожное. Помню огромные очереди по пустырям к крохотным дверям винных отделов. Алкогольный кризис, если я не ошибаюсь, подарила нам перестройка с ее надеждами на светлое будущее, но с ограничением питья. Однако запрос почему-то возрос! Раз скоро вообще отнимут – надо проститься как следует! И даже нормальные люди потянулись к вину – отсюда и очереди. И главное, как всегда, жесткие карательные меры, учиненные государством, ударили совсем не по тем, против кого они были направлены. Пьяницы вовсе не вывелись – напротив, организовались, почувствовали себя социально значимыми людьми. Профессионалами. Раньше знаменитый здешний алкаш по прозвищу Боря-боец (витрину однажды разбил, чтобы показать приехавшему городскому начальству настроение людей) стал теперь королем. Кому, как не им, отдающим сюда все силы и время, знавшим торговую сеть досконально, стать лидерами нового времени? Теперь какой-нибудь развязный мальчонка ходил вдоль очереди, состоявшей из обычных, «не приближенных» людей, иногда снисходительно подходя к кому-то: «Ну что? Взять тебе?» Тому полагалось сойти с ума от счастья. Мальчонка, избрав еще нескольких, по непонятому признаку, с деньгами уходил и приносил их Боре. Тот, покуражившись, уходил «в закрома». За годы практики он приобрел вес. Выходил с брякающей сумкой – и «счастливки» за ним. Вскоре Боря сидел на скамейке уже в переливающемся спортивном костюме «Адидас», а под рукой у него сиял огромный магнитофон «Тошиба», из которого неслись популярные песни той поры. Мильтоны подходили к нему – но не пожурить, а жалобно попросить! Однажды я увидел, что Боря и приближенные его дерутся у магазина… в красных повязках дружинников! Власть приблизила их! И однажды он меня сгреб. Я сам дал зацепку ему, зачем-то побрив голову. Но понял, что он давно нацелился на меня. Никогда не пользовался услугами его и его помощников, чтобы взять без очереди, – «значит, выламывается». Неблагонадежен! И я вдруг понял, что власть сейчас на его стороне, его назначили главным, в том числе по воспитанию населения в нужном духе. Он заволок меня в Опорный пункт охраны правопорядка, такие были созданы в каждом доме, им предоставляли помещения, правда, на первом этаже. Борис развалился в кресле. Хозяин жизни!

– Хочешь, я тебя по стенке размажу?

– А хочешь, – осенило меня, – я тебя опишу? И напечатаю в газете? Портрет! Герой нашего времени! – Я сделал из пальцев рамочку и глядел одним глазом на Борю. Если бы я изобразил пальцами решетку – он испугался бы меньше.

– Да ты чё, ты чё?!

– Снято! – произнес я.

До этого знаменитый московский журнал «Новый мир» возвращал мне рассказы – сначала без комментариев, потом с краткими и сухими комплиментами, и только «Боря-боец» проложил мне дорогу. Новый социальный тип! И рассказ напечатал. Потом вышла книга, и я «втек» в Союз писателей. И помог мне Боря-боец!

Аналогичный случай. Однажды мой отец ехал из родной деревни в институт и вез с собой чемодан гороха, с которым надеялся пережить тот голодный год. Прибыв в Саратов, поезд резко тормознул, началась какая-то свалка, и батя вдруг увидел в окно, что какой-то тип уже тащит его огромный чемодан по платформе! Отец выскочил… но с присущей ему уже тогда научной пытливостью решил понаблюдать. Неожиданные решения – его конек! Сначала вор двигался весьма резво, иначе в их работе нельзя. Но чувствовался напряг: такого веса он явно не ожидал. Тяжелее гороха только золото – и вор, видимо, этой надеждой и обольщался и пер со всех сил. Сгоряча отец хотел дать ему по башке и отобрать чемодан, но, видя, с каким напряжением тот идет, мешать не стал. Вор, выйдя с вокзала, повернул в ту сторону, в которую нужно было отцу. «Пока меня все устраивает! – подумал отец. – Справедливость торжествует, зло несет наказание, так пусть и несет!» И решил не светиться – не разочаровывать бесплатного носильщика: ведь тот может обидеться и бросить, надо поделикатней с ним! Батя веселился. Иногда отец даже специально отставал – чтобы вдохнуть в «партнера» надежды и силы, а то ведь может выдохнуться и бросить ношу. Увидев, что преследователь отстал, похититель радостно поддавал ходу, окрыленный!.. Но где-то метров через пятьсот назойливый спутник появлялся снова. При этом отец читал на ходу газету и ничем другим вроде не интересовался. Берег нервы «добровольного» помощника: ведь нельзя же человека, даже плохого, вовсе лишать надежд! И с новыми надеждами вор волок чемодан дальше. И лишь когда он совсем изнемог (уже недалеко, кстати, от отцовского общежития), батя подошел к нему и сказал: «Ну все, хватит, спасибо». Вор в бешенстве бросил чемодан, пробормотав злобно: «Не мог раньше сказать?!» – и ушел, прихрамывая. Не надо так сразу впадать в панику и нигилизм: может быть, твой чемодан несут как раз в нужную тебе сторону? И отец, полный сил, вошел в общежитие с чемоданом гороха и отлично питался весь год… А меня Боря-боец, куда мне надо, «занес». Когда рассказ напечатали – я публично Борю расцеловал, к изумлению его свиты, да и его самого. Могут же делать хорошее – хотя сами порой об этом не подозревают!

Однажды у меня ночевал мой старый друг, поэт Евгений Рейн, уехавший в Москву за славой – и там обретший ее! И обросший там связями. Но не забывший старых друзей. Оказывается, прочел в журнале «Борю-бойца» и приехал, не поленился – во были времена. Коммуникаций меньше, а эмоций больше. Просто ворвался, встрепанный, и изрек величаво, с носовым прононсом:

– Ты знаешь, Нонна, что твой муж – гений?

– Конечно! – спокойно ответила Нонна.

– Но как ты можешь жить здесь? – он возмущенно повел рукой. – Ты должен жениться на Ирине Одоевцевой. Ей дали дивную квартиру на Невском. И она – знаменитость! Нонка несколько лет потерпит – но зато потом вы будете жить в самом центре!

– А чего, Венчик? Давай! – весело сказала Нонна.

– Из нас троих – я один против. Тут герои мои…

– Ты сможешь сюда приезжать! – высокомерно сказал Евгений, изобразив, видимо, важного меня, приехавшего «на натуру». – «Повар не должен вариться в супе!» Так сказал, кажется, Горький!

Рейн знал много дивных историй про классиков, которые привести тут, к сожалению, не удастся.

– Ты у меня будешь жить в центре! И я обязательно пробью тебе одну из премий! Я состою во множестве жюри! – Он сотворил главную свою маску важности – голова откинута, нижняя губа нашлепнута на пол-лица, очи полуприкрыты… Кажется, задремал.

У Одоевцевой в квартире на Невском, полученной ею после переезда из Парижа в наш город, я был однажды с веселой компанией. Она любила, чтобы гости были каждый день, купалась в своей славе. Париж уже так не любил ее – а здесь она прогремела. Те, кто планировали эту акцию, не ошиблись. Получалось, что вместе с ней в наш город возвращается Серебряный век, который многие обожали. Жена Георгия Иванова, подруга Гумилева, одна из «чаровниц» Серебряного века, разочаровавшись в Западе, возвращается к нам! И публикует блистательные мемуары: «На берегах Невы» и «На берегах Сены». Лучшие – возвращаются! И тут – я! Но вот годы. Я и сам уж не молод. А ей за девяносто. Так что будет у нас за союз? Но что-то рациональное в безумных речах Рейна, безусловно, было. Как и всегда у него.

Жениться я, увы, не успел. Да и не очень-то торопился. Боялся, что нас похоронят вместе. Уговорят. Скажут: «Старик! Лучшего для тебя варианта уже не будет! Соглашайся». И я поддамся.

Но был другой вариант. Не столь эффектный, но зато более эффективный. Когда прекрасная Ирина Одоевцева, вкусив земной славы, ушла – я был первым на очереди на получение писательской площади. И последним, кто ее получил. Если писатель уходил без наследников, его квартиру получал писатель из очереди. Были времена! Советский Союз перестал существовать. Но в советское время мне ничего бы и не дали, как беспартийному. Оно ушло. Но закон еще оставался! И начальник отдела горисполкома, седой отставник, сказал, что он сделает все по закону «перед наступающим беспределом», как выразился он. И подписал ордер. То была одна из главных удач моей жизни. К которой, надо отметить, я был готов. «Вы не пожалеете о своем решении!» – поклялся я. «Я уже не жалею!» – твердо сказал он.

Пришлось сдать мамину купчинскую квартиру, чем мама, конечно, была не очень довольна.

– Неужели нельзя было без этого обойтись? – подняла бровь.

– Зато теперь тебя ждет твоя комната в центре Петербурга! – сказал я.

Но получилось, увы, не так… Было лето, и девочки жили у стариков в Петергофе. Природа! А я наслаждался одиночеством. Здесь оно было совершенно другое, даже с закрытыми глазами. Но наслаждался я им недолго. Однажды утром меня разбудил явно экстренный звонок в дверь. Подошел к глазку. В нем сияла огромная батина лысая голова. Да-а… Бате похвастался, не утерпел. Ведь когда-то по этой улице, тогда не Большой Морской, а улице Герцена, он шел в Институт растениеводства, благодаря которому мы оказались здесь. Вавилов, к которому он хотел поступить в аспирантуру, путешествовал, и отцу, ничего не обещая, дали, однако, место в общежитии на Саперном. Ждал месяц, обнищал, грузил вагоны, устал. Решил уехать… но опоздал на поезд… Ну разве не гений мой батя? Умеет чувствовать знаки. Остался… А то бы я не стоял сейчас здесь с колотящимся сердцем, что-то предчувствуя.

Одоевцевские запоры прогремели, и дверь распахнулась. Рядом с отцом стояло несколько заплаканных женщин. Я узнал самых преданных его сотрудниц… Зашли, может, передохнуть после какого-то совещания траурного? Или чьих-то похорон? Почему в черном? Молча зашли. Отец почему-то не поднимал взгляда и молчал. Молчали и женщины.

– Лиза погибла! – произнесла, наконец, Надежда, главная отцова помощница.

Елизавета Александровна, мачеха, была сбита машиной в Белогорке, где был их институт. Один глаз ее давно уже не видел.

– Мы все сделаем! – сказала Надежда. Она была верующая, пела в церковном хоре. – Приезжайте послезавтра на отпевание в нашу церковь, в десять утра. Оставляем его на вашу ответственность! – она тронула драгоценного Георгия Ивановича за плечо, и они вышли. Сказать спасибо им вслед я как-то не успел. Застряло в горле.

И они ушли. Мы сидели с батей в прихожей. Вдруг он поднял голову и пытливо посмотрел на меня:

– Скажи… А вот когда человек умирает… он слышит еще некоторое время?

Сказать: «Не знаю, не пробовал?» Не корректно.

– Возможно, – осторожно сказал.

– Эх, надо было ей что-то сказать, когда я увидел ее… на дороге.

– …Наверно.

Мы помолчали.

– А где тут у тебя сортир?

– А-а… Вот. Милости просим! – не удержался я.

8

– Теперь я тут рядом живу, – я зашел в офис к Феке. – …Но вот работать на тебя, пожалуй, не буду!

– Тогда – уходи. Я не намерен больше возиться с тобой и всю свою жизнь посвящать тебе! – вспылил он. – Если хочешь – подключайся к работе, если не хочешь – живи как знаешь!

Знакомые слова. Но только в прошлый раз я говорил их ему. Я напомнил.

– Времена меняются! – он сухо произнес. Теперь он учит жить. – Ладно, – подобрел он. – Только в Москву, и только спецпоручения. Лады?

«Может, туды-сюды, и я соединю родителей?» – мелькнула мысль.

– Лады!

Теперь я возил не произведения искусства, а конверты. И исключительно в Москву. А мне-то туда и надо – по моим делам! Содержание конвертов? Оказалось потом, что это тоже «произведения искусства». Но – специфические! Долгое время даже боялся заглядывать! И был прав. Заглянул на свою голову. «Кукла!» Я «куклу» везу. По краям – деньги, посередине… «произведения искусства»: резаная бумага, подмалеванная по краям! И это я должен вручить!.. Интересно, первую ли «куклу» везу? Или уже двадцать пятую? Но главное – теперь по глазам все прочтут. Залить срочно!

Мелькали тусклые подмосковные платформы. И вот я выхожу… Китаец! Они отлично владеют кунг-фу! Я держал конверт в дрожащей руке. Его рука не дрожала. Обменялись… «Меня тетрадушки ждут!» Но вряд ли эта жалостливая тирада возымела бы… Тем более что тетрадушки уже давно Настю не интересуют… Ушел! Как-то неискренне, мне показалось, улыбнувшись, он исчез. Я шел на ватных ногах… Может быть, действительно, мне к маме поехать, зарыдать? Нет. Жалко маму. И у тебя дела. Может, так надо?

Феке я с улыбкой, дружески про «куклу» рассказал. Он поиграл желваками. И проникновенно сказал:

– Вот потому-то я друга и посылаю!

Щемящая пауза.

– Спасибо!

Но после тридцать первого раза, когда за мной гнались по запасным путям с железяками в руках, – я выразил недовольство. И Фека проникся.

– Поеду с тобой. Друга нехорошо бросать!

«Что, нас двоих, что ли, не пришьют?» – трусливо подумал я.

Но благородство не разрешает друзей бросать. Что оно даст? Дало многое!

В пути выпивали. Выпив, Фека бывал суров, остро политизирован.

– Идеология – где?

Этого я не знал, ничего такого идеологического, кажется, мы не везли. Скорее… не будем уточнять. Какие-то… артефакты. За которые можно и получить от принимающей стороны… Что – получить? Увидим! Но не хотелось бы. И я был чертовски рад, что мы с Фекой едем. Впервые! И можно, наконец, на него все это спихнуть! Он автор.

– Хочу сказать тебе… одну тайну! – начал я. – Я ведь не только по делам нашим езжу…

– Знаю. Навещаешь мать. Только вот редко! – сурово произнес он. – Я ж ей звоню!

– Пью! – я оклеветал себя. Чтобы ему угодить.

– Знаю! – положил руку на плечо.

Рука друга. Знает даже то, чего нет. И – верит!

– Залатать хочу эту прореху… С матерью.

– Когда? Сегодня, что ли?! – проворчал он.

– Такое откладывать нельзя!

– Ладно уж. Цени дружбу! – сказал он. – Иди!

Щемяще! Я даже слезы почувствовал. Но, видимо, неискренние. Версию о тетрадушках я в запасе держал. Настю Фека несколько раз видел и может усомниться… Но все же я не удержался:

– Даже не знаю, успею ли за тетрадками забежать для дочурки!

Хотелось добавить чувств, раз уж так пошло! Когда чувства разгуляются, разум отдыхает.

– Ладно! Не журись! – произнес он, и мы чокнулись.

И опять слезы в горле. Что-то я стал плаксив. При такой работе – немудрено. Искренние слезы смешались с неискренними. Но я все же сумел сказать:

– Тогда я из другого вагона выйду, чтобы не заморачиваться… со встречающими…

– Лады!

А что было делать? Не мог же я ему рассказать, куда я спешу в действительности. Все неоднозначно. Но иначе было не отделаться от него! Как только Фека, в самом начале, вошел в купе и сбросил пальто, я застонал: «Нет!» Серо-буро-малиновый переливающийся костюм, отражающий огни станций. Вещь… от глубины души! По его мнению, этот наряд может решить все проблемы. Но если бы он пошел со мной по моим делам – они бы на этом закончились. На самом деле – я шел в компанию, где решалась моя литературная судьба. Было еще время – встреча в одиннадцать, но извините – я даже на тетрадушки отвлекаться не мог. Лучшее место – зал ожидания.

Стоял. Потом немного сидел. Пора… Встреча должна произойти как можно непринужденнее – так, забежал. Нельзя никого грузить. Нужно, чтобы решение пришло им самим. Появись я с Фекой – это конец. Как он – может выглядеть только парикмахер. Но если я езжу со своим парикмахером – зачем мне премия? Обрубил, к счастью, хвост!

– О, привет!

– Салют!

До вручения было еще время – и лучше провести его здесь. Казалось бы – на мази, но мало ли какая случайность. Решение не вынесено еще… И самое страшное, что могло произойти, если бы Фека тут стал объяснять всем роль литературы в наши дни. Но я – от хвоста ушел!

Маме я позвонил в семь вечера.

– Мама! Я премию получил! Сто тысяч! Поздравь!

Но она почему-то строго спросила:

– Ты где?

Неужели Фека уже нагрянул?

– Поздравь! – с мольбой в голосе произнес.

Нет ответа.

– …Скоро буду! – в отчаянии сказал.

Прибыл часов в одиннадцать, и – не в лучшем виде.

– Ну что, мама? Не рада?

Суровое молчание.

– Фека был?

Может, хоть это ее растопит. Но как раз это ее и возмутило. Фека-то был…

– Тебе уже скоро на поезд! – сухо произнесла.

– Откуда ты знаешь? А-а… Ладно. Умоюсь!

Хоть в ванной укроюсь, успокоюсь. Да нет… Кровавая баня! Кругом какие-то окровавленные бинты, тампоны, рваная рубаха его…

– Извини! – постучавшись, вошла мама. – Не успела убрать. Это ты виноват!

– Думаешь, плюхи бы на двоих распределили и каждому – меньше?

Молчит!

– Фека в больнице?

– Почему? – надменно подняла тонкую бровь. – Просто я оказала ему первую медицинскую помощь! Были в вузе у нас военно-полевые курсы. Кое-что помню еще!

Она улыбнулась, наконец! Но не благодаря мне.

– Ты что… Собираешься это стирать? – изумился я.

– Не в крови же на помойку выбрасывать. Слава богу, соображаю еще…

Да. Неожиданный вечер.

– Какая-то там случилась катавасия у них! – махнула рукой, почти весело. Трудную точку, кажись, прошли.

– «Куклу» хотел всучить! – вырвалось у меня.

– Он куклами занимается? – мама оживилась. Пикантная подробность. Вспомнила молодость.

– Да. Увлекается! – вынужден был признать я.

– Ну, Фека! – мама покачала головой. – А говорил – стоял на вершине мраморной лестницы, и на него орды иноземцев ползли – и скатывались от его ударов! А он стоял. Рубаха свисала клочьями. Только манжеты остались. А враги ползли. Но постепенно вырубались… Его слова. По его версии, – мама была оживлена как никогда, – это его обманули! Он за правду стоял!

Как его-то можно обмануть, с «куклой» за пазухой? А ведь можно! Интересная мысль…

– А на самом деле, – мама совсем помолодела, смеялась, – думаю, отметелили его в парадняке за очередную его аферу – и все!

Такая версия ее тоже бодрила. То есть – иллюзий не строила… Но почему-то любила! А мне все же хотелось тему сменить. Все-таки я у мамы, и скоро на поезд.

– А я вот тут… получил!

Я разверз конверт, набитый купюрами. И настоящими, что интересно! Или – нет?.. Восторга не было. Я уже привык. Надо же маме что-то делать с ее горем, вот она и придумала: «Георгий ничего так и не добился. И Валерка такой же!» Для убедительности – добавила меня, с этой жалкой премией, доставшейся мне через глубокое падение… Ну, что же. Не буду ее сбивать. Не стану героем в ее глазах.

– Да, кстати! – сказала уже сухо, уже для меня. – Фека просил передать для твоей Насти! – И она подала глянцевые тетрадки с грустью.

Вот – даже этот уголовник благороднее тебя! Удар под дых. Ну, Фека! Окровавленный, но принес! Не мог мне в вагоне передать! Не мог. Тогда бы его моральное превосходство оценил только я. Да и то неохотно… Аудитория не та. А мама – просто цвела! Но и иллюзий не строила, слава богу!

– А ты что – хочешь в одном купе с этим прощелыгой деньги везти?

– Да. А что? – произнес я недоуменно.

У нас же любят таких, рвущихся сквозь преступления к святости, к благородству. А других не очень-то чтут… «Своими делишками заняты! И больше ничем!» Это про меня.

– Да. Повезу!

И лучшего я не стою!

– Ты с ума сошел! – мама совсем развеселилась. – Давай-ка придумаем что-нибудь!

Фека в купе надменно молчал. Видимо, жадно ждал, когда я заинтересуюсь деталями кровавой битвы на мраморной лестнице. Но, не дождавшись, выпалил:

– Кстати – тетрадки передали тебе? Ты, вообще-то, у матери был?!

– Разумеется. Но… какие тетрадки? А, да. Спасибо тебе… куда ж я их сунул? А – вот!

Он мельком заглянул в мой портфель. Конверта премиального нет! «Вот сволочь!» В смысле, я. Он слегка напрягся. Только тетрадки в портфеле, плод его благородства! Которое, думается, достало уже и его. Фека, недовольный, отпрянул. Явно ждал чего-то еще. «Разве ты не все получил, что тебе причиталось?» – хотелось спросить его. Пиджак на голое тело одет, рубаха порвана. Мало славы ему?

Хотел, видимо, исполнения пословицы: «За одного битого – двух небитых дают». Но где взять этих двух небитых – не представлял. Мы ехали в СВ, и еще двух – не было, хоть убейся.

– Все хорошо прошло? – вскользь поинтересовался я. И более оскорбительного вопроса не мог задать. Обнулил! А опухший фиолетовый нос его? А заплывшие его глазки? Это хухры-мухры? Впрочем, мне свойственна невнимательность к людям – Феке есть на что обижаться, за что мстить. Друг, называется! То есть я кругом виноват. Не был на битве и проявил равнодушие.

– Да-а! – Фека проговорил возмущенно. Заводил себя перед делом. – Говорят, тебя можно поздравить? – презрительно произнес.

Пока друга били (правда, за дело), этот премии получал! Не нашел ничего лучшего!.. Не говоря уже о достойном.

– Поздравляю! – все презрение вложил. Но – с элементами дружеского сопереживания. – Вот!

Он горестно поставил на стол бутыль. Горче текилы ничего нет. В самый раз! Даже соли он не поставил. Чтобы сразу – тошнить. А чего заслуживает еще эта премия?

– Да какая там премия? – уничижительно произнес я.

– Да уж знаю, наслышан! – посочувствовал он. – Карман не жжет?

Насчет кармана – это он ловко закинул.

– Да нет. Не жжет, – я потрогал за пазухой. – Толстокожий я… Во всяком случае – не прожигает. А ты что? Литературный критик?

– Слава богу, нет!

Мы смотрели друг на друга как враги. Нужная ступень злобы достигнута.

– Ну что… выпьем сию горькую чашу? – произнес он скорбно, едва ли не по-церковнославянски. Видимо, готовился в монастырь.

– Давай! – выпив, я стукнул стаканом об стол. – Всё. Подташнивает. Пойду кину харч. Вот! – я влез за пазуху и положил на стол пухлый конверт. – А то уроню еще не туда. Счас.

Заметил: в последнее время я полюбил изображать пьяного. Не слишком увлекся? Найдя, наконец, ручку туалета, рванул. Зачем? Никто же уже не видит меня. Покачиваясь, простоял там положенное время. Вернулся, утирая рот…

– Нормалек! – я омерзительно усмехнулся. – …А где? А-а.

Конверт лежал на столе. Но не тот. На том было еле видно нацарапано: «100 т.». А на этом – нет. Не учел он.

– Во! Чуть не потерял!

Со второго раза я попал конвертом за пазуху. И рухнул.

– Ну что? Глубокий освежающий сон? – проговорил я.

Но Феку потянуло на лирику: можно уже и расслабиться. Преступники это любят.

– …Ты знаешь, какая у меня мечта? – проникновенно заговорил он. – Я вижу подвал…

– Темный, – я прервал паузу.

– Светлый! – воскликнул он. – И всюду стоят столы!

– Накрытые!

– Не-ет! – сладострастно возразил он. – Рабочие! И за столами сидят…

– …Заключенные! – догадался я.

– Не-ет! – он замотал головой так, что щеки болтались. – Слепые женщины!

– Почему слепые?

– Так я вижу. И есть такой фонд.

Понятно. Учредили с Рябым. И теперь рубят бабки.

– Но в каких они работают условиях! В тесноте, в темноте.

– Так слепые же! – сказал я.

– Но сердцем видят!

– Нет, – сказал я. – Что-то я этого подвала не вижу. Детство я провел на Саперном, семь. Дом Оболенских. Бывший приют слепых женщин!

– И что?

– Не было там никакого светлого подвала. Не верю я в эту идею… в наше время!

Хотел сказать Феке – «в твое», но осекся.

– Ты не дослушал меня!

Привык дожимать.

– И они будут лепить жаворонков из теста!

– Слепые женщины? – я уже поддерживал его, так быстрее.

– Да! Жаворонков лепят на какой-то церковный праздник. Хорошая традиция! А у нас они будут лепить их весь год! Врубаешься? И они будут вставлять… жаворонкам глаза! Изюминки! И в печь! Символично?

– Зачем?

– Милосердие!

Но вряд ли они отведают этих жаворонков. Зная «компаньонов» – оченно сомневаюсь. Рябой все сожрет. Жалко то ли жаворонков, то ли женщин.

– Нет! – проговорил я.

И захрапел. Причем, что удивительно, по-настоящему.

– Ты не оставил мне выбора! – услышал я через собственный храп.

А ему не спалось. И, видимо, от угрызений совести у него началось несварение желудка. Он стал метаться между купе и туалетом, и я каждый раз просыпался – открывалась и закрывалась дверь. Мучается человек. Ведь все же друга обобрал.

– Да спи ты! – сказал я.

На другой день, умело имитируя тяжелое похмелье, я пришел к нему. Он был на рабочем месте. Но как-то подавлен. Увидев меня, он почему-то отшатнулся. Неужели я ему надоел? Не может быть! Чего такого плохого я сделал ему?

– Я тут подумал… – заговорил я.

– И?

И икнул.

– На! – я вынул конверт и протянул ему. – На изюм. Для слепых женщин!

Он схватился за стол. Его явно укачивало. Он мало что понимал. Ему вручали его же «куклу», которую он и втюхал мне, подменив мой конверт в купе. Мучился, конечно, морально.

– А сколько тут? – он посмотрел на конверт в моей руке. Хотя знал, что нисколько, – сам же его бумагой набивал. Но не признаваться же.

– Да не знаю, не смотрел еще! – простодушно произнес я. – Короче, вся моя премия!

Страдание исказило его лицо. Было бы красиво – расколоться: «Нету у тебя никаких денег, я твой конверт подменил!» Но подлянка в том, что и у него не было моих денег! Что он мог сказать? Накануне мы с мамой, смеясь, сделали нашу «куклу», и я повез. И теперь она у него! И рассмотрев добычу как следует, он, видимо, был потрясен. Ему-то можно, он – «отпетый», но чтобы я? Такого он от меня не ожидал!

И тут я еще появляюсь, с благородным лицом, словно ничего и не знаю. До кипения решил довести. Над профессией вора издевался! Друг, называется!

– Бери! – его собственную «куклу» ему протягивал. – Пригодится!

И сказать ничего он не мог, только хрипел.

– Все по-честному! – говорил я. Фека слова эти уважал. Но только – произнесенные им самим. А слышать их от такого фармазона, как я, надругавшегося над дружбой, для него мучительно.

И мучения продолжались. Что-то я разошелся.

– Понимаю, что тебе неловко чужое брать. Кладу поэтому конверт на стол. У меня еще вопрос.

Фека вдруг застонал. Сколько можно? И главное, он фактически лишен слова. Как высказать обиду?

– Батя мой… – проговорил я.

– А вот про батю не надо! – рявкнул он. Хоть как-то смог проявить свой характер. Семейка наша, чувствуется, уже задолбала его. Так он батю еще и не знал толком!

– Вы еще не знакомы с ним? Так познакомитесь!

– Не надо!

Трясся уже весь. Почему простой утренний разговор так издергал его?

– Мачеха погибла под автомобилем. Ты знаешь! – продолжил я.

– Нет! – выкрикнул он.

…Что у него все «нет» да «нет»! Друг, называется!

– Ты еще долго? – он нервно глянул на часы.

– Минута! И батя, значит, переехал ко мне…

Семейная сага!

– Поздравляю! – как-то без души он сказал.

– А квартиру свою продал, за доллары. И принес их мне.

– И чем же я могу быть полезен? – произнес.

– Ты? Да ничем!.. Ой, извини! Я оговорился! Совета прошу! Доллары те в банке хранить… или просто в шкафу?

Он трагично молчал. Вот он – момент истины. Или – лжи? Главное – проверка дружбы.

– В каком еще шкафу? – злобно произнес он.

– А как войдешь – сразу, – доверчиво произнес я.

– Что значит – войдешь? – вдруг обиделся он. – Ты кого имеешь в виду?

– Ну… себя, – сказал я. Хотел бы сказать «тебя», но это было бы бестактно.

– Думаю, лучше в шкафу, – прохрипел он. – Со счета, сам знаешь… воруют!

– Ну я так и сделал! В шкаф и положил! – я ликовал. – Голован! – похлопал себя по темечку. – Отдыхаем! Батя уехал к сестры (так и произнес), а я… в баню пошел!

Я надеюсь – успеет? Долго париться не хотелось бы мне.

Через час домой вернулся. Но он успел. Я глянул в шкаф… перемены были. Спрятанные там доллары он, конечно, взял. Положил куклу! Добросовестный человек!

И что трогательно, крайние стодолларовые купюры были настоящие! Я даже слезы почувствовал. А украденные им у нас доллары были – нет, не настоящие. Горько это говорить. Но – «кукла», увы. Но не традиционная. Эксклюзивная! Во времена моей дружбы с «Ленфильмом» там снимали фильм по моему сценарию «Казусы казино», а заодно я увлекся художницей-бутафором. А она, как выяснилось, не была искренней. Предложила мой гонорар, в те времена гигантский, для верности поменять на доллары. Верность – чему? С годами, действительно, доллары росли, но не мои, оказавшиеся бутафорскими, что выяснилось при обмене. Еле ноги унес! Но вот же пригодились: порадовать друга. Кто-то же их взял. И это, увы, снова сделал мой друг… И опять неудачно!.. Сколько можно же издеваться, скажете вы? У меня самого сердце щемило. Буквально на следующий же день я снова пришел в офис.

Вид неважный у него был. Похищенные доллары были раскиданы по полу и по столу! Сдали нервы? На мой взгляд – это неосторожно: никто же не знал, что бумаги ненастоящие.

– Сейчас зачем пришел? – промычал Фека. Неужто пьян?

– Ты что? С ума сошел? Спрячь! Увидят!

– Заботишься, значит, обо мне?

– Да уж как умею!

– Ты нивелировал мою жизнь! Хочешь сказать, за «куклу» получишь все равно «куклу»?

– Да. Разве это жизнь? Бросай ее! Давай выпьем.

Но с этим я опоздал – он выпил без меня.

– Я восстановлю честь профессии вора! – он ударил кулаком в грудь.

– Может, не надо?

– Надо, – проговорил он и встал.

И поруганное восстановил-таки! Кого-то обворовал, кто действительно на него обиделся. Может быть, удалось ему украсть, наконец, настоящие доллары? И он гордо сел.

После я узнал, что он вернулся к шкапинцам и те взяли его. У них дела были серьезные. Значит, увидимся не скоро.

Мама заплакала, когда я ей рассказал.

– Ну – дурак! Ну – дурак! – повторяла, вытирая слезы. – А ты где был?

Ну конечно же, я виноват.

– Я, мама, был в гуще событий. Пойми: он хотел меня стереть, по уголовной привычке, показать, что все дела мои – ноль и командует он. Но это, мама, со мной никогда не пройдет, и все жаждущие этого – пожалеют. Не простит? Я тоже ему не прощу, что он превратил меня из вольнодумца – в консерватора… Мама! Ну что ты все плачешь? – отчаялся я.

– Васька Чупахин умер сегодня, – всхлипнула она.

– Ну что? – сказал я отцу. – Деньги наши, слава богу, на месте. Зовем всех – и будем жить как люди.

– Кого это «всех»? – проворчал он.

– Ну… Нонну, мою жену. Настю, внучку твою. Хватит им в Петергофе маяться. Хотел тут сделать ремонт, но, как говорится, – «по ходу».

– Прэ-лэст-но! – произнес он ключевое свое слово, которое не всегда обозначало восторг.

Когда сгорела зерносушилка: «Прэ-лэст-но!»

– Ой! Как мне здесь нравится! – воскликнула Нона. – Жить почти на Невском!

– И я рада! – серьезно, басом сказала Настя.

Отец даже утер слезу. Он пошел к себе (в бывшую мамину комнату), долго там копошился. И вышел, сияя.

– Это, Настя, тебе! – и протянул ей стодолларовую купюру.

– За все напрасно прожитые годы! – засмеялась Настя, любуясь купюрой. – …Прэ-лэст-но!

Теперь они будут приглядывать друг за другом, и я смогу ездить, куда мне надо.

А насчет холодности моей мама ошибается. Иногда я сам себя боюсь! Когда мы с девчонками (дочерью и женой) приехали в Сочи, в отель, выяснилось, что там – ад. Девочки даже плакали. В восемь утра, еще до завтрака, все топчаны на пляже оказывались заняты, хотя никто, я видел, не приходил. Где шапочка, где носок, и – не тронь! И мы два дня страдали на краю пляжа, на острых камнях. Так мечтали о счастье! И столько денег заплатив!

Я не всегда терпелив и сдержан. Глубокой ночью, дрожа от холода, я прибежал на пляж. Было темно. С грохотом обрушивались огромные волны. Бордовая полоска на горизонте обещала рассвет. Но что придавало пейзажу окончательный трагизм – на пляже не было топчанов – ни одного! – и мне никак не получалась их занять. Они были под навесом, высокой кипой, скованные цепью! Цепи не разорвать… но это смотря в каком состоянии! Я стал выдергивать из середины кипы топчан, и один выдернулся, за ним – другой. А вот с третьим пришлось повозиться. Волны обрушивались. Я рвал – и вырвал. Топчан шмякнулся на мокрый песок. И так будет с каждым!

Конечно, скажете вы, если бы я протянул Феке руку или подставил плечо, я мог бы его спасти. Но рук не оказалось свободных. Также и плеча. Ча-ча-ча.

9

В Москву-то я продолжал ездить. Уже, увы, без Фекиного руководства. Но оказалось – проще. Сегодня – «Юность» берем! И вот я увидел через дорогу сделанную из светящихся трубок эмблему любимой «Юности»: силуэт девочки среди листьев, один лист совпадает с силуэтом ее губ. Лишь дорогу перейти. Кудрявый синеглазый ровесник мой хохотал по телефону и, повесив трубку, еще похохатывал. Отличный момент.

– Ну? Принес? – он, еще сияя, повернулся ко мне.

– …Нет, – я решил, в виде исключения, сказать правду.

А если бы я сказал «принес» – то как бы выкручивался? Ответ мой, однако, понравился.

– Молодец! А то я был в ужасе – у нас как раз обед.

– Ну, видишь, какой я!

– Наш человек!

И мы пошли в ЦДЛ. Начинать надо с этого.

– Давай сядем вот к этим балбесам!

И балбесы оказались на пять баллов.

– Что-то мне у вас нравилось! – один ткнул в меня пальцем.

– Что?! – воскликнул я.

– Не помню! Но напишите для нас рассказ – и все прояснится.

– Согласен! А кто вы?

– Журнал «Плейбой!» – с усмешкой произнес он. – Испужалси?

– Нет… Но у вас, наверное, – насилие, секс? Впрочем – можно и… – тут я заткнулся.

Он как-то лениво задумался, потом зевнул и покачал головой.

– Не-а! Честно говоря, секс уже нам надоел, как фрезеровщику стружка… Напиши что-нибудь позанимательнее, про обычную жизнь.

До отъезда чего я только не пробовал – не получался рассказ! Все! Финиш! Куда уж для «Плейбоя» тебе писать! Разве что для журнала «Огородник»! И то – огородники граблями забьют… Грустный, я шел по платформе. И вдруг – колоссальную догнал девушку! Она шла типичной раздолбанной походкой манекенщицы, закидывая одну ногу за другую. О! Тормознули вместе с ней: вагон третий! Вот это да! «Девятнадцатое», – буркнул проводник, разглядев ее билетик и даже не взглянув на нее. Схватившись одной рукой за поручень, она гибко втянулась внутрь и – тут не было никаких сомнений – обернулась и улыбнулась! Сунув свой билет проводнику, я устремился за ней… Забыл, что буркнул этот толстяк, запихивая мой билет в кармашек своей сумы, – …двадцать первое? В одном с ней купе? Не может быть! Я поравнялся с дверью, возле которой темнели в рамке цифры «19–22», затаив дыхание заглянул в щель. Изогнувшись, разметав длинные волосы по плечам, она устанавливала свой крохотный рюкзачок на верхнюю полку, а на нижней, обалдело уставясь куда-то в район впалого ее живота, на двадцать первом месте, сидел лысый лопоухий интеллигент, безвольно что-то лопоча, вроде «…пожалуйста… разумеется». Господи! Как же мне не везет! Лопоухому счастье. Будет лопотать вместо того, чтобы сразу, энергично, «под микитки»! Иди… твой номер тридцать первый. Ну – ясное дело – последняя дверь возле туалета. Дверь с глухим визгом отъехала… О, вот это твой вариант! Худой, как палка, военный в чине капитана, лишь злобно глянувший в ответ на мое вежливое приветствие, прильнувшая к нему сдобная жена с гладкой прической, грустно кивнувшая мне в ответ. Весь проход занят громадным чемоданом, обвязанным веревками.

– Извините, это ваш чемодан?

Взгляд капитана был яростно устремлен куда-то вдаль – слов моих он явно не слышал. Жена кивнула наверх.

– А вам что, мешает? – свесился злобный старичок. Я криво уселся. С трудом задвинул дверь, глядел в тусклое зеркало, идиотски подмигивая сам себе. Ничего! Стянул с верхней полки скатанный матрац, шерстяное одеяло, стреляющее в полутьме зарницами. Расстелил… Ничего! Как говорила моя бабушка, Христос терпел и нам велел! Ничего. Будет другая манекенщица… в другой жизни… Ничего!

Я потянулся к ночнику.

– Не включать! – вдруг рявкнул военный. Словно от тока, я отдернул руку.

– Извините, – испуганно глядя на мужа, пробормотала жена.

Ну и соседушки! Пружины между вагонами заскрипели, рябые прямоугольники света, вытягиваясь, поползли по купе. Поехали. Я крутился так и сяк, пытаясь пристроить ноги… ложиться вроде пока что невежливо, раз напротив не спят. Буду тащить свой крест.

– Извините, – несколько осмелев, но все же поглядывая на мужа, заговорила женщина, – но, понимаете, такая ситуация… Десять лет с Виктором на Севере… от лейтенанта до капитана. Теперь – академию закончили. Думали – хоть теперь в город! Опять в тундру! Простите его…

– Ну конечно, – пролепетал я.

Перед очами моими вдруг свесились ноги в слегка спущенных носках, задергались, заелозили – старичок с верхней полки торопливо подтягивал порты, явно спеша спуститься, принять участие в душевном разговоре – как же без него?

– А я вот пять лет безвинно отсидел! – проговорил он, оказываясь рядом.

– Интересно! – проговорил я. И сразу вспотел… что значит – «интересно»? Не то, наверное, слово?

– Да уж интереснее некуда! – уцепился старичок. Он вытащил из шаровар платок, долго утирал губы, готовясь к рассказу. Ну что же… я приготовился слушать… нести свой крест. Но хоть бы дали его спокойно нести! Дверь со скрипом отъехала, и явился проводник. Ни «здрасьте», ни «извините»! Он молча уселся, потеснив женщину. Все молчали. Он считал, что пояснения излишни, что все и так должны знать, зачем он пришел. Женщина, засуетившись, вытащила деньги… Ах да – за белье!

– Сколько уже теперь-то? Десять? Ох, мать ети! – бормотал старичок.

Я молча протянул деньги… Новая заморочка: проводник почему-то их не брал, даже не поднял руки… в карман ему, что ли, надо засовывать?

– Билет, – безжизненно произнес он.

– Но я же вам отдал его!

– Ты на каком месте сидишь?

– На… тридцать первом, – на всякий случай глянув на бирку, ответил я.

Он молча раскинул свою переметную суму, показал – в кармашке с цифрой «тридцать один» билета не было!

– Ну?..

– Я точно вам отдал билет!

– Ну так где же он?

– Не знаю… Может быть, мимо сунули?

– Я мимо не сую! Собирайся – на первой сойдешь.

– Не собираюсь.

– А это мы поглядим! – проводник удалился. Господи! Почему все наваливается на меня? «Агнец, берущий на себя все грехи мира»? С какой стати?

– …Так вот, – выдержав паузу по случаю постигшего меня горя, старичок продолжил. – Как было: брат приехал погостить ко мне. Так?

– Наверное, – неуверенно пробормотал я.

– Поехал уже его провожать. Ну выпили маленько, конечно, на ход ноги…

Пауза. Чувствую, он рассчитывает рассказ на всю ночь!

– Ну… дальше! – пытался как-то взбадривать его.

– Ну закемарили в зале ожидания…

«Это просто какая-то „Война и мир“! – подумал я. – Будет ли покой?»

– Проснулся я, чувствую – хочу курить. А в зале не дозволено. Пойду, думаю, на лестницу… и прихвачу с собой братнин чемодан, чтоб не сперли. Спал, пузыри пускал… брат-то.

– Понимаю.

– Вышел с чемоданом на площадку, только задымил – тут же хватают! Не братнин чемодан оказался. Чужой!

– И что же?

– Пять лет! – проговорил он.

– Ну как же? – тут я даже взбеленился. – Надо было… все объяснить!

Дверь в купе с визгом отъехала.

– Ну давай… коли можешь… объясняй им! – вздохнул старикашка. Проводник появился, и не один.

Я с отчаянием глядел на «пришельцев» – два амбала-омоновца с сонными, равнодушными мордами.

– Выходи! – просипел омоновец.

Я вышел в коридор и сразу оказался между ними, как в тесной расщелине. Один был усат, усы его свисали надо мною, другой был безусый, зато непрерывно жевал, челюсть его ходила туда-сюда.

– Ну… какие проблемы? – проговорил жующий. Пятнистые их комбинезоны были сплошь утыканы какими-то наклейками, эмблемами, бляхами, полученными, видимо, за смелость в борьбе с нами.

– Никаких проблем!

– Где билет?

– Отдал проводнику.

– А почему ж у него твоего билета нет?

– Понятия не имею.

– И бабок нету?

Я покачал головой.

– Собирайся!

Я стал собираться. Что ж делать? Господь терпел – значит, и нам велел.

– Одним горохом питаюсь! – старик горячо обращался к военному с супругой. – Во, горох, – он пнул ногой чемодан. – Брату везу.

Все люди страдают, и часто – несправедливо. Почему ж для меня должно быть исключение? Я натянул плащ, кепку. Вагон, притормаживая, крупно затрясся. Мы въехали под гулкие желтые своды…

Дверь отъехала. Стояли мои центурионы.

– Ну… будьте счастливы! – сказал я моим спутникам. Впереди легионеров я шел по проходу. Все двери в купе были открыты, все уже знали о случившемся, с любопытством выглядывали, но никто не вылезал. Слава богу, хоть не кричали: «Распни его!» Прощальный взгляд моей красавицы… Все! Мы вышли на площадку тамбура. Чуть в отдалении крутил синюю мигалку «газик» с милицейской полосой, а прямо внизу, у железных ступенек, стоял маленький коренастый милиционер с расплюснутым перебитым носом.

Мы стояли над ним.

– Ну где там клиент? – он задрал голову. – Наши ребятки заждались! – он усмехнулся, открывая «фиксы».

Мои почему-то медлили. Проводник вдруг влез снизу по ступенькам и внимательно поглядел в глаза сначала одному моему гвардейцу, потом другому.

– Ладно… тут полюбовно все уладили! – произнес усатый. Поезд, скрежеща, двинулся.

– Гостям всегда рады! – донеслось, уплывая, снизу, и пошла тьма. Я не верил своим глазам… Что же это?

Усатый мотнул головой внутрь вагона: «Пошли!» Мы ушли с площадки, и он вдруг сдвинул дверь с табличкой «Проводник». На столике красовался роскошный натюрморт: крупно порубленная пышная колбаса, благоухающая чесноком, нарезанная селедочка, усыпанная полупрозрачными кольцами лука… Зеленоватая бутыль!

Усатый достал стакан, поставил… Четвертый. Мне?

– Спасибо! – пробормотал я.

Шмыгая носом, явился проводник. От шинели его приятно пахло холодом.

– Ну, давайте! – он разлил по стаканам, оглядел всех строго, особенно меня. – За то, чтоб мы всегда были людьми!

Я быстро закусил луком, и, наверное, от его едкости по щеке заструилась горячая слеза.

Проводник стал раскладывать новые билеты по карманам сумки, и вдруг я как завороженный уставился туда… Тридцать первая ячейка – вон она где, в самом низу, а мой билет – я вспомнил – он вставлял в середину. Вот же он! Господи! Двадцать первый! Я поднял ликующий взгляд.

– Ну ладно… чего расплакался, – пробурчал проводник. – Давай лучше по второй!

Двадцать первое! А я сел на тридцать первое, приняв на себя все эти муки. Зачем?

– А ты, наверное, думал, мы не люди! – проговорил безусый, чокаясь со мной.

Когда это я так думал?

Мы быстро выпили. Чувствовалось, что у всех накипело на душе и всем хотелось высказаться. Правда, то, что думал сейчас я, сказать никак было нельзя. Сказать, что ничего на самом деле нет и я еду обыкновенно, по билету? Большего плевка им в душу невозможно даже представить! Они только что помиловали «зайца», и я им скажу, что я вовсе не «заяц»… Нет.

– Да, разговорчивый гость попался! – произнес усатый, и они засмеялись.

Действительно, что я сижу тут как пень?! Люди сделали добро, и хоть слов-то они заслуживают?

– Спасибо… вам.

– Разговорился, – произнес усатый, и они снова засмеялись.

«Ты… мастер слова! – мысленно проклинал я себя. – Можешь родить что-нибудь? Ну, давай!»

– Чего без билета? Потратился, что ли? – уютно усаживаясь, спросил проводник.

Мол, хотя бы увлекательным рассказом ты можешь нас ублажить?

Во ситуация! Любая история о любом безобразии будет здесь лучше, чем правда. Правда тут – самое худшее, что может быть. Любая ложь будет возвышеннее, чем правда. Ведь я же покупал билет! Но им лучше думать, понял я, что никакого билета не было и они, замечательные люди, меня спасли… и пусть будет так! Я молчал, чувствуя себя Богом, который из ничего создал Храм Любви и Добра… Все закусывали луком, но, наверное, не только лишь поэтому слезы стояли у всех в глазах. И одним лишь словом могу все разрушить! Но зачем?

– Обокрали! – неожиданно даже для себя вымолвил я. Ну даешь, мастер слова! Я испугался.

– Где? – цепко спросил безусый.

Да, сюжет удачный, слушателей явно зацепил.

– В поезде! – с изумлением услышал я свой голос. – По пути сюда!

– Номер поезда какой? – спросил усатый, почти уже официально поправляя ремень и берет.

Да… Разговорился на свою голову! Мы все вместе летели в пропасть, и надо было успевать еще как-то рулить.

– Двадцать восьмой, – проговорил я, вспомнив историю, приключившуюся с моим другом. Что ж, и несчастья могут сгодиться, иначе куда их девать?

– Точно! – усатый торжествующе шлепнул себя по мощному колену. – Она! Какая из себя?

Так. Новая сложность.

– Ну… – произнес я.

– Ясно! – произнес безусый почти с восторгом. Чувствовалось: вечер удался!

– Бутылочку со снотворным распили? – плотоядно улыбнулся проводник.

– Ну я же не знал, что со снотворным, – ответил я простодушно. Они радостно захохотали. Удачный ответ!

Уходя, я слышал за дверью возбужденные их голоса. Да – с историей я им угодил. Моя красавица, стоя в коридоре, грустно глянула на меня: ну когда же?.. Работаем! Пока недосуг! Красавица вздохнула. С некоторым изумлением она увидела слезы на моих щеках. Главное – чтоб людям было хорошо! И кстати, лопоухий наконец-то оказался рядом с ней и, тыкая в абсолютно темное окошко, что-то бубнил. И здесь все будет складно! Я прошел мимо в свое купе… Вернее – в чужое, но оказавшееся моим. Сдвинул дверь и ударился о запах. Да, питание одним горохом сказывается! Я мужественно сел. К тому же царь-горох у себя на верхней полке еще и храпел. И это еще не все!

– Витя! Ну угомонись! Ну что ты делаешь? – донесся жаркий шепот из темноты.

Ладно! Глубокий, освежающий сон! Сдвинув одеяло, стреляющее зарницами, я улегся.

– Витя… Что же ты со мной делаешь? О-о-о… Ви-итенька!

Да, в этом купе можно спать только гороху наевшись!

– О-о-о! Витенька! Да! Да! – вопила она.

А то нет. Натренировались у себя в тундре долгими полярными ночами!

– О-о-о! Витенька! О-о-о!

Спасибо Вите, что хоть он не проронил ни звука.

– О-о-о-о-о… – с постепенным затиханием.

В купе наконец-то воцарились покой и блаженство, которые каким-то образом перетекли и в меня. Снова горячий шепот! Я вздрогнул.

– Ничего, Витенька… Не горюй! С такой машинкой, как у тебя, мы нигде не пропадем!

Вот это верно. Главный инструмент в хозяйстве всегда при них. Значит, и за них могу быть спокоен? Я начал засыпать под уютное покачивание. По коридору мимо, как дуновение ветерка, пронеслось: тихий, но довольно уже напористый басок лопоухого, хохоток красавицы. И за них, стало быть, можно быть спокойным? Все. Я рухнул в сон.

Проснулся я в купе, освещенном неподвижным солнцем. Стоим? Видно, мои добрые ангелы не решились даже меня будить. Я сладко потянулся, выглянул в коридор: из вагона выходили последние пассажиры. Я быстро собрался. На ходу увидел, что я, оказывается, не последний: в своем купе крепко спал лопоухий… Счастливец!

– Я думал, ты навсегда решил остаться! – усмехнулся проводник.

– Нет. Все… Спасибо вам.

– Помни мою доброту! – проговорил он почти величественно.

По-моему, он уже маленько зазнался. Сказать? Сказать ему, что ничего на самом деле не было, и, кстати, взять мой билет, с двадцать первого места? Ладно уж… Пусть все остается! Не буду счастье разрушать!

– Главное – ты помни! – сказал я. Мы неожиданно обнялись.

Я шел по платформе и вдруг впереди в толпе увидел ее! Она шла одна типичной раздолбанной походкой манекенщицы, так бодая воздух бедрами, что глаз не отвести. Вот она, моя Мария Магдалина! Раз уж у меня так хорошо получается – спасу и ее! Не одних же легионеров должен я обращать к добру. Я прибавил ходу и почти уже догнал ее, но тут вдруг перед ней возникли мои омоновцы. Они вежливо расступились, пропуская ее, и вдруг взяли ее за руки с обеих сторон. С разбегу я чуть не налетел на них.

– Так… Где же хахаль-то твой? – глядя на нее, усмехнулся усатый. И повернулся к напарнику. – Пойди, разбуди его.

Тот пошел к нашему вагону. Усатый тем временем спокойно обшмонал ее, вынул из сумки стеклянную трубочку с таблетками, встряхнул перед правым глазом.

– Этим, что ли, угощаешь? – спросил он.

– Это я сама употребляю! – неожиданно дерзко и хрипло проговорила она.

Из вагона показался напарник со встрепанным лопоухим «счастливцем», изумленно хлопающим себя по карманам.

Да, видно, Мария Магдалина еще не созрела для святых дел, а мир еще далек от совершенства. Я вошел в вокзал.

– Милок! С тобой вроде ехали?

Я быстро обернулся. Царь-горох!

– С чемоданом-то не поможешь ли? Да тут недалеко!

Вот она, моя Мария Магдалина!

– …Горохом-то угостишь?

Я шел с тяжелым чемоданом, вздыхал: «Вечно ты влипаешь в истории!»

Потом я усадил старичка в трамвай, распрямился с облегчением и понял вдруг: «А ты не так прост, парень! Ты ведь рассказ написал».

Записал его – и послал.

Потом мне позвонил Троицкий, редактор «Плейбоя».

– Рассказ напечатаем. Но читатель у нас простой. Обожает порок – но непременно требует, чтобы он был наказан.

– Сделаем!

…Она шла передо мной типичной раздолбанной походкой манекенщицы, но уже по московскому перрону… Уйдет!

– Стой, голубушка! Ты-то нам и нужна! – перед нею вдруг встали мои друзья-омоновцы.

Из поезда выходил, покачиваясь, ее сосед по купе, растерянно похлопывая себя по сильно облегченным нагрудным карманам.

Рассказ стал моим сольным номером. Иногда, для эффекта, я приостанавливаюсь и предлагаю слушателям: «Угадайте конец!» И угадывают, почти всегда!

10

На одной из молодежных конференций, которые уже казались однообразными, я вышел из гостиницы с соучениками, чтобы ехать на «Мосфильм». В плане особого доверия к молодежи – нам обещали показать знаменитый, но не выпущенный в прокат фильм этой кинофабрики. Но я предпочитал жизнь. И считал ответственным себя – за свои, а не чужие произведения. С такой установкой – я не спешил лезть в автобус и в поисках впечатлений озирался по сторонам. В толпе, ожидающей своего счастья, я увидел сладко зевающую пышную блондинку, иногда зябко вздрагивающую. Не выспалась! И куда-то ехать, спать в холодном зале одной ей явно не хотелось. Так же, как и мне.

– Может – лучше доспим? – я зевнул рядом с ней.

– Где? – кокетливо отозвалась она.

– Да лучше всего, я думаю, в номере, – предложил я. – Ваш номер какой?

Она назвала.

– Только купите… чего-нибудь… снотворного! – усмехнулась она.

– Вы едете, нет? – высунувшись из автобуса, крикнул руководитель.

Мы отвернулись.

В предчувствии сюжета, еще не представляя, какого риска он потребует, я постучал в номер, с коньяком в руке. А если бы представлял, как будет, – постучал бы? Да. Коньяк стоил десять рублей, и отчетность необходима. Хозяйка открыла, даже не глянув на меня, и вернулась к телефону на столике.

– Что ты говоришь? Боже! Я потрясена!

Я и не приступал, а она – потрясена! Впрочем, сделала жест лилейной своей дланью:

– Ставь!

Насчет меня как субъекта указаний не было, но я все же сел. Телефонный разговор ее длился минут двадцать, пока я не нажал пальцем на рычаг.

– Ты чего? – воскликнула она.

– Я уже здесь, – скромно сказал я. – Стаканы, пожалуйста, принеси.

Надувшись, она принесла стаканы, причем – два, что вселяло надежды. Я налил. Она хряпнула – без меня! – и снова схватила трубку. Я даже не успел поднять стакан. Нормально?

– …Олег? Купил новую тачку? А старую не знает, кому продать… Да подожди ты! (Это мне.) Да тут… один!

Хотя бы знает количество меня. Уже неплохо.

– Да. Это серьезно! – проговорила она и, видимо в волнении, схватила и мой стакан и выхлестала его, при этом на меня даже не глянув. Знала обо мне только одно – «один», остальное ее не интересовало.

Я накапал еще и предложил чокнуться. Говорят – сближает.

– Да подожди ты! – отмахнулась она. – Олежка Янковский купил тачку, а старую не знает, куда деть!

Да. Это серьезно! Видимо, поначалу у меня все же был некий «ымыдж», но на фоне Олежки поблек.

– Еду! – она махнула свою, а потом еще и мою порцию и скрылась в ванной. Откуда рассчитывала выйти ослепительной. Но не для меня… Смысл тут двойной, что вообще свойственно мне: «Ослепительной, но для другого» и «Для меня, но не ослепительной».

«Ну что? Сюжет? – соображал я. – Нет! Неудачник, обобранный и униженный. Это не по мне. У меня эстетика своя, а если надо – и этика. Более оптимистические. Резерв в бутылке я не тронул, хотя и тянуло. Пьяный сюжет? Нет! Что я создал тут, за свои деньги? Ничего! Такой финансовый отчет неприемлем!» Ярость овладела мной. Она проявляется редко, но резко.

Сумочка ее валялась на столике, сияя стразами. Обладательница сумочки второпях недооценила ситуацию. В десять рублей обойдется ей этот скромный праздник! В стоимость коньяка. Фека бы одобрил. Притом – я еще не беру за доставку. Я уверенно расстегнул молнию на сумочке. Вот он как раз – аккуратный червончик. Венец новеллы! Хотелось бы приписать еще и за доставку, и за стояние в очереди… Но ладно! Художник щедр.

Брякнула щеколда, и вышла хозяйка.

– Ты еще здесь? – проговорила презрительно.

Но презрение ее уже било не так, как могло бы.

– Разрешите откланяться.

– Вали!

Стоимость коньяка, выпитого ею, она узнала лишь тогда, когда мы уже ехали на вокзал. Оставалась минута до высадки – и тут она заглянула в сумочку. Рванулась к руководителю, но тормознула. Ведь он же видел, как мы остались одни… Что с нее еще взяли червонец – информация не очень. Минуту надо было чем-то заполнить. Я пересел к ней и жадно взял за запястье – она как раз начала вставать, и я ее усадил.

– Я люблю вас! Люблю безумно! Так получилось. Я все тебе объясню! Мы достаточно уже пережили вместе, чтобы перейти на «ты»!

Такое не хочется прерывать. Может быть, еще и деньги вернутся? Автобус подъехал. Я вышел первым, и она царственно спустилась, опираясь на мою руку. «О! Жизнь-то идет! – подумал народ. – Не зря съездили!» Я – точно не зря. Украл сюжет. И так будет с каждым!

Я схватил ее чемодан, выставленный из багажника, и с грохотом покатил его. С одной стороны, ей хотелось покалякать с руководителем, но – стремительно удалялся чемодан. Которым она, видимо, дорожила. И не была уверена, что не теряет его навсегда.

– Эй! – донеслось до меня… Первая человеческая реплика.

Я страстно усадил ее в поезд (увы, не мой!).

– За вафлями! – крикнул я и исчез.

Возможно, она подошла потом к окну. Но долгие проводы – лишние слезы. И никто не испортит мне сюжет!.. Разумеется, кроме меня самого.

Писателями становятся не только за письменным столом, но и за ресторанным. Сколько мудрости я впитал там! В старинном зале с огромными окнами на Неву, с гербом Шереметевых, светящимся в глубине на большом витраже, побывали все писатели нашего города, составившие нашу гордость и наш позор. Впрочем, будучи человеком излишне мягким, я никого из увиденных там лично мною позором заклеймить не могу. А происходило там многое.

Одно из первых на моей памяти бурных событий – свержение прежде всевластного писательского вождя Александра Прокофьева. Я, как всегда, опоздал. Не имея достаточных сил и знаний, чтобы сразу и решительно принять чью-нибудь сторону безоговорочно, я всегда отвергался компанией любых заговорщиков любого направления. Как Пушкин, мог бы заметить я. Поэтому зашел я в Дом писателей тогда случайно и по количеству возбужденных людей в ресторане понял, что кончилось общее собрание и, судя по всему, кончилось какой-то победой: за всеми столами ликовали. Безмолвствовал только один стол, причем безмолвствовал так грозно, что никто не приближался к нему. Толстый, низкорослый Прокоп (как называли его за глаза), еще час назад всемогущий Прокофьев, сидел набычась. Точнее сказать – «накабанясь». С огромной головой, налитой кровью, с белесой щетиной, тяжелым взглядом исподлобья, он больше всего походил на разъяренного, затравленного собаками кабана. К нему не подошел ни один из победителей – и не потому, думаю, что он был теперь никто, а потому что его боялись по-прежнему, хотя никакой официальной должности он теперь не занимал. Собрание проголосовало большинством за снятие его с должности председателя.

Лихой рубака времен Гражданской войны превратился в грозного партийного «кабана» не сразу – многие вспоминали и его удалой, независимый нрав, его отличные стихи в напевном, народном стиле. Не с ним одним это произошло: когда-то ничего не боялись и Николай Тихонов, и Константин Федин. Кого нельзя взять угрозами – обольщают властью. И нельзя сказать, что Прокоп сразу превратился в свинью. За Ахматову он заступался: когда ее хотели вдруг выселить из квартиры, она позвонила ему, и он велел ей никому не открывать и сам помчался в Смольный, как «разъяренный кабан», который пока еще не топтал своих, а защищал. И Ахматову тогда не выселили.

О нем вспоминал Виктор Конецкий:

– Ну что у нас теперь за начальники? Вот Прокоп был – это да! Любую дверь ногой открывал! Да так, что все эти секретутки летели кувырком, пикнуть не смели! Куда хочешь без доклада входил – и все по стойке смирно стояли!

Конецкому, тоже склонному к такого рода поступкам, Прокоп был люб. Но выросло совершенно новое поколение. «Красным командирам» смеялись в лицо. «Что вы там напартизанили? Загубили страну!» Такого Прокоп вынести не мог. Утешение находил он в вине, а точнее, в водке и, как ни странно, в общении с простыми людьми. «Они-то видят, что я отличный мужик. И не заборзел, не зазнался – любого за стол зову. Нет – народ меня любит и стихи слушает! Это только вот „эти“!» Но «этих» становилось все больше, и постепенно и престиж, и влияние переходили к ним. «Ну что за поэт этот Бродский? – переживал он. – А гонору, что твой Пушкин!» Прокофьева игнорировали. Но все же он был поэтом! Пусть даже когда-то. И помогать людям старался, и был прежде смел. И так, чтоб ни один к нему в конце жизни не подошел… это правильно? Это победа справедливости и добра? Почему-то верх у нас всегда берут только крайности – то эта, то та. Я, естественно, тоже не подошел. А если подошел бы, то был бы заклеймен: «К Прокопу подался – но по дури не рассчитал, опоздал!» Вот бы я что получил за свою доброту! Зверская у нас жизнь.

Да и Прокоп уже страшен! Время от времени он своей огромной бордовой лапой брал графинчик, казавшийся в его пальцах крошечным, и наливал в маленькие рюмочки – себе и сидящему перед ним верному другу и оруженосцу Толе Чепурову, представлявшему из себя несколько смягченную копию Прокопа. Надо думать, что то был не первый, и даже не третий графин.

Конечно, наломал он немало. Ни Евтушенко, ни Вознесенский, ни Ахмадулина не глянулись ему. Или это он уже – в алкогольной ярости крушил все? «Старик Прокофьев нас заметил и, в гроб сводя, благословил». Такая вот эпиграмма осталась в память о нем. Заслужил? Заслужил. Мы победили? Да… И что получили?

Пировали недолго. После Прокофьева был, кажется, Шестинский, которого взяли на повышение в Москву, потом, ненадолго, Дудин, Гранин. Потом три года был какой-то «замороженный» Холопов, похожий как две капли воды на знаменитого французского комика Луи де Фюнеса, но отнюдь не такой прелестный. Холопов по заданию партии исключал из Союза писателей Ефима Эткинда при почти полной поддержке секретариата. Эткинд вообще много, с точки зрения начальства, позволял себе, а конкретной причиной исключения была его статья про то, что при советской власти Пастернак и другие великие могли выжить лишь благодаря переводам. Эткинд был исключен Холоповым из Союза писателей и гордо уехал. Потом пришли из обкома и назначили начальником Чепурова. Надолго. Писатели, измученные «эпохой перемен», полюбили его. Он имел связи – почти как Прокофьев, и был к тому же дружелюбен, внимателен и, как ни странно, скромен. Не было в нем звериного прокофьевского рыка, того гонора. «Я понимаю, что я поэт средний, – виновато говорил он, выпивая с коллегами. – Но вот, назначили! Делаю, что могу!» И делал, помогал – выпускать книги, получать квартиры. Притом и стихи его были вполне пристойные, не фальшивые. Чепуров – это было лучшее для того времени. Впрочем, я тогда по «служебной лестнице», которая вела прямо от входа на второй этаж, и не думал тогда подниматься, и даже не знал, что именно там находится, – только вниз, и по сырому коридору мимо гардероба и туалета, возле которого стояла почему-то величественная статуя Маяковского, чей правый ботинок, торчащий вперед, пьяные писатели то и дело отламывали, пытаясь найти в нем поддержку и всей тяжестью наваливаясь на него. Дальше шла уже роскошь, начинался дворец (до этого мы шли через помещение «служебное», а тут – короткая мраморная лестница с бронзовой скульптурой (исчезнувшей в боях за свободу), и у подножия лестницы – настоящий, парадный вход во дворец). Казалось бы, здесь и надо впускать писателей. Ан нет! Мы прислуга таки. Только в гробу удавалось пройти через эти двери – но торжественной панихиды в актовом зале удостаивались не все. Так что нам парадная и в гробу не светила.

«Ну что за власть такая дурацкая? – страдали мы. – Только в гробу через парадную и пропустят!» Мы были правы, благородны, смелы. Вот только знать бы тогда, что после десятилетий борьбы и побед дворец этот вообще исчезнет для нас!

В ресторане (с резными черными стенами, мрачноватом) жизнь бурлила, стоял постоянный гвалт. Почему тогда так активно пили? С горя? А что? Нормально! Особой лаской нас не баловали. Только лауреатов. Но главное – алкоголь значительно ускорял литературные дела, убирал препоны между редактором и автором, между начальником и подчиненным, между талантливым и бездарным – в его сорокоградусной благодати все были удачливы и равны. Сейчас негде, увы, и, главное – незачем выпивать. Остался лишь депрессивный вариант. Сейчас алкоголь не решает ничего, только все портит. А тот тесный, дымный, пахучий гвалт, варево тогдашней литературы сменилось теперь холодным свечением компьютеров, сухой скудостью электронной почты. Поэтому и литература теперь так скудна и суха. А тогда… Громогласный прозаик Кутузов орал на могучего критика Емельянова, потом тот, набрав прокуренного воздуха в легкие, отвечал в том же стиле ему. При этом они обожали друг друга и жить долго в разлуке не могли. И все их вопли, от которых дрожали витражи, их безумные возлияния, объем которых даже страшно сейчас представить, никогда не приводили их к ссорам. Никогда! Разве что к дракам – но то было не в счет. Драка – лишь короткий праздник души, небольшая передышка для измученного разума. Здесь же и мирились.

Я тоже однажды дрался в Доме писателей, но по причине уважительной и высоко идейной, поэтому и расскажу об этом отдельно. А в другие дни там текла обычная «сладкая» жизнь советского периода, и поводов и причин для выпивки было гораздо больше, чем праздников в календаре. Это при том, что у меня тогда выходил один рассказ в год и одна книга в пять лет! И если бы не этот «пьяный корабль», я никогда бы не переплыл холодное и пустынное море застоя. Утонул бы наверняка и очнулся каким-нибудь инженером по технике безопасности в каком-нибудь далеком от центра КБ. А тут – жизнь была совсем неидеальна, но прекрасна и горяча. Я писал свою прозу, заходя время от времени «для сугреву» в Дом писателей, наш «пьяный корабль», и каждый раз там сплеталась какая-то паутинка над бездной, по которой я мог хотя бы немного пройти (вроде командировки или платного выступления). Там я и пережил долгие паузы – между первым рассказом и первой книгой, между первой книгой и второй, между пятой и шестой. Так и жизнь прошла. Бы! Если бы наш дом не сгорел вместе с прежней жизнью. Не все там так уж хорошо писали – но ярких, неповторимых личностей было полно. Я быстро сообразил, что писатели – в основном смелые (не столько в литературе, столько в поведении), свободные (относительно других слоев общества), сообразительные и удачливые люди. Я радовался, что оказался в этом цеху. Их лихости и жизнелюбию можно было позавидовать, и я жадно впитывал это: вот, оказывается, как люди живут в нашем как бы скучном и как бы замордованном государстве!

Здесь не вспомнить о всех героях, прославившихся там. Почти каждому было что вспомнить и чем похвастаться. Когда я там появился, славились, среди многих, писатели Мин и Минчковский. Кажется, они были родные или двоюродные братья, но один из них сократил фамилию, а другой нет. Мин был мрачный, ворчливый, всегда недовольный, внешне похожий на Чарли Чаплина, утратившего юмор. Минчковский, с длинной прядью, свисающей с лысой головы на медальный профиль, всегда, наоборот, сиял, в крайнем случае – сверкал своим потным лбом, разгоряченным удовольствиями.

Вот один лишь эпизод: он привел в Дом писателей даму (видимо, после удачного свидания наедине), усадил ее в ресторане за столик, снял свой пиджак, повесил на спинку стула. И тут вдруг озабоченно вспомнил: «Извини, дорогая, я должен ненадолго подняться в партком!» Вместо «парткома» он выскочил на улицу, схватил такси и помчался к другой даме. Первая терпеливо его ждала, хотя писатели приглашали ее за другие столики. Часа через полтора он вернулся: «Извини, обсуждали материалы пленума!» Судя по тому, что случай этот повсеместно и с удовольствием пересказывался, этот стиль жизни был не чужд подавляющему большинству писателей той поры, и свобода, во всяком случае в этой области, уже была – задолго до всяких там «исторических речей» и «освободительных съездов». Дом писателей – это был наш ковчег. Администрация дома гордо заявляла, что «своих пьяных» в милицию не сдает! Мне, правда, удалось этого добиться, причем трезвому – разбив входную дверь… Но об этом я уже говорил. И вскоре вернулся сюда героем, и администрация признала мою правоту!.. В общем, было где убить время и культурно отдохнуть. Было нам на чем переплыть бурное море жизни, в котором берегов порой не видать.

А еще выручал Дом творчества в Комарово. Молодым полагалась в год одна бесплатная путевка – на месяц! Правда, не маститым (нам) давали ее не в лучшее время: зимой, после школьных каникул. Но мы в маститые и не рвались… неважно эти маститые выглядели. А мы – цвели! И делали то не лучшее время – лучшим! Стоило только получить путевку – сложенную пополам голубую бумажку с фотографией Дома творчества на обложке, как сразу же во всем теле начиналась сладкая ломота, предвестница наслаждений. И вот швырялись в сумку теплые вещи, бережно укладывалась рукопись забуксовавшего шедевра – и в Комарово, вперед! В Комарово все образуется! С такими надеждами, с таким облегченьем – куда можно умчаться теперь? Некуда!

С первым сладким вздохом чистого морозного воздуха при выходе из электрички начиналась новая счастливая жизнь, почти не связанная с прежней, городской. Снег на елках и под ними сиял, каждая снежинка переливалась сине-зелено-красным огоньком. Небо тут всегда было голубым, безмятежным. Помню, я бил по ветке первой же встретившейся ели, чтобы отметить начало сладкой жизни, и, глубоко и остро дыша, смотрел, как сверкает снежная пыль, слетая на разгоряченные щеки и лоб.

Во жизнь! Прежняя казалась недоразумением: что заставляет людей месить серую грязь, втискиваться в тесные и душные трубы метро, и так день за днем? Если ты что-то из себя представляешь, можно заявить о себе где угодно, и лучше всего это получится здесь, где ничто не мутит твой разум и все в тебе поет и ликует.

От платформы мы шли по узкой Кавалерийской улице среди деревянных финских домов за хилыми оградами. Улица представляла из себя сияющую снежную трубу. Нижний полукруг – глубокий снег, протоптанный по середине и вздымающийся по краям, верхний полукруг – согнувшиеся под снегом с двух сторон и смерзшиеся белые ветки высоких деревьев. Как только ты входил в этот перламутровый коридор, почему-то всегда в конце его возникало одно и то же видение, ставшее почти ритуальным: появлялся удивительно гармоничный в этом овале черный человек. У него были ноги колесом, чудно вписывающиеся в общий овал улицы. На голове был треух с торчащими ушами. Черные рукавицы слегка свисали с рук. Говорили – это был кочегар с дачи Черкасовых в конце улицы, у обрыва. Мы с ним сближались, и по мере сближения поднималось ликование: раз эта неизменная фигура встречает тебя год за годом и сейчас тоже – значит, и в этот раз все будет так же великолепно, как всегда! Холл, залитый солнцем, узкую лестницу, коридор пролетал одним махом – будто ты не только что сюда приехал, а уже великолепно здесь отдохнул.

Войдя в затхлый пенал номера, я сразу же, радостно сопя после холода, начинал с грохотом передвигать мебель: здесь тебе предстояло жить месяц, и все должно быть расставлено идеально! Ближе к окну ставился письменный стол, к нему с дребезжаньем придвигалась полка. Кровать и раздвижной диван уходили вглубь комнаты, между ними вдвигался низкий журнальный столик – это будет уголок отдыха и блаженства. Мебель была старая, обшарпанная, пятидесятых годов, поэтому я волохал ее смело, не жалея. Потом стоял, любуясь сделанным: нигде в другом месте нельзя было изменить все к лучшему так быстро и легко. За таким веселым началом и все следующее должно идти так же!

Иногда после передвижения мебели вдруг наступала сладкая истома, вызванная перенасыщением организма кислородом, – ты падал на кровать и при ярком солнечным свете спал несколько часов кряду. Сны были легкие, светлые, непохожие на тяжелые городские.

Но чаще заснуть не удавалось: шли гости! В городе как-то мало общались – а тут! Не успевал я закончить перестановку мебели, как раздавался лихой стук в дверь и входил, например, веселый Саша Житинский:

– Приехал?

– А как ты узнал?

– А кто еще такой грохот поднимет на весь дом?

– А ты в каком номере?

– Да как раз под тобой! Ну что?

И начиналась веселая комаровская карусель, иногда длившаяся сутки, порой неделю, а иногда и весь срок!

Отметив прибытие, замечали, что на улице стало уже темнеть, зато засияли окна столовой напротив. Прикрывая горло рукой, чтобы не простудиться, перебегали снежный двор без пальто и врывались в столовую, жадно втягивали запахи не забытой за год здешней еды – еда была скромная, «больничная», как называли ее мы, но поскольку она ассоциировалась с другими радостями, то радовала и она. Озирали тусклый зал. Приехали все – друзья, с которыми не общался целый год, а если и общался, то не так! Старались усесться вместе – Житинский, Попов, Прохватилов. Максимов, Толстоба, Ира Знаменская. Было не расстаться полночи, сбивались у кого-нибудь в комнате, иногда и на сутки. И все равно – наступал самый сладостный момент: оторвавшись от всех, ты, наконец, входил в свою комнату, полный хозяин своего пространства и времени, вольный распорядиться им как угодно! А любили мы все одно и то же. Писать! Вынимались из папочки листочки. Как и все мастеровые, я любил и чисто чувственную сторону дела: сладострастно брякал над ухом кнопками в коробочке, разглядывал черновики, в нужном порядке прикалывал их к полке, вонзая в них жало кнопок. Потом откидывался на стуле, оглядывал стол, с приятной натугой поднимал с пола тяжелую пишущую машинку, расчехлял. Иногда этого удовольствия хватало для первого раза: начало положено, и ты мог сладко уснуть. Но работа затягивала все больше. Стук машинки – один из лучших звуков на свете, трудно не увлечься им, вовремя остановиться. Но что значит – вовремя? Потому ты и приехал сюда, что тут все время – твое, распоряжайся им как угодно. Закончишь страницу, сладко потянешься, глянешь на часы. Господи – полвторого уже! Заработался! Но это не тревога, а счастье. Это в городе надо время рубить на куски, а здесь оно твое, безраздельно. Ныряешь опять. Выныриваешь. Ого! Чувствуя себя настоящим богатырем, дергаешь заклеенную дверь на балкон, сухая белая бумага рвется, выходишь в ночной мороз. Половина окон в доме сияет, сквозь открытые форточки доносится треск (или стук?) машинок. Из одной форточки быстрый, уверенный, из другой вдумчивый, редкий, а в этом светящемся окне тишина, видно, пишут пером. Но главное – все тут твои друзья, коллеги, наедине с тем же счастьем, что и ты. Это вселяет бодрость, уверенность – раз столько взрослых, неглупых людей занимается этим ночь напролет, значит, это дело действительно нужное. Поселок спит, дома темные, и только мы, счастливые, бодрствуем. Те комаровские ночи – главное счастье в жизни моей.

Постепенно наступает истома. Можно, приустав печатать, заняться другим. Попить чайку. Налить из крана воды в стакан, сунуть кипятильник, пошуршать в пачке чаем – есть еще пока. Отдохни… Но разгулявшиеся мысли нелегко остановить. Вдруг «подстрелишь» на лету взглядом фразу в черновике, потом взгляд перелетит на лист, вставленный в машинку. Ах, вот же куда просится фраза из черновика, не зря она столько ждала! А к ней лепится эта вот! Вдруг поехало самое главное – из мертвых букв стали слепляться комочки живого, и их все больше становится, все «сырье» идет в дело.

Что горит? Рукопись! Вытащил из стакана за шнур кипятильник, не успев выдернуть его из сети, – и он упал на бумаги, загорелись листы! Забил ладонями огонь. Горестно смёл почти сгоревшие листы в урну. Вот так. «Рукописи не горят!» Горят… Но я все запомнил. Ура! Быстро восстановить. Глянешь – два часа ночи! Ура!

Потом я приезжал в Комарово много лет и, если попадал в этот номер, любовался круглым ожогом – отметиной от кипятильника на полировке стола. Горячие были дела!

Ляжешь, наконец, спать и заснешь под открытой в морозную ночь форточкой, мгновенно и сладко. Проснешься и, еще не открывая глаз, чувствуешь небывалую радость и бодрость. Выспался и отдохнул так, будто спал неделю, а не четыре часа. Кровь играет, словно звенит в тебе. Вдруг через форточку доносится быстрый глухой стук. Кто-то работает? Открываешь глаза. Точно, работает! Верх сосны уже золотой от солнца, и там, среди колючих засохших веточек, трудится роскошный черный дятел с красной грудью. Ну просто гвардеец! Постучит, потом – словно послушает гулкое эхо и снова стучит. Первый труженик. И мне пора. Сбрасываешь с кровати ноги. В комнате мороз – но бодрый, веселый, совсем не тот липкий, тяжелый, который в городе заставляет кутаться, горбиться, – на этом морозе хочется распрямиться и двигаться. Фр-р-р! Дятел улетает. Солнечная утренняя тишина. Но вот дом начинает просыпаться. В каком-то далеком номере открыли воду, и кран протяжно запел, и вся система труб откликнулась, загудела, затряслась. Резко содрогнувшись, трубы утихли. И снова – сладкая утренняя тишина. До следующего «соло» пауза будет долгой. Вот взбрыкнется другой кран – и снова тишина, солнце, блаженство. Это еще не побудка, не подъем. Тайна не разглашаемая, но известная всем: в столь ранний час к умывальной раковине кидаются вовсе не умываться, а исполнить совсем другую нужду, и включают воду. Туалет у нас, увы, один на всех в коридоре, а хочется еще понежиться под одеялом, вставать окончательно неохота, и тайну ранних содроганий водопровода знают все – без них уже наш дом был как бы и не родной. А вот услышишь эти ранние звуки, и почувствуешь: приехал, вернулся сюда – туда, куда надо. Потом завывания крана учащаются – это уже похоже на умывания (что не исключает, впрочем, и других утренних удовольствий). Такой бодрой утренней музыки нет больше нигде.

Сверкает снег под окном, а в протоптанных в нем дорожках свет голубоватый. Бежишь в столовую, завтракаешь – и возвращаешься назад. И опять все золотое время – твое!

А вечером после ужина – рядом друзья! Идешь туда, где в этот вечер шумно. А иногда вдруг собираются у тебя. Помню вечер, переходящий в ночь. И в моей комнате – двадцать человек – на кровати, диване, креслах, стульях. Запоздавший на сборище Городницкий сидит на столе, приехавший из Москвы мрачный Рейн темнеет на подоконнике. Нигде и никогда, кроме как там, мы не были так близки и счастливы.

Комарово – это легкость, беззаботность. А какая жизнь, а уже тем более – какая молодость может быть без этого? Что же еще вспоминать как счастье – если не те дни и ночи?

Нередко дружеский ужин затягивался до утра, а то и на несколько дней. Время от времени возникала необходимость снова бежать в магазин – за железную дорогу и обратно. Помню эти пробежки. Как бодро ходила кровь, как звонко стучало сердце! Не так уж увлекало нас содержимое этих бутылок – мы и без них были возбуждены и счастливы – нашей молодостью, нашей свободой, нашими особыми способностями, которые собрали нас здесь. Просто – появление очередной стеклянной, сверкающей «красавицы» в нашем обществе дарило нам еще немного времени, чтобы договорить, доспорить, доблистать, признаться в любви друг другу – на что не каждый из нас решался в трезвом виде. В Комарово можно было жить шире, добрее, веселее, чем где бы то ни было, поэтому мы все стремились туда. Наша лихость расцветала именно там. Помню, как ко мне приехал в гости мой друг Игорь Смирнов, будущая звезда международной лингвистики. Визит его затянулся дней на пять, и они запомнились мне как самые удалые в моей жизни. Алкоголь тогда продавали только с одиннадцати, а просыпались мы значительно раньше, и жажда мучила невыносимо. Мы с ним быстро шли к магазину, тому, что в конце платформы. Нам почему-то казалось, что там нас любят больше. Если там и любили нас, то не настолько, чтобы отпускать алкоголь раньше срока. Мы подходили к витрине, через которую нас было видно безжалостным продавщицам, и становились на колени, в придорожную пыль – дело было летом. Время от времени мы смиренно кланялись до земли. Мол, ничего такого не просим, просто стоим на коленях. Иногда мимо проходили солидные, степенные обитатели Дома творчества (были там и такие), которые шли за фруктами или кефиром, и с удивлением смотрели на нас. Мы смиренно кланялись и им. Помню, как какая-то смешливая продавщица, которой мы мешали спокойно работать, вынесла нам «маленькую» (так ласково называли мини-бутылку). С восторгом мы мчались обратно. Эта сверкающая, булькающая вещица в наших руках не была для нас тяжкой необходимостью – она лишь значила, что мы веселы, удачливы и пока беззаботны. Насчет бутылки той я бы уточнил – дело было не в содержании, а скорей – в форме. Помню, как мы легкомысленно на ходу перебрасывались ею, как она весело сверкала и булькала. Как метательный снаряд она радовала нас ничуть не меньше, чем орудие опьянения. Разыгравшись, мы все более обостряли игру – мы стали кидать друг другу маленькую так, что поймать ее можно было лишь в отчаянном броске. Солидные прохожие, а также солидные алкаши с изумлением и гневом следили за нашей забавой. И наконец, мой особенно хитрый, внезапный пас из-за спины Игорек не взял! Не допрыгнул, не долетел, хотя в отчаянном броске пробороздил по траве несколько метров! Бутылочка, брякнув о камешек, разбилась, и содержимое ее, потеряв строгую форму, растеклось по траве. Думаете, мы огорчились? Ничуть! Мы возликовали, словно к этому и стремились. Смиренно сложили осколки в пакет – будто ради этого и ходили. Происшествие привело лишь к новому витку нашей удали.

– Раз я виноват, – смиренно произнес Игорь Смирнов, – в наказание буду идти до Дома творчества на коленях!

Он встал на колени и быстро пошел. Уже у ограды Дома творчества нам встретился академик Дмитрий Сергеевич Лихачев, совесть русской интеллигенции, к тому же научный руководитель Игорька. Он даже открыл нам калитку и уважительно придерживал ее.

– Здравствуйте. Дмитрий Сергеевич! – проходя мимо него на коленях, поздоровался Игорек.

– Здравствуйте, Игорь Палыч! – приветливо поздоровался Лихачев.

Такое вряд ли могло произойти где-то еще: Комарово было особенным местом! Здесь – на воздухе, на солнце, среди любимых друзей – душа молодела, резвилась. И это испытывали все. Лауреат всех премий и член всех обкомов Михаил Дудин, высокий и стройный, был мастером эпиграмм и розыгрышей. Однажды, как раз перед тем, как все пошли на завтрак, он написал желтыми каплями из заварочного чайника на кристальном снегу имя своего недруга. Тот потом, натянуто улыбаясь, пояснял, что написано, конечно же, струей из заварочного чайника, а не… Народ усмехался.

Постоянно шли какие-то литературные игры и розыгрыши. Серега Давыдов, могучий, басовитый, добродушный, выдумал насмешливые «тонеки». Их особенность – обязательное начало со слов «то не». Кажется, этот жанр изобрели Лева Мочалов и его жена Нонна Слепакова? Не важно.

То не ветер шумит на полянке,

То не море грохочет волной,

То Кузьмин по ошибке, по пьянке

Вдруг проснулся в постели с женой!

Обижаться было не принято. Тут поэты живут, а не жалобщики. Если можешь – ответь!

Сколько там было не только талантливых, но приятных, уютных людей. Когда шел из столовой вразвалку, тяжело, основательно замечательный поэт и мужик Сергей Давыдов, вспоминалась точная эпиграмма Олега Дмитриева, выражающая самую суть его друга: «Россию не предав и друга не выдав, идет, пообедав, Серега Давыдов». Все точно: и повоевать он успел, и вкусно пожить умел. Все выходило там ловко, даже деловые переговоры, – обстановка благоприятствовала. Руководствовались мы краткой инструкцией, сочиненной тем же Давыдовым: «Писатель! Не пей все двадцать шесть дней! За этот срок был написан „Игрок“». Заработавшись, забывали о пьянке. Помню, как тот же Серега Давыдов в последний день пребывания (мы тоже уезжали) зашел в комнату, где мы с Горышиным пили чай, с каким-то даже виноватым видом. «Вот – надо выпить бутылку! – вздохнул Серега. – Не везти же домой! А то Зойка испугается: „Серега, что это с тобой, не заболел ли?“» И мы выпили ее, с шутками и прибаутками, на которые Серега был большой мастер. Лучшее время жизни!

Когда мы расставались в тот раз, я написал на своей книге, подаренной Давыдову: «Чтоб не только в Комарово говорили мы: „Здорово!“»

Пересекались, конечно, и в городе. Но не так! Дом творчества был так привычен, обжит, что был для каждого из нас вторым, а в минуты семейных и прочих драм – и первым домом. Как в любом доме с историей, в нем водились и привидения. Одним из самых милых и самых любимых призраков был профессор университета Виктор Андроникович Мануйлов, благожелательный, но задумчивый, то и дело встречающийся в коридорах в своей неизменной камилавке и со стаканом чая в подстаканнике с дребезжащей ложечкой. Удивительно было встретить его в дальнем коридоре на третьем этаже, где он никогда не жил. Куда же он шел в задумчивости? Может быть – к тому, кого давно уже не было?

В те беззаботные времена мы даже не запирали дверь в комнату. И вдруг – дверь медленно скрипела, приоткрываясь. Это не походило на вторжение друзей-собутыльников. Те все же, несмотря на вольность комаровских нравов, а точней – именно зная о них, всегда робко стучали. А это был – Он! С неизменной отрешенной улыбкой, маленький, плотный, в камилавке, он входил в номер и медленно шел, дребезжа ложечкой в стакане, уверенный, что пришел к себе. Хозяин номера, что прилег отдохнуть, порой даже не один, с замиранием сердца следил за гостем. Окликать, а тем более указывать гостю на его ошибку в нашем интеллигентнейшем доме было не принято. Доброжелательный гость умиротворенно – считая, что наконец-то он в своем номере, уютно располагался, как правило, в круге света у настольной лампы и о чем-то размышлял. Свою ошибку милый гость замечал отнюдь не сразу – порой уютное позвякиванье ложечки длилось час. Хозяину – и, если это случалось, его гостье приходилось это время не дышать или дышать тихо: сбивать Виктора Андрониковича с мысли было не принято. Наконец, после деликатного покашливания хозяина, или сам по себе, он, наконец, замечал свою ошибку и, пробормотав извинения, медленно выходил. Никто и не думал сердиться на него: обстановка благожелательности и понимания давно пропитала наш дом. Наоборот, в кругу друзей принято было считать, что ночные визиты его приносят удачу и даже небывалый взлет в личной жизни.

Приятен он всем был еще и потому, что виделся призраком и нашей милой старости в этом доме. Но жизнь распорядилась, увы, иначе. Тот уютный Дом творчества уплыл по волнам, и нам вместо уютной старости в нем выпало переживать вне его вторую, третью и четвертую творческую молодость, и сколько их еще предстоит, неизвестно.

Сейчас смотришь на эти обшарпанные стены и думаешь: «Неужели я тут был счастлив?» Да! Более того: благодаря им я спасся.

Удачи не оставляли меня. Я попал в компанию, где все поддерживали друг друга. Помню, я заскочил на минуту домой за книгой и поймал телефонный звонок: друг Саша Рубашкин сосватал мне дачный домик, а точней – знаменитую будку Ахматовой. Решали минуты. Солидного клиента не устроил ахматовский аскетизм, но он мог и передумать – все-таки престижное место. Но я был в Литфонде с заявлением через пятнадцать минут после отказа «колосса»… и, пребывая в будке, «колоссом» сделался я! Каждый год нужны были веские основания для продления аренды: звания, премия, должности… Будка сделала меня!

Фанатичные поклонницы поэтессы обвиняли меня в том, что я сплю в будке вместо Гумилева, как-то отмахиваясь от того факта, что в будке он уже оказаться никак не мог, будучи давно убит.

– Да как вы смеете въезжать сюда? – очкастая женщина, раскинув руки, встала у ахматовского крыльца.

– Вы откуда? – со вздохом опуская тяжелую сумку, спросил я.

– Из Краматорска!

– Ясно… Серега – заносим!

Экскурсантки эти достали еще в прошлом году! Только хочешь вмазать жене, хвать – стоит экскурсия!

Возмущенно оглядываясь, поклонница великих, которые могли бы жить тут, ушла по аллее. Мы с Сержем вернулись к его машине, воровато оглянувшись, вытащили из багажника обогреватели. Два. На фоне исторической будки это выглядело вообще уже кощунственно. Но что делать, если нашей семье в «будке» великой поэтессы досталась только терраса – комнату с печкой занимает другая семья.

Из-за нападавших на крышу сосновых сучьев, свисающих на стекла, будка глядела хмуровато. А что бы она без нас делала: только мы как-то и холим ее.

– Ну спасибо, Серж! – вздохнув, я протянул ему руку. Он с удивлением смотрел на меня.

– А ты… разве не едешь? – произнес он.

Потому и согласился он отвезти мое многотрудное семейство, что мы через три дня с ним должны стартовать в Италию – на конференцию, посвященную, кстати, Хозяйке будки. Уж я-то тут натерпелся… Право заслужил. «Золотое клеймо неудачи» конференция называется. Уж по неудачам я спец!

– Минуту, – проговорил я и, набрав воздуху, вошел на террасу. Отец, сидя у ободранного стола, который я ему раздобыл в прошлом году, резко по очереди выдвигал ящики и смотрел в них, недовольно морщась. Чем опять недоволен? Ему не угодишь. Нонна сидела на большой террасе, испуганно прижав к животу свою сумку, и, отвесив губу, с ужасом смотрела в какую-то свою бездну. Да. Ведет себя адекватно больнице, в которой недавно была. Развязно, вразвалочку Серж вошел: «Да, прэлэстно, прэлэстно!» – обозначая роскошную дачную жизнь, запел он. Но никто, даже я, на него не прореагировал. Серж обиделся: столько сделал, и хотя бы поблагодарил кто… включая меня.

– Так ты едешь, нет? – рявкнул он.

Нонна стеклянными своими очами глядела вдаль. Да – к отъезду моему они явно не готовы.

– Пойдем, провожу тебя, – пробормотал я и, подхватив надувшегося, как рыба-шар, Сержа, почти выволок его.

– Не понял! – сразу же сказал он.

– Завтра, – прошептал я. – Завтра я приеду к тебе – и мы «подготовимся»! Понял? – я подмигнул.

Серж так надулся от обиды, что я с трудом затолкнул его в автомобиль. Недовольно фыркнув выхлопом, он укатил.

Ну вот – обидел друга, который так выручил меня. Кто бы еще согласился на этот рейс?

Ну все – надо теперь возвращаться в дом, холодный и затхлый после долгой зимы, «надышать» постепенно в нем жизнь, поладить с духом властной Хозяйки, которая по-прежнему главная здесь.

Я медленно взошел по крыльцу. Ступеньки мягко пружинили под ногой, что вовсе не следовало им делать. Прогнило тут все, последняя ценность – табличка возле крыльца: «С 1955 по 1965 год здесь жила и работала Анна Андреевна Ахматова». Жив еще ее дух – который я, возможно, выдумываю, но как же не выдумывать, если живешь здесь? Надо же как-то поддерживать это.

Отец, поднеся какой-то листок к своему крепкому степному лицу, страстно вглядывался, азартно морщась… что-то нашел… Нонна не двигалась, глядя в бездну. И что характерно – никто из них и не думал даже начать распаковываться. Это увлекательное занятие, как и все прочие, досталось мне: надо выгнать нежилой, тленный холод отсюда. Я воткнул вилку отцовского обогревателя в его отсеке, потом на нашей части террасы обогреватель побольше, потом нырнул под кровать, вытащил электроплитки, сдул с них пыль – Нонна безучастно сидела. Потом в свалке на отцовской террасе выдернул красное пластмассовое ведро… Жизнь налаживается! Бодро размахивая ведром, шел к колодцу. Да, исторический колодец больше всех пострадал за зиму: зеленая от гнили крышка отломалась и валялась в стороне. Кто только не черпал из этого колодца! Мне же, как всегда, достаются руины. Да еще возмущение вампирш – поклонниц поэтессы: как я мог появиться здесь? Другие же у Нее появлялись! Теперь я, запоздалый… должен тут поддерживать некую жизнь! Ворот крутился с рыдающим звуком, ведро шло из глубины, качаясь и расплескиваясь. В воде плавали иголки и листья. Хорошо, что сверху, – выкинул их, перелил воду в мое ведро.

Батареи уже веяли теплом все громче, как приближающийся поезд, шумел чайник… Ну… что-то налаживается. За сутки мы тут пообвыкнем… и я улечу!

Щелк! Нонна на диване испуганно вздрогнула, уставилась на меня: что это?.. Вообще – это выстрел в меня, означающий: «Никуда ты не поедешь!» Побыв неподвижным, как и полагается трупу, я тяжело поднялся и, волоча за собой дребезжащий стул, вышел в вонючий коридорчик у исторического сортира. Приглядевшись к тьме, поднял голову. Ну, привет! Из черной электрической пробки над дверью в уборную, в паутинном углу, выскочила белая кнопка из предохранителя, как фига. Фиг тебе! Не будешь ты тут нагревать чайники, электробатареи… вообще – жить!

Ладно. Посмотрим. Я вернулся на террасу, подумав, выключил наш обогреватель: надувшаяся алым, как пиявка, спираль медленно бледнела. Пусть пока! Все равно Нонна не реагирует. Тряхнул ее.

– Смотри – вот лампочка на плитке. Если зажжется – кричи!

Вяло кивнула. Я вышел в коридор, потянулся к фиге – протянул к белому ее «пальчику» свой пальчик. Резко воткнул.

– Есть, Веча! – донесся с террасы радостный крик.

Я с облегчением спрыгнул со стула.

Всю ночь я провел в борьбе с этой фигой. С годами характер Хозяйки явно портится: в прошлом году она легко терпела два обогревателя и две плитки – лишь иногда капризно выщелкивала фигу, – а теперь – ну просто подряд! И даже если включаю всего-то два обогревателя – у нас на террасе и у отца (как же спать иначе в такой холод), – только в очередной раз успокоюсь, пригреюсь… Щелк! Некоторое время еще кукожишься под одеялом: может, засну и так? Нет. Батя там у себя точно обледенеет. И что? Снова тащишь стул, карабкаешься… Тык! Холодильник, брякнув, загудел, налились огнем батареи… Но характер Хозяйки за зиму вовсе испортился (так же, как мой). Легкий обманный пригрев, блаженство, и… щелк! Я волок теперь стул с грохотом: один я, что ли, должен не спать?! Поняв в конце концов, что фигу не переупрямишь, я уступил. Но частично: свою батарею выключу – оставлю отцовскую… пусть он хоть не замерзает: девяносто три года ему как-никак! Снова вдавил фигу… счетчик утробно зажужжал. Договорились! Компромисс: греет только батарея отца. Мне заснуть в ледяной койке, конечно, не удалось.

– Чего это ты выключаешь мою батарею! – просипел батя. Несмотря на ранний час, по агрономской привычке уже не спал, сидел за столом в синтетическом ватнике и кепке, рассматривал свои листочки, поочередно поднося их вплотную к глазам.

– Чайник согреть надо! – рявкнул я.

И это он вместо благодарности!.. Впрочем – такие мелочи не занимают его.

К столу он вышел в ватнике и агрономской кепке.

– Замерз начисто! – бодро потирая ладони, сообщил он. Не оценил, значит, мою «ночь прыжков» – что я все свое тепло отдал ему.

– Сладкая каша какая-то! – отодвинул тарелку.

Гурман! Когда это хлопец из большой крестьянской семьи таким гурманом заделался?

– Банан, – холодно пояснил я. – Вот – на пакете написано, что каша с бананом.

Дождь барабанил ночь и сейчас не остановился. Иногда, срываемая ветром с сосны, в крышу гулко била шишка. Нонна, оставаясь отрешенной, тут испуганно вздрагивала, кидала взгляд в окно.

– Я вчера уже гриб видел – такая погода нынче! – бодро сказал я.

– …Банан, – сосредоточенно прожевывая, произнес батя.

– Я говорю – гриб.

– …Банан, – задумчиво повторил он.

Не то что глухой… скорее – упрямый. Нонна с ужасом глядела в какую-то бездну, не прикасаясь к еде… Славное утро!

Надо двигаться… хотя бы куда-то. Не в Италию, уже ясно, но хотя бы здесь!

Я спустился в сарай, отпер. Мой ржавый велосипед, среди другой ржавчины, радостно задребезжал. Выдернул его из той паутины. Вперед!

– Ты куда, Веч? – простоволосая, выскочила под дождь. Не всегда, значит, смотрит в бездну. Иногда и сюда – и как раз тогда, когда это абсолютно не нужно.

– За продуктами надо! – безнадежно брякнув велосипедом об землю, буркнул я.

– Не езди, Веч! Я прошу! Мне без тебя страшно!

– Хорошо. – Прислонил велосипед к будке: не то что в Италию ты не поедешь… вообще никуда!

Вечером я сидел, наблюдая дождь, пытаясь разобраться в своем пыльном столе. Из орудий производства нашел лишь старую грязную ухочистку – в прошлом, довольно плодотворном, году задумчиво держал ее в ухе, увлеченно печатая. Привычно вставил в ухо ее – совершенно напрасно. Сейчас даже машинку не привез. Только ухочистка. Зазвенел комар – кажется, на ухо присаживаясь… Вот ты-то мне и ответишь за все! Сладострастно выждал, пока он умолк (точно, на ухе!), медленно отвел правую руку… Счас! – жахнул во всю страсть – и завопил от боли! Свалился со стула! Что это?!. Это я ухочистку, оставленную в ухе, себе в голову вбил! Сам себе выстрелил в ухо! И понял сразу же – это беда надолго, эта беда не пройдет. «Золотое клеймо неудачи» поставил себе… только вряд ли кому это интересно!

– Веча! Что с тобою? – Нонна вскрикнула. Пробило-таки ее!

– А! Молчи! – в отчаянии завопил я.

– Да. Красивые галоши! Где брал? – Серж, запустив меня в прихожую, насмешливо указал на мои ноги.

– Какие галоши?! А-а. Да. Это бахилы такие, пленчатые. В поликлинике их велят покупать – иначе не пропускают.

– В поликлинике? И что ж ты там делал, Вэл?

– Понимаешь… барабанную перепонку себе проткнул. Случайно. Два слоя из имеющихся трех. Напрочь!

– И что же?

– Мы с тобой еще подводным плаванием собирались заниматься там… Так вот. Этому хана.

– Как я понимаю – не только этому?

– Да.

И я вернулся в родные края. Громкое выщелкивание фиги из пробки теперь сопровождалось и выстрелом боли в ухе. Дуплет.

Потом – батя добился своего: провалился-таки в боковое крыльцо, куда я ему как раз запретил ходить, – мягко вошел в него!

– Валерий! – услышал я вопль. – Начисто сгнило! – удовлетворенно произнес он, когда я его вытащил.

Щелк!.. Фига! Это значит – супа не будет, а его так тщательно затевал. Ну уж дудки. И моему терпению существует предел: покончить пора с этой фигой. Оторвал кусок фольги от рулона (когда-то мы делали курицу в фольге), приволок стул к уборной, взобрался, заткнул фигу (в последний раз), со скрипом вывинтил пробку, одел ее всю фольгой и вставил обратно. Жучок! Теперь ток по фольге будет идти, минуя пробку, и ограничивать его будут не капризные выщелкивания, а мой разум! Все!

– Ты чего, батя, – сидишь, скукожился? Обогреватель включай!

Глянул на меня, усмехаясь.

– Так ты ж не велел?

– Гуляем! Можно теперь!

И наш обогреватель включил. Праздник устроил им. И вот – спирали наливаются теплом, и обе плитки раскраснелись.

– Чайку? А еще – картошечки пожарим, с лучком! Порубим кольчиками на сковороду – пусть слегка пожелтеет. Та-ак…

– Веч! А научишь готовить меня?

– Да ты же умела!.. Ну смотри…

Щелк! Спирали плитки стали бледнеть. И холодильник, хрюкнув, оборвал свою песнь… Жизнь кончилась. Причем – я сразу почувствовал, что это какой-то другой «щелк» – из каких-то более высоких сфер. Все остывало вокруг – и мы остывали. Заставил себя выйти под дождь. Моя-то, внутренняя пробка, что в коридоре, вякнуть не могла – закорочена, ток мимо нее идет. Искать надо «высшую фигу»… О, вот она – как раз над сломанным боковым крыльцом, под самой стрехой белеет, в открытой ржавой коробке. Такая же белая кнопочка выскочила из черной пробки и ток обрубила – но эту мне не достать. Коротки руки. Тут длинная лестница нужна – а ее увели прошлым летом. Вот оно, наказание за мою гордыню. «Высшая фига»! Выскакивает только в самых пожарных случаях, в буквальном смысле этих слов. Вернулся. Сидели, смотрели на дождь. Уже как большое счастье прежнюю, доступную фигу вспоминал. С ней ладили! А тут – полная безнадега. И – тишина.

Словно в насмешку, солнце выглянуло – впервые за столько дней. Лужи меж соснами позолотило. И – пар пошел. Видим вдруг – идет по воде золотой человек. Абсолютно голый! Ближе подошел: не голый, просто – в одежде, насквозь промокшей. Дождь ему нипочем. Из верхней одежды – майка, но абсолютно промокшая, прозрачная. Подошел, улыбаясь.

– Ждете?

Засмеялись. По золотым лужам, дымящимся, к «высокой фиге» его подвел.

– Вот, выскочила! – я показал.

– Я вообще-то насчет крыльца. Но если надо – сделаем. Знаю я эту пробку. Слабая для внешнего щитка. Тут она должна вырубаться, когда вовсе уже пожар грозит. Тут надо на пятнадцать ампер.

– А у вас есть такая?

– Нет. В Зеленогорск надо ехать.

– Так. И сколько же она стоит?

– Сто!

Я сходил, вынес бумажник.

– Вот.

Он с некоторым недоумением на купюру посмотрел.

– Но… надо же учитывать… и гомогенный фактор. Такая духовная ценность доверена нам! – указал на будку.

– А-а. Да. Ладно. Вот тебе еще сто. За то, что пришел вовремя!

И – тишина. Я возил свое ухо в Питер, ложился на клеенчатую кушетку, и в ухо закапывали мне какое-то очень шумное лекарство: шипение и треск.

Однажды возвращался на электричке – и вдруг мобильник зазвонил: еле вырыл его из пакетов с продуктами.

– Алле! Это Серж.

– Из Италии?

– Ну а откуда же еще? Я рассказывал тут про твое ухо… Смеялись все…

Ну и паузы у него: валюту не экономит.

– Но – не тянет на «Золотое клеймо». Сказали мне, совершенно резонно: «А Ахматова тут при чем?!» Больше у тебя ничего нет?

– У меня?.. Надо подумать… Сейчас!

Но тут в вагон вошел талантливый нищий, бацнул по струнам, запел, и, когда он кончил петь, ничего уже не было.

Постепенно я привык к этой жизни: возил свое ухо в Питер, слушал шумное лекарство, потом в синих пленчатых бахилах выходил на проспект, спохватившись, снимал их с ботинок, ехал домой. Снова пел талантливый нищий, но, к сожалению, ничему уже не мешал. В другие дни ездил на велосипеде за продуктами, умоляя жену не гоняться за мной, дать хоть немного свободы… но – когда она встречалась мне, бегущая по шоссе, нервно прихрамывающая, с растрепанными седыми патлами… я уже не хотел в ярости переехать ее велосипедом, как прежде, а мирно останавливался и говорил что-нибудь вроде: «Ну не ходи ты так часто на дорогу!» – «…В старомодном ветхом шушуне?» – виновато улыбаясь, говорила она.

Однажды я ехал с ухом обратно, и зазвонил телефон.

– Алло! Это Серж! Увы… Не проканало твое больное ухо – в сборник не включили его.

– А я знаю.

– Откуда?

– А потому что – всё! Вылечил!

– А-а.

У станции в пивной я увидел мастера.

– Сейчас по крыльцу Ахматовой работаю – выкладываюсь весь. Особенно духовно.

А сделать так – бездуховно и быстро? Это не по-нашему?!

Я подошел к столу, уставленному бутылками:

– Как не стыдно тебе? Что ты сделал? Старые люди сидят неделю без света. И без крыльца!.. Две сотни слупил! «Духовно!» – я, повернувшись, ушел.

Приближаясь к будке уже в сумерках, я вздрогнул. На террасе – свет! Отец, значит, работает – настольная лампа отца! В прошлый год часто возвращался поздно – и шел на нее, как на маяк. Побежал. Потом остановился… Назад? Надо перед мастером извиниться!.. Ну ладно. После! На террасу влетел.

– Работает? – спросил отца.

– …Что? Да. Приходил. Сделал. Сказал – более мощный предохранитель поставил!

– Сделал, Веч! – жена, сияя, сидела с книгой на коленях… есть все же на свете счастье и доброта!

Пошли смотреть пробку – правда, уже в темноте.

– Отлично, да, – я пытался с земли заглянуть под стреху. Пробка стоит! Похожая сильно на старую… но это я придираюсь уже! Крыльцо, правда, в руинах. Но не сразу же все! – А это что за крест он сколотил?

– А, – жена засмеялась. – Это он взбирался по нему!

– Все! Пошли ужинать! Гуляем!

Включили обогреватели, обе плитки… Ура! Держит новый предохранитель – а была «высшая фига»! Ура!

И жена разрумянилась.

– Все! Переворачивай картошку! Схожу…

По пути в туалет на свой жалкий жучок глянул… ну ничего. Пусть будет. Теперь нас «высший предохранитель», как Бог, хранит. Бог сохраняет все!

Спустил штаны, приготовился к блаженству… Нет. Встал, натянул. Что-то тут не то! Странный запах. Что-то горит. Через круглое отверстие заглянул в бездну. Там все обычно. В коридоре глянул на свой «жучок». Безмолвствует. Не кажет больше «фиги» – закоротили ее. Выскочил на террасу. Горим! Мало того что горит картошка – это дело обычное у нас, – пахнет горящей пластмассой! Где-то рядом. Тройник, в который воткнуты вилки холодильника и двух плиток! Схватил его – и он у меня в руке остался, прилип горящей расплавленной массой – не отлепить! Махая, бегал под соснами, потом опустил руку в лужу. И тут увидел: из-под кровли дым идет! «Высшая фига» горит, но «палец» не выскочил. Мистика! И от стен уже дым… нет еще – это пар. Но как же предохранитель? Он же не пропускать должен такой ток, от которого тройник плавится! Поднял крест сколоченный, приложил к стене. Мокрый! Но вскарабкался по нему! Вывинтил пробку, но в гнезде фольга осталась – раскаленная, светящаяся. Мастер «жучка» из фольги поставил, за двести рублей! Надо вырубать все! И фольгу из гнезда выковырить скорей! Стал ручкой выковыривать – основным орудием труда своего, – но, к сожалению, она оказалась металлической. Вспышка! И – тьма!

…На крест, говорят, свалился! Когда я открыл глаза, сматериться хотел, но не вышло: какая-то ночная экскурсия стояла, смотрела на меня.

Потом я спал. Верней – спали мы. Верней – пытались заснуть. Ночью я слышал, что отец упорно карабкается на сломанное крыльцо – обязательно там надо ему ходить в уборную: стесняется мимо нас. Вскарабкался. Потом – спустился. Молодец!

А я про мастера думал: совесть когда-то пробудится у него? Проснулась, неожиданно, в пять утра! Чуть задремав, я очнулся от стука. Пять утра! Самое время для пробуждения совести! К половине шестого она стала засыпать: удары все реже раздавались. Я вышел.

– Ну как ты? – он протянул мне руку.

– Извини. Руку тебе не могу подать… Ожог.

Потом я ехал уже к другому доктору, кардиологу – и тут мобильник зазвонил. Никак не могу по новой приладиться: то правое ухо не работает, то правая рука. Ухватил все-таки левой рукой.

– Алле. Это Серж. Наслышаны о твоем подвиге у будки. Приезжай – все хотят тебя видеть. Запиши главный телефон…

Но тут запел талантливый нищий, и волшебного номера я не узнал.

Став очередным арендатором весьма скромной вблизи и еще более скромной изнутри ахматовской будки, я гордился тем, что оказался тут. Быть в тех же стенах – уже честь. Здесь она собирала дары всеобщей любви и уважения. Василий Аксенов рассказывал, что, появившись здесь, робко стоял у калитки, потом на крыльце показалась Ахматова с Найманом, что-то спросила у Толи и произнесла с царственным жестом: «Он может подойти!» Здесь она и расправлялась с врагами. Мгновенно распространялось по Комарово: «Ахматова не поздоровалась с таким-то!» И «такому-то» уже не подавали руки. Здесь была не советская власть, а Царство Ахматовой. Ахматова поселилась тут в 1955-м, и власти уже начинали понимать, что лучше ее – почитать, именно она принесет славу этому месту и всей России. Отсюда она уезжала получать итальянскую премию. Когда она жила здесь, ее дважды выдвигали на Нобелевку и так и не дали. Но это ничуть не поколебало ее гордости. И мы в трудные времена – а других вроде и не было – с упоением повторяли ее строчку: «И в мире нет людей бесслезней, надменнее и проще нас». И это спасало. Она присутствовала здесь и по-прежнему царила! Как-то тут появился спесивый режиссер-документалист и все время брюзжал – все было не так, как он это «видел» в воображении! Однажды он вышел на крыльцо – и дощечка надломилась, и он загремел по всем ступенькам своими костями прямо в лужу. Вскочил мокрый и возмущенный: «Не может быть! Такое – и со мной!» – «Ты не понимаешь, Женя! – сказал ему оператор. – Для тебя – гробануться с крыльца Ахматовой – это уже большая честь!» Она по-прежнему – могла и наказать, и поставить на место. Но зато каким было счастьем, сидя вечером на крыльце, вдруг оказаться в ее стихе! «А воздух пьяный, как вино, и сосен розовое тело в закатный час обнажено…» Всё – так. И я – в этом! Счастливый миг!

Но между тем – уже падали с крыльца, вместе с его обломками, и вполне достойные люди. Будка разрушалась. «Культура должна окупать себя»! Только вот культура – исчезала. Я понимал, что пребывание в будке требует не только достойного уровня литературы – это само собой! – но еще и каких-то поступков. Но что было делать? Все обращения к властям отодвигались на потом: очередные «временные трудности». Уже шатался весь дом! Надежда – на Ахматову… которая сорок лет уже в земле? Помню, я пришел к ней на кладбище… Да – сила ее все еще велика! А может быть – даже и растет. У могилы ее стояла толпа. Замечательный комаровский краевед Ирина Снеговая рассказывала о «волшебном хоре», сопровождающем Ахматову, ее учениках – Бродском, Наймане, Рейне, Бобышеве. И как раз когда прозвучала эта фамилия, я увидел вдруг Диму Бобышева, давно уже уехавшего в Америку – и вдруг идущего по комаровскому кладбищу к нам! Конечно, он поседел, как и я. Но мы узнали друг друга и обнялись. Это было в начале тысячелетия. Потом мы поехали в будку. Спутник Димы, Александр Жуков, при виде будки впал в отчаяние и сказал, что починит ее. Он оказался не только серьезным ученым и талантливым бардом, но еще и хозяином крупной геологической фирмы. Ахматова вырастила Бобышева, Бобышев привел Жукова… все здесь и сейчас решает она. И Жуков восстановил будку, и она стоит целая до сих пор! «Тебя Ахматова сюда позвала?» – спросил я Диму. «Да!» – улыбнулся он, такой же смуглый и красивый, как раньше…

Я пишу эти строки уже вечером. Вспыхивают в полутьме искры электросварки. Ставят на железных опорах забор вместо сгнившего и упавшего. Днем молодые ребята покрасили длинными кистями будку, и она засияла. Нашелся еще один добрый человек, на свои средства восстанавливающий «царство Ахматовой» ко дню ее рождения 23 июня, и здесь состоится ахматовский праздник, который организует тот же Александр Жуков, московский ученый и меценат, с нашим участием – и сюда приедут гости из всех городов и из-за многих границ. Когда хоронили Ахматову, Тарковский над ее гробом сказал: «Умерла Ахматова – и кончилась эпоха!» Бродский вспоминает, что хотелось сказать: «Нет! Не кончилась!» То же хотелось бы думать и нам.

В Доме на Шпалерной, бывшем дворце Шереметевых (а теперь уже и бывшем Доме писателей), светился в витраже шереметевский герб. Под щитом – лента с надписью по-латыни, которая переводится – «Бог хранит все». Ахматова вспоминала об этом… Но Дома писателей он не сохранил.

Неужели и сюда придут «люди с нужными бумагами» и закроют это царство на фиг ради соток сладкой комаровской земли? Или – Ахматова не позволит?

В наступившей уже темноте заплясал костер. Рабочие греются? Ахматова так любила костры!

На кладбище ее везли из города по шоссе, не заехав в будку. Все было в сугробах. Но после похорон самые близкие собрались в будке, зажгли свечи. Пытались в ее память разжечь перед окнами, прямо среди сугробов, костер…

Раздался вдруг стук в окно. Стоял Вячеслав, могучий бригадир ремонтников.

– Мы глядим – вы все еще работаете. Похоже – нам тут тоже еще долго… Мы тут сварили уху… Давайте кастрюльку.

И я вдруг решил, что «царство» устоит – раз люди работают.

Я везде рассказывал про обитателей наших домиков только хорошее. На природе, в литературном месте, люди становились лучше. Когда ты лучше сам – лучше и тексты!

Но недавно мы чистили наш колодец. Вытащили упущенные в колодец ведра разных эпох. Одно из них, совсем ржавое, почти мягкое, мог упустить и Бродский, вызвав гнев Ахматовой. Решили выстроить для этого сосуда павильон и гордо показывать посетителям.

Еще один экспонат – обросшая, тоже непонятной эпохи, банка дихлофоса, смертельного яда! Как ни крути – а кто-то его бросил в колодец вполне сознательно! Выходит, не все обстояло так идиллически в нашей жизни, как мне хотелось бы… Травили нас дихлофосом! Но мы выжили… Кроме тех, разумеется, кто умер.

Порой я побаиваюсь. Повод есть. Живу в квартире Одоевцевой, летом – на даче Ахматовой… Вдруг появится Николай Гумилев с карабином, с которым охотился на слонов, и рявкнет: «Отстань от моих баб!»

Коктебель! Каким счастьем было выйти после завтрака с маской и трубкой, и плюхнуться в лазурную воду, и плыть, глядя в пучину, в которой играли узкие солнечные лучи. Поднимешь из воды голову: впереди могучая глыба Кара-Дага, напоминающая, по мнению некоторых, бородатую голову Волошина, первого писателя, поселившегося тут.

И вот уже плывешь вдоль подводных скал, от волн раскачиваются на них длинные багровые водоросли. Сам камень, точно как подсолнух семечками, утыкан приросшими к нему мидиями, похожими на сложенные ладошки. На обратном пути можно их собрать и сварить… Блаженство!

Сердоликовая бухта, сверкающая сердоликами. Первая Сердоликовая бухта, вторая! Высочайшая, устремленная к синему небу, как труба, Разбойничья бухта. И вот, наконец, цель, которой достигает не каждый, – пустынная Львиная бухта, белый распластанный камень – лев, нависший над морем. Оставляя мокрые отпечатки ног, со стоном счастья ложишься дрожащей грудью на горячую его спину, распластываешься.

Поселок, изогнувшийся по берегу бухты, – вдали. В зелени – корпуса Дома творчества. И там сейчас – Василий Аксенов! Самое главное началось с того дня, когда все вдруг заговорили: «Аксенов приезжает, Аксенов приезжает!» – и он явился. Восторг переполнял меня – не только когда я его читал, но и когда видел. Элегантный, красивый, знаменитый, окруженный поклонниками – ежевечерними его слушателями: «…И гэбэшник говорит мне: „Этого виски я цистерну выпил!“» Уютный вечерний смех. Ласковый плеск моря. И Василий Аксенов, и островок счастья возле него. В душистых сумерках перед ужином на набережной у Дома творчества и вокруг него всегда клубилась веселая компания, и оттуда доносился его чуть скрипучий, но ласковый голос – и взрывы смеха.

С его приездом жизнь моя превратилась в сплошную муку восторга. Мы были слегка знакомы по Ленинграду, куда он порой наезжал к одной знакомой… Помню, как я вбежал в ресторан «Крыша» – и увидел его за столиком, рядом с ней. И я ее знал. Она позвала меня и представила нас. И теперь в Коктебеле я мучился – как бы не обратиться к нему слишком развязно, как это свободно делали все: «Вася! Привет!» – как будто мы друзья-кореша. Но и не поздороваться нельзя, если столкнемся нос к носу, будет как-то грубо, если не высокомерно. В результате, замучив себя, я вообще предпочел скрываться: в столовую пробирался позже всех через густые колючие заросли южных растений, чтобы не столкнуться с моим кумиром на асфальтовой дорожке – наверняка бы сморозил что-то не то и умер бы от стыда.

Даже на писательский пляж я ходил не как все – а только в самое пекло, когда все дремали в своих номерах после обеда. Пошел и в тот день. Пустынное, без людей, море казалось каким-то диким, доисторическим… И вдруг в конце пляжа я увидел Аксенова. Василий Павлович, видимо, тоже предпочитал купаться, когда никого нет. Приближается! «О, куда мне бежать от шагов моего божества?» – «Ну, как водичка?» – спросил он. Та встреча на пляже имела продолжение, еще больше обострившее мои восторги и муки.

Мы пришли к нему в номер, потом появились несколько коллег – москвичей, загорелых, красивых, уверенных. Принесли пушистые персики, коньяк. Поболтали. «Ну давай, Вася!» И он «дал»! Выпив стопку коньяку и дунув в свои роскошные пушистые усы, начал читать. То была упоительная «Затоваренная бочкотара»! Цветы у террасы, их сладкие запахи, теплое заходящее солнце, и – прелестная, неповторимая аксеновская проза, такая же «кудрявая» и веселая, как и он сам. Лучший день того праздника, который нам выпал в жизни.

11

…Позакрывалось вдруг все – и издательства, и Дома творчества! Работать – во всяком случае, в прежнем объеме – не хочет никто! Свобода! Куда податься?

Был у меня Фека, друг! Но, увы, он в тюрьме. И я уверен – по серьезному делу. С несерьезным он и не стал бы «пачкаться». Знаю его ранимую душу. Выйдет не скоро. А что ж я? Кто теперь выручит?

Да, наверно, лишь тот, кто уже выручил однажды – и наверняка при власти и теперь. Хотя и райком ВЛКСМ, возможно, закрыли. В самом передовом теперь журнале «Огонек» в каждом номере появлялись тревожно-радостные вести: «Воронежский обком КПСС на пленуме объявил о самороспуске». «Райком поселка Красный Кут сдался правоохранительным органам, предъявив убедительные доказательства своей коррумпированности. Ведется следствие». Ура! Мы победили!.. Но Юра, мой старый друг и последняя надежда, – надеюсь, не арестовал сам себя? Он всегда был не только умен, но и честен. Хотя – что творилось вокруг него? Откуда мы знаем? Не очень уверенно уже я свернул на тихую улочку, где Юра когда-то спас меня, не утвердив решение идиотов об исключении меня из комсомола. Но я-то есть! Да и он, надеюсь.

В дверях здания, столь же прекрасного, стоял мрачный охранник в черной форме, с непонятной эмблемой: череп, пронзенный молнией. В смысле, «прочищают мозги»? Боязно что-то.

– К кому?

Лаконично. Даже чересчур.

– А вы сам кто?

– Здесь спрашиваю я! – рявкнул он.

Ай, как страшно! Вряд ли и внутри теперь душевные люди. Но к этому, видимо, все и идет. Надо встраиваться.

– К Перову. Опаздываю.

– А-а. К этому!

Неласковы тут даже между собой.

Назвать ему все регалии, которые были у Юры? Но вдруг это уже наказуемо? В этой каше ничего уже не понять.

– Ладно, иди! – охранник махнул вдруг рукой.

Это, надо понимать – проявил чуткость, хотя форма подачи груба.

– Скажу там, как ты тут выступаешь!

И с этой угрозой я прошел. Хотя он даже не понял, какие претензии, глянул недоуменно. Откуда вдруг появилось такое количество охранников? Словно их время наступило…

Роскошное некогда помещение загромождено какими-то ящиками с бутылками. «Фанта». Не пробовал. Но знакомые – не советуют. Еще коробки. Газеты, пачки. Прочел у одной название – «Соловей». Не встречал раньше.

Вошел в зал… где когда-то решалась моя судьба. Но теперь почему-то трепета не чувствую. Видимо – огрубел. Когда-то просторное помещение заставлено столами, и за всеми уже – пишущие люди. Перед некоторыми стоят пишущие машинки, но у большинства – огромные ящики. Компьютеры, говорят. Как всегда – опоздал! Хоть бы один свободный стол!

Один стол, в дальнем конце, стоял «встречно», лицом ко мне. Лицо вроде знакомое. Но глаза дикие, всклокоченная борода… Юра?

– А что у вас здесь? – умело маскируясь под идиота, промямлил я.

– Ладно, Валера, не пыли! – устало произнес он. – Если что надо разместить – то только за деньги.

– За деньгами я как раз и пришел. Писаки нужны?

– Вот! – он взял листок. – «Подполковник Назаров, находясь в алкогольной депрессии, изнасиловал своего верного пса и безжалостно его выбросил с десятого этажа!» Можешь?

– Ну я бы иначе завернул! – подключился я, с полным энтузиазмом. – «И сам выбросился с десятого этажа!» Так гуманнее!

– Понял, понял! – Юра похлопал меня по плечу. – Гуманизм. Старая школа. Не, не пойдет!.. Ты когда-то историей занимался?

– На ней-то и погорел! Если бы не ты!

Напомнил о его добром деле. Тонкий ход!

– Если бы мы тогда тебя исключили – ты бы был сейчас на коне! Ужасы сейчас любят.

Могу и сейчас что-то отмочить!

И не из-за денег, а просто так – себя испытать. Но этого я не сказал.

– …Но у тебя, надеюсь, все хорошо? – я спросил.

– Как видишь. Я помню, ты на докладе про Кирова погорел. Неси, глянем…

…В тридцатые годы в руководстве страны разрабатывалась идея об «угасании Ленинграда», о переброске заводов на юг, к углю и нефти, к теплым морям. Зачем восстанавливать руины? Легче построить новое. Но Киров, уже назначенный в Ленинград, дал нашему городу шанс на спасение. Хотя спасти его после сокрушительной революции было нелегко.

По реальным сводкам (засекреченным, но Кирову доступным) выходило, что число прогулов по пьяному делу месяц от месяца росло. И попробовал бы теперь какой-нибудь старорежимный мастер поднять голос на пролетария! И что было с этим делать?

При НЭПе некоторые заводы начали уже работать, в основном под иностранными концессиями. Это были заводы, которые и построены были иностранцами. Так вот – партийные активисты подбивали рабочих к вредительству, чуть ли не к диверсиям, уж к регулярным прогулам – обязательно. «Долой империализм!»

Как теперь эту «вольницу» загнать в бутылку? Ведь пролетариат теперь – правящий класс!

Вместо трущоб, где прежде влачили жалкое существование рабочие, к тому же еще распыляясь на огород и кур, поднимался теперь, под руководством Кирова, город будущего, сугубо функциональный, отметающий мещанский уют, в стиле модного во всем мире конструктивизма. Строились здания из бетона и стекла, почти прозрачные, чтобы нигде не затаилось личное, индивидуальное, а жизнь была бы целенаправленна и светла. Но пролетариат, для которого якобы все это и происходило, – как-то не очень стремился к «прозрачному стеклянному будущему» в возводимых домах, стекло его интересовало только в определенном смысле. Теория «стакана воды» распространялась в основном среди учащейся молодежи, да и то массовой популярности не обрела. Простой народ больше привлекал стакан водки, тем более что правительство не уменьшало, а, наоборот, наращивало водочный оборот – срочно нужны были деньги на индустриализацию, социалистическое строительство. Дотошные историки даже раскопали указы, в которых строжайше запрещалось всякое ущемление в открытии новых точек продажи водки! Срочно организовывались какие-то ревкомы на предприятиях, но рабочие теперь «посылали» и комиссаров, которые пытались их как-то угомонить: класс-победитель хотел «отметить» победу! И брать самих рабочих «к ногтю» поначалу как-то и не решались. Тем более – и планы продажи водки все увеличивались: кто-то должен же ее пить! А когда выпьешь – тянет известно куда.

Резко вырос процент рабочих среди посетителей домов терпимости, расположенных как раз вдоль Обводного канала, вперемешку с заводами. Революция породила удивительные ситуации, прежде немыслимые. Согласно революционной этике, «жрицы любви» тоже относились к «угнетенному классу» (а к какому ж еще?). 1 мая 1929 года их даже вывели отдельной колонной на демонстрацию! Интересно – какие призывы и обязательства были у них на транспарантах? Конечно, их пытались «перековать». При общей безработице и нужде (многие заводы стояли) в экстренном порядке брали на работу лишь «жриц любви». «Вот! Перековывайтесь!» Известен скандальный случай, когда одна честная женщина, очернив себя, поступила таким образом на завод, но вскоре была разоблачена как «не проститутка» и с позором изгнана.

Думаю, честным работницам эта политика была не по душе.

Смычка перековываемых с рабочим классом привела к резкому росту вензаболеваний. Такая вот перековка.

Пришлось перевоспитывать наших красавиц все-таки не на заводах, а в специальных профилакториях. Жены начальников по тогдашней установке обязаны были работать. Желательно, конечно, на руководящих должностях. И Киров назначил свою, Марию Маркус, на важный пост – директором вендиспансера, на Большой Подьяческой улице, на базе больницы имени Нахимсона, который тоже, как и жена Кирова, к медицине ни малейшего отношения не имел. Но главное – Киров страстно хотел устранить эту городскую проблему.

Затея с профилакторием, однако, с треском провалилась – хотя Киров был упрям и не собирался сдаваться. Он старался помогать супруге и даже вечером заезжал на машине и забирал ее. Дело плохо ей удавалось: ее разговоры о том, что продажная любовь безнравственна, встречалась репликами типа: «Да с такой, как ты, и даром никто не пойдет!» Основные усилия ее уходили на то, чтобы уговаривать этих «тружениц», ныне раскрепощенных, не ходить вечером «на промысел», но ее призывы брать пример с пламенных революционерок – Клары Цеткин и Розы Люксембург понимания у «пациенток» не находили – более древняя профессия влекла их сильней. Профилакторий находился на Большей Подьяческой улице, которая оставалась «стезей порока» и при большевиках, и пациентки профилактория могли договариваться с торговцами с Сенной или матросами прямо из окна.

Все кончилось громким скандалом. Двое молодых практикантов-медиков внимательно отбирали лучших – и в результате в самом центре города, на площади Лассаля, был накрыт элитный притон «с афинскими ночами» под руководством этих самых практикантов. Сам Орджоникидзе, друг и соратник Кирова по Гражданской войне и по жизни, был послан в Ленинград «для решения вопроса». Без московского гостя, члена ЦК, дело могло зайти не туда, имя Кирова приклеилось к этой истории явно некстати. Орджоникидзе уговорил Марию Маркус уволиться, хотя она не хотела уходить, «не выполнив задания партии»… Но все же уволилась.

Профилакторий, утратив покровительство Кирова, был вскоре переведен в Свирский монастырь на полутюремный режим, и клиенткам пришлось перековываться на лесоповале.

А пьяниц-рабочих прорабатывали теперь на собраниях с участием жен: без «семейного гнета» ну никак нельзя! Провалившееся «освобождение женщин» сворачивалось. Так же, как и мужчин. Это был чрезвычайно трудный период. Прикончили НЭП, и временное изобилие иссякло. Снова возникли проблемы даже с хлебом. Вместо обычной трудовой недели ради индустриального рывка учредили рабочие десятидневки, с непонятно как назначаемыми редкими выходными… За опоздание на час могли уволить, а потом уже – и посадить. Вот тебе – и «стали хозяевами фабрик и заводов»! За что боролись…

– Ну что ж! Раскупили! – Юра выдал мне пачку денег, давно мною не виданных. Я даже залюбовался. – Поздравляю! – Юра вздохнул.

– С чем?! – вдруг вырвалось у меня.

– Да. Действительно! – Юра произнес. – Когда в детстве – твоем детстве – я наблюдал за тобой и радовался твоим способностям… Об этом ли я мечтал?

– А я – об этом ли? – вздохнул я.

– Ну так и иди отсюда! – Юра сказал. – И больше не попадайся!

– А куда?

– Откуда пришел.

– …Второй раз меня спас! И в этом же самом месте, – пробормотал я.

Но он лишь сухо кивнул.

Второй раз я возвращался по этой улице. Но настроение почему-то было не такое счастливое, как тогда.

В любимом издательстве, в котором я вырос и которое долго было на замке, вдруг появились, говорят, какие-то незнакомые люди (по слухам, заправлял бывший завхоз), и пошел шепоток, что «некоторых» будут печатать. Причем – не лучших, а худших: они теперь лучшие! «Некоторых» уже было видать на прилавках возле метро: оскаленные черепа, кривые ножи с капающей кровью. Их час! Как до меня донеслось, нужен секс, насилие, но побеждать должно добро. Сделаем. При социализме выжили! А капитализм облапошим. Уж завхоза переиграем! Насилие, секс… Нашли чем испугать. Целое лето я просидел над рукописью – сюжет летел как стрела – давно так не отдыхал. Название «Будни гарема». Гарем муз, вдохновляющих писателя. Но – в конкретных дамах. Муза торговая, муза зарубежная, муза подлинная, но кое в чем тех муз обскачет. И явился в издательство… Полное запустение, открытые двери кабинетов, где когда-то решались судьбы. Хлопнула форточка. Вздрогнул. Что-то произошло. Из дальнего конца коридора, загибающегося влево, где раньше были хозяйственные службы, послышались шаги. Но какие-то деревянные. Буратино какой-то идет! Никогда здесь не слышал таких шагов. Именно – стук. На ходулях они, что ли, ходят, чтобы разговаривать свысока… Нет! Вывернул из-за угла. Без носков. Но – в сабо. Такая деревянная обувь. Видимо, сами делают, вместо книг.

– Ложь на стол. С электричеством вот разберемся – полистаю.

– Ну что же… Оперативно. Через недельку зайду?

– Можешь! Закурить не будет?

– Не курю.

Он застучал обратно.

– Э-э! – крикнул я. – Рукопись оставил!

Он, не оборачиваясь, махнул рукой.

Однако через неделю компетентно заявил:

– Сексу мало, старик!

Прежде чем я уберу свою рукопись в темницу навеки – хоть по Невскому прогуляю ее. Пусть жизнь посмотрит. Такое очеловечивание вещей мне свойственно! Если еду на отдых – переживаю, какой взять помазок!.. Будто он в море будет купаться. Ненормальный я! Грустно выходил с моей рукописью на Невский с Литейного и увидел, что приближается по тротуару московский писатель Саша Кабаков, в шикарных шкарах и, как всегда, небрежно небритый. Живут же! А тут бреешься, бреешься, и все – ноль. А его смелый роман «Невозвращенец» (где уже перестрелка на наших улицах шла) тогда гремел. Я бы радостно к нему кинулся. Но узнает ли? Пару раз виделись, и что? Нагружу его произведением своим? Но он сам:

– Гордые вы, питерские! В сторону смотрите!

– Это от застенчивости! – признался я.

– Знаем мы вашу застенчивость! Всю власть забрали.

«Это не мы!» – хотел я признаться, но потом подумал: зачем?

– Ну и как там наши? Встречаешься?

– С вами встретишься! Разве что так, случайно. Что это у тебя?

– Где? А-а. Рукопись.

– И куда отдал?

– Как видишь, никуда. Сексу мало, сказали.

– Мало, говоришь? – потом пригнулся, пахнув добрым коньяком. – По секрету тебе скажу, что вообще ни у кого его нет. Никто не владеет. Все только распускают о себе грязные слухи, а нет ничего! Так что твое «мало», старик, это на самом деле богатство. Кто сказал тебе, что мало? Признайся. Наверняка несведущий в издательском промысле человек!

– Да… Он завхоз вроде! – вынужден был обнародовать я свой уровень.

– Так я и знал! – воскликнул он. – А умные люди ухватятся за твое «мало».

– А где они? – вырвалось у меня.

В это все и упирается! Он со скрипом почесал свою крепкую, с сединой щетину. Сейчас скажет: «Ну, рад был тебя повидать!» Но он сказал:

– У нас в Москве есть пара толковых ребят. Соображают – мало ли секса или как надо. Спортсмены! Но собираются издавать. Давай.

И рукопись исчезла моя в портфеле его, «из кожи неродившегося носорога», как сказал себе я.

Потом я долго звонил по указанному им телефону в Москве.

– Владимир Викторович вышел! Владимир Викторович еще не пришел!

Главное тут – не падать духом. Как я в одной детской повести написал: «Если телефон у кого-то все время занят, это не значит, что тебя ненавидят. По новой набирай!»

Приехал в Москву на юбилей сестры, оттуда набирал… Глухо. Сестра на юго-западе живет, далеко… может быть, в этом дело? Каждую случайность надо взвешивать. Решил к брату перебраться, в центр. Чтобы мгновенно показаться, если позовут. С братом, конечно, выпили. Но, проснувшись, звонил. И если все время занято, то это не значит… И вот – приятнейший голос:

– Алло!

– Владимир Викторович?

– Да.

Я назвал себя. И вдруг – вместо грубого отказа – слышу:

– Наконец-то! А мы тут ваши «Будни гарема» читаем нарасхват! На тетрадки ее разделили. Приезжайте!

– Да я уж в Москве!

Пошла пауза. Видно – к такой радости он был не готов.

– …Дело в том, что я улетаю сегодня. В Париж! С тамошними ребятами мяч погонять.

– А-а-а… Мяч…

Мяч круглый, да. И чувствую, заиграется там, и больше я его не услышу.

– Простите – а где вы находитесь?.. – вдруг слышу свой голос. – …территориально, – добавил для солидности. Молодец!

– Ну конечно, конечно! Как только я вернусь – заходите. Записывайте.

Записываю дрожащей рукой – и глазам не верю! Дом – соседний с тем, где я сейчас нахожусь!

Говорят – мелочи… А в них-то смак!

– Сейчас буду! – крикнул я. И буквально через минуту предстал перед ним.

– Вы ж адрес узнали только что! – Он был потрясен.

Я скромно развел руками:

– Удача!

На самом деле «удача» – это мы.

И уже выходя от него с договором, подумал: «А если бы я был в отдалении?» И от страха даже вспотел!

А с Сашей Кабаковым мы дружили до самого конца, и главное, что ценили друг в друге, как утонченные знатоки, – элегантность. Увидевшись после разлуки, сразу оценивали «прикид».

– О! Правильная кепочка!

– Из секонда! – скромно говорил я.

– Только меня не пытайся обмануть! – восклицал Саша.

– Ну ладно. Из Лондона.

– Вот это другой разговор!

12

Первым европейским городом, поразившим меня красотой, был Будапешт, роскошно раскинувшийся по берегам Дуная.

Ласло, переводчик моих книг, говорил по-русски своеобразно, но очень точно.

При встрече мы обнялись, дружески стукнулись лбами, и он озвучил то, что увидел:

– Большой писатель! Огромная морда!

Лондон был в 1976-м. И тоже обрадовал тем, что потом стало проклятьем Европы, – пестротой населения, яркостью одежд! Словно я прилетел на юг…

В Париж я проложил тропку заранее – вроде случайно. Но хорошую случайность надо заслужить! Однажды я, еще совсем молодой, шел из дома по улице Маяковского (не ведущей, как вы знаете, к Эйфелевой башне) мимо родильного дома имени Снегирева, стремясь на Невский, и вдруг мы столкнулись с прелестной молодой женщиной. Она, что было видно по ее животу, шла рожать, но держала перед глазами мою самую первую книгу «Южнее, чем прежде» – поэтому и не заметила меня. Но, опустив книгу, заметила.

– Вот это да! – произнесла она. – Я потрясена! И главное – еще бы секунда, и я свернула в приемный покой! И вдруг – вы!

– Нет, это я потрясен! Прелестная женщина идет рожать с моей книгой в руке. Что может быть лучше для меня. И для вас, я надеюсь. Я имею в виду… вас обоих! – я сделал жест рукой, но перекрестить не решился, а то получаюсь какой-то «крестный». В планы не входило… Но кое-что вышло! Через много лет.

На Парижской книжной ярмарке перед моим выступлением я осматривал зал. Переводчица не пришла! Все ли в зале понимают по-русски? По глазам вижу – да. Как правило, только наши и ходят на встречи с нами. Свои! Кроме, пожалуй, одной, в первом ряду. Типичная француженка! Чем тогда француженки отличались от наших? Как ни странно – скромностью и внешней неприхотливостью. Серое, какое-то бесформенное пальто, совсем простые очки, скромные туфли. Любая уважающая себя русская, да еще в Париже, оденется шикарно. А эта точно – француженка. Как же я покорю ее?

И я начал. Уж знаю, что наплести! Ну просто не жизнь – фейерверк! Угас, наконец… И она – первая подошла ко мне!

– Вы, наверное, меня не помните…

– Я, вообще, все помню.

– Встреча у родильного дома…

– Вы?!

Не зря судьба подает нам счастливые знаки!.. Главное – не растерять их! И я – не растерял. И нашел продолжение, и где – в Париже!

– И мой сын вас любит! Гордо рассказывает, что встречался с вами – правда, будучи в животе!

– Где он?

– На работе! Но жаждет вас видеть! Он и вырос под вашим влиянием.

Ура! Наши в Париже!

И уже тот мальчик, которого я еще в утробе благословил, везет меня по Парижу! И потом я останавливаюсь у нее, в колоритнейшем районе Парижа…

Париж всегда был в нашем сознании городом счастья – и при встрече эту репутацию подтверждал. Роскошью, сиянием улиц, элегантностью и приветливостью прохожих он поразил меня в первый раз в восьмидесятые годы – особенно потому, что у нас тогда было неприветливо и хмуро. Советских туристов возили на красивых автобусах, Париж был городом уютных отелей, великолепной кухни и гениальной живописи. А каким же еще ему быть?!

Он все больше становился любимым городом – особенно когда приютил многих наших подпольных художников, бывших изгоев, с которыми мы у нас пили портвейн в мрачных подвалах. Париж поселил их в красивых мастерских, оборудованных на месте прежнего рынка – «чрева Парижа», накормил их, напоил, прославил, – теперь мы, приезжая к ним в гости, отмечали в престижнейших галереях открытие их выставок, чокаясь шампанским «Клико» и закусывая устрицами. Победа! Мы стали гражданами вольного мира! И он признал нас – читал наши книги, покупал картины и был нами любим. Помню, как я, счастливый, пьяный и молодой, шел по Елисейским Полям!

Однажды Марамзин, втянувший меня в литературу и теперь оказавшийся в Париже, пригласил меня на воскресенье в баню с нашими русскими художниками, живущими в Париже, – Олегом Целковым и другими. Я сперва согласился, но потом отказался. Потрачу день на созерцание голых мужиков – когда передо мной Париж! Теперь жалею… Была бы и про них глава. А может, и книга! Когда я через три дня позвонил Марамзину, его новая жена, мне не знакомая, сказала злобновато: «Всё еще моются!» Глава бы точно была!

«Париж стоит обедни!» – так сказал французский король Анри IV, перешедший ради трона из протестантства в католичество, хотя католики убили многих его друзей и родственников. «Париж стоит обеда!» – так шутили советские туристы, пропускающие ради беготни по Парижу обед в отеле.

Париж – еще и поле битвы. Помню, приехав на русский Парижский салон, я метался между квартирой и гостиницей. Сначала, когда энергичные москвичи не включили меня в забег, моя французская редакторша благородно поселила меня в квартире сестры. Потом вдруг и москвичи потеснились, и в отеле место нашлось. После душного дня на ярмарке я маялся в тесном (не в пример нашему) переходе метро – налево или направо? В гостинице я узнаю все новости, но и не появиться в квартире, столь любезно и явно не без усилий предоставленной мне, тоже неловко. В гостиницу я примчался поутру. Ушлые друзья-москвичи уже садились в автобус.

Один их них, самый добрый, сказал:

– Ты что, не знаешь? Сегодня у нас в Елисейском дворце встреча с Путиным и Шираком.

Мать честнáя!

– Ну беги, переодевайся. Мы тут автобус заказали, пораньше едем.

– Подождите, а?

Тот лишь усмехнулся. Накинув пиджак и сбегая с лестницы, сквозь стеклянные двери я увидел, что автобус с москвичами отъезжает и мой друг машет мне пальчиками. Что же это я за недотепа? Я прыгнул.

Стеклянная дверь гостиницы должна была, по идее, разъехаться, но не разъехалась. Не сработал фотоэлемент? Видимо, я превысил скорость света. Со страшной силой я ударился лбом в толстое стекло и был отброшен назад, на спину. Москвичи, хохоча, уехали. Рядом был бар. Бармен кинулся ко мне, приложил ко лбу мешочек со льдом, и так я лежал. То ли струйки от тающего льда текли по щекам, то ли слезы. Что делать! О чем пишу – так и живу. Образ!

И вдруг я почувствовал что-то рядом, приоткрыл глаз. Шикарные лакированные ботинки! Поглядел выше. Красавец во фраке. Он с изумлением смотрел на меня. Потом обратился к бармену по-французски, но я понял! Спрашивал: «А где русские писатели?» Бармен показал на меня, лежащего на полу: «Вот, только этот». Я мужественно встал. Красавец, уже на русском, сказал мне, что он из Елисейского дворца, за русскими писателями. «Ну что ж. Пойдемте!» – вздохнул он. В результате – я, единственный представитель великой литературы, мчался в присланном из Елисейского дворца шикарном автобусе по осевой линии, а впереди торжественным клином ехали мотоциклисты в белых шлемах. Главы государств уже ждали в роскошном бархатном зале. Я вошел один. Путин несколько удивленно посмотрел на меня. Видимо, хотел понять: где же остальные? С присущей мне находчивостью я сказал: «Я из Петербурга!» Путин кивнул – мол, тогда все ясно. Я поздоровался с ним, потом с Шираком, и мы беседовали минут десять – разумеется, о главном. И, наконец, в зал ворвались запаренные московские коллеги, которые заблудились, оказывается, по дороге, да их еще не хотели пропускать на «левом» автобусе. Подсуетились. И опростоволосились. Но москвичи – они такие: прорвались! И тут же стали наверстывать: заговорили все сразу, и трудно было что-то понять. Кто торопится – тот опаздывает. Питерцы выбирают другой путь.

На следующий день в стеклянном закутке огромного павильона, украшенного в нашу честь пнями и березками, был круглый стол: «Петербургская и московская литература». Был он не такой уж круглый – на сцене небольшого зала сидели в ряд писатели – в основном бывшие питерцы, связанные с нашим городом жизнью: Битов, Аксенов, Толстая. Из тех, кто остался жить в Питере, были только Кушнер и я. Все в основном говорили, что Питер духовен, а Москва – материальна, Питер – храм, а Москва – рынок, и в душе все остались питерцами. Публика вежливо скучала. И на этой вежливой скуке все бы и кончилось. Но меня, тем более с похмелья (посидели вчера), мучила совесть. Не могут писатели, если они писатели, отпускать людей равнодушными… тут хоть лоб разбей! Или все уже настолько уверены – или, наоборот, настолько не уверены в своей славе, что не хотят рисковать? Лоб-то я как раз и разбил… но рассказывать об этом чужой публике? Публика не бывает чужой – ее такой делают! И я с ужасом услышал себя – и повтор переводчика… уже не свернуть!.. Я ударил себя кулаком в лоб, рассказывая о столкновении с дверью… Овация!

На пресс-конференции именно моя история появления в Елисейском дворце вызвала наибольшее одобрение. «Москвичи, выигрывая, проигрывают, а петербуржцы, проигрывая – выигрывают!» – эффектно закончил я. Лоб болел. Но успех стоит риска: просто так не получишь его. И журналисты ходили за мной гуртом.

А первым из нас, покорившим весь мир (и последним, увы), оказался Иосиф Бродский. Много замечательных людей жили в доме Мурузи: Зинаида Гиппиус, Мережковский. Собирались тут вместе «Серапионовы братья» – Зощенко и другие. Но мемориальная доска – только одна: «Здесь с 1949 по 1972 год жил поэт Бродский».

Оказавшись в одной компании, в молодости мы не раз встречались с ним. Хорошо помню его мучительную стеснительность, переходящую в высокомерие и дерзость, – уже тогда он начал четко выстраивать свою великую судьбу. Говорил он сбивчиво, невнятно, заикаясь, отводя глаза. Зато, когда начинал читать стихи, побеждал нас всех небывалым напором, страстностью, шаманским завыванием, но, главное – длиной и мощью, образной роскошью своих стихов, их горечью и надрывом, а также необузданностью бескрайней эрудиции, сразу ставящей его стихи в самый высокий ряд.

После судов и ссылок он уехал. Тогда казалось, что уезжает навсегда, в небытие – или мы в небытии остаемся. То, что мы никогда больше не увидимся, было ясно всем.

Потом железный занавес приподнялся, и пришли его книги. Мы услышали о его мировой славе и Нобелевской премии. Вот так «кореш с нашей улицы»! Как же я волновался, когда вдруг выпала возможность полететь в Америку и увидеть его! Организуя семинар по русской литературе в Коннектикут-колледже, он пригласил своих старых знакомых – переводчика Виктора Голышева и меня. С нами летела и замечательная московская поэтесса Таня Бек.

Помню утро в маленьком домике в Коннектикут-колледже, в светлой гостиной на первом этаже. Шла беседа со студентами-русистами, и вдруг переводчик Голышев, закадычный друг Иосифа, сидевший в гостиной лицом к окну, воскликнул:

– О! Его зеленый «Мерседес»! Приехал!

И вот в прихожей-кухне, невидимой нам, скрип его шагов, быстрая, картавая, чуть захлебывающаяся от волнения речь – «на слух» Иосиф почти не изменился. А «на вид»? Ну что он там застрял? Кофе с дороги? Я понимал, что волнение не только от предстоящей встречи с бывшим приятелем, таким же нищим и безвестным, как все мы, сделавшимся вдруг гением, известным всему миру, нобелевским лауреатом, – главное волнение от предстоящей сейчас встречи со Временем. Прошло двадцать пять лет, все плавно шло, и ничего вроде не изменилось – но вот сейчас предстоит глянуть Времени прямо в лицо. И вот он входит.

– Валега, пгивет! Ты изменился только в диаметге.

– Ты тоже.

Хотя это совсем не так! На нем отпечаталось все до грамма – чего ему стоила вторая жизнь и Нобелевская награда. Не меньше, уверен, изменился и я – хотя поводов меньше.

– В пегвый газ выступал в этом калледже за двадцать доллагов! – улыбается Иосиф.

Чувствуется, что он всеми силами старается убрать отчуждение, возникшую дистанцию – словно ничего не изменилось меж нами за эти пустяковые двадцать пять лет, все как прежде, приятели-друзья. Хотя добродушие его, как мне уже объяснили, распространяется лишь на прежних друзей, приехавших ненадолго (в этот раз он сам пригласил нас). Но если кто тут надолго окопался и пытается проложить себе путь, используя Иосифа, – того ждет совсем другой прием. «В багрец и золото одетая лиса» – как сказал об Иосифе один из известных московских поэтов и остроумцев, которому лучше знать эти дела.

Да, изменился лауреат – теперь в нем уверенность и твердость, прежней дрожи почти не видать. Одет он абсолютно небрежно (пусть те, кто еще пробиваются, одеваются аккуратно!) – на нем какая-то мятая размахайка цвета хаки, в каких у нас ездят на рыбалку, такие же штаны. Продуманность видна разве что в том, что одет он демонстративно небрежно. Его высокая, породистая жена из старой русской эмиграции, ставшая уже почти совсем итальянкой, здоровается сдержанно (или отчужденно) и усаживается в сторонке. Ну ясно – она любит Бродского теперешнего – и зачем ей эти смутные, нервные, тяжелые воспоминания из прежней жизни, которые я привез сюда?

Вот воспоминание-вспышка. Встреча на углу Кирочной и Чернышевского, в шестьдесят каком-то году. Он с первой своей женой, тоже высокой и красивой, Мариной Басмановой.

– Валега, пгивет! Мне очень понгавились твои гассказики в «Молодом Ленинггаде».

«Рассказики»! Величие свое он строил уже тогда! Мне тоже хотелось сказать, что мне тоже понравился его «стишок» – странный, непонятно почему отобранный равнодушными составителями (и кстати, единственный, напечатанный здесь). Господи – как, что и почему тогда печатали? Тяжелые, нервные годы. Но заквасились мы там и тогда, в нашем «преображенском полку», – а дальше уже только реализовались, кто где и как смог.

Инициатива разговора с русистами переходит, естественно, к нему. Да – он по-новому научился говорить – настоящий международный профессор. Интересная находка – заканчивать каждое свое утверждение вопросительной интонацией, как бы требующей немедленного общего подтверждения. «Так развивалась русская история, да?» «И этот стих был очень плохой, да?» Что-то наполовину английское слышится в этой интонации, и действие ее неотразимо. Потом я наблюдал, как десятки наших продвинутых филологов копировали эту интонацию, становясь тем самым в ряд «непререкаемых».

После беседы мы идем на выступление, проходим через замечательный кампус – белые домики студентов, привольные лужайки с раскидистыми дубами, запах скошенной травы.

В большом зале сначала говорим мы с Голышевым, я читаю свой рассказ «Случай на молочном заводе», о шпионе, залезшем в творог, который пришлось съесть. Американцы «врубаются», смеются, аплодируют. Потом на трибуну выходит Бродский. Прокашлявшись, он, чуть картавя, начинает читать – и мое сердце обрывается, падает. Что так действует – голос? Или – слова?

Я входил вместо дикого зверя в клетку,

выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,

жил у моря, играл в рулетку,

обедал черт знает с кем во фраке.

С высоты ледника я озирал полмира,

трижды тонул, дважды бывал распорот.

Бросил страну, что меня вскормила.

Из забывших меня можно составить город.

Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,

надевал на себя что сызнова входит в моду,

сеял рожь, покрывал черной толью гумна

и не пил только сухую воду.

Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,

жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.

Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;

перешел на шепот. Теперь мне сорок.

Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.

Только с горем я чувствую солидарность.

Но пока мне рот не забили глиной,

Из него раздаваться будет лишь благодарность[9].

Была тишина. Затем – овация. Он стал читать этот стих уже по-английски.

Потом мы сидели на краю огромного зеленого поля. Спортсмены двух колледжей – в желтом и зеленом играли в американский футбол. Было несколько странно, что проходящий футбол вызывал у них ажиотаж ничуть не меньший, чем прошедшее выступление…

Через полчаса было новое выступление – и не хотелось плестись в наш домик и сразу – обратно, поэтому мы пережидали на лужайке… Разговор шел о пустяках. Назавтра он уезжал, и надо бы было сказать важное: что он значит теперь для нас. Но для старых приятелей, выросших в эпоху анекдотов, пафос не проходил.

– Нет, не пойдем! Тут поошиваемся! – запросто проговорил Иосиф.

– «Хата есть, но лень тащиться!» – процитировал я одно из любимых моих его стихотворений.

Иосиф усмехнулся. Пусть хотя бы видит, что мы знаем его наизусть.

Ночью мы долго сидели в нашем домике, вспоминали общих приятелей-горемык, пили водку. Наверно, это было неправильно после недавней сердечной операции Бродского. Голышев перед каждой новой рюмкой вопросительно глядел на Иосифа, и тот кивал. Жена его кидала гневные взгляды – но мастер гулял! Когда же еще и погулять, как не при встрече с земляками!

– Мудак! – вдруг явственно проговорила она и, поднявшись во весь свой прелестный рост, ушла наверх в комнату. Оказывается, она неплохо знает русский!

Иосиф не прореагировал, увлеченный беседой.

Прерывистой ночной сон, случившийся уже под утро, состоял из отрывков, вспышек-кадров. Пронзенный солнцем угол школьного коридора. И рыжий картавый мальчик что-то возбужденно кричит, машет руками. Это не школа против дома Мурузи. У советской власти среди многих странностей была и такая – ни в коем случае не записывать учеников в школу около дома, а посылать вдаль и каждый год переводить в другую школу, – видимо, для того, чтобы не образовывались заговоры. Этот солнечный кадр – в школе № 196 на Моховой улице, напротив теперешнего журнала «Звезда». В сорок каком году?

Уже будучи слегка знакомым с Довлатовым и отметив пока что лишь его рост, красоту и умение попадать в нелепые истории (так потом пригодившиеся ему), я вдруг однажды рассмотрел его внимательно со стороны, из троллейбуса – и оценил. Он, на две головы возвышаясь над остальными, держа за руку жену-красавицу Асю, величественно и небрежно переходил Суворовский проспект в домашних тапочках (шик!). При этом было абсолютно ясно, что он уже знает о своем величии! Почему это? – кольнуло меня. Я-то уже выпустил две хороших книги, а он пока что еще только чудит по городу – и уже уверен?

Более близкое наше знакомство случилось в гостях у Игоря Ефимова на Разъезжей, где сходились в гости к мудрому Игорю и его замечательной жене Марине все «действующие лица» той поры. Не скажу, что мы сразу «открыли души» – там было с кем побалакать – и Бродский, и веселый поэт Уфлянд, и удалой Горбовский. Но и с Довлатовым мы «отметились» и с тех пор соприкасались.

Как человек умный и тонкий (что для гения вовсе не обязательно), Серега пытался всячески затушевать свои великие замыслы, и даже рост, и, кажется, даже специально подбирал истории про то, как какой-то коротышка его побил. Довлатову это было надо. Тем более это было все правдой. Непутевый увалень, привлекательный именно неприспособленностью к подлым временам, – этот образ оказался самым востребованным и вознес Серегу. Но чувствовалась и воля, строгий его надзор за тем, чтобы все было как надо – как надо разболтанному его герою и «железному» автору. Герой должен поставлять нелепые душераздирающие истории – автор должен стальной рукой доводить их до ума, до успеха. Совместимо ли это? Конечно – герой и автор отличались у Сергея не так резко, как в случае с Зощенко, но что им было тесно в одном теле, даже таком огромном, это факт. Герой в конце концов победил автора, погубил его, привел к смерти – но это и есть высшее торжество искусства. Образ, за который не заплачено смертью, легковесен, его унесет Лета – это еще Пушкин понимал. Но не все так могут.

Но до этого было далеко. А пока что наша «ходячая дисгармония», любимый всеми городской сумасшедший радовал нас и слегка пугал: ну зачем так-то уж резко? Вижу, оглядываясь, как он победил всех нас еще тогда. Каждый из нас уже славил его, каждый норовил, опережая другого, рассказать нелепую, но трогательную историю: «А тут мы с Серегой!..» Мы как бы жалели о загубленном его нелепой натурой таланте, при этом тайно наслаждаясь своими тогдашними успехами, достигнутыми осмотрительностью и упорным трудом, – а на самом деле половина населения города уже тогда были его рекламными агентами, не подозревая об этом, а лишь спеша рассказать: «Тут мы вчера с Серегой…» Целый город он распахал под свои посевы, которых еще и не было, – но все о нем уже знали. Вот как надо начинать! Кто только не вспоминает сейчас, вплоть до правоверных коммунистов и монархистов, светлея на глазах: «А вот мы с Серегой однажды…» Всем он в душу себя вложил – веселого, «безбашенного», бесшабашного, как самое лучшее, что может быть. Вот как надо работать! Как смешны теперь все эти нынешние деятели политики и искусства, которые тупо надеются, что имиджмейкеры «нарисуют» их. Про Довлатова знали все, когда не было никаких имиджмейкеров, да и быть такой ерунды не могло. Даже люди, совсем далекие от литературных дел, радостно восклицают и сейчас: «Знаком был с Довлатовым! Как же! По Невскому шел – в халате и тапочках. Нас Сеня Левин познакомил!» Или Лева Сенин. Фамилию знакомившего уже и не помнят. Но Довлатова – да. А ты – пройдись в халате по Невскому, а потом уже и завидуй славе и успеху! Конечно, их требовалось подтвердить. В советском контексте это было довольно трудно, можно было только себе навредить советским успехом, но Довлатов и этого не упустил: «сотрудничество» обернулась великолепными байками «великого недотепы». При рождении одной из них присутствовал я. Зачем я зашел в «Неву»? Уже и не помню. Помню Довлатова, большого и грустного, с большой и растрепанной папкой в руках.

– О рабочем классе роман написал. Думал уж – верняк, напечатают. Но они и это отвергли. Все душу дьяволу продают – а я подарил ее даром!

Вот эта фраза – и есть результат, причем блистательный, переживший тот роман, даже если бы он и был напечатан – но всякую возможность напечатания Серега, я думаю, блистательно исключил.

С запоздалой уже злобой гляжу, что сам-то не помню, зачем там был, напечатался или не напечатался, – только фраза Сереги осталась. Вокруг пальца меня обвел, как, впрочем, и всех – и я его рекламным агентом работаю. Себя совершенно не помню тогда в «Неве» – а его помню. Вот так он работал – притом как бы неудачником считаясь, считаться тогда удачником было «западло».

Осталось только посеять и взрастить – почва была уже готова, как ни у кого. Пригодились и «зверства власти». Хотя если взять, скажем, жизнь Сергея в Пушкинских Горах, предшествующую эмиграции, то сразу не скажешь, кто кого больше пугал – советская власть Сергея или он ее? Но он не побоялся выйти на битву, а если и боялся, то преодолел себя, потому что понимал: не обойтись без этого, хотя это пострашней, может, чем по Невскому в халате ходить. Мог бы остаться «мальчиком из хорошей семьи», писать бы диссертацию с легким фрондерством и благополучно существовать. Мог бы стать «пивным протестантом», сетуя на загубленную жизнь. Все друзья из его свиты так и определились. А он – прыгнул. Туда, где неудачником быть стыдно – не как у нас. И победил.

Когда его книги стали приходить – помню, художник Леша Порай-Кошиц первый подарок от Сергея привез, я за голову тогда схватился: как же поднялся он, как раз за те годы, когда мы рвали глотки на трибунах – опять же готовя для Довлатова «аэродром». А Америка – катапульта, и ее использовал он. Кто только не работал на него, на этого «непрактичного увальня»! Теперь поздно волосы рвать: почему же о себе я не думал? Почему? А на каторгу охранником – пошел бы? А в незнакомую Африку, ну или там, в Америку – рванул бы? Вот – то-то и оно. Помню, особенно восхитил меня рассказ «Офицерский ремень» – как солдат проломил герою голову бляхой от этого ремня, а потом пришел к нему в больницу, чтобы герой ему составил оправдательную речь, и тот ее составил! Такой изящный сюжет, наверное, только в Америке мог появиться, где О’Генри писал! Хотя работа в лагерях тоже, конечно, сказалась. Класс!

В Америку я прилетел вскоре после Сережиной смерти – как раз договаривались с ним об этой поездке, и он писал, что будет рад, проведет меня по всем точкам, скажет и выступит. Но – раньше погиб. Слава его была уже на подходе, но расцвела позже. А я – прилетел уже к Вайлю и Генису, его друзьям, которые и моими друзьями были тоже, уже давно. Где-то в застойной еще глуши получил письмецо из Риги со статьей из «Рижского комсомольца» – «Гротески Попова». Ничего о себе лучше я не читал! Писали, что «сошлись на моей почве» на текстильной фабрике после института. Вот так!

И в Америке уже они сдружились с Довлатовым. И когда я там появился после смерти его – понял, грубо говоря, что в этих краях мне уже нечего делать. Довлатов уже сделал все. Место гениального русского писателя второй половины ХХ века было занято им прочно и навсегда – так же как место русского поэта за рубежом было навсегда занято Бродским. «Мы сделали это!» – любимое восклицание американцев, которыми часто заканчиваются голливудские боевики, вполне подходило и к данному случаю. Бывшие кореша, неприкаянные питерские горемыки «сделали это»: покорили мир! Они не стали любимыми американскими писателями, как это удалось некоторым эмигрантам в другую пору, но они стали лучшими русскими писателями в Америке – это им удалось.

И что пришлось для этого сделать, рассказали мне мои друзья Генис и Вайль, которые тоже закрепились тут, работали на нью-йоркской «Свободе», писали о России статьи, и влияние их крепло. Как все сюда приехавшие, они были поначалу ошеломлены тем, с каким безразличием и холодностью приняла их Америка, которая так расхваливала себя по той же «Свободе» и из серых советских будней казалась всем раем земным.

Помню, мы присели с ними в каком-то плешивом сквере на Манхэттене, и Генис и Вайль слегка взволнованно сказали мне:

– В первый наш год часто сидели вот тут, на этой скамейке. Ни работы, ни денег. И часто тут вспоминали тебя, твои фразы. Взбадривались. Например: «Выдвинул ящик стола. Оттуда бабочка вылетела. Поймали, убили. Сделали суп, второе. Ели три дня».

Но свою роль тут я, похоже, уже отыграл. Теперь тут, даже после смерти – или даже тем более после смерти, – царил Довлатов.

Как он здесь начинал? Легко было выделяться в тусклой советской жизни – а каково в Нью-Йорке, похожем на карнавал? Глаза разбегаются! Вот мимо нас, кинув довольно недружелюбный взгляд, медленно прошел, как принято тут говорить, «афроамериканец» – в демонстративно порванном одеянии, волоча за собой с громким дребезжаньем по асфальту ржавую тяжелую цепь.

– Освободился от оков рабства? – кивнув в его сторону, предположил я.

– Не стоит на него смотреть. А тем более – усмехаться, – напряженно глядя в другую сторону, произнес Генис. – Это может весьма печально кончиться.

– Свобода, к сожалению, непредсказуема, – более добродушно, по сравнению с Генисом, произнес Вайль. – Мы в этом не раз тут убеждались, на своей шкуре.

Освобожденный раб, к счастью, прошел мимо, помиловав нас.

– Впрочем, вот как раз с этого он и начинал, – глядя в удаляющуюся могучую спину, вспомнил Вайль. – Однажды мы шли с Довлатовым, в гораздо еще более жутком райончике, и на нас попер вот такой же… даже страшней! Причем этот сейчас просто проходил мимо, по своим делам – а тот явно собирался нас убивать, в том районе такое было принято. Довлатов, надо признать, тоже выглядел тогда довольно страшно – огромный, бритый наголо, одетый кое-как. Смуглый. Латинос? Мулат? И когда тот к нам приблизился, Серега обнял его и крепко поцеловал. Тот обомлел. Так что Серега тут сильно начал. И скоро стали его узнавать: «О! Русский писатель!»

Тут – не на Невском… но тоже можно сделать себя заметным. Хоть это и нелегко: мужества требует.

– А уж эмиграция вся радостно кинулась смотреть на него: наконец-то появилась такая фигура! – добавил Вайль.

Потом удалось сделать русскую газету, выпустить книги – Сергей явно в кумиры выходил. Причем все дела его и сюжеты были заквашены на горькой усмешке, за которую так и полюбили его, – она и в «совке» была единственным спасением, и тут.

Вдруг вспомнил: я перехожу Инженерную улицу, навстречу идут два красавца: изящный – Толя Найман, огромный – Сережа Довлатов. Лето, тепло… Левой мощной рукой Сергей небрежно катит крохотное креслице с младенцем.

– Привет!

– Привет! Ты куда?

– В Летний сад.

– А я на Зимний стадион!

И расходимся, довольные собой, и друг другом, и разговором, мелькнувшим коротко, но почему-то оставшимся.

И вот – Америка. Шершавым был здешний его путь! Ближайшие друзья и помощники, Генис и Вайль, сами были парни не промах, «звериный оскал капитализма» брали на вооружение всерьез – но и Довлатов был крут. Что скрывать – Довлатов обращался с людьми скорее как с подсобным материалом. Ася, первая его жена, писала о том, скольких он обманул, обошел, использовал, выставил дураком. И главное – переписал их жизнь по-своему, как надо было ради «красного словца», не пожалел ни отца, ни брата, ни свою «свиту». И правильно сделал. И кому теперь объяснять, что Коля, скажем, Бакин, вовсе не напивался так часто и в милицию не попадал? Кто теперь услышит его? Все навеки теперь – как в книгах Довлатова. Хотя – когда он уминал в книги «материал», кости и судьбы трещали. Но зато получились шедевры. И советовать ему, как надо было иначе, все равно что к дирижеру приставать. И какое теперь кому дело, сколько раз Вайль и Генис теснили Довлатова на той же «Свободе» и как он на это им отвечал? На олимпе они – друзья, и это и есть высшая правда. Так же как, надеюсь, и в моей с ними дружбе. Их статья «Кванты истины» про меня до сих пор в сердце – а как мы иногда «забывали друзей» в хитрых московских тусовках… то – кого сейчас интересуют строительные леса?

В коридоре редакции «Свободы» вся стена была завешана вырезками-некрологами, статьями о Сергее – на разных языках, но в основном – на русском. И тут Довлатов был точен: то были годы, когда новый русский гений должен был появиться именно в эмиграции, и не в застойном Союзе, а вопреки ему. Как раз так поворачивала история, и Довлатов стал исторической личностью: только тогда о писателе узнают все. Там же висели его рисунки – скорее, карикатуры, такие же острые и беспощадные, как и его рассказы. Башня Кремля со звездой, а вокруг нее вьются маленькие медведи с крылышками. Разгадка этой шарады – «Рой Медведев», знаменитый прогрессивный деятель той поры. Нарывается Серега! На грани работает! – подумал я о нем как о живом. Рисунок этот, по-моему, так нигде и не появился – новые лидеры насмешек не выносили в той же степени, что и старые. Беспощаден он был ко всем. «После коммунистов я больше всего не люблю антикоммунистов», – сказал он.

Генис и Вайль повели меня в студию, где я минут за двадцать рассказал радиослушателям все, что знал и думал. Стало как-то сухо во рту, и мы резко рванули через Бродвей в «валютный» (так и хотелось его тогда назвать) магазин «Ликьор», ассортимент в котором одним ликером вовсе не ограничивался. Портфели буквально разбухли от виски, джина, текилы… И мы выпили это в редакции. «По-нашему, по-водолазному», как любил тогда формулировать я. И мы еще где-то пили и гуляли, в общем, капиталистический рай был мне представлен в полном объеме.

Потом они заботливо усадили меня в автобус с четырехзначным номером, который помчал через какие-то заросли, мелькали и пальмы.

– Все! Потерялся! Пропал! – душил меня пьяный ужас.

Вдруг гигант-негр – водитель взял меня за плечо и повел к выходу. Вот она, месть угнетенного народа! И почему-то мне она достается в первый же день!

Дружеским толчком я был выпихнут из автобуса и оказался в объятьях моего друга писателя Игоря Ефимова. Выходит, Генис и Вайль позаботились обо мне, сказали водителю мою остановку и даже позвонили Игорю! Не дали пропасть! Слезы умиления душили меня.

Генис и Вайль рассказали мне, как умер Сережа – захлебнулся рвотой в скорой помощи, из которой не брали его ни в одну больницу, поскольку не было у него оформленной страховки: он работал и жил на пределе сил, и на мелочи его уже не хватало. Кровь – единственные чернила, которые не выцветают долго.

Встреча моя с читателями прошла в Русском центре, в роскошном помещении, которое, как я теперь понимаю, они снимали. А я-то тогда наивно думал, что так они тут живут, что так нас тут любят! Встречу вели Генис и Вайль, объясняя собравшимся, кто к ним пришел.

Публика, как я и предполагал, делилась на три категории. Первая – старая эмиграция: синие гусары, желтые кирасиры, пришедшие глянуть на меня, чтобы еще раз содрогнуться, увидев, что сделали с Россией большевики. Их дряхлые аристократические лица, поношенные фраки видны были в середине зала. Первые ряды занимали братья-демократы: поношенные свитера, клочковатые бороды. Свои парни, доценты и кандидаты, оказавшиеся здесь. Их, конечно, интересую не я, а как там перестройка у нас – правильно ли развивается, по-прежнему ли молодцом держится Собчак. Вопросы их, я чувствую, будут мне обидны: при чем здесь я-то?

А в конце зала было несколько лиц, которые вообще у меня вызвали недоумение: какие-то молодые красавицы и красавцы, явно случайно зашедшие сюда – неужто им, с их-то красотой, некуда больше в этом городе податься? Впрочем, к такому я привык: в сотнях разных аудиторий, библиотеках, цехах, уголках отдыха начинал с того же. И обычно удавалось народ расшевелить. Единственная разница – вместо желтых кирасир были красные пенсионеры, но уверен я, ни те, ни другие не хуже. Справился! Даже не было ни одного вопроса газетного уровня – сумел слушателей за собой увлечь рассказом о том, как странно я однажды ехал из Москвы в Петербург. Размякли! И даже красавцы, он и она, подошли, растроганные. И сказали вот что:

– Вы знаете, когда мы уезжали сюда из Харькова, всю библиотеку мы взять не могли – но ваши книги мы взяли!

Вышел я счастливый, распаренный… словно не в Нью-Йорке выступал, а в Тихвине – потом только увидал небоскреб, вспомнил, где я. А какая разница?

Неудачник Довлатов победил всех московских «удачников» – нищенская питерская закалка покрепче будет!

И вот я прохожу по Кузнечному и слышу у книжных лотков:

– Гляди – у Сереги новая книжка вышла!

Фамилия не уточняется – все понимают и так.

Я знал нескольких замечательных писателей и поэтов – и все они были удивительными людьми! Чем же еще писать, как не душой? Вспоминаю международный писательский круиз по суровой Балтике. Оказавшись вдруг в одиночестве, под холодным дождем, я грустно гулял по верхней палубе, вглядываясь в бесконечную тьму. Зачем ты здесь? Кому ты нужен? Вдруг я увидел, что издалека, по мокрой сверкающей палубе, ко мне бежит человек. Когда он подбежал, я увидел, что это Саша Кушнер, замечательный петербургский поэт. Он протер круглые очки, потом сорвал кепку. С головы его буквально повалил пар!

– Ну наконец-то! – проговорил он. – Куда ты пропал? Всюду тебя ищу! Я там с одним шведом разговаривал – он хочет с тобой познакомиться, насчет перевода твоих книг!

– Спасибо, Саша! – я обнял его под дождем. Жизнь уже не казалось мне пустой и бессмысленной. Какая же пустота – когда есть такие люди!

Я не помню, что было потом, не помню никакого шведа… или он все же был? Но всегда буду помнить Сашино волнение, азарт, его страстное желание помочь, не жалея сил. Кто-нибудь другой, более молодой, стал бы так бегать в качку по кораблю? Другие так не волнуются… поэтому они не поэты.

Однажды мы с Кушнером и примкнувшим к нему стихотворцем «новой волны» гуляли по Вашингтону. Был сентябрь, и стояла невыносимая жара. После того как мы три дня парились на какой-то нелепой конференции, созванной, как неожиданно выяснилось, каким-то местным проповедником, пропагандирующим что-то эзотерическое, я вдруг почувствовал свою вину перед моими коллегами: хотя и не я их сюда приглашал… но все-таки надо попытаться что-то сделать. Вашингтон оказался однообразным, с домами в духе наших пятидесятых, причем чуть в стороне от исторического центра улицы не имеют уже названий, а лишь буквы и цифры… И – жара! Я хотел отыскать богемный вашингтонский пригород Джорджтаун, где, как я слышал, деревья и река. Точного пути я не знал – с моим убогим английским добиться я ничего не мог – знал только направление. Саша, конечно, понимал всю рисковость этого приглашения, но, однако, пошел: товарищ хочет сделать всем что-то хорошее, как же его не поддержать? Он, терпеливо улыбаясь, шел со мной по очередной раскаленной улице. Толпа на улицах становилась не богемной, а бомжовой… старик, скрючившись, спал в картонной коробке… Александр терпеливо шел рядом.

Зато уж наш молодой друг «оттягивался по полной». Он презирал мой маршрут с самого начала, как презирал почти всё, используя лишь высокомерные интонации… Ну как же: небожитель!

– Вы разве не понимаете, Александр Семенович, – говорил он, усмехаясь, – что Попов сочиняет очередной свой абсурдистский рассказ с нашим участием! Какой может быть тут Джорджтаун? – он с презрением огляделся.

– Ну… еще пару улиц пройдем? – обратился я к Саше.

– Конечно – почему ж нет? – спокойно отвечал он. И мы шли. Отнюдь не гигант от природы, навсегда сохранивший облик очкарика-отличника, он был спокоен и благожелателен, понимая – только так и создается что-то хорошее. А наш спутник… он тоже шел с нами – но лишь чтобы доказать нелепость моих усилий и торжество своего высокомерного скепсиса. Как-то наглядно все проступило: кто будет всегда любим читателями, а кто – никогда. Тщетны попытки обойтись без души, без любви к людям и желания помочь – и никакие модные выкрутасы тут не помогут. Получишь столько же, сколько отдашь. И если и будешь почитаем – то только среди таких же, как ты! А мы с Сашей нашли Джорджтаун – хотя пота пролили немало. И вот – речная свежесть после каменной раскаленной духоты, склонившиеся к воде ивы, прелестные маленькие домики, увитые плющом. Наш спутник умолк… а что вообще тут можно сказать? Ты никого не обманешь…

Руководитель нашей поездки в Лондон, «литературовед в штатском», как шутили тогда, оказался, как и все, человеком не без слабостей. «Зайди ко мне!» – буркнул он после зарубежного завтрака. Я похолодел. Но зашел. Он вынул из чемодана бутылку водки, разлил по стаканам: «Давай!»

«Проверяет!» – мелькнула мысль. Но проверку я выдержал – и до номера, а потом и до автобуса дополз, а наш бдительный руководитель в этот день не появился нигде. «Видно, думает о нас!» – шутили в автобусе. Дух вольнолюбия и легкомыслия охватил всех… Стоп! Конечно, был и стукач. Мы все его легко вычислили. И, как ни странно, – именно по дерзости высказываний, доступной лишь ему. Нормальный человек антисоветский анекдот не станет рассказывать, тем более – за границей, а тем более – при всех. Прокололся. Упился дарованной ему по службе свободой. «Стукач-романтик!» – так мы ласково называли его. Несмотря на то, что он довольно сильно хромал, он бежал на всех экскурсиях впереди нас.

– Смотрите, смотрите! Это божественно! – восклицал он, вздымая руки перед очередным мировым шедевром, с восторгом вполне искренним. Он действительно это любил! За это и заплатил, видимо, «службой», обязывающей знать про нас все. Но зато – у его ног был мир. В первый день мы посетили все самое прекрасное в Лондоне: Национальную галерею, Биг-Бен, Парламент, Тауэр, Трафальгар-сквер… И были, конечно, в восторге!.. Но не в такой степени, как он. «Где-то наш романтик задерживается?» – шутили мы, когда он опаздывал на обед. И вот он вбегал, хромая, – счастливый, восторженно рассказывал, где он сейчас был и где мы тоже обязаны были побывать, причем восторг его был абсолютно искренним! Даже как-то неловко чувствовали мы себя, не разделяя его энтузиазма. Поздним уже вечером, когда мы с моим другом, вытянув усталые ноги, расслаблялись в номере, к нам вдруг, коротко постучав, вбежал наш «романтик». «Что вы делаете?!» – возмущенно воскликнул он. «А что – нельзя?» – с вызовом проговорил мой друг, человек злобноватый. «Это преступление!» – вскидывая руки, прокричал гость. «Ну, такое уж преступление!» – пробормотал я, но бутылку все же убрал. Но, оказывается, мы не так его поняли. «Это преступление – ночью в Лондоне сидеть в номере! – вскричал он. – Я покажу вам все!» – «Такое, за что тебя лишат визы навсегда! – сказал мне мой друг. – Сиди!» Но я не мог не поддержать энтузиазм столь искренний и пошел. Оказалось – почти на верную гибель. Мы, с заранее восхищенным чем-то стукачом, хромали через весь Лондон. Я, чтобы мне не было неловко, показывал, что я тоже хромаю. Где-то в подвалах Сохо мы смотрели с нашим романтиком эротический фильм. Зал был заполнен в основном уроженцами Африки, которые, не смотря (в буквальном смысле этого слова) на происходящее на экране, громко храпели. В восторге был только он. «Ну – ты понял? – с горящим взглядом произнес он, когда мы вышли. – Ну признайся – тебе понравилось!» – умоляюще произнес он. «Скажу, как же!» – подумал я. Провокация, компромат? Не без этого. Ясное дело, что-то он должен же был написать в отчете! Но, может быть, сообщит, что мы смотрели с ним мультики? Спокойней обоим.

Но он явно искал не покоя, а бури – и сделал-таки некоторое время спустя отчаянный шаг: пошел ва-банк, и был схвачен на границе при попытке провезти искусственный член, в те года запрещенный, который к тому же оказался краденым, без чека. «Вы что, не понимаете, что я это сделал специально!» – надменно говорил он потом. Мы подвиг тот оценили. Хотя мог бы и как-то иначе выразить свой протест режиму… Но это уже придирки. Что-то трепетное было в нем, безусловно.

Открытие Дней литературы в Калининградской области было торжественным: в Кафедральном соборе, рядом с могилой Канта. И это правильно. В этом нашем регионе, отделенном от «большой России» Эстонией, Латвией и Литвой, праздники русской литературы необходимы, и спасибо Министерству культуры области, библиотекам, председателю Союза писателей Калининградской области Борису Бартфельду за то, что они регулярно их проводят. И за то, что пригласили в этот раз писателей из Петербурга: поэта Галину Илюхину и меня, прозаика Валерия Попова.

Оправдаем ли надежды, хотя бы свои собственные, «прозвучим» ли тут? Много лет назад, в 1988 году, в калининградском Литературном театре, работавшем тогда во Дворце культуры моряков, сделали спектакль по моему рассказу «Две поездки в Москву» – о страстной любви. Спектакль впечатлил всех, в том числе и актеров; исполнители ролей влюбленных – Ирина Кирпиченкова и Виталий Писаревский – влюбились настолько страстно, что даже поженились. Теперь уже, конечно, на такое воздействие на слушателей я не надеюсь – но, может быть, осталась здесь хоть какая-то тень того счастья?

Осталась! На первое мое выступление в Областную научную библиотеку пришли и Ирина, теперь Писаревская, и актеры Литературного театра, который до сих пор существует, и их друзья, и друзья их друзей, и новый руководитель театра Александр Смирнов, и просто читатели с моими книгами в руках, незнакомые с актерами… или все тут друг друга знают? Ощущение дружной, веселой компании бодрило и радовало: все-таки это я на этот раз их собрал и развеселил! Всю жизнь прожил так, чтобы было о чем рассказать и, главное – чем развеселить людей, переворачивая все застоявшееся, неоднократно разбивая при этом лоб. Как оказалось – не зря. Радовался и я: не иссякли силы еще, наоборот, множатся при таких читателях! Вот что я вынес из этой поездки. Спасибо этой земле!

Другие литературные встречи проходили (для меня) не столь феерично, но это меня уже не расстраивало. «Кубок славы» перешел к моим коллегам – поэтам Галине Илюхиной и Борису Бартфельду. Конечно, поэтов воспринимают лучше, и это естественно: они пишут короче и ярче, – так утешал себя я. Но бился, как лев, и «градус общения» не понижал.

Еще один успех ждал меня на выступлении в библиотеке города Пионерска – может быть, не такой уже шумный, скорее локальный, но очень существенный для меня. Строгий, подтянутый мужчина с черными усами после выступления, когда мы уже пили со слушателями чай, вдруг решительно поставил свой стул рядом с моим. «Сейчас будет разгром!» – подумал я. И не ошибся. Но разгром этот был приятный. Почему? Да потому что на «моем поле»!

– Здравствуйте! Меня зовут Александр! – энергично заговорил он. – Вот вы рассказывали тут, что ваш герой провалился под лед и вылез сухим и даже с лещом в руках, потому что воду из-подо льда откачали.

– Не верите? – грустно проговорил я.

Редко встречаешь единомышленников.

– Почему это?! – его черный ус даже дернулся от возмущения. – У меня тоже было такое, только круче!

«Ура! – возликовал я. – Живы мои герои и даже, похоже, преуспевают, судя по цветущему виду моего собеседника!»

– И как было?

– Все просто! – его уверенный тон взбадривал и меня. – Гулял по Куршской косе, вышел на лед залива, а вода как раз с отливом ушла, и я, естественно, провалился!

В моих рассказах живет! Что может быть лучше для писателя! Но будем скромнее: живет он, а я пишу.

– Ну, и как? Вытащили леща? – спросил я с некоторой ревностью.

Переплюнуть хочет меня!

– Нет. Леща не вытащил, – вздохнул он.

«То-то! – внутренне восторжествовал я. – Не лезь вперед батьки!»

Но я напрасно поверил в его скромность!

– Лещей не было, – проговорил он. – Зато там зайцев было полно! Взял парочку.

– Зайцев? Подо льдом?! – он изумил даже меня, «мастера чудес»! – Что они делают там?

– Ну, как – что? – снисходительно пояснил он. – Кормятся!

– Подо льдом? Но чем, чем?!

– Ну, как – чем? – неторопливо проговорил он, явно растягивая миг своего превосходства. – Подо льдом много чего… Например, вкуснейшие водоросли!

Он торжествовал. Переиграл «гроссмейстера», зная о жизни больше, чем он! Впрочем, и я духом не пал – напротив, возликовал: мои рассказы живут и побеждают, и даже меня!

– Александр! – вскричал я. – Давайте не расставаться – и вместе писать!

Хотя сидячая жизнь, я понял, не для него.

– У меня таких историй полно! – гордо проговорил он. – Но у меня нет времени. Я плавал на СРТ, среднем рыболовном траулере, а теперь я – риелтор! Успехов!

Он до подбородка застегнул молнию своей элегантной куртки и, крепко пожав мне руку, ушел.

Вот всегда так: у кого есть впечатления, тому некогда писать, а у кого есть время писать – мало впечатлений. Ушел мой герой буквально из рук. Но от меня не уйдешь! И вот я пишу о нем и ликую. Свое я получил, заряд вдохновения ухватил и запас уверенности: правильно я пишу, в народном стиле. Так и продолжу.

Мелькали чудесные прибалтийские места. Здесь даже новые дома строят похожими на старинные. Как, например, новый Дом творчества писателей, созданный усилиями Бориса Бартфельда в Светлогорске на берегу моря, дарящего свежее дыхание – и вдохновение. Отдохнуть хочу! Даже мобилу отключил.

Давно я не встречал людей, столь увлеченных, как он, – и особенно краем, где живет. И сколько он делает для того, чтобы этот край процветал! Есть даже экспонаты музеев – его подарки. Внешне сдержанный, он полон страстей. Например, я сказал:

– Меня только расстроило, что пляж отгорожен от моря вбитыми сваями: неудобно купаться…

Борис тут же горячо вступился за свою «малую родину»:

– Сваи эти держат песок – чтобы пляж не унесло! К лету они увязнут полностью, а если верхушки останутся, их спилят! Идеальный будет пляж.

Ну конечно. А какой же еще? Да потому и не встречал, что из дома не выходил. А только вышел – и вот они!

Многого я ждал от этой короткой поездки – все свои мечты хотелось исполнить – наверное, потому как я знал, что мало хорошего ждет меня дома. Тянул… не время, время идет четко – а вытягивал впечатления из всего вокруг, чтобы запастись положительными эмоциями на тяжелую зиму. Долго ходил по идеальному светлогорскому пляжу, вдыхал морской воздух: еще, еще! Что-то надо еще увезти про запас, чтобы сил хватило. Кто тут их тебе поднесет? Нашел изумительную корягу, похожую на меня, с торчащим носом и подбородком и страстно выкинутой вперед рукой с костлявыми, просящими пальцами – еще, еще! Словно прощался с жизнью – такое ощущение. Ходил с этой корягой по нижнему променаду, прямо по песку. Наверху был еще один променад, асфальтовый, к нему поднимались лестницы. Но поднимешься – значит, пора уходить; похожу на прощанье по кромке, отскакивая от волн. Палка-автопортрет давала гениальную тень в заходящем солнце – нос, подбородок, рука вытягивалась еще выразительнее и отчаяннее. Взять эту корягу с собой? Не пропустят. «Угрожая корягой, пытался угнать самолет». От ходьбы у моря дышалось остро и сладко. Ну, коряга моя любимая – прощай!

Бросил ее на песок, отошел метров сто. И стало жалко. Она так надеялась через меня выбиться в люди! Бывает иногда такая острая жалость к предметам, брошенным тобой. Рванулся назад искать, но вода прибывала, и ее унесло, только рука торчала, молила о помощи! Прилив, что ли? А ты думал как? В честь тебя отменят? Вода уже заливает ботинки. Все наверх. Метался по верхнему променаду, любуясь закатом. Неужели всё? Не может быть! Я ведь завтра же уезжаю! Все-таки надо бы взять корягу: такого сходства характеров вряд ли еще кто добьется, давно не наблюдал. Но – всего не унесешь. Только – чувства.

Но должна же природа подарить мне еще что-нибудь на прощанье? Тебе? Безусловно! Чтобы навсегда запомнился этот день! Ты словно с жизнью прощаешься… Что такое? Из носа уже капало – но я не уходил.

И – произошло! На край воды вдруг слетелись утки, весело галдя. Их и ждал! С детства я почему-то обожаю уток, хотя вблизи вижу их редко. До сих про горжусь той карандашной уточкой размером с тетрадную клеточку, которую я «намазал» тупым карандашом, когда другие рисовали танки и самолеты. Понимал, что бросаю вызов (хотя и слов-то таких не знал), но уточку учителю сдал. Первое мое «выступление». И я им горжусь. Это – я. Конечно, за эти годы разросся, но суть – та же!

Теперь они ко мне прилетают из разных мест: и стеклянная – из Венеции, и сплошь из зернышек – из Германии… Отовсюду почти. Плыву на них через жизнь. Теперь и эти – мои. Кричат в последних лучах, скоро – тьма. Что же привлекло их? Тщательно вглядывался сквозь слезы (от ветра). В песок были вдавлены веточки, с листьями и семенами, и вот поднялись приливом – и уткам легче. И мне.

13

Прошло уже десять лет, как отец переехал. После воссоединения с ним в соседних комнатках пишем, соревнуясь. Иногда он, человек горячий, выскакивает из своей комнатки с каким-то жгучим вопросом:

– Я вот про селекцию все время пишу. А вот ты про что пишешь все время, не выходя из комнаты, – не пойму?

И просто весь дрожит от азарта. Сейчас «уроет» меня! Но я – его сын и словом тоже владею.

– Как – про что? – удивленно говорю я. – Ты – про селекцию…

– Ну?! – восклицает он.

– А я – про все остальное! Включая тебя.

Яростно исчезает. Размялся. И пишет весь день. А я, увы, нет.

Динамично проходит обед. Выходит сияющий и обязательно с какой-то безумной идеей, которую все тут же должны исполнять.

– Не пойму, как так можно жить! – поев горячих щей, но не раньше, возмущается он.

– Как, папа? – спрашиваю спокойно.

Вывести меня из терпенья ему не удастся, закалка есть.

– Вот – столовая, кухня…

– Так…

– И рядом сортир! Кто ж так живет?!

Сияет. Положил меня на лопатки.

– Мы живем. Ну давай, пап, перенесем. Годик потерпишь?

– Ско-олько?! – дико морщится.

– Год! Ведь стояк надо переносить, весь дом перестраивать.

Пауза. Усмехается:

– …Чего там на второе-то у тебя?.. Ну, ты и фрукт! – усмехается, прикончив второе.

– Фрукт с твоего дерева, батя!

Вот так и живем. Дико тоскует по работе на полях, где так был востребован!.. И всю застоявшуюся энергию обрушивает на нас. К счастью – и на аспирантов Всесоюзного института растениеводства: те выходят от него покачиваясь и держась за сердце. А он появляется довольный.

– Слушай… мы обедали – нет?

Так протекает наша жизнь.

– Ты с Настей и Нонной что-то думаешь делать? – вдруг вскидывает голову, глаза горят.

– Что, отец?

– Вчера вернулся с прогулки, вижу – обе на кухне сидят.

– И что?

– И обе – никакие. Еще два часа дня. Что это?

– Это беда, отец, – говорю спокойно.

– Да? – усмехается. – А ты сам во сколько вчера пришел?

– Их проблема – это другое, отец!

– А для тебя все другое! – говорит, торжествуя. – Кроме… не пойму чего. Впрочем, догадываюсь!

И это, как я понимаю по веселому его взгляду, – не работа… Хорошо, что на их селекционной станции не выращивают розги.

– Ты сам такой, отец, – нападаю я.

– Какой? – морщится он.

– Скользкий! Обвиняешь других, а сам…

– Что – сам? – гордо выпячивает грудь. – Я шестерых аспирантов воспитываю! И ты наблюдаешь это! А ты… баб двух не можешь воспитать!

– Одна из них, между прочим, – внучка твоя!

Но тут появляются новые аспиранты, и он всю свою ярость изливает на них. Впрочем, по тому, что слышу, – за дело! Гигант!

– Ну и что? Подает кто-то надежды? – интересуюсь я.

Хмуро молчит. Если и признаёт кого-то, то с неохотой.

– А я – подаю? – спрашиваю.

– Подаешь… да все никак не подашь!

Жестокий удар. Придется ответить.

– Стоп, отец. Раз уж пошел такой разговор, об ответственности.

– Что еще?! – уже в своих мыслях.

Я, похоже, уже не интересую его. Но сейчас я заинтересую его.

– Вот стоит телефон.

– И что?

– И ты ни разу за все годы, что у меня живешь, не позвонил маме. Своей жене, хоть и первой… но с которой ты стал ученым, вырастил детей.

Тяжелое молчание.

– Звони сейчас!

Миг моего торжества.

– Ладно… подумаю! – бурчит он.

И мы расходимся… но как дуэлянты, жаждая выстрела… никаких проблем не решив. И, собравшись, он снова выскакивает:

– Ненавижу, как ты по телефону говоришь!

– Как?

– На второй минуте: «Обдумаем!» Это значит: пора заканчивать. На третьей: «Обнимаю» – и вешаешь трубку.

– А ты – не так?

Переживаю я за наше семейство. Возвращаться – боюсь. Особенно почему-то сейчас… многое там накипело! Медленно поворачивая ключ, вхожу бесшумно, даже, я бы сказал, воровато, чтобы проблемы не задавили сразу и было можно вздохнуть, сидя на стуле в прихожей и надеясь на лучшее. «В свой дом имею право входить и воровато!» – есть такая присказка у меня, спасающая. Но ненадолго…

Странно. На этот раз тихо. Ни звонких девичьих голосов, ни глухого мужского. Беда! Распахиваю дверь в «девичью». Никого. Но беспорядок, конечно, дикий, как уж повелось… но какой-то еще «более больший», как мы шутили с друзьями всю жизнь. И вот – дошутились.

Через проходной мой кабинетик – к отцу, и уже заранее чувствую – есть! Успел! В смысле – он. Сделать. Что-то непоправимое. Протяжно скрипит его дверь. Помню, отец, сверкая глазами, требовал смазки, потом забыл… точнее, оглох. Голова опущена. Лысина сияет. Но сам – нет. Молчит. Обычно он начинал, по старшинству. Что же случилось?

– Ты холодный человек! – грозно тычет в меня пальцем.

– Но это и помогает мне все выдерживать. Ты, горячий… Что натворил?

Пауза.

– Я выгнал их… к чертовой матери!

Из моего дома. В котором хозяин – я.

– Да. Нахозяйничал! – произношу.

И я ухожу на кухню, чтобы набраться сил. Хотя здесь их не наберешься. Грязь – непролазная, и это тоже – на мне! Нету их! И его выгнать, что ли? Раскомандовался! Но тогда – вакуум. Иду в его кабинет. Он сидит за столом, облепив свою огромную лысую голову пальцами. Сажусь. Молчим.

– Ладно, – поднимает глаза, блеснувши слезой. – Нонна пусть возвращается. Она хороший человек.

– А Настя? – вынужден сказать я.

Он опять в бешенстве.

– А Настя… пусть с парнем своим живет.

– Где?

– В Петергофе… Они там умерли все… Родители Нонны, – добавляет нетерпеливо.

– Ну, и что здесь радостного? – спрашиваю я, имея в виду не только смерть родителей Нонны, но и все происходящее с нами.

Задумывается – и вдруг снова вскидывается:

– Парень мне понравился! Помогает ей…

– Смотря в чем.

И мы опять умолкаем. Потом на кухне пьем чай, черпая силы в нем. Потом батя подходит ко мне и, потрепав мои жидкие космы, произносит жалостливую фразу:

– Эх, товарищ Микитин! И ты, видно, горя немало видал. Да!

– Что «да»? – вздрагиваю я.

Он, мучительно сморщившись, щелкает пальцами, вспоминает.

– Это… Заходил твой друг.

– Какой?

– Впервые его вижу. Нахал! Что-то требовал от меня, попрекал чем-то…

Фека! После освобождения за много лет – впервые! Что-то чрезвычайное. Сердце сжимается в смутном предчувствии.

– С лестницы его спустил!

Разгулялся батя.

– Да он зарезать тебя мог запросто!

– Что-о?

Сейчас и меня с лестницы спустит.

– Всё? – с надеждой спрашиваю.

Продолжает морщиться, щелкать.

– Это… Ольга звонила!

– Понимаю… Моя сестра. Твоя дочь. И что сказала?

– Алевтина померла! – выпаливает он.

Так они и не встретились в этом доме! И виноват я. Мало старался. И вот – еду в Москву, где уже нет мамы… но еще можно увидеть ее. Тени на столике появлялись при подъезде к большой станции. Замирали на некоторое время. И снова двигались. И таяли, как и свет за окном.

Я же звал маму ко мне!

– Что ж ты не приезжаешь? Мы тебя ждем…

– Но мою комнату, я слышала, кто-то занял?

– Вот и помиритесь! Вы теперь оба… свободны!

– Это смотря кто! – обижалась мама.

Она-то свою внучку вырастила! А он (правда, другую) выгнал… И что создал? – это я уже думаю мамину мысль.

Помню последнюю нашу встречу:

– Фека таким франтом явился: Алевтина Васильевна! Любые лекарства!

– Ну и что?

Неужели не о чем больше поговорить?

– А-а! Те же самые, что в аптеке! – мама смеялась.

И когда провожала меня – улыбка еще цвела на ее губах.

Неужели Фека появится на похоронах? После своей отсидки он как-то не возникал – и вдруг объявится сразу на похоронах моей матери? Не слишком ли круто? И, я уверен, будет вести себя, как один из близких, лезть в первый ряд! Да никто из наших и не знает его. Изумятся: «А кто это?» И мне придется сбивчиво объяснять!.. Появился!

Мамин портрет стоял самый мой любимый: она, молодая, красивая, легко держит большой сноп на руках. «Настоящий символ Родины», как говорили льстецы, и правильно говорили. Невыносимо было смотреть на нее, высохшую… и на нее же, цветущую! Ну что ж это такое – жизнь?! Я, как и всюду, приехал загодя… Считаю величайшим хамством – опаздывать. И особенно здесь. Постоял, но долго не выдержал. Выскочил и бегал по территории – незанятых мест тут еще полно. И рыдал. Вот так – на бегу, в отдалении, да еще под дождем – в самый раз.

Молил: хоть бы Фека не приезжал. И понимал: мама бы огорчилась!

И – вот он вышагнул из машины. Траурное пальто до земли. Пошил специально, в дорогом ателье? Седая прядь. Видимо, появилась она, столь эффектная, именно сейчас. Скорбно-величественно со всеми раскланивался (несмотря на удивленные взоры: «а кто это?»), пользуясь тем, что с похорон не принято выгонять.

Потом мы сидели в кафе, и Оля принесла мамин портрет, и мама поглядывала на нас с Фекой, оказавшихся рядом, но якобы незнакомых: «Вы что – поссорились? А кто же тебе, Валерий, будет теперь помогать?!»

«А ты не помнишь, мама, как мы помогали ему?»

– Ну что? – повернулся я к Феке. – Поехали… уроки учить?

Отвлек его – а то он собирался уже говорить первый тост.

Первый тост он все же сказал, но не здесь. Поехали мы с ним уже не на «убитую» улицу Шкапина, а на уютный скромный Васильевский, где, помнится, мой любимый Обломов коротал свои последние годы. Но мой нелюбимый Фека ничего не коротал, был крут. Сменил жилье на престижное!

– Заходь! – сделал широкий жест.

Уютнейший крохотный, чисто василеостровский домик, облезло-голубой. Полутораэтажный, я бы сказал. Первый этаж осел, второй – с нормальными окнами, и над ними – острая башенка со слуховым окном. Трогательнейший ампир, появившийся после победы над Наполеоном. И даже мороз был словно из других веков, и дым доставал белым столбом до лазурного неба – как на гравюрах! И как при прежних хозяевах! А нынешний – вот. Только что с похорон! И во всем параде. Пожалуй, что именно с ним, дураком, я бы и хотел сейчас оказаться!

В прихожей «стреляла» печь. Стол, правда, не струган. Творческая мастерская! – как обронил он. Что же он тут творит? Белая пыль и пересохшие (даже в горле запершило) изваяния, и в их числе – волнующие женские. Ого! Я глянул на появившуюся Нельку… Она! Так вот кто хозяйка. Увековечена уже. А Фека, как всегда, «на понтах». Или он уже скульптор? На вид – почтенный деятель искусств. Хорошо смотрится на фоне глиняных Дзержинских, Кибальчичей, Джугашвили.

– Лауреат государственных премий? – оглядевшись, спросил Феку.

– Академик! – гордо Фека произнес.

– Покойный, – мрачно уточнила хозяйка.

Фека поправил седую прядь.

– Между прочим, мы с кладбища, – надменно произнес.

– Оно и видно, – усмехнулась Нелька.

Никакого почтения к лже-академику. Впрочем, поставила грибки. Серебряные рюмки. Интеллигентный старинный дом… каких у настоящих интеллигентов почему-то не бывает никогда.

– Ну… за Алевтину Васильевну! – Фека поднял-таки первый тост.

Царил! У мамы моей на поминках! Но почему-то я был благодарен ему.

Мой сладкий сон был прерван их ссорой.

– Расселся тут… академик! Кукла ты!

– Михеич меня больше уважал. Ураганили.

– И как-то раз ты «позабыл» меня здесь. Теперь я – хозяйка, вдова. А ты… – она дрожала от ярости.

Знакомая ситуация!

– Стоп! – я встал между ними. Что-то кольнуло в сердце… Кольцо! Хотел маме его надеть как прощальный подарок. Но потом – постеснялся. Все-таки краденое! Мама бы не одобрила. Вытащил его.

– …Узнаете?

– Оно… – залопотал «академик» наш. – Точно – оно! Ты, что ли, и есть тот фраер… что из ломбарда его выкупил? И меня спас?

– Я.

– Ну… сильно! – Фека впервые зауважал. – И что? – он не хотел уже его из рук выпускать.

– Поскольку настоящий святой – я… Венчаю вас! Будьте счастливы! – произнес я.

И тут – знаменитейший Фекин финт ушами.

– Ну, нельзя же так… Надо же заявление написать. Потом ждать. Проверить, так сказать, чувства.

Но, поймав Нелькин взгляд, он забормотал:

– Да чё… Нам ли думать, красивым парням? Идет!

Недоучел я Нелькин характер! Вырвала у Феки кольцо. Повертела.

– Подделка! Рябой никогда ничего хорошего не продавал, – и вернула кольцо мне.

Разруха? Провал? Но для чего я тогда живу? Должен же сделать что-то? Я поднял кольцо вверх.

– Было – фальшивое. Но теперь, благодаря прожитой нами жизни и перенесенным страданиям, стало святым. На, Фека! И Неле на палец надень.

Его пальцы дрожали. А ее – нет.

– Горько-о! – завопил я.

И они жарко целовались, и вдруг Нелька обхватила меня рукой за шею и притянула к ним.

А я, оставив молодоженов, ночевал в прихожей черного хода, перед открытой печкой, шуруя кочергой, поддерживая пламя любви… Всеобщей!

Как сделать жизнь длиннее? С концом ее не ясно пока. Но можно сдвинуть начало! Нырнуть в забытые времена и чувства и погружаться все глубже – и за началом твоего сознания, к которому ты привык, откроется другое, более раннее. И можно идти и дальше, в изначальную тьму, и там будут вспышки-озарения, признаки жизни. Самое глубокое и волнующее – там! И твоя жизнь оказывается почти бесконечной – в ту сторону, забытую!

Я не знал еще никаких слов, а тем паче таких, как «тайна», «глубина», но уже чувствовал это, лежа пятикилограммовым кулечком в плетенной из прутьев коляске и глядя вверх, в бездну, в темноту. С ужасом, который потом как-то стерся, я чувствовал тогда, что эти чуть видные, слабо мерцающие звездочки и есть самое близкое, что находится в этом направлении, и никакой там опоры больше нет! Это я знал. Помню скрип, холод, вкусное мое дыхание с облачком пара, белые холмики. Зима. Неужели – первая в моей жизни? Помню скрипучий проезд вдоль дома с освещенными окнами, и уже – готовность к тому, что сейчас стена дома оборвется и наступит бескрайняя тьма. И откуда-то ощущение характера: погляжу – и не испугаюсь! Видал уже! Когда? Где-то там, в бесконечности, в которой ты существовал всегда. И этого чувства нельзя терять – иначе жизнь твоя окажется до обидного короткой.

И все сладкие телесные ощущения, которые потом мучают и услаждают нас, уже знакомы откуда-то. Есть уже и предощущение запретной сладости, та перехватывающая дыхание волна, которая несет тебя, переворачивая и крутя, по всей жизни – и лучшей волны нет. И все это уже есть в тебе – из других пространств, уходящих в бесконечность.

Я сижу в ванночке, в комнате у печки, и на фоне гаснущего окна темнеет большими листьями кривой фикус, и несколько темных человеческих фигур. Судя по тому, что я не чувствую никакого волнения, а лишь покой и уют, фигуры эти теплые, мягкие, ласковые, уже знакомые мне и дарящие удовольствие. Помню мутно-серую мыльную воду в серой звездчатой цинковой ванночке и тревожное ощущение остывания воды, ухода блаженства. Отчаяние – я не могу даже самым близким людям объяснить это: не могу еще говорить! И – помню ликование: мир внимателен и добр, меня любят в этом мире! Бултыхание струи кипятка, пар на окнах, грубовато-ласковое движение распаренной руки, сдвигающей мое слабое тельце в сторону от струи. Но я и сам весело двигаюсь туда-сюда, чтобы поймать горячую струю через подушку воды, найти точку, где обжигает, но еще можно терпеть – и именно там блаженство. И не начнешь ловить его тогда – не поймаешь и после.

Восторг поднимается во мне, и выплывает изнутри еще одно желание – более опасное и запретное, чем ожог кипятком, и оттого еще более заманчивое. Я как бы безразлично, но зорко слежу за перемещением темных фигур на фоне окна, и когда их расположение отчасти успокаивает меня (отчасти, но не совсем, элемент некоторой опасности необходим) – я решаюсь. Мои маленькие внутренности напрягаются, и струйка пузырьков, протискиваясь, ласково щекочет мою расплющенную дном ягодицу, потом ногу. И самый острый момент – пузырьки с легким бульканьем выходят на поверхность. Я не поднимаю глаз, но стараюсь понять – заметили? Да! Что-то ласково-насмешливое слышу я: меня не просто заметили, но и оценили мой озорной поступок и веселый характер. Как я мог тогда показать его иначе? Но показать спешил.

Но тут какая-то чужая фигура появляется в комнате, и все долго разговаривают с ней, позабыв обо мне. Остывает вода, и остывает счастье. Неужели так будет кончаться всё? Я чувствую неловкость от моей обнаженности, пытаюсь спрятаться, сникнуть в холодной мутной воде. Но тут снова все вспоминают меня, и, сойдясь вокруг ванны, вынимают меня, шумно плеща водой, и, держа на теплых больших руках, промокают, а потом трут большим колючим полотенцем, и снова – жар и восторг! Если не считать это сознательным существованием, выбросив за черту, – жизнь твоя сократится до трудового стажа. А это лишь часть жизни, самая простая. Не обрезай края, на которые падает тень небытия, – хотя они кажутся поначалу бесполезными и даже страшными, отпугивают неприкаянностью и неопределенностью. Но не выбрасывай их! Не укорачивай свою жизнь… до анкеты. Все главное было – до! И горе от твоей отдельности, от того, что ты один, отделенный непреодолимой преградой даже от тех, кто горячо любит тебя, – тоже проявляется сразу и очень сильно.

Я (видимо, убежав из яслей) стою на дне оврага, передо мной поднимается стена тускло блестящих, плотных, глянцевых листьев, а на недосягаемой (я это с грустью чувствую) высоте из стеклянной, с деревянными рамами террасы высунулась моя любимая бабушка и, озабоченно шевеля губами, скребет ложкой в кастрюле… сейчас выплеснет на меня? Сердце мое сжимается от горя – я не только не могу сейчас соединиться с ней, но даже крикнуть, что я здесь, – не имею права. Я не должен быть здесь! Первый опыт реальности, невозможности выполнения самых страстных желаний и – предощущение неизбежной вечной разлуки? Да.

Все самые важные вещи являются еще тогда, в раннем и как бы бессмысленном детстве, и тот, кто не запомнит их, отмахнется, – ничего не почувствует и потом.

И еще: зимний день – светлый, сверкающий. Уже через несколько лет. Замерзшие, сверкающие ледяными желтыми гранями окна. Что-то изменилось с тех пор в природе (и в жизни) – давно уже нет тех роскошно плетеных ледяных «пальмовых веток», сплошь покрывающих стекло. Сколько в этих узорах важного для тебя! Видишь, как с медленным поворотом земли «ледяные ветки» начинают все ярче сверкать, переливаться всеми гранями и цветами, наполняться солнцем, – и, ликуя, ощущаешь огромный, занимающий весь объем вокруг, смысл и его заботу о том, чтобы сердце твое наполнялось. Солнце греет все сильнее, нагревая даже твое лицо и руки. Узоры подтаивают, стекают каплями, и окно с нашей стороны затуманивается паром, покрывается мутной пленкой, на которой так приятно, звонко и упруго скрипя пальцем, рисовать все, что тебе хочется. Первое счастье творчества. И вначале, как всегда, портреты – мой и моей младшей сестры, круглые рожи с глазами и ртом, которые сразу же начинают «плакать», стекать. Но уже – не отчаяние, а упрямство ощущаешь в себе, стремление к совершенству: портреты, особенно плачущие, перестают нравиться, и, чувствуя безграничные возможности своей души, со скрипом, похожим на стон, стираешь подушечкой ладони родные «портреты» и страстно, горячо надышав «новое полотно», новый слой пара на стекле, рисуешь по новой. Утираешь сладкий пот и чувствуешь, что лучше не бывает. Разве это нужно забыть как бессмысленное?

Рядом со мной трудится моя младшая сестра. Уже ясен ее легкий, покладистый характер. Мы весело толкаемся, сопим – тесные, теплые отношения за общим увлекательным делом. Приятно, оказывается, быть с другим человеком, не тобой. Я замечаю вдруг, что сестра взяла откуда-то гвоздь и рисует тонкие линии, рисунок ее затейливее, в нем вмещается больше.

– А давай, – я заранее ликую от того, что скажу сейчас, – ты мне дай свой гвоздь – а я тебе дам свой палец!

Сестра смеется – мой первый благодарный слушатель (читатель). За окном – овраги, холмы и снова овраги – окраина Казани… время ощущения границ твоей души. И – границ твоего пространства.

Выходишь из парадной во двор – в другой мир, где ты еще не числишься… но должен «прописаться». Какой контраст с теплой теснотой дома! И главное, понимаю я, приступать надо немедленно, сейчас – со временем страх будет только увеличиваться. Пора! Ведь, наверное, и тут кого-то любят и слушают… Но, увы, не тебя. Надо – хотя бы приблизиться и понять. Я подхожу к тесной кучке ребят. Они сосредоточенно смотрят куда-то вверх и вдаль, и все видят что-то, недоступное мне. Я вглядываюсь до слез в горизонт и вот – тоже вижу! В желтых закатных лучах за далеким плоским холмом – крохотная черная заплатка. Воздушный змей, запущенный в эту немыслимую даль отсюда, с нашего неказистого утоптанного двора, каким-то гением, который стоит сейчас в этой толпе, скромно, ничем не выделяясь, но между пальцев его тугая натянутая нить, безграничная власть над всем видимым пространством вокруг, возможность ленивым шевелением пальца менять картину могучего заката. И он делает это – «заплатка» медленно ползет по желтизне (в этой медленности уверенная власть и сила… мурашки восторга у меня по спине). И – высший миг торжества – змей на мгновение закрывает последний тонкий луч заката – тьма опускается на двор, – и тут он небрежно выпускает солнце, поиграть напоследок. Бог! Отведя ненадолго глаза от бесконечности и быстро утерев слезы, я, наконец, понимаю – кто он: совсем неприметный, самый младший тут паренек, почтительно окруженный верзилами. Да! Слава жжет! Особенно – чужая. Я переживаю этот момент – и не могу пока что рассказать о нем. Но чувствую – должен. Он стоит того.

Рай должен быть, и как раз в начале, а не в конце, надо сразу наполниться силой и радостью. И хорошо, что мы уехали из Казани и те картины не омрачились ничем. Не укорачивай себе жизнь, не обрезай в испуге края. Там ты кажешься себе жалким и никому не нужным – но все самое важное происходило тогда.

Как давно я мечтал об этом – снова почувствовать лицом жар огня. Темно, пламя шумит, огонь просвечивает квадратом по краям железной дверки, отблески на стенах и потолке. Щурясь, мама открывает дверку, достает ухватом тяжелый горшок с пареной репой. Сладчайший запах, а репа рассыпчатая, несладкая. Но все это поддерживает мой восторг – мое главное дело еще впереди. Печка догорает, пора спать. Я специально уговорил маму поставить мою кровать в комнате с печкой, жалуясь, что везде зябну. И это, кстати, правда. Но не вся.

Мама уходит, поручив мне ответственнейшее дело: закрыть заслонку, но не слишком рано. Иначе – угар. Звякнув откинутой щеколдой, я открываю горячую дверку. В топке, во тьме, переливается огнями-точками город (много лет спустя я увидел такое с самолета). Я разбиваю город кочергой, он темнеет. Остаются только бегающие огоньки, мелькают и самые опасные, синенькие – это угарный газ. Надо дождаться, пока он уйдет в трубу, а огоньки догорят. Все! Пора задвигать наверху заслонку, чтобы не уходило в трубу тепло, защелкивать дверку… И спать.

Но тут-то и происходит самое-самое. Я бесшумно выгребаю из-под кровати бабушкины пузырьки от лекарств («Куда мои пузырьки пропадают?» – удивляется она). Синие, коричневые, зеленые (прятать зачем-то я их стал давно). В топке теперь зола – седая, пушистая и жаркая. По ней время от времени проходят какие-то волны света. Подержав в пальцах, опускаю в нее пузырьки, как парашютики. Плюх – исчезают. Закрываю со скрипом дверку. С колотящимся сердцем. Возможно, мама, засыпая, восхищается моей добросовестностью. Или, наоборот, волнуется: выстудит печку.

Скриплю пружинами матраса, сигнализирую ей: все сделано, ложусь спать! Закрываю глаза, вытягиваюсь, ощущаю жар, идущий от печки. Жар этот работает на меня! Все – энергия от солнца, и жар в дровах – тоже. Вселенная работает на меня! Блаженство и торжество. И теперь главное – не проспать, когда зола остынет и пузырьки можно будет нащупывать и вынимать. Мягкие! – вот в чем главное счастье! Кто видел мягкие пузырьки? Не говоря уже – трогал.

И вот начинает светать. Еле-еле. Волнуюсь… Рано? Второй уже раз их пеку. Пора! – что-то толкает меня. Спустить с кровати босые ноги, встать на колени на железный лист перед печкой. И бесшумно выставить на железо их. Обтрогал все… Быстро соображай, пока не застыли. У этого синего вздулся и размягчился бок – можно вытянуть нос, выколоть бабушкиной шпилькой точки-глаза. «Сторож!» – быстро называю его. Ставлю. А зеленый – сам просится, чтобы его крутили, закручивали, пока не застыл… Елка. А коричневый уже почти затвердел, можно вытянуть лишь горлышко, насколько успеешь, и поставить на бок… Бегемот. Откидываюсь. Вытираю пот. Выстраиваю мои первые творения в жизни на подоконник, любуюсь ими, просвеченными лучами восхода.

Мгновение! И скрипит пол. Мама встает. Сгребаю их с подоконника и – под кровать. «Ты чего под кроватью?» – «Чулок потерял!» – «А чего не спишь?»

Да какой уж тут сон! Разноцветные пузырьки в глазах!

Когда мы уезжали из Казани, я на рассвете простился с ними. И задвинул их под кровать. Навсегда?

Помню, как в Ленинграде уже мы жили летом над обрывом реки Славянки, возле Павловска. Мама работала на плодово-ягодной селекционной станции, у нее был выведен красивейший сорт: черная смородина под названием «Нарядная», с огромными кистями ягод. Но мама приносила не только ее, но и нежную малину, которую невозможно было пальцами брать, только ложечкой, и спелую вишню, сочащуюся. Когда мы, под взглядом счастливой мамы, весело соревнуясь, быстро съедали все, на клетчатых коробках, сплетенных из лыка, оставались отпечатки ягод.

Покинув молодых еще до рассвета, я ехал на брякающем троллейбусе через Неву. В начале Невского автобус остановился, от дома недалеко. Шел мимо «Палаццо Медичи» (точная копия) – бывший банк… Много чего было тут, теперь – отель. Огромные полукруглые окна, еще темные. И вдруг – сиянье! Над стильным баром, на длинных ниточках сияют мятые мои пузырьки! Вон зеленая елка, бордово-коричневый бегемот, синий сторож. Лишь жалкие копии, разумеется. Но я счастлив. Вот – результат. Жизнь прошла. Но не мимо!

И вот я дома. Спать уже ни к чему. Светает. Все тает.

14

Прошло еще двадцать лет. Кто-то сверлит мне голову! И я знаю – кто. Непрекращающийся евроремонт наверху. Но интеллигентно сверлит… делает паузы. Минуту. А то и две. Культурнейший человек сверлит!

Пора и нам за свое. Сначала – водные процедуры. Замена памперсов. К счастью – не мне. К несчастью – ей. Потом чай. Светский разговор.

– Тебе, Нонна, вообще уже нельзя пить. Особенно – чай. И есть. Ты уже не контролируешь себя!

– Ну, и не корми! – подняла гордый свой профиль.

– На памперсах разоримся!

– А что это? – холодно поинтересовалась.

– Это то, что ежеутренне меняю на тебе… не с лучшими ощущениями. И в чем ты сейчас.

– Спасибо, Венчик! – кротко произносит она…

И всё? Полное счастье? Можно, конечно, расстроить ее, а потом успокаивать. Зачем? Как говорил друг мой, алкаш, вне зависимости от того, что он видел, открывая глаза: «С добрым утром, дорогие товарищи!»

И спокойно, без эмоций, диктую план:

– Значит, так. Кроме завтрака – ничего не едим. И не пьем. Особенно вечером.

– Хорошо, – соглашается она. – Но ты, Веча, ешь, ешь… А я не буду!

Кивает головкой-огуречиком, уже почти без волос.

Что я, жлоб – есть один? Но – хочется. А она, терпеливо держится и не жалуется. Вот молодец. И мне становится ее жалко. И немножко себя.

– А давай – нажремся! В хорошем смысле этого слова! – вдруг говорю я.

Будем счастливы! Хоть недолго. И будь что будет – потом. Со всеми вытекающими последствиями. Но убирать уже легче: сам виноват!

Сходил к профессору Фельдману, посоветоваться по этому вопросу, а он вдруг обрадовал:

– Поздравляю вас! Вы имеете все самое лучшее, что только можете иметь в вашем возрасте!

Вдохновил. Всю жизнь я стремился к лучшему и вот, уже почти на финише, – достиг.

Ну, что? Новый ослепительный день?

За продуктами я хожу сам. Передвигаться – полезно. Зато вижу вполне конкретно, как постепенно разрушается жизнь. По крайней мере – моя. Исчезает ценное! Моя любимая кожаная сумка, с которой я блистал по странам и континентам, стала потертой кошелкой, и отскочил бегунок с молнии, и сумка распахнута. Жизнь нараспашку! И при этом – пуста.

К другу Ашоту пришел. Он тоже поизносился за десятилетия, бывший жгучий красавец. Но – как король в своем королевстве на троне сидел. Завидую ему. Протянул свою властную руку:

– Давай.

Помял, подергал.

– Извини, дорогой! Теперь уже не делают таких бегунков. Забирай свою сумку.

– На помойку?

Как всю мою жизнь?

– На видное место поставь. Память будет!

– А… новую молнию вшить? – задаю свой жалкий вопрос.

– Зачем? У тебя настоящая сталь! Таких молний больше не делают! Пластмассу хочешь поставить? Не позорься! Возьми!

И я гордо ухожу. За картошкой. И прихожу в среду.

– Должен огорчить тебя, дорогой! Нет таких бегунков во всем мире. Всюду смотрел. Забирай свою вещь. Снова заходи!

С тем же, видимо, результатом.

– Спасибо, друг!

На выступления сумку беру: вдруг дадут продуктами. Аудиторию не гружу. Короткие сценки, афоризмы.

«Ну, давай – поглядим друг другу в глаза! Но как ни старались – не смогли!»

Молчание в зале. Видимо, не поняли, что я уже начал выступать.

«Нес в сумке альбом Босха. В метро запарился – бросил шапочку в сумку. Открываю сумку дома… шапочки нет! Торопливо перелистываю альбом: кривоногий черт, который в Аду таранит железную лестницу, – в моей шапочке. Отдай шапочку, негодяй!»

Интеллектуалы чуть оживились… Два хлопка.

«Подвижен, как ртуть, и так же ядовит!»

Ноль хлопков. Шаг назад.

«Гостей будет много. И все люди крайне неприятные!»

Это – поняли!

«Почему хахали не выехали?»

Это одобрили. Но по глазам вижу: не поняли. «Не выехали» – когда их гонят или когда их зовут? Заспорили между собой. Ожил зал. Искусство – в массы!

«В ресторане стал отнимать у нее куриную ножку – разыгралась безобразная сцена!»

Мужчины оживились, женщины обиделись. Иногда, кстати, бывает наоборот.

«Вместо кофе с молоком принесли кофе с молотком».

Бывает. Похлопали.

«Оно настало. И всех достало».

Это – объединило весь зал. Единогласно!

«Приехали крали. И деньги украли. Но наши, советские, – все же не брали!»

Зал разделился. Овации – и свист.

«Вагон метро заполнился дымом. Все задыхались. На станции – подышали. И поехали дальше».

В зале переговаривались. Хотелось уже подвигаться.

«Нет, ты не будешь есть икру! Нет – буду! Сам с собой подрался у холодильника!»

Сдержанное одобрение.

«– Когда будешь? – Видимо, к вечеру. В общем – видимо или не видимо, но к вечеру буду».

Одобрили. Кто-то даже вернулся и сел.

«Водка прозрачная, и стаканы – прозрачные. Никто и не увидит, что мы пьем».

Успех.

«Крякнув, принял душ, гикнув, выпил чашечку кофе».

Ничего так.

«Дай дорыдать! А то ты сразу – банкет?»

Шепот пошел: «А что – фуршет будет?»

«Нага, но строга!»

Несколько женщин вышли. Пора кончать.

«Были бабочки белые, стали желтые. Загорели!»

Потеплело.

«Что такое, ё-моё! Не принять ли мумиё?»

Овации. Медициной интересуются.

И в заключение:

«Пр-роститутка!»

Зал замер в шоке.

«…Статуэтка. Восемнадцатый век. Восемьдесят тысяч евро! Только мы, художники, делаем мир драгоценным!»

Хлопали лишь интеллектуалы, точнее – один.

И – последнее, ударное:

«Нет ключа. Ча-ча-ча!»

Овации.

Шел мимо мастерской Ашота. Зайду – просто так.

И вдруг – праздник! Сбежались! Все!

– Мы так долго ждали! Переживали! Я бегунок твой достал, – сказал Ашот. – А адреса не знаю.

– А вот я!

Он надел бегунок – и молния ожила.

– Теперь молния эта драгоценная! – сказал я. – В ней все лучшее сошлось, что в нас есть! Я горд!

– Так и ходи! – сказал Ашот.

И хожу.

15

Вывесил первый пост про Ашота, получил массу лайков – и понеслось.

Просыпаюсь я теперь от гортанного и очень громкого женского голоса, разговаривающего по-узбекски. Женщина в белом халате и чепчике (у рабочего входа столовой), присев на корточки, говорит по мобильнику так громко, как они, наверно, привыкли в степи. Но не во дворе же старинного дома в центре Петербурга! Я бывал у них в махалле – это пространство, огороженное глинобитными стенами, где живет, как правило, многочисленный клан, а посторонние редко заходят. И уж во всяком случае не мешают хозяевам. Теперь такой махаллей сделался наш двор – исторический (какие люди здесь жили!)… и кто тут теперь «посторонний»? Я?

О, как я любил Ташкент и как мечтал туда приехать! И вдруг они стали приезжать к нам, целыми кланами, но почему-то без улыбок. Хотя и без злости. Мечтал о жарком Ташкенте – и вдруг он ожил под окнами, в моем холодном дворе.

Все же вышел во двор: дела… О которых мы, между прочим, не орем на весь двор, как некоторые! Вежливо (ленинградцы всегда славились вежливостью) обошел огромный живот нашего дворника Кемаля. Он даже не кивнул мне – занят был: властно указывал, где парковаться машинам, роскошным, явно не с нашего двора. Наконец, снисходительно мне кивнул. Его царство! А мне парковать, увы, нечего, интереса не представляю… Неужели будет такая же вражда, как в Европе? Но ведь у них были угнетенные, а у нас братский Союз! В Ташкенте спасся не только отец в голодные двадцатые, но и тетка моя, вырвавшись из блокады! И все превратилось в хлам, в отходы столовой, которые выносят в наш двор, не ведая о том, что здесь Грибоедов ходил и, видимо, Пушкин «Пиковую даму» тут вообразил… носят и носят во двор, переполняя баки, – и даже не интересуются, что было здесь прежде, до них?.. Мрачная рисуется статейка, не в моем стиле.

Я вошел в троллейбус. Может, здесь лучше, чем во дворе? Тут – как везде: молодежь тыкает пальцы в смартфоны, не поднимая голов. И только один, молодой узбек, замахал, позвал – и усадил вместо себя. Да – уступают только они. То ли смартфоны у них отстойные и не утонешь там совсем, с головой… то ли сохранилась еще у них душа и почтение к старшим. Я, поблагодарив, сел… Ну вот, уже что-то вытанцовывается! Нашел бумажку (скользкая театральная программка) и начал писать. То ли бумажка такая скользкая… то ли ручка моя уже исписалась… как и я сам! Чиркаю – а следов не остается. Финиш. И вдруг кто-то тронул меня за плечо. Молодой узбек, уступивший место, теперь протягивал ручку! Вручил мне перо: «Пиши!» Не «Паркер», конечно, – все пальцы его были в чернильных пятнах. Но писатель не должен быть брезглив. Из стерильности ничего не рождается. Я радостно схватил инструмент – и начал писать. Вот теперь – получается! Брякнули двери. Мой узбек выходил. Я протянул ему ручку. «Нет, нет!» – он замахал чернильными пальцами и прижал их к груди. Вручил мне перо. Благословил. «Пиши!»

Это не всегда просто. Часто – не поднимается рука. Вот зачем-то пригласили сюда, в городок на Белое море… Для того чтобы отругать? Честно говоря, ошарашен. Несколько человек клевали в зале носами. Отсыпаться пришли после смены? Или просто им не хватило в гостинице мест? Тогда пусть платят мне деньги для использования моего мероприятия для спанья, как за гостиничный номер. Но главное, что меня потрясло: вышла заведующая на трибуну, в длинном бархатном платье, и буквально отхлестала меня, не поднимая глаз от конспекта, назвав мои книги аморальными, нереальными (слишком оптимистическими), оторванными от жизни. От такой жизни не грех и оторваться. Но поезд только ночью уходит!

– Вы обратно хотели через Москву? Вот билеты. К сожалению, гонорар не предусмотрен. Надеялись на сборы за билеты, но – увы!

– Что значит – «увы»? А за спанье на моем мероприятии не положены разве деньги? Кто эти люди, спавшие в зале?

– Какие люди? – изумилась. – А… эти. Это наши работники. С них денег мы не берем!

– Да, конечно. Брать еще деньги с работников – это нонсенс, согласен. Хорошо бы в гостиницу, на часок…

– К сожалению, нету мест.

Кто так сюда рвется? Глаз… ну просто не может объять пустоту!

– …Может быть, я тут посплю? – пробормотал я.

– Это исключено. Библиотека – объект культуры. Здесь запрещено спать.

– А как же эти люди, которые тут…

– Во-первых, они здесь работают! – отчеканила. – Во-вторых, они присутствовали на мероприятии.

– Тут даже вокзала нет. Видел только скамейку на платформе…

– Не интересовалась! – надменно произнесла. Не такого уровня она человек, чтобы ночевать на скамейках. Ее, может быть, скоро даже повысят – слышал.

– Ну тогда я свободен.

– Нет!

Опять – «нет»? Все нет да нет. Что это за место?

– Сейчас придет Валерий Семеныч, он вас проведет.

– Куда?

– Понятия не имею!

Точно повысят ее! Таких всегда повышают.

– Валерий Семеныч экскурсовод?.. Или – книголюб?

Рисовалось два варианта.

– Он крановщик! – проговорила она. – И немного краевед.

И, видимо, алкоголик. Ну что ж. Хорошо. Надеюсь, экскаватор у него шагающий?

Сивушный запах раньше его вошел. Я мог бы вдохнуть – и вырубиться. Нельзя! Культурная программа. Надеюсь – с крана не сбросит меня.

– Спасибо вам! – это она душевно произнесла. – И хорошего вечера.

– Ну что, заждалась, красавица моя? – а это уже он сам… Соответствует. Нос спившегося орла. Маленькие глазки… Возможно, были когда-то огромными. Но очень давно. – Ну, куда? – глянул он весело.

«Что значит, куда? – внутренне удивился я – Откуда пришел».

Но сказал:

– Как скажете.

– Тогда в музей! – уверенно произнес он. Но я же еще ничего не сказал. – Наш Эрмитаж.

– Ну что же. Сравним! – ответил я скромно.

«Музей»! Старый двухэтажный барак. Рядом со словом «Музей» торчала стрелка вверх. Поднялись по деревянной, глухой, затхлой лестнице. Второй этаж явно перепланирован. В центре большой зал.

В нишах – обстановка домов. Крестьянина. Семьи рыбаков. Что удивительно – и запахи сохранились.

Седые редкие патлы, отчаянно-веселые глазки, лицо в красных прожилках. Понятно. Но причина его веселости явно не только в прожилках и сопутствующем запахе – человек такой!

– Ну – как вам наш музей?

– О! – я поднял палец. С приятным человеком приятно и говорить.

– С сынами набрали все, по брошенным деревням.

Пошли по кругу – от центрального зала отходили каморки: горница помора, гостиная купца. Тяжелые резные столы и шкафчики, пестрые половики, занавески. Сияющие самовары. Ковши, туеса. С наслаждением вдохнул ушедшую жизнь.

На стене – большая карта. Стрелки, изгибаясь, идут через море на Север, утыкаются в изрезанный фьордами берег Норвегии.

– Ходили в Норвегию, на Грумант, Шпицберген теперь. Били морского зверя, китов. Присказка была: «Онега – та же Норвега!»

Стоял в углу могучий рассохшийся скелет морского яла.

Но больше всего меня растрогали распластанные на столе под стеклом выцветшие фотографии бывшей бурной колхозной жизни – сколько здесь было разных работ, сколько всякой техники! И главное – сколько разных лиц! Хмурые, счастливые, настороженные, доверчивые, и все, молодые и пожилые, – обветренные, с грубой кожей, с печатью суровой жизни, тяжелого труда… И все исчезло почти без следа.

– Тут методисты с Москвы приезжали, велели выбросить как не имеющее ценности. Но я им на это… – он стал уже сгибать руку, готовясь шлепнуть по сгибу привычным жестом, но, зыркнув своими глазками, приостановил движение… наверное, предупреждали – с гостем быть осмотрительней.

– Ну, спасибо вам, – сказал я, пройдя музей.

– Так чё спасибо-т? Чё ты видал?

Я смущенно молчал; нельзя так нагружать человека – наверняка у него куча дел? Но это по-нашему, а по-здешнему – не так.

– Так поехали-т ко мне на дачу. Там и море поглядишь! Моря-т не видал?

– Но вам, наверное… – я все еще не верил в такое, отвык.

– Так поехали-т! На дачу мою!

Мы вышли на угол. Наверное, самый широкий перекресток в мире; другие углы в отдалении еле видны. Вприсядку подошел скрипучий автобус – с трудного военного детства не видел таких: с торчащим вперед мотором, накрытым кожухом. Вот куда они уехали из тех лет! Внутри все дребезжало. Из сидений торчала вата. Да и пейзаж за окном не радовал, правда – только меня, избалованного проспектами и набережными, а Семеныч по-прежнему был бодр, кураж в нем не исчезал, хотя он не подкреплял его никакими возлияниями – радостно вел экскурсию: кажущийся хаос был исполнен для него смысла и красоты.

– А вот это памятник Егорову, нашему земляку – контр-адмирал, дважды Герой Советского Союза! На открытие сам приезжал!

Я тайно вздохнул. Наверно, это самый неприкаянный памятник в мире – прямо рядом с ним брошены доски, ржавые агрегаты. Орлиному взору дважды героя открывается неприглядная даль: болото с гнилостным запахом, до самого горизонта поросшее блеклым тростником, растрепанным ветром. На берегу болота – то ли сарай, то ли цех, ныне безжизненный. Но зато стоит герой там, где родился: стандартный зализанный сквер в чужом городе был бы ему чужой.

Мы въехали на какую-то территорию: бетонные коробки в зарослях тростника.

– Наш целлюлозно-бумажный комбинат! Предприятие оборонного значения! Где целлюлоза – там сам понимаешь что! Порох! – гордо сказал.

Мы проехали огромный черный куб.

– А это памятник Горбачеву, – произнес он и, заинтриговавши, умолк. Чувствовалось, что он ведет экскурсии часто и отработал приемы.

– …Абстрактный, что ли? – не вынеся томительной паузы, ляпнул я.

Прием сработал. Любимая его ситуация: бестолковый гость – и искушенный экскурсовод!

– Очень даже конкретный. Строили куб для сверхчистой перегонки. Горбачев остановил… Теперь производим лишь технический спирт, а также стекломой и «Утро России». Стекломой еще употреблять можно. «Утро России», увы, за чертой.

Дорога стала холмистой.

– А это у нас называется «Верблюжьи горбы», – со смаком продолжил он. – Тут, к сожалению, водители спиртовозов, не справившись с управлением, то и дело влетают в аут.

Словно специально, чтобы продемонстрировать его могучую эрудицию, на мягком мху дремал спиртовоз с темно-серой цистерной. Водитель задумчиво покуривал невдалеке.

Экскурсия явно была отработана и удавалась в очередной раз. Подоспел следующий экспонат – желтые ноздреватые дюны вдоль дороги непонятного (для меня) происхождения. Семеныч нарочито равнодушно поглядывал на них, явно томя.

– А это… – наконец, произнес он. – Лингнин. Отходы от перегонки. Как удобренье идет. Раньше хохлы его тоннами брали, целые составы подгоняли – теперь заартачились. С Кубой переговоры ведем!.. Ну – подъезжаем уже.

Комбинат кончился, пошли березки, правда, все маленькие и искривленные. Я с тоской огляделся. Странные они места выбирают для своих дач! Хотя, по сути, надо им поклониться: если б они не жили тут, было бы пусто. Ветер крепчал. Автобус выехал на открытую площадку, со скрипом встал, и правильно сделал – дальше был обрыв. Я сошел с автобуса и сразу задохнулся. Не то чтобы не было воздуха – скорей, его было многовато. Ветром меня сразу туго накачало, как мяч, руки оттопырились и не опускались. Дуло со свистом. Над самым обрывом стоял длинный одноэтажный барак.

– Дом отдыха космонавтов. Космонавты тут отдыхают! – с трудом перекрывая свист ветра, крикнул Семеныч мне в ухо… Да-а-а… Ну разве что космонавты могут тут отдыхать!

По деревянной качающейся лестнице, хватаясь за перила, мы спустились вниз. На широком шоссе крупно дрожали клочья желтой пены – хотя ветер тут слегка ослабел. За шоссе шла полоска суши – а дальше было нечто сверкающее, слепящее.

– У моря тут запретная полоса – нельзя строить. Но мы!.. – Семеныч все же исполнил задуманный еще в музее жест, сочно хлопнув по сгибу.

Площадка, окруженная вбитыми кольями. Грядки с зеленой ботвой моркови и бордово-бурой свекольной окружены с четырех сторон горизонтальными досками.

– Как в гробике тут у меня! – самодовольно промолвил он.

Мы вошли, согнувшись, в крохотный домик. Комнатка была озарена желтым светом. У окна стоял стол, в темном углу кровать с множеством подушечек и подушек. Между ножек кровати тянулся подзор – последний раз в дальнем детстве видел его: белое полотнище, вышитое мережкой – узором из тщательно обметанных дыр, образовавших гирлянду. Запахом абсолютной подлинности повеяло на меня. Две тяжелых скамейки по стенам – одну из них хозяин подвинул мне.

Я откинулся, с облегчением вытянул ноги: надо признать, слегка запыхался. Оглядел стены – и снова был поражен: все заняты безумными пейзажами (пожарами?), то оранжевыми, то нежно-зелеными. Сначала я решил, что Семеныч еще и любитель фантастики, начитался Ивана Ефремова или нынешних. Но он сказал четко:

– Только закаты изображены. И только с огорода! Ну чё?

То была команда к продолжению похода. Я не без усилий поднялся. Может, он и пьет, не без этого – но сил у него поболее, чем у меня.

Мы прошли огород. Сказать, что я увидел, наконец, Белое море, я, увы, не мог. Моря не было. Лишь трепетали на песке небольшие лужи, отражая желтый закат. Семеныч опять был горд, доволен эффектом.

– Ну как это тебе?

– Э-э-э, – произнес я неопределенно. – А где море-то?

– Увели! – он захохотал. Целое шоу тут у него. – …Отлив! – сжалившись, пояснил он.

До горизонта были лишь камни и пенистая, словно взбитая, рыжая масса. Я смотрел вдаль. Там двигалась тоненькая фигурка – и, как всегда, когда смотришь против сияния, казалось, что шея истончилась и голова отделилась и что руки снуют отдельно.

– Сосед. Водоросли берет для огорода. Пошли! – деловито сказал Семеныч.

И мы, чавкая обувью, двинулись по морскому дну.

– Кечкора это называца у нас – такое состояние дна, в отлив! – пояснил он.

Да – тут и нужно отдельное слово, непохожее ни на что. Не песок и не вода. Какое-то взбитое липкое крем-брюле. Нежные алые пятиугольники пупырчатых морских звезд. Пахло так, что я несколько раз на ходу закрывал глаза, чтобы сосредоточиться и запомнить запах отдельно.

При нашем приближении сосед почему-то особенно активно задвигал вилами. Мы уже миновали несколько водорослевых «стогов». Увидев нас ближе, воткнул вилы в стог с досадой – мол, пугаете только зря. Вблизи он оказался не таким уж и эфемерным. Ватник. Сапоги. Большое обветренное лицо, в тех же прожилках, что и у Семеныча. Глазки уставились на меня.

– Ну?.. Когда-т? – таинственно спросил мой хозяин.

– Зайду-тк, – примерно так прозвучал ответ соседа.

И мы пошли обратно. Поклонясь в низкой двери, вошли в дом. После сияющей кечкоры темновато – свет проникал через маленькое оконце.

– Ну. Греемся.

Из какого-то цветного пузырька разлил по стаканам.

– Из деревни, – пояснил он, отводя подозрение от целлюлозного комбината. Закусили прозрачными листиками сушеной рыбки. Разлилась истома, блаженство.

– Я чего-т хотел тебе показать! – он, нагнувшись, вынул из тумбы стола растрепанный фотоальбом. Одни фотографии были закреплены, другие просто вложены и высыпались на стол. Какие-то подростки на краю бескрайних мохнатых болот или чахлых рощ. И всюду в центре – Семеныч.

– Это я трудных подростков подобрал сюда. После моих походов смеются теперь: какие мы были трудные? Вот теперь – трудно, это да! Про это напиши! – сказал он жестко.

– Есть!

Еще фото: ликуя, они стоят у какой-то конструкции, размером с сарай.

– Все болота облазили тут, на сотню километров. Вот самолет вытащили английский, времен интервенции. В Лондон отправили, – небрежно добавил он.

Вот дети голые, в плавках – но размалеванные, в каких-то перьях.

– Это Нептуна справляем, на Чертовом озере. Считалось – бабкины сказки, но мы сыскали его, черта-т, правда, скелет. С рожками. В Эрмитаж отправили.

– Обязательно посмотрю.

Тут наше окошко закрыла тень: прошел сосед – специально, видать, рядом.

– Ну, надо мне, – хозяин энергично поднялся.

Мы вошли с ним в маленький низкий сарай. На балках сушилась, волшебно пахла сеть.

– Убег ставить пойдем. Ну – сетку по-вашему, – слегка нетерпеливо добавил он. – Охрана тут крепко взялась. Возвращаешься, а она на пороге у тебя: «Здравствуй-ти! Откуда пожаловали?» Поэтому уже на закате надобно ставить, быстро и энергично, пока вода не пришла. Вода приходит, а с ней камбала. Снимать тоже надо с умом, на грани рассвета.

Он стал втискиваться со скрипом в тугой черный резиновый комбинезон.

– Костюм химзащиты, с комбината, – пояснил он.

– Шикарно! – чтобы хоть как-то выразить свое восхищение, сказал я.

– Ничего, – с достоинством признал он. – Только вот носки о камни пропинываются, – он показал. – А то на крану своем сижу полный день, как в клетке… Двигаться надо!

Я полностью был согласен с ним.

– Ну… так я, пожалуй, пойду! – сказал я. – Спасибо вам… что я вас увидел.

– Не за что! – он подал мне слегка дрожащую от азарта предстоящей работы руку, еще не затиснутую в резиновый рукав. – Ну – как тебе вообще у нас?

– Во! – я поднял палец.

Мы разошлись на краю кечкоры. Быстрые ручейки, извиваясь, текли навстречу ему: прилив. И он растаял в сиянье, не подозревая о том, что я уже впаял его в янтарь вечности.

Я взобрался на обрыв, хватил крепкого космонавтского воздуха, и тут подошел автобус.

Обратный путь тоже впечатлил. Поезд Мурманск – Москва. Надо! Еще из дома позвонил московскому издателю, что буду в Москве проездом из Мурманска.

– Ну и когда он прибывает, ваш поезд? – он тяжко вздохнул.

– В шесть тридцать утра. Мурманский поезд… вагон пять. Стоянка десять минут.

Да. Не восхитил я его! Это я понял по его долгому молчанию.

– Водитель мой встретит вас, – наконец, произнес.

– Водитель?

Значит – в гости? Это успех…

– Он передаст вам деньги.

– А-а… деньги! – разочарованно произнес я.

– Странная реакция.

– Извините.

– Как он узнает вас?

– Ну давайте… я выйду из поезда с папкой.

– Какой? – жестко спросил он.

– Ну давайте… желтой!

Недавно совсем пачку желтых купил.

– Договорились! Он привезет вам ваш гонорар.

Вот оно как… А ты думал – тебя в гости зовут? Ну что ж… гонорар – это тоже неплохо!

Поезд Мурманск – Москва не какой-нибудь Петербург – Москва. Люди готовятся основательно.

Тучная, с темными корнями волос бывшая блондинка, а нынче непонятно уже кто разложила свои клетчатые клеенчатые баулы на все купе! И пространство над дверями забито, и обе верхние полки, и нижняя напротив, и моя, где я, собственно, собирался соснуть, занята частично ею, частично баулом, прижатым к мощному ее боку. А мне куда?

– Ой! – глянула на часики, как бы обаятельно улыбнулась золотыми зубами. – А я уже думала, что не будет вас!

– Да как-то… вот! – я развел руками.

– Ничего! Устроимся как-нибудь! Не буржуи! – бодро проговорила она. И даже сделала вид, что подвинулась.

– Вы-то как раз, – я кивнул на сумки, – похоже, буржуй.

Эта ее бодрость совсем мне не по душе, больше люблю застенчивых… столько места не занимают.

– Да какое там буржуй! Тащим, что достанем! – проговорила она. – Рухлядь всякую!

– По-старинному рухлядь – это мех, – уточнил я.

– А-а. Знаете… – глянула настороженно. – Да ничего – поместимся!

Из Заполярья едут, видимо, забубенные оптимисты.

– Да пожалуйста, пожалуйста! – ласково проговорила она, ни пяди, впрочем, не уступив. Мол, садитесь – какой разговор! Свои же люди – всегда выручим. Занимайте, ради бога, часть своего собственного места… если сможете. – Располагайтесь!

На своем собственном месте… Но слово «располагайтесь» не подходит сюда. Скорей – втискивайтесь! Втиснулся.

Что интересно, я не один тут такой. Напротив нижняя полка двумя занята баулами – и в такую же щель, как и я, втиснут лядащий мужичонка. Устало улыбнулся мне.

Я посидел, сжавшись. Ну что же, переведу дух и буду приступать к активным действиям. Уж в этом зажатом виде точно не поеду! Но и тут она – опередила мои намерения. Их, вообще-то, нетрудно предугадать. И отвлекла, как думалось ей, меня от нелепых моих намерений. Дверь пока была отодвинута – единственная отдушина! – и по коридору с громкими воплями промчалась компания нетрезвой молодежи… кажется, завтра в Москве какой-то футбол. Разогреваются, видимо, заранее. Женщина осуждающе глянула им вслед и подчеркнуто – чтобы я заметил! – вздохнула. Ну и что? Затевает, видимо, отвлекающий спектакль, в котором я просто обязан принять активное участие и который, видимо, должен заменить мне сон. Молодец баба!

– Моя дочь не такая! – вздохнула она.

Ее дочь – не моя дочь. Я с полным безразличием промолчал. Мне абсолютно неинтересно – какая у нее дочь! Будь она хоть ангелом – сидеть тут всю ночь в напряженной позе я не намерен. «Не такая у нее дочь!» Мне-то что? Надо сил набираться к утру. Важная встреча! Гонорар. Не проспать бы!

– Ну что? – я решительно встал. – Будем укладываться?

Куда она свои баулы уберет – мне абсолютно неинтересно.

– Не такая! Любой обманет ее!

Родительскую тему не оборвешь. Русская задушевность.

– Ну… и кто же ее обманул? – пришлось поинтересоваться.

– Жених… кто же еще? – вздохнула она. Грамотно излагает. Тему про жениха-обманщика придется дослушать. Пьяная молодежь, подчеркивая достоинства ее дочери и мерзости ее жениха, дико промчалась по коридору. Шехерезада не умолкала. Уж помогать ей наводящими вопросами точно не буду. Стоя задремал.

– Ну и как он ее обманул? – я услышал сквозь сон. Никак это мой голос? Какой же я славный человек! Сплю – но беседу поддерживаю. Правильно говорила наша классная воспитательница Марья Сергеевна: «Нет добросовестнее этого Попова!»

– Как?! – она уже вполне разгневанно уставилась на меня. Сам ввязался. – Вы не знаете, как девушек обманывают?!

– Откуда мне знать? – похоже, что часть вины она уже на меня примеряет!.. Но все же, видимо, поняла, что конкретной моей вины в этом деле нет. Чуть смягчилась. Поняла, что если пережимать, – могу сломаться.

– В Италию уехал, подлец! – проговорила она.

– Ну… в Италию – это уже, наверное, не так страшно? – прошла сонная и потому странная мысль. Нет – так я сейчас упаду! И в проходе засну. А именно этого, она, похоже, и добивается!

– Да вы не надейтесь, что вам удастся заснуть! – обаятельно улыбнулась она. – Храплю так… что все трясется вокруг! Это с детства у меня! – трогательно улыбнулась.

Понятно. Все, что касается детства, то неприкосновенно у нас!

– Когда геологом работала, мне все говорили: ты, Надя…

Вот так вот, непринужденно, и познакомились.

– …так храпишь, что комаров от палатки отгоняешь!

…Чудесно!

– Вы геолог?

– Закончила петербургский горный!

О! Наши везде! Наверное, надо это записать? – мысль мелькнула в натруженном мозгу. – Вдруг пригодится?

Попался! Но на чем записать – блокнота не взял! На папке можно записать – она, благо, твердая. Не зря, значит, взял! В жизни все пригождается.

– Я сам храплю! – твердо произнес я, все же решив не сдаваться. Рухнул в щель.

– Да… и муж у меня всю жизнь храпел! – лирично проговорила она. – …Вот – схоронила. Еду.

Тяжелую артиллерию пускает в ход! Почему-то тема чьей-то смерти очень популярна в дальних поездах. Я с отчаянием откинулся. И главное ведь – говорит правду, я это понимал! Теперь я просто обязан поддержать разговор! «Простите – от чего умер?» Нет, мастер диалогов – не то! Ею, впрочем, не надо руководить. Мастерство ее не на писателей рассчитано – на широкие массы и силу имеет непреодолимую. Не мне ее учить.

– Да-а. Кто всю жизнь проработал на Севере – тому уже на Юг подаваться нельзя: говорила ему!

– …Нельзя? – это я просто обязан был ее спросить. Для знания жизни. Или, точней – для знания смерти. – …Ведь существует, кажется, государственная программа переселения… отработавших северян на Юг! – в свою очередь знанием жизни блеснул.

– Вот именно… отработанных! – горько проговорила она. – Нельзя нам уже туда! Месяц всего у сестры своей прожил в Крыму. Мгновенно этот… которого к пиву дают, выскочил! Двадцать лет в нашем климате спал! А тут сразу – хвать! Обратно привезла его… Врачи самые лучшие у нас – вы же знаете! – вскользь сообщила она. – Но в один голос – поздно привезли! Вот такая «программа», – махнула рукой.

Да. Теперь я уже просто не имею права на сон.

– …дачный домик бы достроить у себя на Севере… где жили всю жизнь! «Программа!» Вот по ней и начали строить. А тут обрезали враз. Руины остались.

Ну что ж… Руины в жизни и у меня.

– Да нет… у нас там хорошо! – вздохнула она. – Сначала кинулась я ругаться по привычке своей. Участок – галька! А потом оказалось – самое то. Галька тепло концентрирует. И сквозь нее – самые всходы. Малина – с кулак! – показала. У нее и на Южном полюсе вырастет!

Вздохнула.

– Строить, конечно, нелегко было. Где там лес взять? А потом и программы прикрыли. Деньги закончились. Остановили строительство. На пенсии уже – много не построишь. Ну – тут он и смалодушничал. Уехал к сестре в Крым. Сказал – на разведку. А привезли на носилках! Говорила ему!.. Совсем уже был плохой. И вдруг: «На охоту хочу. Последний раз!» – и голову уронил. Ну, собрала кое-как. Сама села за руль. Приехали на мыс – а у песцов там как раз свадьбы идут. Веселые, обнимаются! «Поехали обратно!» – он говорит. И потом уже и на сеансы не ездил. На даче лежал. Одна комната у нас только построена. Но не застеклена. Лежал летом, смотрел. Под окнами у нас поле камышей. Болото. «Надя! – вдруг говорит. – Посмотри туда. Как-то странно там верхушки камышей шевелятся. Как живые!» Сапоги одела, пошла туда. И действительно – оказалось, там речка бьется. Узенькая, но живая! Я по камням там даже мидий набрала. Сварила, соседей угостила. И Колю, конечно. Но он есть уже не мог…

Опустила голову. Устала и она? Подняла взгляд.

– А соседи благодарили. До этого они их только толкли на корм свиньям. А тут сами покушали… А в последний его день вдруг прилетела к нам индоутка. «Смотри, смотри!» – слышу, хрипит… Думала – бредит. Выглянула – ходит по двору. Крупная, яркая! Откуда взялась – сроду здесь таких не было. Соседей спрашивала – может, от них? Нет, отвечают. А Коля хрипел уже: «Дострой дачу – умоляю тебя!»

Молчание необходимо было тут. Но длилось недолго…

– Вот, еду разбираться в Москву, – кивнула на баулы. – Дары Севера! – усмехнулась. – Ну, наш шампунь из водорослей вы, конечно же, знаете!

Теперь просто обязан знать. Победила меня полностью! Ясно уже, что в баулах – неприкосновенное. Не-сдвигаемое. Ё-мое!

«Только, – с отчаянием подумал я, – какие уж у нее такие дары Севера? Москва на такое вряд ли купится… на эти ее дары! Да еще в такой упаковке! Наивная тетка».

И это мгновенно просекла!

– Да ничего, справимся! – усмехнулась. – В управлении все наши бывшие кореша сидят. Вместе всякое повидали! Зажрались маленько, конечно! Но Север любят! – кивнула на узлы.

Что, интересно, там у нее? Сглотнул слюну.

– Но ребята хорошие! – уверенно припечатала. Попробуют они у нее другими быть! Ее не свернешь, похоже. Даже смерть мужа только подхлестнула ее. По струнке все пойдут! Я и сам по струнке… сижу. – …Из Москвы в Италию к дочке полечу.

– В Италию?

– Мебельный бизнес у нее там… я говорила ж вам!

Говорила… но подробности опустила. Вот тебе и «не такая» дочурка!

– А жениха ее вышибли с фирмы! – яростно проговорила она. Это еще ему повезло! И тут я уснул. Снилась мне солнечная Италия, с отличной мебелью… и индоуткой.

Проснулся от лязганья буферов. Спал? Все-таки она мне позволила ноги протянуть! И даже белье постелила. Когда? Приподнялся. Ноги спустил. Она сидела на полке «визави», где лядащий мужичок находился. Вторую половину ночи ему «повезло». Правда, и ему поспать удалось: из-за спины ее его ножонки торчали.

…Подмосковные платформы мелькают. Химки. Темная Москва-река. Снова рельсы, желтым освещены. Мужик в желтом жилете – маленьким кажется издалека – навстречу нам тяжко тащит, руки закинув за спину… видимо, кабель? Потом вдруг еще один за ним – так же согнулся. И еще один, так же согнутый, в точности похожий! И еще! Через равные промежутки, насчитал их двадцать два! Что за кабель такой? Десять минут вдоль него ехали – и длинный строй «желтых жилеток» его тащил!.. Обычный повседневный труд. Каждый свою лямку тянет, всегда. Все мы – «Бурлаки на Волге», изображенные Репиным.

– Так! Работаем! – я глянул на папку. Половину задней ее обложки вчера исписал речами Шехерезады. Поднял на нее взгляд. – Ну? И как вы этого… жениха дочки наказали, который в Италию слинял? Четвертовали?

Теперь я уже от нее не отстану! Она сладко потянулась, томно вздохнула.

– Мафии отдали?

– А зачем нам их мафия? У нас своя! – просто ответила она. – Сначала мы думали – он наши с дочкой интересы будет там представлять. А он пришел, наглый, на нашу мебельную фабрику и нашему же руководству, нашим людям и заявил: никого из этого семейства не знаю, преследую лишь свои интересы!.. Ну – и закатали его.

– В бетон?

– Ну зачем – в бетон? На фабрике сказали ему, что нужно срочно поехать на переговоры в один маленький город. И там по такому-то адресу зайти.

– …И?

– И – все. Теперь по гроб жизни там виноград будет собирать. А рыпнется… – подняла глаза, облупленным ногтем провела по горлу – даже у меня по загривку пошел холодок. – Вот так!

Лядащий вдруг резко сел на своей полке:

– А у меня зато есть разрешение на ношение оружия и пересечение нерестовых речек! – выпятил грудь.

– А вы по делу едете – или как? – попутчица внимательно посмотрела вдруг на меня. Может, на что сгожусь? Честное слово – лестно, что вызвал у нее интерес. До этого я как-то еще колебался: по делу я еду – или как? Но тут сказал твердо:

– По делу!

Снова на папку посмотрел. В свете желтых фонарей похожа действительно на желтую… но на самом-то деле она белая! Разглядел вдруг! Как же это я белую ухватил, осёл? По белым папкам денег не выдают. Это конец… Но посмотрел на свою «визави». Ты чего? Стыдись. Люди такие проблемы решают – а ты! Тем более в руке твоей – верное перо! Орудие счастья! Я повернул папку к себе лицом, размашисто написал: «ЖЕЛТАЯ» и, держа ее перед собой, вышел на платформу.

На каждый пост были отзывы, уж «лайки» точно. Удовлетворение чисто моральное. Но вдруг запахло и чем-то съестным… Это я уже в Комарово был. Сначала пропустил это сообщение, только отметилось в голове – «Перов». Что-то знакомое. Но отметин таких много в голове, вся в «шрамах памяти»… И вдруг вспомнил: Перов – это же Юра! Слишком много он для меня значит, чтобы его пропускать. Прокрутил колесико мышки. Нажал. Письмо короткое. Но обижаться не будем. Текст такой: «Позвони!» – и номер телефона. Может, в беде?

– Ал-леуу?

По голосу что-то не похоже, чтобы в беде.

– Привет!

– А-а. Это ты! Мобильником обзавелся? – голос вальяжный, насмешливый.

– А то!

– Слава богу. А то ты, я гляжу, по сусекам нашей родины шаришь. По поездам побираешься.

– А-а. Читал?

– Да уж читал… Думаю, дозрели уже для нестыдного разговора.

– Разговора?

– Ну – дела!

– А ты сейчас где?

– Не поверишь – в том же кабинете.

– А… кто?

– Представь себе – магнат. Владелец медиахолдинга.

– Владельцы медиахолдингов звонят! – произнес я с восторгом.

– Вообще-то ты мне позвонил… Но я рад.

«Значит, не зря держался я на плаву! – я подумал. – Достукался! Точней – достучался».

Хотел зачем-то добавить (для душевной близости?): «На электричке приеду!», но к чему эти ненужные подробности?

Утром взлетел на платформу. Успел! Но тут же услышал, как дед-грибник кричит в телефончик: «Ты не паникуй! Электричка опаздывает… Откуда я знаю!»

Ч-черт! Опозорюсь! Звонить! Обхлопал себя… Нет! Еще на бегу замечал некоторую несообразность в одежде, перекос… Нету мобильника! Без него как без рук. Даже хуже. Если он есть – можно носом набирать. На зарядке оставил. А без него ты – никто. Обратиться к кому-то? Давно заметил: только по мобильнику солидно звучу. А так – уже и не помню. Не общался давно. Уединенно живу. Теперь даже влюбленные общаются через смартфон, даже когда рядом. В нем возможностей больше… чем в твоей голове. К медиамагнату собрался! И как неловко получилось. Пренебрегаю, выходит, его продуктом. Руки вроде и есть – но теперь не очень понятно – зачем? Озираюсь по сторонам, ища помощи. От кого? Сел на скамью. И стал в отчаянии озирать жизнь вокруг… Давно уже не видел ее. Лишь на экранчик смотрел. Без него обзор шире! Надо же. Даже не ожидал… Слева от меня – приятная молодая компания. Такие еще есть? Девочки сидят на скамейке, мальчики стоят, приятно о чем-то с девушками беседуя. Сразу подумал: наверное, приезжие из какого-нибудь маленького городка, и одеты скромнее, чем… Чем те, что справа. Те одеты, безусловно, крикливее, и все непрерывно матерятся, включая подруг. И явно не бедность мучит их, заставляя ругаться, скорей это норма, просто – так повелось! И сразу наглядно видно, что именно язык – не только до Киева доведет, но и до беды, и до тюрьмы, легко. Чтоб материться, нужна соответствующая «установка», и вот: лидер гнобит аутсайдера – тот бегает, пугливо похохатывая, вдоль платформы, а лидер почему-то швыряет в него раз за разом своей грязной, но фирменнейшей кроссовкой, потом орет: «Принеси, урод! Слышишь, принеси! Урою!» (текст, сами понимаете, смягчен). И тот приносит – не подходя близко, кидает ему, и тот, даже не обувая кроссовку, снова швыряет ее, теперь уже за платформу, и изгой бежит, сопровождаемый руганью. Ускоренная школа языка. Увы – русского. И соответственно – жизни, идущей за языком. Девчонки злобно смеются, активно курят… в крутую компанию попали – надо же удержаться!

Компания слева от меня, вовсе не злобствуя из-за опоздания электрички, вдруг начинает играть в игру, в которую и мы играли когда-то во дворе. И потом в люди вышли. Игра, кстати, не из тупых: загадывается слово, и автор должен изобразить его жестами, остальные угадывают. Ну-ка… Паровоз? Точно! Девочки, исполняя очередное задание, в меру кокетливы, но без вульгарности. Мальчики серьезны, просты, улыбчивы. Что за компания, что за чудо такое в наши дни? Глядя на них, все больше удивляюсь и радуюсь. Школьный класс? Институтский курс? Да нет – навряд ли, увы. Никакой курс, никакой класс не внушает сейчас своим ученикам такого «закона положительности», правильного поведения, только наоборот, увы – закон стаи: сильному подчиняйся, слабого – рви! И вдруг – чудная, добрая компания. Скорее всего – это чудо сделал какой-то один человек и, наверное, увы, не официальный воспитатель. Может – отец вот этого умного мальчика, главного заводилы?

Надо это отметить, что-то сказать – нельзя пропускать такое.

– Ребята! – я делаю шаг. – Вы замечательные! Не дадите ли позвонить… забыл мобильник!

Без повода бы не решился их похвалить. Слава мобильнику! Вернее – отсутствию его. Веселый их разговор на мгновение прерывается. Наверное, вид мой дик – красен, взъерошен: бежал, опаздывал.

Наконец, самая милая девочка, чуть поколебавшись, лезет в сумочку, вытаскивает телефон. В кои-то веки мне нравится нынешняя молодежь!

– Скажите ваш номер! – осторожно произносит она.

– Номер? Да ладно, не надо. Спасибо!

Если Юра уже не Юра, то и смартфон его не возьмет.

Электричка пришла.

После долгого уединения в избушке на краю леса в электричку входишь как в праздник – хочешь сразу всего. «Ну?! Что? Где тут цивилизация?» Сладкий запах прелой, после дождя, одежды. Запотевшие от дыхания стекла. Теперь надо точно выбрать, к кому сесть, – нельзя терять пятьдесят минут, надо их жадно использовать! Но выбора, увы, нет: сесть можно лишь на одну лавку – и то место занято рюкзаком: соседи, мол, нежелательны! Ну ничего, разберемся!

Я подвинул чужой рюкзак и сел. Юноша с тонкой бородкой, держа перед собой телефончик, гонял по экрану пинками большого пальца каких-то монстров без головы среди однообразных руин. Не глянув на меня, нервно схватил свой рюкзак – отвлекают от главного! Вскочив, поставил его на полку – и, рухнув на место, продолжил бой. Хороший сосед для долгой дороги! Дальше, у окна, сидел какой-то бледный пацан, я почему-то подумал: «Детдомовец», – и тоже истязал телефончик. Или – телефончик его истязал? Отличнейшие соседи на долгий путь. Слепоглухонемотелефонозависимые!

На скамейке напротив – постарше человек. Но тоже не очень душевный. Его гаджет (другого слова не подберешь) лежал рядом с ним, занимая крайнее место. Его образ, можно сказать, сложился – хотя он ничего вроде не совершал. Дремал. Но как! За него гаджет выступал, место занимал.

Подруга его, у окна, спала, приложившись к его плечу, но об отношениях их трудно судить, даже, думаю, когда они бодрствуют: глаза – в телефон. Ну что за народ? И невозможно понять – одна ли эта компания или отдельные особи – никаких контактов между ними не наблюдалось: на то и гаджеты! Конец света уже наступил, осталась только «электронная версия»…

Но – вдруг повеяло жизнью! Размашисто сдвинув дверь, вошла румяная бабка с плетеной корзиной за плечами, сама в немалых летах, седая, но румяная. Свежести, запахов жизни в ней было больше, чем у всех этих, выпитых вампирами с их экранчиков. Ни один даже не шелохнулся: нас для них – нет! Постояв, бабка уверенно подняла со скамейки гаджет и, положив на колени полуспящему с девушкой, села рядом, поставив корзинку в проход. Запахи! Сладкий – вянущей листвы, из-под нее – горький запах грибов, еще читается остренькая клюква, тронутая морозцем. Но! Их ноздри не дрогнули.

Еще нет гаджетов, рассчитанных на нюх, поэтому и интереса к запахам нет. Но ведь появятся и такие! Прогресс неумолим. И что тогда будет? И ноздри туда уткнут! И унюхаются в хлам – ничего уже возле не замечая. Забьют последний канал, еще доступный! А он есть? Как-то неловко к этому приходить, сигналить друг другу исключительно запахами. Какими? Головокружительный запах леса их не берет! А что возьмет? Что может быть лучше-то? Или им – худшее подавай?

Отъехала дверь – и вошел мой знакомый! Давний. Очень. Сдуру я улыбнулся – но он в ответ распахнул свою сумку, вытащил гаджет и занырнул в него. И я не выдержал.

– Тимоха! Привет! Помнишь, в сто девяносто третьей в баскет играли вместе?

– …Не припоминаю, – процедил он. И, как щитом, прикрылся гаджетом.

Гад же ты!

Прямо неудобно с такими настроениями к медиамагнату являться. Надеюсь, хватит ума не бросать свои обвинения ему в лицо? Это уже наша проблема, как этими гаджетами «питаться». Считаю так!

А Юра – умный все-таки человек! – опоздал на встречу даже чуть больше, чем я.

– Извини, застрял на объекте!

Мы обнялись. И он сел. За тот самый стол, за которым из комсомола меня не исключил. Только знамени уже не было…

– Управляешь сознанием, как всегда? – спросил я. Дерзю?

– И даже подсознанием, представь себе! – бодро ответил он, не обидевшись. И не спросил даже: а где мобила?

– Да-а! – он глянул на меня с сочувствием. Я, видимо, сдал.

– Спокойно! – сказал я. – Могу все!

– Да читал, слыхал… Да уж… наблатыкался!

И этим словом, употребляемым у нас во дворе, оценил он мои успехи.

– Ну так поможешь? – добавил он, уже более душевно.

– Надеюсь, не в прежнем духе?

– В каком это?

– «Пенсионер Злобин избил ногами курьера, доставившего ему пенсию»?

– Не-е! – засмеялся он. – То уже – на помойке. Живая жизнь нужна!

– И что же мне писать?

– …А все, что ты считаешь нужным! Беру.

Дожил-таки я до райских дней! Не зря мы с ним встретились в нашем дворе.

И я прислал.

…Бедные богатые! Сперва я завидовал им, хозяевам жизни!.. Но потом на место зависти пришла жалость. Мягчает с годами душа! Иду по Невскому, и слезы наворачиваются, когда я вижу витрины их бутиков. Богатые, видимо, вынуждены это носить. Когда мой родственник из деревни после войны приехал поступать в вуз – одет он был примерно вот так же: кургузый пиджачок, выцветший галстук, повязанный на мятую клетчатую ковбойку. Но у него выбора не было. А у них? Тоже, похоже, нет. В народе считается, что богатые – это те, которые обманули всех. Но их-то как обманывают! Причем – они же, сами себя! Наживают деньги, выпуская бренды, достойные свалки, – и толкают за дорого. И, обогатившись, покупают такой же сор – потому как хорошего хитрый капиталист не произведет. Еще приучишь к хорошему! Избалуешь. А где на всех богатых хорошее взять? Делать хорошее – тяжело. Да и служит оно слишком долго – не будут новое покупать. А надо, чтобы все быстро! Подешевле сделать – подороже продать.

А где же пресловутая роскошь? А откуда ей быть? Некому ее создавать, да и некогда. Владелец главной сейчас мебельной фирмы пересадил всех на «ясельную мебель», на какой мы еще в яслях сидели. Бренд! И все довольны. Но не думаю, что до глубины души. Или – другого и не видели? Не застали уже? Обмишулили полностью сами себя. Такие полочки мы делали в школьном столярном кружке, а теперь их покупают как самое то! И ставят на них книги такого же качества, тяп-ляп – и готово. И если вдруг, взбеленившись, откажешься покупать за бешеные деньги чужую туфту – круговая порука эта развалится, и никто не будет покупать туфту твою, потому что не на что. Поэтому – покупай рванину по цене бархата, которого ты не увидишь уже никогда. Бедные богатые… Мы.

– Метко, – Юра позвонил. – Мне самому эти игры с модою не близки. Хожу в одном блейзере – видишь – круглый год!.. Вот жена, правда, занимается «высокой модой». Той самой, про которую ты пишешь… так жестко.

– Ну, так и не печатай. Не обеднею!

– Еще чего! Текст что надо. Беру!

Следующая история о том, как я ехал к нему без мобильника на электричке, – боюсь, будет медиамагнату серпом по чреслам.

– Надеюсь, в этот раз я никого не обидел? – я осторожно спросил.

– …Нет, – сказал он, чуть помедлив. – Правда, жена моя занимается дизайном чехлов для гаджетов.

– Я чехлы не трогал!

– Вот это я ей и сказал.

Однажды мы (так с Юрой же и самим!) шли по пляжу в Репино, увидели стекляшку-ресторан и решили зайти.

– Вообще-то, мероприятие проводится, – сказал официант.

– Мы тут с краешка, под пальмой. Обедню не испортим! – сказал Юра.

– Да тут вроде свадьба! – как-то неуверенно произнес официант.

– Обещаем – драки не будет, – это сказал уже я. – Если не закажете.

Шел на сближение. Официант, пожав плечами, ушел. Как-то без энтузиазма он. Видно, еще не решил – обслуживать ли. Все у нас как-то неопределенно. Да мы и сами, честно говоря, не решили – обслуживаться ли. Обстановка какая-то странная. Невеста в длинном развевающемся платье бежала через холл за руку с женихом, фреска на стене изображала южное море, скалы, оливковые ветви… И вдруг…

– Плохо! – рявкнул массовик с рупором… или режиссер? – Не вижу радости! Еще раз!

Что за свадьба такая? Энергичная невеста с ослепительной улыбкой поволокла своего нерешительного жениха обратно.

– Всем приготовиться! – гулкий крик в рупор. Я почувствовал, что и я напрягся.

– Уходим? Съемки это! – я сделал попытку покинуть зал. Мало нам сериалов дома?

– Нет уж! Сидим! – мрачно проговорил Юра.

Невеста снова поволокла своего жениха вдоль роскошнейшего пейзажа.

– Стоп!

Как-то многовато этого зычного голоса… Главный тут, что ли?

– Снято! Теперь – счастливые жених и невеста с растроганными родителями!

– А ведь свадьба-то настоящая! – ехидно проговорил Юра.

– Не может быть! – воскликнул я. Меня это почему-то расстроило, хоть я и посторонний.

– Глянь на жениха! – сказал друг.

Жених, это верно, был хмур: не очень-то был доволен этой безграничной властью человека с рупором. Но на обнимание с родителями все же встал.

– Улыбаемся! Улыбаемся! Сегодня счастливейший день вашей жизни!

Сопротивление жениха было сломлено. Улыбался мучительно.

– Главное – чтобы это не на всю жизнь, – вырвалось у меня.

– Нет уж! На всю! – проговорил Юра. – Глянь на невесту!

Невеста – это да. Она в этом «сериале» чувствовала себя как рыба в воде, позировала фотографам, как в лучших (худших) сериалах, изображая счастье. И так, и только так, по ее понятиям, все и должно происходить… И после, когда погаснут юпитеры, вряд ли она изменит этим стандартам. Все как нынче «прописано» нам с экрана – так будет и в жизни. Судя по началу – похоже на то. Зачем что-то менять, если все как надо? Потом, возможно, будут и трудности, но тут появится школьный друг, влюбленный в нее (по-моему, он уже сидит тут, неказист), потом он окажется миллионером и спасет их. И какое-то время, серий на пять, она увлечется роскошью, а заодно и другом, но прозреет вовремя и примчится к мужу, который сидит уже «с пулей у виска»… По-моему, он уже к этому почти готов. И гости как надо. От сериала – не отличишь! И к этому – стремились! Увлеченно и радостно следовали резким и даже пренебрежительным указаниям режиссера:

– Свадебный торт! Не слышу радости. Громче, громче!

– У-у! У-у! – выли гости.

– Рукоплескания!

Рукоплещут! Интересно – без рупора могут что-нибудь предпринять? Да ни в коем случае! Невеста так восторженно кричала: «У-у-у» и так прыгала, рукоплеща, возле торта (чем уж таким он ее удивил?), что я снова подумал: «Паршивый сериал…» Нет – жизнь! Или то, что считают сейчас жизнью. И подруги с невестой – копии, и друг друга, и, главное, – обложек знаменитых журналов. Не отличишь. А зачем – отличать-то? Других вариантов нет! А парни, как сейчас повелось, почему-то все больше невзрачные, толстенькие и лысые. Такие в сериалах, потому что такие теперь в жизни, или в жизни – потому что в сериалах? Поди разберись! Скажут удивленно: «А разве другие бывают? А – зачем?»

– Все уже сравнялось, что жизнь, что сериал! – я Юре сказал. – Так что – давай не мучиться, что тут. Они сами не понимают.

– Традиционный танец невесты с женихом… Ближе, ближе! Не вижу нежности! – кричал ведущий.

Похоже – с рупором и в спальню к ним перейдет. Иначе – растерянность, неизвестно, как быть! Я бы уже сейчас выхватил у него рупор.

И тут – резкий сюжетный поворот! В зал вдруг вошел этот… Ну как? Ну – самый главный во всех сериалах! Фамилий сейчас не запоминают – скорее, должности. То главный мафиози, то генерал. Без разницы. Да знаете вы его! Все-таки сериал, значит?.. Хотя есть и свадебный обычай теперь – приглашать телезвезд.

Железный голос из рупора:

– У нас дорогой гость! Поаплодируем!

Генерал (или глава мафии, какая разница) уверенно подошел, профессионально облапил невесту… Жених – сидит! Правда, не аплодирует.

– Ну все! Пошли! – больше я не мог.

Но тут как раз подвалил официант:

– Заказывать будете?

– Даже не знаем… – заколебались мы.

На съемках, говорят, вместо водки – вода.

– Напишешь? – Юра проговорил, когда мы вышли и шли по пляжу.

– Как скажешь.

– Жена моя как раз занимается организацией таких свадеб! – Юра застонал.

– Трудолюбивая у тебя жена.

– Нет! Это ты трудолюбивый! – злобно Юра сказал.

– Надеюсь, это не оскорбление? – поинтересовался я.

– Н-нет!

– Боюсь – как бы не разрушить твою семью!

Шли молча. Потом Юра вдруг улыбнулся:

– Ничего! У меня запасной вариант есть!

– Да? Ну и как там? – я оживился. Есть еще шансы… Мне кажется – там посвободней?

– …Сейчас нормально! – вздохнув, Юра сказал. – А было напряженно… Так твой типичный сюжет! – вдруг воскликнул он.

– Ну.

И Юра рассказал:

– Стала вдруг требовать – или всё, или расстаемся!

– Всё – это твою империю? – ужаснулся я – ну и… морда!

– Нет. Какую империю? Кто ей отдаст? Все – это душу. Ну, и тело в придачу. «Душа, – говорю, – и так твоя. А вот с телом – проблемы. Не может оно круглосуточно функционировать так, как ты хочешь. Перерывы нужны!» Надулась.

– И все?

– Да ты что? Я же тебе историю рассказываю.

– Мастер-класс? Ты мне, я тебе?

– Вроде как да. Ты Первый дом Ленсовета знаешь?

– На Карповке? Конструктивистский?

– Молодец! И она там живет! Я же ей, кстати, и купил.

– Молодец, – неуверенно сказал я. А как надо?

– И вот она однажды поставила мне ультиматум…

– Матом?

– Не перебивай. Всё – или ничего. Такая дилемма. Срок – сутки. То есть время как раз пожитки собрать – и к ней.

– На пожитках и прокололись?

– Как ты догадался? Ну – не совсем…

– …Всё?

– Я же сказал – историю рассказываю. Обижаешь!

– Виноват.

– Приехал домой в раздумье. Жена на вернисаже. Друг звонит. Сурен. Журналист. Я обрадовался: думаю, напьемся. А он говорит: «Я квартиру купил. Помоги переехать. Ты ж знаешь, я почти ослеп. Как бы в суматохе чего не сперли. Проследишь?» – «О чем речь?» И вот – едем мы с ним в кабине фургона, и…

– Стоп! – вскричал я. – …И приезжаете к тому же дому – Первый дом Ленсовета! Случайность!

– Да… Как ты догадался?

– Наблатыкался! Работа такая, – скромно сказал я.

– Ну и вот! – Юра, однако, вдохновения не потерял – дальше идет ее рассказ… – Стоит она у окна, грустит и вдруг видит: этот идиот через двор прется со шкафом! То есть – я иду через двор, а передо мной четыре дюжих грузчика тащат громадный буфет! И обуял ее страх. Мысли, рассказывала она, такие: «Идиот! Он что, действительно решил ко мне въехать? И с этим буфетом? Куда я их размещу? И еще какого-то слепого ведет! Видимо, брат! Тоже будет у меня жить? Нет!» И дальше уже – мои ощущения. Звонок. «Стой!» – дикий крик в трубке. Отвечаю: «Стою!» Делаю знак грузчикам. Те с облегчением опускают буфет в грязь. «Слушаю тебя». – «Не надо!» – «Что не надо?» – «Переезжать!» – «Лады». И с тех пор у нас с ней прелестные отношения.

– Ну что… мог бы ты! Если бы не медиамагнат – мог! Идиотизму хватает!

– Спасибо! – сказал сдержанно. – Но уж лучше вы!

– Во! – оживился. – А можно я… для твоего «запасного варианта» буду писать? Мне кажется – больше возможностей.

Юра остановился. С опаской посмотрел на меня:

– А про Скарлетт Йохансон можешь?

– Могу!

Эпохи дарят нам своих звезд, делая нашу жизнь слаще. Уж на что сталинизм, а какие красавицы! Любовь Орлова! Марина Ладынина! Тамара Макарова! Из самых низов взял Петр Первый ее героиню, и как она поднялась, и дала оплеуху всесильному Меншикову, и тот, сообразив, стал лобызать ей ручку. Макаровой. Царицы эпохи социализма!

Потом соблазняли нас своими зарубежными прелестями Брижит Бардо, Клаудиа Кардинале и другие, манили нас в свой горько-сладкий западный рай, и таки заманили. И западные звезды опять лидируют – что скрывать. Думают потому что! Соображают! Ходим не только поглазеть на них, но и почувствовать время – при этом, конечно, ими любуясь, но и болея за них: им отвечать публично за то, что творится.

А что сейчас?.. Толерантность творится! Выйдя в прошлом году из гостиницы – в некогда щегольской Париж, был поражен убогостью их одежд. Толерантность. Оденешься побогаче – забьют. И что делать женщине? А современной кинозвезде? Но нет эпохи без звезд. И Скарлетт Йоханссон – теперь ее время, по числу модных режиссеров, снимающих ее, и количеству наград одна из первых. Как это удается ей? Героини ее не сияют красотой – эпоха не дозволяет. Не блещут и индивидуальностью. В эпоху толерантности могут нажаловаться те, кто индивидуальностью обделен, – и «хвастунам» мало не покажется. Это главное теперь. До сих пор наибольшей любовью зрителей, согласно опросам, пользуются те фильмы, где она играет юных и чистых, с чуть проступающей, волнующей женственностью. Фильм «Девушка с жемчужной сережкой» – о нереализованный страсти Вермеера и его служанки, оставшейся в веках на гениальной его картине. И – фильм «Дневник служанки», где скромная служанка спасает свою хозяйку, превращающуюся в чудовище (при этом – всего лишь следуя канонам «современной женщины»).

Но теперь уже и со «сдержанной женственностью» можно вляпаться: обвинят в неполиткорректности те, у кого вовсе женственности нет, и их, значит, унижают. Столь суровой эпохи не выпадало, кажется, ни одной из кинозвезд. Но Йоханссон побеждает именно потому, что отважно вписалась в эту эпоху. Прямо скажем, непростую. При спуске в нью-йоркское метро мне дали потрогать пупырышки на стене: гордо сказав, что слепые не хуже других и имеют право получить информацию, как и прочие, с помощью азбуки Брайля. О пандусах для инвалидов я уже не говорю. И это замечательно. И у нас они теперь есть. Чуть сузили спуск в метро для остальных и сделали пандус. И Скарлетт чувствует всей душой, что сейчас главное. В одном из ранних своих фильмов она сыграла девочку, упавшую с лошади и лишившуюся ноги, со всеми вытекающими последствиями. И – успех в обществе. Путь этот суров, но Йоханссон идет по нему, опережая других, быть может, более ярких. Но за яркость сейчас, сами знаете, по головке не погладят. Нельзя хвастаться телом, особенно если оно у тебя лучше других? Правильно. И вот уже героиня Йоханссон – кибермодель с искусственным телом, так себе. Эх, какое оно было раньше у нее! Но больше ни слова об этом! Все искусственное. Как говорится – завидовать нечему. Но в век толерантности всего можно ожидать. На всякий случай, мозг у героини все-таки свой. Вдруг мода на собственные мозги вернется? Но в этом фильме всячески акцентируется: мозг хоть и свой – но абсолютно пустой! Не придерешься. Хотя?! Внимательно оглядитесь по сторонам. Тревожно как-то в эту эпоху. С сексуальной жизнью распрощалась она, верней, героиня ее, в фильме «Страсти Дон Жуана». И все. Шабаш! А то еще нажалуются обездоленные, а это сейчас «полный атас»! Уж лучше избавиться побыстрей от всего, что у тебя есть, так спокойнее. Как, кстати, многие сейчас и делают, и не только в кино. И в литературе тоже. И в жизни. И куда мы катимся? Но куда б ни катились, Йоханссон уже там! Правда, в фильме «Железный человек – 3» мелькает рядом с ней какой-то симпатичный пацанчик, и даже (гнетут подозрения) натурал! А других, с более сложными судьбами, значит – за кадр? Но не переживайте заранее, все политкорректно. Получив ранение, пацанчик спокойно развинчивает себя, оказавшись роботом. Все путем, роботов не обделили! И он демонстрирует в своем животе всякие там шпунтики и винтики. Неприятно, конечно. Но все же безопасней, чем натуралов показывать, будто бы они лучше всех! А роботы вдруг объявят, что их затирают, а они что – не люди? Так вот им ответ – не затирают, а берут на опасные задания и даже ранят! «Неправильного» рядом с Йоханссон не может быть. У Йоханссон все схвачено, муха не пролетит.

Став суперагентшей Наташей Романофф в серийном блокбастере «Железный человек», она бегает уже в плотном комбинезоне, и ничего прежнего, ныне запрещенного, в ней почти не видать. Правда, поначалу у нее были кудряшки, но в последующих сериях их забрали под шапочку. Ведь мочит она теперь уже не агентов Кремля (не тот размах!), а гигантов-пришельцев, а те могут обидеться, что у них нет таких кудрей, и написать жалобу. А это в наше время – не приведи господь, корректней вообще лишиться волос.

Сказать, что это злые дяди заставляют суперзвезду играть такие роли, – это значит не знать характера нашей звезды. Она сама знает, где станет суперзвездой, и всегда на полшага впереди всех. Еще не было четких планов создания высокохудожественного фильма про трансгендеров (может, у продюсеров временно отказала интуиция?), а Скарлетт Йоханссон уже примеряла на себя роль знаменитого трансгендера, бывшей женщины, сделавшейся мужчиной, причем без всякой операции, а лишь усилием воли. Затем она-он-оно стал (в реальности) главой мафии, подмявшей по себя все массажные салоны. Герой нашего времени… Пока что, правда, – у них. И тут без Йоханссон – никак. Она четко понимает, кому пойдут теперь Оскары. И снова – переделывает себя. Уже начала толстеть, делаться одутловатой, как ее герой. Но сказать тут – Бог спас! – вряд ли будет правильно. Сами трансгендеры отвергли ее! Мол, что за беспредел: нам не дают играть нормальных людей, но уж самих себя-то мы сами должны играть, а не «пришлые»! И ей пришлось отказаться, и даже извиниться: «Простите, погорячилась!» И попытаться принять прежний облик. Удастся ли ей отыграть назад, к прежнему очарованию? В жизни-то безусловно. А вот – в кино? Это в сказке чудовище, заколдованное злодеями, снова становится красавцем. А вот в Голливуде как? Красавицы сейчас где-то далеко в конце очереди, после всех угнетенных меньшинств. Но Йоханссон – всегда впереди. И если начнут защищать права устриц – она сыграет устрицу лучше всех.

– Жестко! – проговорил Юра.

Я застонал. Идиот! Говорил же себе – остановись!

– Но, – Юра поднял руку. – Так ей и надо!

– Кому – ей?

– …Обеим!

Можно было лишь догадываться, о ком он. Я тут лично троих насчитал.

– Мне кажется, скоро ты освободишься, с моей помощью, ото всех, и мы загуляем.

– Очень может быть, – сдержанно произнес он.

Чувствую, я моими статьями разоблачаю в его глазах его пассий! Хотя я даже не видел их.

– Ну что? Перерывчик небольшой? – предложил я.

– Ну почему? Продолжай. Интересно, – внешне спокойно сказал он. Вот такие «кремни» магнатами и становятся!

Следующая моя колонка была:

Дурацкое счастье – непременно придет… Помню, как я поначалу горевал на шведском острове Готланд, в Международном центре писателей и переводчиков. Внизу была кухня, и оттуда неслись веселые крики западных литераторов, каждый день что-то празднующих, хотя обстановка в мире считалась напряженной. Вокруг, впрочем, царила идиллия… но не для меня. Выданную мне на проживание тысячу баксов я экономил, как каждый советский человек. Крался по универсаму, скупая лишь уцененные продукты, и тайком у себя в комнате ел. Остатки еды, за неимением холодильника, я вывешивал в заветном красном мешочке за окно, прижав рамой, и всю ночь меня мучили шорохи: неужели кто-то дербанит мой запас? С таким отношением к соседям я, возможно бы, и уехал… Но! Однажды на остров налетел ураган. Всю ночь рамы тряслись, гремело железо на крыше. Открыть окно было бы безумием! И вот, наконец, рассвело и затихло. Я подошел к окну. Моего красного мешочка за окном не было! Унес ураган! Я распахнул раму. Прежний двор-сад теперь выглядел свалкой: груды сучьев перемешаны с каким-то мусором, упаковками, обломками. Ага! Вон и угол моего пакетика виден. Я ринулся во двор, откопал мой мешочек и жадно стал есть: изголодался за ночь, исстрадалси… Подняв, наконец, глаза, я увидел, что на меня через широкое окно кухни с ужасом смотрят писатели всего мира: до чего одичал русский писатель – мусор ест. Неправильно меня поняли! В левой руке я стал трясти красный мешочек, а правой бил себя в грудь, как орангутанг: «Мое! Это мое!» …Снова не поняли. Это конец. Я побрел к себе на второй этаж, заперся. Сердце гулко стучало. Надо уезжать!

Но тут я сказал себе: а для чего ты приехал сюда? Налаживать отношения с мировым сообществом. Ты – писатель и должен рассказывать людям о себе. И так, чтобы они видели в тебе человека! Иди! Я слегка причесался, взял из сумки бутылку и пошел. И опять – ужас исказил их лица. Они как раз обедали и, видимо, решили, что я пришел отнимать их еду. Но я – решительно брякнул бутылкой, уселся и стал рассказывать о своих переживаниях в эту ночь. Среди присутствующих там не было англичан, и по-английски все говорили примерно так же, как я, поэтому меня слышали. Примерно в середине моего выступления они поняли, что я пытаюсь их рассмешить, и стали смеяться. И когда я закончил – увидел добрых друзей, сопереживающих мне!

Наперебой они стали доказывать, что дураки-то как раз они, а я-то еще ничего себе. Солидный немецкий профессор поведал, как однажды, еще студентом, уехал вдруг из колледжа на велосипеде своего руководителя и, когда заметил это, впал в отчаяние. Литовский поэт рассказал, что поначалу на этом острове он тоже чувствовал свою ненужность, в одиночестве бродил по берегу моря, в тоске кидал камешки, подсчитывая «блинчики» (отскоки от воды) – и при очередном прыжке плоский камень попал вдруг в голову уточки – и убил ее! Что подумает мировое сообщество? И только на третий день он решился спуститься к ужину и все рассказать. «Хантер! Хантер!» (охотник) – такими восторженными криками встречали его теперь.

Дружески принимали и меня. Ко мне прилепилось другое слово. «Нормалёк?» – «Нормалёк!» Мы – вместе, несмотря на все попытки нас разлучить. И наши рассказы о наших слабостях и ошибках гораздо человечнее, чем что-либо. Нормалёк!

И никого из Юриных близких вроде бы не задел. Позвонил ему.

– Ничем тебя не расстроил?

– Ты мой кумир! – он, видимо, улыбался.

16

А вот и слава! Вдруг Нелька позвонила. Неужели что-то прочла мое?

– Можешь приехать? Есть дело!

– Какое?

– Приятное.

– А Фека?

– …А кто это? Напомни! – дерзко сказала она.

– Буду тебя лепить.

– Всего?

– Нет! Голову. Видишь – у меня галерея питерских знаменитостей.

– О! А долго это… лепится? – зачем-то спросил.

– …Ты моя надежда!

– Вот это да!

– А то тут кое-кто начал сомневаться в моем профессионализме! Сказал, что дверь в Союз художников закрыта для меня.

– Ясно. Догадываюсь, кто… А я моей головой должен ее открыть.

– Приблизительно так, – сказала она.

– Да тут у вас, я гляжу, не только «головы». Целый музей.

– А-а. Фека натащил из мастерских. Овободившихся, как он говорит.

– Да. Многие, я гляжу, оставили этот мир.

– Но работы – здесь! Собраны! – сказала Нелька. – Теперь и ты будешь тут! Попался! – ласково добавила.

Я все же дождался.

Переоделась в заляпанную робу, и понеслось. Через час уже на подставке вырисовывалась моя голова. Не хватало лишь кривой улыбочки, для меня характерной.

– А ты не идеализируешь меня?

Конечно, идеализирует!

Как говорили мы во дворе: «Раздался голос из помойки, когда туда летел кирпич».

Фека явился в каком-то переливающемся костюме.

– С вернисажа? Или с фуршета? – поинтересовался я.

– Да заседала комиссия по мастерским! – с вызовом посмотрел на Нельку, а потом так же на меня.

– А чем это вы тут занимаетесь в служебном помещении?

– А вы кто? – поинтересовалась Нелька.

– Заместитель председателя Худфонда! – выпятил губу.

– Да таких заместителей у Исакыча что грязи! – поделилась со мной Нелька и, подумав, чуть удлинила двумя пальцами мой нос. – Мешаешь! – глянула на Феку. И еще удлинила мой нос.

Боюсь, что в таком настроении она сделает из меня чудовище. Небезопасно находиться в ее руках.

А Фека между тем наступал.

– А это ты видал?

Он поставил передо мной полотно, выдернутое из кладовки. Мамин портрет! С той самой фотографии, со снопом на руках. Смотрит на нас, улыбается.

– Кто… написал?

– Неважно, кто написал. Важно, кто выставил.

– А ты выставлял?

– А то!

– …А почему меня не позвал?

– Сюда смотри! Соберись! – командовала Нелька. – Та-ак!

– Да она гений! – вырвалось у меня. – И улыбочку мою ухватила!

– А кто это знает, кроме нас с тобой? – к нам присоединился Фека.

И вот мы опять все трое вместе.

– Ты, я гляжу, у нас Третьяков! Щукин! Морозов! Какую коллекцию собрал! – Феку я поддержал. Но не удержался, добавил: – Только они покупали, а ты продаешь.

– Да уж! Все бы сгнило, кабы не я… в связи со смертью хозяев.

– И многих уморил?

Он лишь усмехнулся. По рюмкам разлил.

– Ну… За русское искусство! Пока еще – можно чокаясь!

Исключительно благодаря ему!

– Ну, и за тебя, ясное дело, – подхватил я. – Все же и мой бюст теперь в этой коллекции.

Он снисходительно глянул.

– Еще тыщонок сто на литье – и можно уже вести разговоры!

– Спасибо тебе! – сказал я. – Но до бронзы, думаю, не доживу! И что – литье? Главное – лепка. И тут мы Нелли, прежде всего, поклониться должны.

– Ты прав! На подхвате я! – Фека опять все повернул на себя. Хоть и в уничижительном смысле, но тоже сладко. – Ты думаешь – кто я?

В сознании моем мелькнули самые чудовищные предположения… Как говорится – широк русский человек! Я знал одного великого дирижера, который утверждал, выпив, что он – ослиный хвост. Я только развел руками.

– Поползень! – отчеканил Фека. Алкогольный синдром!

Откуда взял? Фауной никогда не увлекался, тем более – миром птиц. Но вдруг – взял такой образ.

– Есть такая мерзкая птичка. С длинным носом, высоко задранным. Но с короткими лапками. Вверх по стволу ползет, фактически на брюхе. Как я. Зато нос задран. Так вот, ты – ствол. Всю жизнь по тебе ползу.

Я был потрясен: от самого Феки такое слышу!

– Нет, это я – поползень! – вскричал я. – Ты – ствол! Растешь! А я – при тебе!

Совместное самоуничижение сближало.

– Я загубил твою жизнь! – Фека бил по своему больному сердцу.

– Нет, это я – твою!

Не уступали первенства в этом деле.

– Ну, вы, поползни! Завязывать собираетесь?

– Н-нет!

И вдруг грянул гром. Били в дверь деревянным молотком, подвешенным в девятнадцатом веке. И ворвалась новая жизнь: толпа жизнерадостных китайцев. Они распространились по мастерской и, побазарив с Фекой, вдруг легко перешедшим на их язык, вязали веревками скульптуры, полотна и выносили их. Фека смотрел в мобильник, фиксируя навар. Меня он уже не видел. Где – я и где – навар? Смутно надеясь, что часть доходов перепадет и мне (голову мою продадут?), я уполз в мою любимую каморку истопника возле черного хода и поддерживал градус.

Проснувшись, выполз. Мастерская гола. К счастью – остался мой бюст. И портрет мамы.

– А Феку тоже, что ли, купили?

– Арендовали, – мрачно сказала Нелли.

– А мой жбан – тут. Даже не знаю – радоваться или грустить?

– Радоваться! Фека цену загнул. Сказал: это Бродский!

– Опять же, не знаю – радоваться ли.

– Свое ты получишь!

– Не сомневаюсь!

– Но – после реализации.

– Да.

И скоро на сайте Худфонда вывесились расценки – не иначе как Фека заценил: «Скульптурный бюст Бродского – 6000 рублей», «Скульптурный бюст неизвестного – 600 рублей». И точно то же изображение – хоть бы рожки подрисовал! Сразу два варианта: купит культурный за шесть тысяч – отлично! Не найдется культурного – купят за шестьсот, все хлеб.

– Погляди-ка сюда! – я услышал.

Нелька на своем компьютере смотрела сайт: «Независимые эксперты». Илья Гиммельфарб (старик, бурно жестикулирующий, со всеми спорящий, еще Лилю Брик знал) вывесил: «Нелли Балиева, скульптурный бюст В. Попова – 60 000 евро, выдвигаю на биеннале в Венеции»… Вот так! Только мы, художники, делаем мир драгоценным!

– Ты, надеюсь, не думаешь, что это я вывесил? – глаза Феки бегали.

– Что ты выдвинул бюст в Венецию? Не-ет. Не думаю! – отвечал я.

– Я говорю о чьем-то гнусном вымысле – будто это я выставил вашу работу… по цене ночного горшка! – он гордо выпрямился.

– А кто же еще? – произнесла Нелли. – Всё! Свободен!

И он гордо ушел…

Фека появился после (не скажу, что триумфального) нашего с Нелей возвращения из Венеции, увы, с бюстом на руках. Сидели, понурясь. И вдруг – требовательный стук. Фека – в галстуке, с комиссией за спиной.

– Зампредседателя Худфонда Шашерин! Мы знакомы? – у Нельки спросил.

– Немного, – ответила она.

– Будьте добры – ваши документы на использование мастерской!

– Возьми… сам знаешь где! – не сдержалась Нелька.

Фека испуганно, как заяц, глянул на комиссию. Те усмехались.

– Так… так! – он деловито перелистывал договор. – Ничего личного… плановая проверка. Так. Что-либо можете назвать… из творческих достижений последних лет?

– Покажи! – сказала она мне.

И я показал грамоту: девятнадцатое место по категории Б – но зато на биеннале.

– Ну что же… неплохо, – пробормотал он. – А это кто? – вдруг уткнул пальцем в меня.

– Модель! – сказала Нелька. – …Вопросы есть?

– Ну все, Фека… Идем! – заговорили члены комиссии.

– Да отстань ты от нее! Она хорошо работает! – сказал седой. – Насильно мил не будешь. Пошли.

– Я вернусь! – сказал он с угрозой.

И угрозу выполнил. Вечером он явился неофициально, и мы подрались. С портрета весело улыбалась мама: «Эх, ребята! Не справляетесь без меня!»

Нелька была сурова:

– Пошел вон!

Ведь он же всю жизнь свою на нее положил! Сердце мое сжалось.

– Ты еще прибежишь! – прохрипел он.

И – нашел способ!.. Самый ужасный.

Нелька скрипела зубами, принимая соболезнования, но произнести пару откровенных слов, которые точней бы обрисовали ситуацию, не решалась даже она.

– Официально – инфаркт! – отвечала.

А неофициально – Фека дал ей команду: «К ноге!» – да так, что пришлось исполнить! «Пацаны слов на ветер не бросают!»

Пришло много известных художников, тоже чем-то обязанных Феке. Всех достал. На другое бы «мероприятие» они не пришли.

В автобусе вспоминал, как дочурку вез этой же дорогой. Защипало щеку. Дружили они. «Только Фека меня понимает!» – «Но понимает не то, что надо! Ты хочешь, как он, в тюрьму?» А началось так…

– Папа! Папа! Тебя к завучу вызывают!

– А что случилось-то?

Настька заплакала. А Нонна воинственно выступила вперед:

– Она твое произведение на литературном вечере прочла.

– …Какое же?

– Вечер короткого рассказа был. Нил! – смущенно произнесла Нонна.

– «Пчелу пучило. Вечерело». Кто же надоумил ее?

– Я, – смущенно произнесла Нонна. – Гениальная вещь! Правда, Настька?

Та покорно кивнула…

Закидонами своими не туда направил ее? Сгубил ее жизнь? Такие вот мысли… по дороге на кладбище. Я, конечно, пробовал все! Каждую пятницу в школу ее ходил. Не помогло. Какая-то обида… и – штопор.

Фека спасал как мог:

– Решаем! На какой факультет?

– Какой «факультет»? С ее тройками?

– Спрашиваю конкретно!

Все, что не по-настоящему, оказывается «куклой», фальшаком, никуда не годится… А может, отучилась бы, и пошло? Гипотеза эта годится лишь для того, чтобы мучиться. И то – только по дороге на кладбище. Соскочила она!

– Я тебя просил это делать? – сказал я Феке.

Все-таки просунул ее! И ни разу она туда не пришла. Ни разу! Как еще гордость свою могла проявить? Только так.

– Уйди! И больше никогда не показывайся! – я на Феку орал.

Умела Настя столкнуть людей… И – усмехалась, уже оттуда. Но если бы не такая она – могло бы и срастись. Прости, Фека!

Командовал церемонией статный седой генерал. Откуда взялся? В каком же чине сам Фека был? Умело скрывал. Солдаты в парадной форме несли его!

Вошли в храм. Отпевание. Горячий воск капал на руку со свечи. Вот такие муки тебе. Но не я ли столько сделал для Феки? Образование дал. Но и он меня кое-чему научил. Неуместно об этом вспоминать здесь.

Появились певчие. Мальчик. Девочка. Старушка. И – Эдуард Хиль! Сиял знаменитым своим носом. Победно косил взглядом, как конь. Появление его вызвало шок! Кто еще мог такое отмочить? Лишь Фека. Привлечь Хиля, знаменитейшего нашего певца! Сейчас тот бодро запоет свое знаменитое: «Ло-ло-ло! Ло-ло-ло!» – и все зааплодируют. Ураганил наш друг на собственных похоронах! Художники, люди незашоренные, стали выбегать, зажимая смех. Праздник какой-то! Хиль, правда, сумел слиться с певчими – и не различишь. Деньги получил, думаю, но пел от души.

Поминки шикарные!.. В мой день рождения, кстати! И тут Фека подколол! Сперва я вспылил. А потом пригляделся, принюхался… Не! Ничего! Я бы свой день рождения, в эти уже годы, так не отметил, стол такой не накрыл и гостей таких не собрал. И некоторые вспомнили про день рождения мой и поздравили, и мы даже чокнулись под столом. Показалось – и с Фекой… Спасибо, друг!

А седого генерала, когда он выпил, – узнал! Это же Лёнька-курсант, которого Фека в Сочи волок. Как складно-то все! Я даже умилился.

Уединились с ним. И он все рассказал. Как Фека ушел, красиво! На розенштейновских вдруг попер! Один! Те как раз оттерли у шкапинских массажный салон, и вдруг Фека туда явился и стал все крушить. Срочное селекторное совещание у розенштейновских: «Ведь Фека – реликвия!» Но образовался у них один, молодой, борзый. И нашли Феку с финкой в груди. И так и хотел, говорят, предстать… Но Союз художников оказался против.

17

И без него как без рук! Гудит над моей квартирой бордель, уже многолетний. И на любом уровне – разводят руками. «Что делать? Такие времена! Все документы у них оформлены безупречно!» Фека обещал разобраться… лишь он и мог.

Был бы еще бордель подо мной – другое дело. А он – надо мной. Победил! Вот итог жизни.

Всю ночь прислушивался. Не могу разгадать: почему у них непрестанно стучат каблуки? Казалось бы, ноги их в другом положении должны быть? Алогизм, вот что мучает – и бессилие. Один только выход. Как у всех… И с этой мыслью уснул уже на рассвете. Проснулся рывком. От сильного жжения под левой подмышкой. Словно горчицей намазали. Я застыл неподвижно. Та-ак. Не проходит. И появилась боль. Что-то похожее уже бывало несколько раз… надо найти другую позу. Нашел. Чуть утихло. Но начал задыхаться. И понял: Оно!

– Фека! Иду к тебе! – прохрипел я. Надо же как-то объяснять этот ужас, за что-то держаться… но за него уже не подержишься. Стало чуть легче. Натыкал «03». И даже все объяснил. И снова стал задыхаться.

Скорая приехала скоро… но некому оказалось нести. Рядом – лишь безумная Нонна. Девчонки-пигалицы, врач и фельдшер. «Как же вы так? Обычно родственники помогают…» – залепетали они. Увы! И пустой двор. Воскресенье. Финал. И неожиданно как!

– О! Так вот же они! – вдруг вскричала радостно пигалица-фельдшер и выбежала во двор.

Что ж это за родственники нахлынули? Приятный сюрприз! С грохотом ворвались! Родственники оказались странные: все какие-то маленькие, чернявые, небритые – притом одетые в красивую униформу со светящимися лампасами. Неужели выдают теперь родственникам униформу? Жизнь все-таки не стоит на месте! Это бодрит. Глянул на календарь… День рождения бати! Проводить пришел?

Действовали родственники достаточно четко, по указанию служительниц скорой стянули с постели два пледа, красный и серый (прежде кутался в них, зяб), и, расстелив их на железных носилках, аккуратно скатили меня с кровати, закутали, голого, в пледы и понесли. Ловко. Научились – когда? Неужели уже треннинги для родственников проводят? Ребята огонь! И поволокли меня головою вперед, что важно, ударяя обо все углы… вот уже желтеет и лестница. Меняются резко ракурсы. Вот двор, судя по цепенящему холоду. Пористый черный снег. Последняя красота! А что это за шум? Какая-то машина гигантская. Мусорка! Для меня? Как ни странно – да! Ее приезд не менее важным оказался, чем приезд скорой! На ней «родственники» мои прибыли в униформе! И – спасли. Задвинули носилки и накинулись на мусорные мешки. Как трогательно, что не в обратном порядке!

Скорая поехала, оставив безымянных, но героических, я бы сказал, моих «родственников», спасших меня. Мусорщики спасли! Тряхнуло при выезде с арки. Невский! Думал уже, проходя тут – а ведь однажды я пройду здесь в последний раз? И вот. Откуда шел? Вспомни.

А вот и больница! Выдернули носилки. Покатили под сводами. Дышал? Еле-еле. Но – лукавая мысль: ведь это Фека, с его безграничными теперь возможностями, мусорщиков подослал! Только он мог такое подстроить.

– Улыбаемся – это хорошо! – какой-то смутно знакомый голос надо мной.

Размежил веки. Наш Лёнька-генерал, абсолютно седой, каким я и помню его с Фекиных похорон. Распоряжается и здесь. Надеюсь, это не похороны?

– Сатурация восемьдесят! – донеслось.

Цифра – предпохоронная. Отец делился. Его иду путем.

– В операционную! – Лёнькин голос.

– Представляешь! – Я его за руку ухватил. – Мне Фека мусорщиков подослал – они меня в скорую и погрузили! Ну, тип!

– …Позже! – сурово проговорил Леонид, и моя «телега жизни» загрохотала дальше.

…Сон? Распахнулась вдруг дверь – и вошла Она. Любовь всей жизни. Русалка моя! Словно прямо из моря, где я ловил ее, лишь халатик накинула… Но странное, безусловно, есть. Ясно, почему она не узнает меня, – прошли десятилетия с тех заплывов в Сочи, но странно, что я узнаю ее! Так же прекрасна… Поэтому на вопрос: «Где я?» – ответ неоднозначный.

– Не трогайте аппаратуру! – строго произнесла.

Голос ее! Ну, а чей же еще? Значит, я жив, раз аппаратура работает! Но кто же тогда Она?

– Вы сорвали датчик!

– А-а… «Перстень» на пальце? Да. Снял. Хотел, чтобы вы пришли!

Но что пришла именно Она – это пугает. Неужто смерть так прекрасна?

– Немедленно наденьте его! Это датчик сатурации. По монитору, вы уже… там!

– Э, нет! – натянул перстень.

– Не хулиганьте! – улыбнулась она и, сменив баночку на капельнице, ушла. Оставив в душе моей ужас… и восторг!

Что это? Надо записать. История эта, похоже, еще не кончилась. Добросовестный автор должен всех переженить! Потянулся к тетрадке… Кто, интересно, ее тут положил? Между трубками и проводами продел гибкую левую руку и взял с тумбочки тетрадь. Потом протащил через это все, буквально как Гарри Гудини, свою правую и взял перо. Соединяю их!

Появился Лёнька. Седой! Значит, все же в реальности я. В окно лупит солнце. Самое настоящее! Я счастливо вздохнул.

– Ну, все! Проскочил кризис, герой! – сообщил Лёнька. – Молились тут за тебя!

– Так ангелы тут какие! – подхватил я. – Откуда?

Как начальник – обязан объяснить.

– Дочура моя! Завреанимацией. Всю ночь провела вместе с дежурными. Вытащила тебя.

Теперь бы понять – как образовалась она? Как произошли необходимые для этого действия? Могла бы быть и моя! Но склон оказался крутой: все время сползали… Жалкое оправдание.

– Я тут, – нагло Лёньке сказал, – должен расписать читателям, что было и как. Расскажи, откуда моя спасительница? Как вышло?

– …Да я и сам поначалу не понял, – он смущенно заговорил. – До того и не видел ни разу ее… русалку ту!

– Ну да. Был занят. В шахматы играл! – прокомментировал я.

Он грустно глянул.

– Вот за такие вот гнусные реплики – и недолюбливают тебя!

– Признаю. Дальше?!

– Ну, Фека храпел. Ты вообще где-то был…

Где был я? А «на разогреве»! Вот где я был. Но эту реплику проглотил.

– …Вся какая-то измятая появилась, – проговорил он.

«Да уж я постарался!» Но и эту реплику опустил. Ну просто какой-то обет молчания блюду.

– …Но – красивая! – Леонид с некоторым даже вызовом произнес.

Мол, кое-что все же соображал!

– Не спорю! – это я сказал вслух.

– …Шептала, что любит… – продолжил он.

Честно – я был потрясен. И как только она углядела его? Ведь он ни разу «в четком фокусе» не предстал?! И ведь не ошиблась!

– Ну и… Вот! – он обвел рукой всю окружающую нас медицинскую роскошь.

– Ну, и где же она? – чуть раздосадованно произнес я. – Та!

«Изделие» их оценил. Где «русалка»?

– Да тут же, – слегка смущенно он произнес. – Еще увидишь.

И появилась она… Королева-мать! Голос ее огрубел… Или это я ослабел?

– С какого ляда ты Пантюхину отпустил? Опять мне генералить все отделение?

– Иди, – обернулся он к ней, – я сейчас приду.

Мы посмотрели с Лёнькой глаза в глаза… и много чего там было.

– Спасибо, – сказал я. – Твоему замечательному семейству… За жизнь!

– Слушай… – он встал. – А давай и вправду считать, что это Фека тебя сюда дотащил, своими силами.

– А давай!

Спасибо, мама, что отправила меня тогда в Сочи.

18

Из больницы встретила Нелька. Не ожидал. Хорошо устроился! Хоть и не родственники – а свои. И даже выбирать можно. Ну прям разбегаются глаза!

В родной дом свой, к Нонночке, я думаю, рановато. Угробит! В последнее время она встречала меня… как-то уж больно торжественно. Угрозыск. ОМОН. Открываю из последних сил дверь, утомленный трудами. Сажусь. Выходит сияющая Нонночка.

– О, Венчик! Пришел!

Кидаюсь по узкому коридору к туалету и ударяюсь головой в чей-то огромный живот. Задираю голову. Круглое плоское лицо, глаза маленькие, недружелюбные. «Нонночка с прогулки бандитов привела! Теперь не выгонишь!» – думаю я.

Удостоверение мне в нос:

– Уголовный розыск! Начальник отдела.

– Кого-то убили?

– Жена ваша позвонила, сказала, что уже неделю вас нет!

– Всего три часа отсутствовал!

– Я волновалась, Венчик!

Органы правопорядка с упреком:

– Не делайте больше так!

Удивительно. На тройное убийство, говорят, едут неохотно, а тут – слабый старушечий голосок… Магия! Бередит лучшее, что в них есть? Удивительные люди у нас! А теперь, когда я три недели отсутствовал, – меня, наверное, генералитет ждет?.. Не дождутся!

– В мастерскую? – просипел я.

– Засада! – Нелька произнесла. – Рябой объявился, качает как бы Фекины права, помещение отжимает. У тебя никого в полиции нет? Или лучше – в прокуратуре?

– У меня? После больницы? Откуда?.. А впрочем, может, и есть. Рябому звони – назначай стрелку… У меня.

Динамично началась новая жизнь.

Мы шли по улицам в напряженном молчании. Я спрашивал себя: а ты уверен, что у тебя дома весь цвет спецслужб? Рябой шутить не любит – уже зверски глядит. Это еще про «засаду» не знает. А есть ли она? Сказано – «стрелка»! С Нонночкой, что ли?

Но она, слава богу, не подвела. Нонночка шла по коридору, сияя. За ней, застенчиво потупясь, шли три опера, а дальше – пара: мужчина и женщина в прокурорском.

– Венчик! Вернулся!

Хорошо, что отсутствовал не месяц – а то кто бы тут встречал меня?.. Страшно представить!

– А это кто? Твой друг? – Нонна радостно повернулась к Рябому.

– Да.

– Ой, как я рада! А то к нам так редко приходят гости!

Она обняла его, и он почувствовал ее горячие слезы сквозь рубашку. На этом можно было бы и закончить повесть… Но – дела!

И вот мы снова вдвоем. Ну прямо как в сказке! Юре звоню. Блистательную колонку ему отослал, про реанимацию! Лучшее, что я написал, в этом жанре. И – ни звука. Что-то случилось? Может – он теперь заболел? И вот, наконец, долгожданное:

– Да.

– Привет. Ты когда мою колонку дашь?

И ответ – как паровой молот по темечку:

– Никогда.

– Что случилось? Не глянулась?

– Это уже неважно.

– Как так?

– Твой друг, врач-генерал, сказал, что любое напряжение для тебя – смертельно. И жизнь твоя – в моих руках. Нажмешь – и все. А я хочу сохранить твою жизнь.

– Ну хорошо… Напечатай только эту колонку… И – всё!

– Клянешься?

– Да.

– И больше не присылай. Я не хочу твои похороны оплачивать.

– Понял… Прощай.

– …Прощай.

Слезы душили… Надеюсь, что и его.

Он прав. Всегда был правильный. За это я его и любил. Ну что ж… он когда-то позвал меня в жизнь, солнечным зайчиком, бегающим по стене. Он же и выключает.

– …Прощай. Спасибо тебе! – я сказал.

– И тебе спасибо. Прощай!

Вот и всё. Огляделся… а ничего вроде не изменилось. Предметы те же. Так и будут стоять.

И вдруг – звонит телефон. Нелька! И я у нее.

– Твоя голова летит в Китай! Заинтересовались там… Ну, и ты при ней.

– Надо впарить, как Бродского? Только Фека такое мог. Куда мне!

– Не прибедняйся. Ты думаешь, я не помню, как ты свой день рождения на поминках Феки отметил за богатым столом? Принял эстафету – неси!

Да. Я понял уже, что тот банкет – не бесплатный.

– Что я могу?!

– Ты?!.. Это ты же сумел краденое, да еще и фальшивое кольцо сделать обручальным. И мы повелись!

– Ну, – засмущался я. – Так на это целая моя жизнь ушла. А сейчас…

– А в сломанную молнию на сумке кто душу вдохнул? Ты ж сам написал.

– То – написал… Ладно! Лечу!

Только мы, художники, делаем мир драгоценным! Или, как Фека говорил: «Потому-то я друга и посылаю».

Но если я – Фека, значит, Нелька – моя? Но не будем форсировать. Печальный опыт есть.

Восьмой час летим. Вспомнил, как в Москве, после вручения очередной Фекиной «куклы», я уходил по запасным путям, а за мной получатели с железяками гнались… И неужели опять – теперь уже через половину планеты? Что-то надо придумать! Вспомнил другой проект – тоже, кстати, с бюстами… Мы ехали по Италии. Это был каблук ее – Апулия, не самая живописная часть: плоская, с однообразными замками. И, хотя никаким руководителем я не был, переживал, будто это я виноват, что море не такое уж синее, а гор – вовсе нет. И все уже, уловив мою сущность, с претензиями обращались ко мне: «Почему нету гор?» – «Не успел!» – «Что значит – не успел? Взялся – так давай!» Почему я «взялся»? Причем в Апулии, где мало кого знал.

И вот мы идем по изъеденным временем плитам. Оказывается, замок построил Филипп, какой именно, мы прослушали, а переспрашивать неудобно… Пробел! И именно я должен его как-то залатать: кто же еще? Был единственный монумент, наводящий на размышления, занимающий почти весь нижний зал – огромная каменная башка с вытаращенными зенками.

– Знаю его! – воскликнул я. – Филипп Башковитый! Он!

Все радостно кинулись к Башковитому сниматься. Теперь в новые старые замки врывались жадно: кто отличится первый?

– Филипп… Частичный! – раздался крик Михеевой, поэтессы.

Кинулись к Филиппу. Действительно – не все было при нем. Все мчались по лестницам в поисках «своего».

– Филипп… Скрытный! – донеслось с третьего этажа. Побежали. Филипп, действительно, скрыл лицо, сколото. И – постепенно все обрели Филиппов и ими гордились, и только Саня, мой друг и критик, не поспевал. Не хватало стремительности, игры ума. Даже стало как-то неудобно сидеть с ним. Но вот во дворе заброшенного замка мы увидели валяющиеся в траве обломки. Руки… ноги… голова…

– Филипп Ненужный! – произнес Саня, прочувствовав, видимо, сходство и со своей судьбой. Но он-то стал теперь нужным, а то неудобно было перед творческими людьми.

И вот, десять лет спустя, на людном московском сборище ко мне вдруг кинулся толстый седой мужик с криком:

– Филипп Башковитый! – и обнял меня.

– Помнишь?

– Мало чего! Только – Филиппов.

– Не забыл!

– Так мы с Михеевой каждый день их плодим, хотя и живем на разных континентах!

– Надеюсь, строго на реальной основе? – спросил я.

– Принимаются только с фото!

– Отлично.

Приятно придумать игру, в которую все играют. Для этого и живу.

Очнулся. Ну что, вдохновение мое? Спишь, как и весь салон? Для вдохновения – неодолимое желание нужно, кому-то помочь, срочно что-то сделать спасительное. А жизнь – молчит. Как торчал передо мной голый человеческий кумпол небывалой высоты, через два ряда впереди, так и торчит неподвижно. И это – жизнь? Все сползли, спят, а он – как маяк! Маяк бездорожья. Неужели тоже глиняный… Как и я? Расплодились, куклы. И не шелохнется. Я уже начал в отчаяние впадать: нехороший знак. Ничего у меня не получится. И вдруг! Нежная женская рука, правая, унизанная красивыми кольцами, оказалась на этой пустынной лысине, любовно погладила ее, потом дружески пошлепала и исчезла. Всё! Есть на земле жизнь! И даже в воздухе. И уши его ожили, порозовели. Так что – ничего… Справляемся с горем пополам. И даже – в мировом масштабе. Глянул в иллюминатор – Тибет! И над ним – яркий свет.

И только когда тьма обступает со всех сторон, я в отчаянии кричу, как из колодца:

– Мама! Я здесь!

Примечания

1

Бунин И. «На Невском». (Здесь и далее примеч. ред.).

2

Попов В. «На даче».

3

Соснора В. «Порт».

4

Уфлянд В. «Я искал в пиджаке монету».

5

Бродский И. «Выздоравливающему Волосику».

6

Горбовский Г. «Мало толку в пейзажах».

7

Горбовский Г. «Ходит умница по городу».

8

Блок А. «Поэты».

9

Бродский И. «Я входил вместо дикого зверя в клетку».

Content

Валерий Георгиевич Попов
Выдумщик
Роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Примечания