Ульяна Громова

Дело всей жизни. Книга первая

Пролог

Таблетка от похоти, лекарство от боли, средство от безысходности…

Россия, Москва

Спустя несколько месяцев

— Никита…

Я повернул голову и посмотрел через плечо — девушка из компании брата, та, что анатомировала взглядом, растворившим одежду, словно в кислоте. Молодая совсем, безумно сексуальная, жгучая на вид, как перец чили в шоколаде. Каштановые густые волосы ложились на плечи тяжёлыми прядями, соскальзывали на большую для её комплекции грудь и оттягивали аккуратную головку назад — иначе как объяснить вздёрнутый высокомерно подбородок и беззастенчиво изучавший моё лицо взгляд?

Красивая до невозможности, глаз не отвести. Скользнул взглядом по изгибу бедра и застыл — тончайшая ткань, мягко очерчивающая даже родинки, не спотыкалась на нижнем белье. Во рту мгновенно пересохло, будто не выпил я пять секунд назад холодную воду. Тело бросило в жар, член зашевелился, а руки зудели аккуратно завернуть платьице, что на ладонь выше колен, и проверить свою догадку.

Но это опасная затея — даже будь там три слоя белья, меня уже ничто не остановит. Я слишком долго хожу недотраханный.

— Чем могу помочь? — прохрипел беспомощный перед жарившей внутренности похотью.

Отвернулся перевести дыхание и переключиться на пониженную скорость захвата заложницы.

— Я бы хотела уехать отсюда. Стас сказал, вы уже уходите. Не могли бы меня отвезти домой?

— Нет проблем.

— Меня Варя зовут, — протянула она ладошку с красивыми длинными коготками.

Я взял за пальцы и поднёс к губам, Варя изящно согнула их и улыбнулась. Наши взгляды коснулись, смелее проникли на территорию личного пространства друг друга и утонули в невесомости морали и запретов.

Я буду трахать её, пока не иссохнет член и не превратятся в горошины яйца. Чуть не сказал это вслух — спермотоксикоз уже захлестнул озабоченные мозги.

— Где ты живёшь? — спросил, понимая, что она может назвать любую точку планеты — окажется все равно у меня в спальне.

— Да какая разница? — пожала плечиками и развернулась на каблучках, одновременно поворачивая рычаг моей выдержки на опасный минимум.

Я шёл за ней среди колыхавшихся в танце тел, как между болотных водорослей за божьей благодатью. Лишь оказавшись у гардероба, оторвал взгляд от упругой попы, чтобы помочь девушке надеть палантин из чернобурки. Вывел Варю за улицу, поддерживая под руку, на ходу отключая сигнализацию в «Мерседесе».

— Прошу… — открыл для неё переднюю дверь.

Но она открыла заднюю и села красиво, как умеют это делать настоящие леди. Не посадка — театральный, но естественный, отточенный повседневным использованием этюд. Я закрыл дверцу и сел за руль, бросив взгляд в зеркало заднего вида — Варя устроилась посередине сиденья.

Обернулся и подавился слюной — облегающее платье собралось на разведённых точёных ножках, скрывавших в тени то, что я желал больше всего. Отвернулся и завёл двигатель, ухмыляясь — впервые в жизни сняли меня, а не я. И что на этом неожиданные приятности не закончатся — был уверен.

— Сколько тебе лет? — спросил просто, чтобы что-то сказать, завязать разговор, потому что она все же не проститутка, чтобы с порога заткнуть ей рот членом.

— Совершеннолетняя, — пожала чаровница плечиками и сбросила с них палантин. — Сверни здесь, — властно и красиво показала пальчиком на съезд в зелёную зону на берегу Москвы реки. Видимо, не терпелось не только мне. Её желание я выполнил — съехал и остановил машину за жидкой лесополосой. Погасил фары, включил пожарче обогрев салона и услышал: — Иди ко мне…

Я отогнал мысль о любимой Несси — с ней не сравнится даже эта богиня тьмы — и впился в приоткрытый спелый рот девушки поцелуем, прижимая её к своему телу, наслаждаясь его теплом и мягкой упругостью.

Она — таблетка от похоти, лекарство от боли, средство от безысходности…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Предмет договора

— Сколько ты хочешь, Несси?

— Никита, ты ненормальный.

Я засмеялся:

— Разве я не говорил тебе об этом? Так сколько? За твою почку и за клитор.

— Миллион.

— Хорошо.

— Два, — девушка приняла предложение за игру.

— Или три? — решил подразнить.

— Пять.

— Семь?

— Нет, пять.

— Почему пять?

— Нравится это цифра.

— Хорошо. Пять миллионов за твою почку и клитор. Пять миллионов, когда надоешь мне.

— А если не надоем?

— Чтобы не надоела, разнообразим наши отношения…

— У нас отношения? — перебила иронично.

— Половые. Так вот. Разнообразим их. Я буду давать тебе задания, ты будешь их выполнять.

— А если не буду?

— Надоешь быстро и не получишь пять миллионов.

— Что за задания?

— Для начала кричи моё имя, когда кончаешь.

— Ладно.

— Проверим сейчас?

Я резко перевернулся и подмял девушку под себя. Она завизжала и засмеялась:

— А бывает, что ты не хочешь?

Откинулся на спину и ответил честно:

— Нет. Не бывает.

Она не поверила.

Глава 1. Сатиры не ведают платонической любви, они сразу переходят к сексу

У всех проблем одно начало.

Сидела женщина, скучала…

Я люблю Америку. Нью-Йорк. Безусловно, это город номер один во многих отношениях. Его нужно прочувствовать, и тогда он проникает в кровь, пускает корни в душе и невозможно возбуждает. Тогда он проникает во сны и мысли, вдохновляет и ввергает в отчаяние. О Нью-Йорке можно сказать всего три слова и выразить ими всё:

НИЧЕГО НЕВОЗМОЖНОГО НЕТ.

Это я понял почти сразу.

Отец привёз меня сюда после развода с матерью, когда я окончил восьмой класс. Два года до этого он был в Москве редкими наездами — запускал онлайн-клиники на Восточном побережье Соединённых Штатов. В России к виртуальной консультативной медицине ещё относились с недоверием, а мой отец — Соломат Герман Яковлевич — бизнесмен, который делает невозможное необходимым и повседневным. Как он говорил: «Все болезни идут из головы, а голова всего — Нью-Йорк». Поэтому его выбор и пал на Америку.

Пока он работал, я бродил по Манхеттену, сидел в Центральном парке на траве и удивлялся, тесному переплетению неформальных молодёжных течений. Было странно видеть, что мои сверстники свободно целовались и покупали презервативы так же легко, как Кока-колу и сэндвичи, а любой человек мог присесть прямо на асфальт или ступеньки, чтобы поговорить, передохнуть, перекусить или что-то обдумать. Эти минуты пауз в бешеном ритме жизни города стали для меня откровением. Нью-Йорк спешил жить, побуждал быть мобильным и успешным, но давал передышку в любой момент времени.

Воочию город выглядел лучше и интереснее, насыщеннее и живее, человечнее и внушительнее, чем на открытках и в кинолентах. Небоскрёбы делали узкие улочки дном глубоких колодцев американского величия, но они же делали Нью-Йорк городом невероятных панорам, открывающихся с многочисленных площадок на их крышах.

Я быстро понял: Нью-Йорк — свободный, лишённый предрассудков город, а американцы — раскрепощённые, щедрые на искренние улыбки, всегда готовые помочь, непривычно открытые и счастливые люди. Однажды я увидел двух женщин топлес прямо в центре Манхеттена и застыл столбом, озираясь в поисках полицейских. И хоть девушки привлекали внимание окружающих, никто не арестовал их и даже не пристыдил. Я сфотографировал их и уже в гостинице из интернета узнал, что женщинам Нью-Йорка официально разрешено ходить по городу с обнажённой грудью.

В тот же памятный для Америки — а теперь и для меня — День независимости я сказал отцу, что разглядел Манхеттен во всей его красоте и готов жить здесь. И уже скоро отец вложился в недвижимость по крупному, купив апартаменты на Пятой Авеню, похожий на замок особняк Bramshill Manor на Оушен Парквэй и квартиру на улице Ферман недалеко от Бруклинского моста.

Спустя двадцать лет этот день — 4 июля — я собирался провести в Нью-Джерси вдали от шумных шествий и концертов, готовить барбекю и пить пиво, но неотложные дела занесли меня на Тринити плэйс в офис моей компании «Appalachian».

Я быстро закончил с документами и зашёл в «Place Bar». Жара стояла феноменальная, я сидел в одиночестве за столиком, потягивая мятный чай со льдом, и злился: голод — неизменный спутник, выматывал, а Джейк — мой психотерапевт и друг, неожиданно, нарушая договорённость о встрече, срочно улетел в горы на границу с Канадой в какое-то племя индейцев, оставив немногословное голосовое послание: «Надеюсь победить в тебе сатира с помощью шамана». Я на это только ухмыльнулся и тут же оглядел зал в поисках девушки на вечер.

Она сидела за барной стойкой, потягивала коктейль и выглядела сногсшибательно. Фигурка — закачаешься: стройные длинные ножки, крутые бёдра, тонкая талия, плоский животик, высокая грудь — всё как я люблю. Мне понравились и её длинные волосы: густые, чёрные, как смола, вившиеся крупными волнами и на вид очень тяжёлые. Девушка была хороша в платье цвета топлёного молока, не скрывшем ни единой линии будто выточенной из палисандра фигурки. Скользнул оценивающе по чёткому овалу лица, тёмной коже, манящим мягким губам и… встретил её взгляд.

Она разглядывала меня внимательно, держа в длинных пальчиках высокий бокал с малиновым напитком. Член чуть не разорвало от болезненного рывка крови — зверь встал и заявил о своём неутолимом голоде. Незнакомку уже ничего не спасло бы от тесного с ним общения.

Откинулся на спинку кожаного дивана, не отпуская взгляд девушки. Она будто задеревенела, и я внутренне усмехнулся, вспомнив, что Джейк называет меня сатиром, а женщины — козлом. Что ж, пусть так — тем хуже для женщин, но удобнее для меня. Я приносил их в жертву своему голоду и оставлял иссушенными и забытыми. Красивой сексуально привлекательной незнакомке грозила та же участь.

Девушка грациозно скользнула с барного стула и немного порывисто подошла ко мне. Я открыто любовался изгибами её аппетитного тела. Было видно, что она смущается от моего внимания. Ей всего лет двадцать, давно не трахал таких молоденьких — они слишком ранимы и влюбчивы, а я не завожу отношений и не терплю навязчивости — с взрослыми женщинами в этом плане комфортнее.

Стало жаль девчонку — сатиры не ведают платонической любви, они сразу переходят к сексу. Вздохнул — придётся быть с ней внимательнее и осторожнее. Что ж, тело случая. Голоду все равно, как его удовлетворю: смакуя малиновый десерт или заглатывая шоколадный пряничек целиком — лишь бы притупить ломящую боль в члене. А потом вызову профессионалок и отдамся их ртам, губам и попкам.

— Привет! — её голос продрал кожу приятной лёгкой хрипотцой до мурашек.

Чёрт! Звучит как музыка — не люблю звонких голосов, от них головная боль и треск в ушах, они даже стонут так, что хочется заткнуть рот половым органом.

— Привет, — даря хищную улыбку и скользя взглядом по стройным ножкам, глухо пророкотал и сам удивился тому, как мгновенно внутренне подобрался — девчонка вызывала совершенно определённое желание, пульсировавшее на кончике плоти.

Вблизи она ещё совершеннее. Мулатка с золотистым оттенком тёмной кожи, глазами цвета шоколада, яркими от множества золотых искорок. Просто юная пантера. Чудо как грациозна, несмотря на неловкость от смущения и волнения. Я залюбовался.

— Не видела тебя здесь раньше, — она поставила бокал на середину столика.

— Не будем тратить время на обмен конверсивами, — усмехнулся, делая большой глоток чая и вылавливая губами льдинку — нужно было немного притупить жар в штанах, отвлечься и перед трахом и для начала всё же пообщаться с девочкой.

Она растерялась, бросила беспомощный взгляд куда-то в сторону бара, а я подался вперёд, роняя взгляд в вырез её платья, чувствуя в пальцах зуд от желания погладить аппетитные холмики. Я почти в два раза старше её, и транслировал совершенно однозначное намерение. Видимо, всё же напугал её откровенностью.

Увы, но я не устраиваю романтических вечеров и не веду с женщинами долгих переговоров. Поэтому, когда девушка взволнованно подскочила и направилась в коридор с комнатами гигиены, очевидно, желая скрыться от моего липкого внимания, я поднялся и нагнал её в три шага — зверь требовал принести эту малышку в жертву его болезненной похоти.

В достаточно просторное для своего назначения помещение мы вошли вместе: отделочный камень цвета кофе с золотистыми прожилками, зеркало с подсветкой во всю стену над раковиной — шикарная оправа для незнакомки в ее же тонах. Замкнул дверь, полностью отрезая голоса посетителей и звуки шумного Нью-Йорка.

Девушка широко распахнула глаза, глядя на меня снизу вверх — она едва доставала макушкой мне до подбородка. В ноздри просочился аромат: тонкий, неуловимо знакомый, но я не мог вспомнить, что пахнет вот так терпко, сладко и прохладно. Повёл носом над её волосами:

— Чем ты пахнешь?

Она отшатнулась и отступила к длинной каменной плите с раковиной посередине, прижимая к животу маленькую сумочку.

— Маслом для волос…

Я видел в её глазах понимание и… предвкушение? Но всё это было густо замешано на испуге и волнении. Её эмоции понятны и… Чёрт! Они восхитительны! Искренние, свежие, как она сама, тронувшие мою окостеневшую за ненадобностью душу.

— Не бойся. Я не насилую хорошеньких девушек.

Я накрыл её влекущий рот нежным поцелуем, раскрыл языком мягкие губы, собрав её вкус с нёба и языка — малина и что-то ещё: жгучее и дразнящее. Выпил её выдох, зарывшись пальцами в волосы, вкусил аромат и несмелость, наслаждался податливо приоткрытыми губами и хотел девчонку до помутнения рассудка. Зверь рвался из штанов, но я впервые за много лет хотел целовать женщину, а не склонить чувственный рот к члену.

— СПИДом не болеешь? — почти прохрипел, зная, что всё равно не остановлюсь и трахну её здесь и сейчас. Да и плевать, даже если заражусь.

Она снова отшатнулась от меня с возмущением в больших глазах, замотала головой. Я повернул её спиной, задрал короткое платьице, запустил руку в трусики, коснулся чего-то, чего там быть не должно — твёрдого и упругого…

И неожиданно получил яростный отпор: девушка будто подпрыгнула и рванулась к выходу так резко, что я едва успел перехватить её под грудью и приподнять так, что она повисла на моей руке. Не давая ей опомниться, рывком сдёрнул с неё затрещавшие трусики, подхватил под колено, задрав ногу, как котёнку, и поднял малышку повыше, смотря в отражение зеркала туда, где чего-то странного коснулись пальцы. Лицо незнакомки потемнело — похоже, она густо залилась краской.

Что я творю?! Перехватил девочку и усадил на плиту, раздвинул её ножки и смотрел на чудо чудное, поглаживая кончиком пальца головку твёрдого клитора, массируя его, лаская нежные складочки.

— Ч-чёрт… Я хочу тебя ещё больше…

Незнакомка затихла, крупно дрожа, и вдруг тихо застонала. В паху уже ломило невыносимо, я спустил штаны вместе с боксерами и толкнулся членом в плоть цвета нежного цвета какао с каплей молока, и на ум пришло неуместное сравнение с плотным невинным бутоном цветка, варварски раздираемым мной.

Удивился, что войти в неё не получилось — она оказалась для меня слишком маленькой и плотно сжатой, даже несмотря на выступившую смазку. Головка туго преодолевала упругие кольца тесного лона, а я не хотел причинить ей дискомфорт. Не этой испуганной девочке. Сердце сжалось от жалости и желания доставить ей удовольствие.

Посмотрел на её губы, мечтая увидеть и почувствовать их на члене, но я не привык бросать дела на полпути. Я всё равно наполню её собой и кончу в неё, а со всеми последствиями мы разберёмся позже. Что не выпущу из своих похотливых лап эту девчонку — уже решил точно. Такие тугие и искренние мне никогда не доставались. Ещё и с таким чудным клитором. Больная фантазия творила с ним такие непотребства, что член прошивало будто током, а рот наполнялся слюной.

— Ты не хочешь или стесняешься?

— Я… хочу…

— Но стесняюсь себя, — продолжил за неё, уже понимая её рывок к двери и всю эту смесь эмоций в шоколадных с золотом глазах. — Мне это нравится, — я посмотрел на её промежность, лаская головкой члена чудо чудное, и девушка снова на секунду зажмурилась — ей было приятно. А мне от этого тепло на душе и ещё приятнее. — Ты, наверное, всё острее чувствуешь и ярко кончаешь?

— Я… не знаю, — ответила со смятением в глазах, вызывая во мне тень того же чувства — «не знаю»?

— Тогда проверим опытным путём. Тебе будет очень приятно, но долг платежом красен… Я хочу от тебя того же… позже…

Снял с неё платье — она послушно подняла руки и откинулась на зеркало. Голенькая, красивая, совершенная, настоящая и сейчас вся моя. Моя сладкая жертва, мой счастливый случай. Стянул с себя рубашку, подтянул девушку к себе и обнял, накрыв её губы нежным поцелуем.

На этот раз она ответила, прильнув ко мне всем телом, пылко и неумело, дразня твёрдыми уткнувшимися в кожу сосками и упругой мягкостью прижавшейся груди.

Я целовал её, не в силах оторваться, гладил изгибы её тела, сминал пальцами бразильскую попу и пьянел, как мальчишка, как в первый раз. И хотел её так сильно, что не в силах был остановиться и не елозить членом по её влажной плоти, касаясь клитора и постанывая от удовольствия.

Я еле оторвался от неё, уложил на прохладный камень, видя, как её кожа отозвалась на холод, как дерзко манили торчавшие крупные соски. Пробовать их на вкус, лизать и сжимать губами — просто кайф! Я сосал её, вбирая ореолы в рот и лаская языком, целовал упругие холмики, сминая их пальцами, и трахал её, не проникая, скользя размеренно членом по тёплой набухшей плоти девочки.

Все мышцы ниже живота напряг, чтобы не излиться прямо сейчас, чтобы познать её всю, насадить на член и умереть от жаркого тесного плена лона.

Зверь сам нашёл вход в нежный бутон, уткнулся головкой, дрогнув в предчувствии.

— Помоги мне ручкой, девочка… — выдохнул ей в губы и снова двинулся внутрь, медленно и настойчиво.

Она обняла член ладошкой и провела сверху до основания, и я застонал от долгожданной ласки, двинулся внутрь, но она всё ещё не готова меня принять, а вторгаться насильно значило порвать её и сорвать себе уздечку. Хотя одну узду она уже сорвала: чего мне стоило не взбеситься от тщетности ласк — знает только бог. Или чёрт.

Я едва не зарычал и припал к её шее, скользнув по ней губами, прихватив кожу у основания и снова спустившись к девичьей груди, хватая соски жадно, прикусывая кожу вокруг и сжимая её попу.

Что не так с этой девчонкой? Почему она хочет, но не раскрывается, как намертво запаянная? Мой божественный десерт с неожиданным вкусом, украшенный спелыми черешенками лежит передо мной беспомощный, с крупными слезами и мольбой в золотистых глазах, а я дико хочу, безудержно и яростно, но не могу попасть в этот рай!

Я подсунул руки под её колени и приподнял поясницу, опускаясь ниже. Очертил языком идеально гладкий лобок, скользнул языком по нежным складкам и взял губами твёрдый клитор, втянул в себя, почувствовав, как дёрнулась всем телом и застонала девушка. Я делал ей то, что хотел получить сам — минет.

Назвать эту ласку куни было бы странно: её клитор похож на маленький член. Сейчас, напрягшийся от ласки, он торчал сантиметра на четыре и был толщиной с мой большой палец. Я ласкал его так, как хотел бы, чтобы она приласкала после меня: сосал, не выпуская изо рта, облизывал и смаковал вкус, чувствуя, как он реагирует. Увлёкся этим необычным занятием, слушая её стоны, глядя, как шире развела ноги и задвигалась навстречу, вцепилась в волосы, притягивая к себе плотнее, и вдруг захлебнулась стоном удовольствия.

Я больше не мог ждать — сейчас, когда её плоть пульсировала, я мог её взять. И я взял! Чёрт! Дьявол! Бог! Святые небеса! Как же это невыносимо сладко…

Я раскрыл её, будто вспорол, прорвал тугое сопротивление и вошёл весь, такой для неё огромный, до упора, и замер, ловя кайф, давая ей привыкнуть к моему размеру и успокоиться самому, чтобы не кончить в это же мгновение. Медленно выскользнул, чтобы вновь войти и насладиться теплом и влажностью, опустил взгляд на клитор и замер в ошеломлении — член был в крови. Порвал?!

Но девушка улыбалась совершенно счастливая, хотя и всё ещё смущённая. Святая простота! Я вылизал её, а она смущается! За что мне — похотливому козлу — этот подарок, господи?!

— Ты… девочка? — Она кивнула и улыбнулась. — Чудо-юдо, как зовут тебя?

— Тенесси Моори. Несси.

— Тебе больно?

Если скажет «да», я её отпущу и подрочу, глядя на её тело — не могу сделать ей больно, она слишком невинна для меня.

— Пусть будет больно… теперь пусть будет, как хотите вы…

Она сошла с ума? Но может…

— И там ещё не… — я тронул сжатое колечко ануса, и она замотала головой. Чёрт! — Сколько тебе лет, Несси?

— Двадцать один.

— Это из-за него… — я приласкал её торчавшую плоть, и она смутилась, прикусив губку. — Ты прекрасна, девочка, — простонал, мечтая, чтобы эти губки чуть прикусили меня. — И клитор твой чертовски соблазнительный. Теперь держись, детка, я слишком долго терплю. И с живой тебя сегодня не слезу…

К чёрту жалость!

Я задвигался мощными рывками, вбивался в неё с жадностью. Мне нравилось, что она взрослая, но девочка, явно не раз кончавшая от мастурбации и готовая отдаваться, голодная не меньше моего — непаханое поле, подарок судьбы циничному сатиру, ненасытному и озабоченному. Подарок моему зверю и извращённой психике. Я драл эту девчонку с рычанием ягуара, заставляя её принимать меня целиком и полностью.

Она охала и всхлипывала, цепляясь за мои плечи и руки. Я положил её ладонь на торчавший клитор:

— Мастурбируй, сладкая…

Несс ласкала себя, и это было похоже на то, как мастурбирую я. Я трахал её жёстко и грубо, видел, что её возбуждение граничит с болью, воспламенялся от её стонов и горячей плоти, крепко обнимавшей член. Терял ориентиры, выпадал из реальности и мог думать только о наслаждении от её тела, о самом бесценном — о сытости, хоть на несколько минут утолённом голоде. Я рычал, вбиваясь в неё быстро и яростно, впиваясь пальцами в кожу на талии, насаживая девушку на себя.

Несси стала драгоценной находкой в этот знаменательный День независимости, надеждой, что хоть она сможет укротить моего зверя, остановить изматывающую погоню за сексом, станет моим облегчением. Меня ужасала мысль, что я мог упустить эту чуду-юду, никогда не встретить и не узнать, как это — кончить и не хотеть хотя бы несколько часов, как все нормальные люди.

Теперь, когда открыл её «постыдную» тайну, она стала для меня дико, горячо и необузданно желанной диковинкой. И я сам ласкал чувствительный кончик клитора, так похожий на головку члена, зажимал его между пальцев и быстро дрочил, с удовольствием наблюдая, как ёрзала девушка, хватаясь за черешни сосков, опуская ладошки на внутренние стороны бёдер и разводя ноги ещё шире, выгибаясь, неудобно лёжа на согревшейся от её тела плите.

Я дождался, когда она снова забьётся в оргазме, туго сжимая член внутри себя, и спустил семя внутрь — против собственных правил, вопреки осторожности, наперекор здравому смыслу… смешивая кровь девственницы со спермой похотливого ебливого козла, получая от этого ни с чем несравнимый экстаз.

— Лохнесс, ты — чудо. Спасибо… — Я прижимал её к себе и целовал губы и щёки, глаза и лоб, дышал её невероятным запахом, а душа улетала от счастья встретить её. И хоть я не почувствовал сытости от секса, но чувствовал, что даже если она не захочет больше меня видеть, я её из-под земли достану и буду трахать, трахать, трахать… и награждать за нереальный кайф от её совершенного тела. — У тебя сейчас есть единственная возможность сбежать от меня, — я бесстыдно лгал, но давал ей призрачный шанс, право выбора без выбора.

— Ты же сам говорил, что долг платежом красен.

Я улыбнулся — уже на «ты». Спустил её с плиты на пол. Обмылся под краном, а девушка присела над биде. Я натянул штаны и смотрел, как струя воды льётся на её горячую плоть, и снова почувствовал голод. Это проклятый, выматывающий и истощавший психику голод.

Несси подмылась, промокнула салфеткой промежность и бедра, надела платье и подняла порванные трусики. Покрутила их и бросила в утилизатор вслед за салфеткой. Попыталась пригладить растрепавшиеся упругие завитушки, убирая их со лба, и повернулась ко мне.

— Я люблю секс, Несси. И трахать тебя буду много и по-разному. Может быть больно и непривычно.

— Попробую справиться…

— Тогда… меня зовут Никита, — я ободряюще улыбнулся её отражению в зеркале. Перед глазами стояла струя горячей воды, льющаяся на её плоть. — Несси, однажды ты со мной улетишь на небеса…

Глава 2. Толстый и твёрдый

Свежевыжатый треш за счёт заведения

— Несь, дочка, как ты там?

Я уже год в Нью-Йорке, но так ничего и не добилась. Рвалась за лучшей жизнью, но что будет так плохо — даже представить не могла. Вот тебе и город-мечта…

Наивной не была, знала, что будет очень непросто — молодые специалисты далеко не нарасхват, а я к тому же выбрала далеко не популярную профессию биолога-химика. И работать мечтала парфюмером. Но пока варила мыло и настаивала на травах, специях и фруктах масла и сдавала их на реализацию в маленькие частные лавочки на свой страх и риск без всяких договоров. Бывало, приходилось об этом жалеть, но всё же худо-бедно я себя обеспечивала.

Плохо, что только себя. Моя семья нуждалась в помощи, а я упорно не желала возвращаться домой и верила, что большой город однажды увидит мои старания и вознаградит и работой, и счастьем быть любимой.

— Мамочка, все так же… — оборвала себя на полуслове, чуть не сказав, что снова потеряла работу. — Работаю.

— Когда домой приедешь? Папа совсем ходить не может, а Майкл от рук отбился.

Мне было очень стыдно, что я неблагодарная дочь, что должна быть рядом с мамой и помогать ей, а вместо этого снова брожу по Манхеттену в поисках новых лавок и магазинчиков для сбыта новой партии мыла и масел. К тому же мне просто необходимо найти новое жильё.

— Мамуль, отпуск будет, обязательно приеду. Может быть, осенью.

— Звони, Несь, совсем не пропадай! Мы с папой волнуемся за тебя, милая.

— Не пропаду, мам. Люблю вас с папой и Майклом. Целую всех.

Мама завершила звонок, и я, как всегда после разговора с ней, с тяжёлым сердцем убрала сотовый в клатч. Ноги уже гудели, а праздничное настроение раскрашенных в цвета американского флага шумных людей уже раздражало. Голова болела от какофонии звуков, доносившихся с бесчисленных концертных площадок и игравших на каждом углу музыкантов. Ещё июльское солнце пекло так, что я казалась себе жарившимся на сковороде беконом.

Может, будь я не одна, будь влюблена, тоже веселилась бы с толпами соотечественников и туристов, празднуя День независимости, но я чувствовала себя одинокой, и ещё слишком хорошо помнила несостоявшуюся любовь. Сэма. И его отвращение, когда он увидел мой клитор, когда после жарких поцелуев дело дошло до откровенных ласк.

«Ты не девушка, а… Гермафродит! Трансвестит!» А уж что последовало за этим…

О, флаг Америки! Тот позор и издевательства, когда он вытащил меня голую в гостиную, где праздновали выпускной всем курсом, не знаю, как пережила. Как он прижимал меня к себе за талию, крепко и больно, что невозможно было вырваться, держал на весу и демонстрировал всем моё торчавшее от возбуждения сомнительное достоинство, обзывая так, что до сих пор в груди поднимается волна обиды и гнева…

Мне хотелось любви и нежности. Да просто секса! Но после двойного удара — что не любит и оказался такой тварью — я всё ещё не оправилась, стыдилась себя и доставляла себе удовольствие сама. Конечно, я изнасиловала google и знала, что есть парни, которым я бы понравилась с такой особенностью, но испытывать судьбу не хотелось. Я была уверена, что мой клитор оценили бы мужчины постарше, для кого секс уже не приключение, а обыденность, но я не слишком общительна после тех событий. Да и вряд ли бы всё же осмелилась перед кем-то обнажиться.

Но я нормальный человек с активными желаниями и в том самом возрасте, когда чувственность и сексуальность должны радовать и доставлять удовольствие. Я хотела секса, хотела целоваться и любить. Хотела быть любимой.

Но на Манхеттене у меня появилась только подруга — Стейра. И я даже ей не призналась, почему у меня нет парня, не рассказывала, какое несчастье ношу в трусах. Она сегодня работала, и мы не смогли провести время вместе, но зато я могла посидеть у неё в прохладном баре, дать передышку ногам и попить что-нибудь освежающее.

Я так и сделала — повернула на Тринити плэйс и вошла в «Place Bar».

Стейра за стойкой была одна — её напарник, как всегда, где-то играл на айфоне.

— Привет, Неська! Рада, что зашла.

— Привет. На улице как в аду.

— А у нас сегодня дайкири почти даром. Будешь?

— Если холодный, то давай.

Стейра принялась смешивать коктейль, а я села на барный табурет и оглядела зал: в укромном углу на диванчике обнималась парочка; трое парней шумно что-то обсуждали, пристроившись за стойкой, растянувшейся вдоль окна; несколько девушек строили им глазки; две женщины за дальним столиком неспешно о чем-то беседовали, а молодой мужчина вальяжно откинулся на спинку дивана в вип-зоне и что-то пил, похоже, зелёный чай со льдом — я узнала в его руке специальный высокий стакан для этого напитка.

— Держи. Фирменный.

Я сделала глоток. Необычный напиток наполнил рот сладостью холодной малины и вдруг опалил нёбо, язык и губы острым перцем, тут же сгладив жар терпким шоколадом. Подруга, увидев моё ошеломление, хихикнула:

— Круто, да? Как секс. Сначала сладко и приятно, потом жарко и немного больно, а потом просто фейерверк ощущений!

— Да, правда, похоже, — поддакнула, будто на самом деле знала, как это бывает. А хотелось именно так: сладко и немного больно.

— А тебе как нравится? Сладко и нежно или больно и жарко? — лукаво шепотом спросила девушка и заговорщицки стрельнула глазами на одиноко сидевшего мужчину: — Смотри, какой жеребец. Крупный, статный, красивый. Так и прёт из него белая кость и голубая кровь. Слабо познакомиться?

Я сделала большой глоток, чтобы собраться с мыслями и дать очередной отпор. Стейра в каждом встречном видела потенциального парня на ближайшие ночи. Я порой завидовала, как легко она находила себе приключения и совершенно ничего не стеснялась. Меня и раздражала, и возбуждала эта её смелость или, скорее, пошлая наглость. Бывало, покурив с новыми знакомыми травки, она звала меня присоединиться к их любовным утехам третьей.

Ей плевать, где отдаваться, и, как мне казалось, кому. Будь она не на работе, где строго следят за репутацией заведения, уверена, она бы уже вилась возле этого посетителя с недвусмысленными намёками.

— Я бы и сама, но… — подтвердила мои мысли подруга. — Ну так как, слабо?

— Нет, не слабо. Но он старше лет на десять.

И он действительно на фоне остальных посетителей выглядел иначе, притягивал к себе взгляд, хотя одет был просто. «Белую кость и голубую кровь» выдавала вальяжная уверенность в себе, хоть и расслабленная, но прямая спина и абсолютное спокойствие. Все его движения — скупые и точные — несуетливы и необходимы.

Он однозначно знал себе цену.

Да и характер у него наверняка под стать телу: мощный, прокаченный, закалённый, жёсткий, но добрый и великодушный. Почему-то в последнем я была уверена. Злые и жадные люди так гармонично, излучая внутренний свет, не выглядят. В мужчине определённо было что-то, что потянуло меня к нему, как мотылька на жаркий огонь свечи.

С таким сгореть один раз и навсегда — высшее наслаждение.

— Значит, точно хорош. Давай, не теряйся! Когда трахалась последний раз?

Я вздохнула, сделала глоток…

Он повернулся, будто слышал наш разговор, осмотрел меня с ног до головы и встретился со мной взглядом, таким, что я оцепенела.

— О-о, он клюнул на тебя… Давай, подруга, смелее…

Я соскользнула с табурета и пошла к нему, будто он тянул к себе за невидимый, но для меня почти осязаемый повод. Он словно взял меня за горло и сделал безвольной куклой. А я и была поломанной куклой. Жила, механически выполняя привычные функции, пустая внутри, выпотрошенная когда-то любимым…

Присела напротив него, не зная, что сказать.

— Привет, — горло от волнения перехватило, и голос прозвучал хрипло.

— Привет, — ответил мужчина, откровенно оценивая моё тело. Будь мои глаза закрыты, я бы сказала, что меня гладят его руки.

Если он одним взглядом такое делает…

— Никогда не видела тебя здесь раньше…

О, флаг Америки! Что я несу?! Будто сама тут завсегдатай.

— Не будем тратить время на обмен конверсивами, — усмехнулся.

Показалось, что он старше меня не на десять лет, а на целую жизнь. Впервые поняла, что значит «ощутить ауру». Его была зрелой, сильной, жаркой и волнующей. Было в нём что-то по-звериному опасное и от того притягательное. Он, как синеглазый чёрный ягуар из легенды ольмеков, олицетворял царственность, независимость, силу, плодородие…

О, флаг Америки! Во мне будто проснулась большая кошка, выгнулась и предвкушающе потянулась, бесстыдно подставив зад и отодвинув хвост. Клитор заломило и прижало намокшими трусиками. От неожиданной звериной похоти меня окатило жаром.

Я поставила опустевший бокал между мной и мужчиной на середину столика, словно он мог защитить меня от непонятного влияния незнакомца, разорвать странное, неожиданно возникшее к нему притяжение… Но этого было мало. Я уже коснулась огонька, и спасаться нужно бегством, пока не сгорела.

Встала и рванулась в туалет — нужно умыться, прийти в себя, развидеть его синие яркие глаза и забыть тот зовущий рык хищника — альфа-самца, что я — могла бы поклясться на католической Библии — услышала в собственной голове.

Мужчина нагнал меня, повернул со мной в тупик с туалетными комнатами, вошел в одну из них со мной и запер дверь. Я повернулась и почти уткнулась ему в грудь. От него хорошо пахло солнцем и морским парфюмом. Еле слышно, и оттого ещё приятнее — моё тонкое обоняние было благодарно ему за это.

Он, будто услышал мои мысли, повёл носом вокруг моих волос, я отшатнулась и прижалась к длинной каменной столешнице с чашей раковины.

О, флаг Америки! Мы даже обнюхивали друг друга, как звери!

В синих глазах мужчины светился откровенный интерес, а его намерения совершенно понятны. Я была уверена, что он склонит меня к минету. Сколько раз я смотрела порно-ролики и раз случайно видела, как это делала, не скрываясь, Стейра, но никогда не пробовала сама.

И никто никогда не трогал меня там, кроме Сэма. В лицо горячо ударила кровь, когда я поняла, что этот незнакомец станет трогать меня там. И это осознание оглушило громким стуком сердца, волнением и… предвкушением.

О, флаг Америки! Гореть мне в его огне дотла…

— Не бойся. Я не насилую хорошеньких девушек…

Мужчина неожиданно накрыл мой рот поцелуем, провёл по губе и нёбу языком, будто что-то искал, обвёл язык, чуть сильнее обхватил губы и отпустил. Будто снял пробу, как пенку с молока и, кажется, остался доволен.

— СПИДом не болеешь? — почему-то прохрипел глухо, будто у него перехватило дыхание, но как-то отстранённо, словно его не интересовал ответ.

Я возмущённо замотала головой, глядя в его потемневшие глаза. Он топил меня в их заштормившей пучине, я смотрела в них и захлёбывалась без шанса вдохнуть и выжить. Он повернул меня к себе спиной, обхватив грудь сильной рукой, задрал платье, обнажая живот, и скользнул пальцами в мои трусики.

Я взвилась и выронила сумочку, рванулась к двери, но он уже тронул мой затвердевший позор. Стало стыдно и страшно. Мужчина поймал меня мгновенно, легко оторвал от пола и рванул трусы так, что они, по-моему, разорвались надвое, больно резанув по коже в паху. А потом подхватил под колено и поднял меня выше, разглядывая там в отражении зеркала…

Я снова испытывала унижение и стыд, как когда-то с Сэмом. Меня держали, как щенка за лапу, пытаясь определить его половую принадлежность. Я и сама с ужасом смотрела на торчащий возбуждённый клитор. Толстый и твёрдый, как член…

Мужчина что-то сказал мне, ткнувшись в шею носом, потом перехватил, усадил около раковины и развёл мои ноги:

— Ч-чёрт… Я хочу тебя ещё больше…

О, флаг Америки!..

В животе что-то сжалось, когда он осторожно тронул пальцами клитор и погладил его, разглядывая откровенно и внимательно. Я закусила губу: он трогал кончик — самое чувствительное место, было немного больно, но невероятно приятно.

Кровь прилила к лицу и пульсировала в висках, а он гладил моё несчастье, ласкал, скользя пальцами по всей длине, чуть сжимая. Я так делала сама, но от его рук это оказалось приятнее. Я застонала от наслаждения, когда он тёплым пальцем провёл по нежным складкам, обвёл вход туда, где ещё никто не был, и снова коснулся твёрдой головки.

Мужчина спустил с бёдер штаны вместе с трусами и ткнулся твёрдым членом внутрь меня. Я невольно сжалась, ожидая боли — он был большим и толстым, как дубинка, казалось, порвёт внутри всё. Мне стало стыдно, что я давала сделать это со мной первому встречному, но он хотел меня, и пусть это будет он — невероятно притягательный мужчина.

Он вынул член, посмотрел на мои губы, и мне хотелось заплакать — он просто заставит сделать минет. Все видения погасли. На том всё и кончится. Я — наивная дура — думала, что со мной может быть по-другому…

— Ты не хочешь или стесняешься? — вопрос оказался неожиданным. Его волнует, что я испытываю, находясь в полной его власти?

— Я… хочу…

Сказать правду оказалось неожиданно легко. И это удивило. И смутило. Признаться незнакомцу в туалете, что я хочу, чтобы он трахнул меня… Но обманывать просто невозможно, когда он так внимательно смотрел в глаза и водил влажной головкой члена по моим складкам, лаская и давая понять, что его желание и намерение твёрдо, но…

— Но стесняюсь себя, — продолжил он. — Мне это нравится.

Сказал так тихо и ласково, так проникновенно и возбуждённо, не отводя взгляда от клитора, что я зажмурилась — хотелось, чтобы он вошёл в меня. Я старалась расслабиться, но это получалось очень трудно: откинувшись на зеркало, с широко разведёнными ногами, задранным платьем перед незнакомым взрослым мужчиной…

Сгорая от стыда и желания, оглушённая собственной распущенностью, я не поняла, о чём он ещё спросил. Что я могла ответить?

— Я не знаю, — ответила в смятении, что говорю невпопад.

— Тогда проверим опытным путём. Тебе будет очень приятно, но долг платежом красен… Я хочу от тебя того же… позже…

Он стянул с меня платье, и теперь перед ним я была совершенно голая и чувствовала себя беззащитно. Он мог делать со мной, что захочет — я не в силах противиться ни ему, ни возбуждению, пульсировавшему на кончике клитора.

Понимание, что сейчас всё случится вот с этим незнакомцем, и я выйду из кафе женщиной, будоражило невероятно. Теперь, когда уже не может быть позы откровеннее, ситуации пикантнее, а того, о чём мечтала ночами, мастурбируя — желаннее, я решила отдаться его рукам и члену, его желанию и опыту всем телом и душой. Я хотела его, секса с ним, его рук на своём теле, его поцелуев…

Он снял рубашку, и я пристыла взглядом к мощному торсу, буграм мышц и канатам вен. А когда накрыл ладонями мою грудь, приласкав большими пальцами затвердевшие соски, скользнул по бокам, вызывая мурашки и дрожь, и обволок губы поцелуем, таким нежным и мягким, неторопливым и чувственным, я обвила его шею и прижалась к нему, как к единственному на свете, самому дорогому, что есть у меня, к самому бесценному и желанному.

А он гладил мою спину и попу, запустил пальцы в волосы, лаская языком мой рот, потом разомкнул наши губы и мои объятия и уложил меня на холодную каменную столешницу.

Я закрыла глаза, отпуская фантазию и чувствуя, как он мягко ласкает мои соски, прихватывая их ртом и облизывая, посасывает и сминает груди, а его член скользит от его движений бёдрами по моим влажным складкам.

О, флаг Америки…

Мужчина подвинул меня на самый край и снова прижал головку к пульсировавшему предвкушением проникновения входу. Я старалась расслабиться, впустить его в себя и, наконец, почувствовать наполненность и движение внутри, единение с мужчиной…

— Помоги мне ручкой, девочка… — выдохнул он мне в губы и двинулся внутрь, медленно, настойчиво.

Мне не хватило ладошки обхватить его член, я провела по нему сверху до основания в попытке найти место потоньше, а он застонал и толкнулся внутрь. Но я, будто намертво зашитая, не впускала его в себя. Хотелось кричать и плакать.

Он делал всё осторожно, а мне хотелось, чтобы он уже просто прорвал эту чёртову оборону моего тела! Пусть больно! Пусть потом будет плохо!

О, флаг Америки! Делай же уже что-нибудь со мной! Что ж ты медлишь?!

Я чуть не задохнулась, когда он наклонился и припал губами к моей шее, скользнул по ней, щекоча и волнуя кровь, прихватил кожу у основания и опустился ниже. Он жадно целовал и хватал ртом мои соски, сминал груди и чуть покусывал их. Его язык скользнул вниз по животу, прикусывая кожу на лобке и бедре.

Я забыла дышать и невольно хотела сжать ноги, но мужчина подсунул руки под колени и развёл их, подхватывая меня под поясницу и приподнимая. Я лежала перед ним, распахнутая, а он…

…вобрал в рот мой клитор, обвёл его языком и заиграл его кончиком на головке, заставляя меня дрожать и всхлипывать. Он посасывал меня, постанывая, не переставая ласкать живот и бёдра, сжимать попу и груди. Его язык раздвинул и исследовал каждую нежную складочку, губы скользили по моему вызывающе торчавшему безобразию, язык оглаживал плоть и пробирался внутрь лона.

Я горела в огне похоти, стонала и гладила его жёсткие волосы, изнывая от предвкушения, разводя ноги ещё шире и подаваясь навстречу его языку и губам, ловя его тёплое дыхание…

…и забилась в его руках от сильнейшего оргазма, застонав и развратно прижимаясь к его рту промежностью, желая ласки в эти мгновения ещё сильнее.

Мужчина выпрямился и рванулся членом внутрь меня, мощно и резко, не давая мне пережить последние вспышки экстаза. Я лишь на секунду почувствовала боль, когда он порвал преграду, и улыбнулась — наконец! Он вошёл в меня туго, до упора, растягивая и наполняя собой, выскользнул и посмотрел на член:

— Ты… девочка? — Я кивнула и улыбнулась счастливая — так приятно распирала меня его плоть, и так странно смотрел на меня этот незнакомец. — Чудо-юдо, как зовут тебя?

— Тенесси Моори. Несси.

— Тебе больно?

— Пусть будет больно… теперь пусть будет, как хотите вы…

Он тронул вход в попу.

— И там ещё не… — Я мотнула головой. — Сколько тебе лет, Несси?

— Двадцать один.

— Это из-за него… — он приласкал пальцем мой недостаток. Я не ответила — он и так всё понял. И сделал мне незабываемо приятно. — Ты прекрасна, девочка. И клитор твой чертовски соблазнительный. Теперь держись, детка, я слишком долго терплю. И с живой я с тебя сегодня не слезу…

Он больше не был нежен. Теперь он делал так, как хотел. И мне нравилось это. Он был в меру горяч и груб, не в меру несдержан. Он просил меня ласкать себя, и я не видела в этом ничего стыдного. Он вылизал меня с таким удовольствием, что уже смешно бояться трогать себя под его жадным пылающим синевой взглядом.

Мне нравилось, что меня так сильно хочет мужчина. Что я не отвратительна ему со своим уродливым изъяном. И я расслабилась, чувствуя и сладость, и боль, наслаждаясь сексом впервые по-настоящему.

И от того горько было понимать, что это приключение закончится, когда он изольётся. И тогда я стану ему отвратительна, потому что доступна, потому что отдалась в туалете в первые же пять минут незнакомства.

Но пока я отдавалась ему с жаром и желанием, наслаждалась контрастом его нежных поцелуев и грубого секса, стонала бесстыдно и отчаянно, пока снова не кончила так, что вскрикнула, но тут же прикусила губу и всхлипывала от расплывшегося по кровотоку желанного оргазма, распустившегося, как махровый огненный цветок — ярко, сочно, ослепительно, до вспышек перед глазами, до изнеможения, до головокружения, до всепоглощающей радости от того, что познала! Что осмелилась! Что отдалась! Что насладилась куда большим, чем могла бы представить!

О, флаг Америки!

Глава 3. Дайкири с малиной и перцем

Перегнёшь палку — получишь бумеранг

Оказалось, что в храме растления девственниц мы с Несс пробыли почти час. Для самого первого раза девочка выдержала неплохо. Даже шла ровненько, только видно было, что у неё немного дрожали ноги. И к её удивительному аромату добавился запах секса.

— Несси, ты что-то должна бармену?

— Да, я рассчитаюсь…

— Отказать. Присядь, переведи дух. Я через минуту вернусь.

Я сознательно оставил девушку на диване недалеко от выхода из кафе — снова давал ей шанс уйти. Не знал о ней ничего, кроме имени, и нашёл бы её, даже не зная его. Но лишить её призрачного выбора не мог: я хоть и скотина, но порядочная — по общепринятым обществом критериям.

Рассчитался за чай и её напиток, оставил чаевые за двоих и спросил, как называется то, что пила девушка: малиновый дайкири со светлым ромом и китайским жгучим перцем, присыпанный крошкой горького шоколада — фирменный рецепт ресторанного бармена.

Несс не ушла, хотя я тянул время. Вернувшись через пять минут, увидел её там же, где оставил. Она встала, вгляделась в мои глаза, будто хотела прочитать мысли. Я подошёл к ней вплотную, прижал к себе за талию и, вдохнув аромат её волос, тихо спросил:

— Почему не ушла? Ты понимаешь, к кому в руки попала? Назови причину, почему ты ещё тут?

— Потому что никто не хотел меня, как ты. Достаточно веская причина?

— Более чем, — я коснулся её губ и добавил: — Сейчас мы едем к врачу, потом к тебе, потом в магазин и ко мне. Я дико голоден. И сегодня на ужин я ем девственниц.

— Праздничный ужин в День независимости? — Несси улыбнулась так очаровательно и искренне, что я схватил её за руку и крепко сжал, ужаснувшись мелькнувшей мысли.

— Несси, забудь о независимости. Само слово это выбрось из головы. Я давал тебе шанс уйти. Два раза. Для меня это слишком много. Ты им не воспользовалась. Теперь всё. Отныне, лохнесси, ты — моё пятиразовое питание.

Я потянул девушку за собой в машину. Устроившись на переднем сиденье, она смотрела в окно, пока я продирался сквозь город через осточертевшие пробки в клинику.

— Несси, расскажи мне… — протянул руку и залез ей под платье, коснувшись голой плоти.

Девушка повернулась ко мне.

— Что именно рассказать?

— Он всегда был таким? — Я пошевелил пальцем, оглаживая клитор и нажимая на него. Несси сдвинула плотнее ноги, но мне подумалось, что от этого она только ярче чувствует. — Когда ты стала мастурбировать? — Я поймал смущённый взгляд девчонки и улыбнулся ей. — Этим все занимаются. Я в двенадцать лет испытал первый осознанный оргазм.

Моя откровенность вместе с пониманием, что я не отстану, заставили её вздохнуть и сдавленно признаться:

— А я в семь лет. Правда, я тогда не знала, как это называется.

— Как это было?

— Я переела сладкого и… там… где ты шаришь рукой, всё обсыпало диатезом. Очень чесалось…

— Понятно. Дотёрла до того, что кончила, и тебе понравилось.

— Да.

— У меня всё было проще: я подглядывал за матерью, как она делает минет и дрочит любовнику. Стал следить за их встречами, пристрастился мастурбировать. Ещё не было тринадцати, потерял невинность со старшеклассницей. Она тогда сказала, что мой член больше, чем у её ровесников, и трахались мы каждый день. Она мне и отсосала первый раз, я чуть с ума от счастья не сошёл. И второй. И ещё полтыщи раз — я её буквально преследовал. И кончал очень быстро. Она всё время боялась, что за совращение попадётся, только совращал её я, — улыбнулся, вспоминая легкодоступную Аню.

— А говорят, что ранние мальчики перестают расти.

Я рассмеялся.

— Глупости говорят. У меня большой, и я большой. А ты маленькая. Тебя крутить можно, как угодно… — Я не переставал трогать её, чувствуя, как от откровенных разговоров и ласки она расслабилась и чуть раздвинула ножки. — Ты уже представила, как я буду тебя трахать? Держать на руках на весу и насаживать на член… — Несси, должно быть, залилась румянцем, судя по снова потемневшим щекам. А я добавил ей краски: — Порно смотришь?

— Н-нет…

— Да — по глазам вижу. Порно смотрят все, только стесняются это признавать. Ты наверняка искала кого-то с такой же особенностью. Я видел в порно-роликах таких, как ты, но не думал, что встречу когда-нибудь. Расскажешь, как представляла себя с мужчиной? Как он ласкал и трахал тебя в фантазиях? Я воплощу любые, Несси.

— Никита… — несмело начала девушка, — у меня нет страховки… Может, не надо к врачу? У меня не болит ничего. Только ощущение странное, будто дыра там, — девушке явно было неуютно, и она попыталась перевести разговор на более безопасную тему.

— Отказать. Сдашь анализы. Да и пусть посмотрит, не повредил ли я тебя. И дети мне не нужны… — от одного слова «дети» по спине покатился холодный пот. — Так что не думай манипулировать беременностью. Её и не будет — я позабочусь. А если вдруг — побежишь на аборт как миленькая. Хорошо запомнила?

Она кивнула. Я не стал больше расспрашивать ни о чём — времени впереди ещё много, всё успеется. Главное — девочка теперь моя. Пусть её ко мне привяжут деньги — этого добра полно.

Больше мучил вопрос: лишить её комплекса неполноценности и наслаждаться развратной Несси, или, наоборот — поддерживать его в ней, вбить в голову, что это только я такой извращенец — я и не скрывал — и только мне нравится её торчащий, как член, огромный клитор.

Хотя… Одно другому не помешает…

* * *

В клинику поблизости от моей квартиры на Пятой Авеню мы приехали только через час: празднование Дня независимости затруднило движение.

Рассел — ещё один мой друг и врач, принимал пациента. Я усадил Несси в кресло в холле напротив его приёмной и держал руку на её плече — почему-то опасаясь, что девушка сбежит. Но она сидела немного напряжённая, но не предпринимая попыток ускользнуть.

Медсестра выглянула из кабинета и заулыбалась, проигнорировав мою спутницу:

— Никита, привет.

От этого панибратства и откровенного игнорирования Несси загуляли желваки, захотелось сжать её горло и припечатать эту суку к стене. Никогда прежде она себе этого не позволяла, и что изменилось теперь, я даже знать не желал.

Линда годилась только для быстрого перепихона, но с завидным постоянством пыталась флиртовать со мной. Не было в ней никакой изюминки, а уж о такой, как у Несс, ей и мечтать не приходилось.

— Рассу скажи, я жду, — буквально почувствовал, как обморозил медсестру холодным тоном — редкий трах ещё не повод выпячивать огромную грудь. Накажу. Позже. Линда выпрямилась и скрылась за дверью с вытянувшейся от недовольства челюстью. Точно накажу эту челюсть, чтобы не зря отвисала. Сжал легонько плечо своей мулаточки и предупредил: — Я тебя оставлю с врачом. Заберу, как закончит осмотр.

— Ты уйдёшь? — прозвучало так, что всколыхнулась жалость. Будто на растерзание своре похотливых мужиков её бросал.

— Мне надо кое-что здесь сделать. Если не увидишь меня на этом месте, просто посиди, подожди.

— Хорошо.

Послушная девочка. И отчаянная. Сначала отдалась незнакомому мужчине, потом поехала с ним, несмотря на откровенные предупреждения, что её ждёт. Сейчас эскулап проверит её досконально, заодно в службу безопасности отправит данные.

Дверь кабинета открылась, вышел Расс.

— Рад видеть, Ник, — протянул руку, лучезарно улыбаясь. — Проходите, прошу.

Он посторонился, я взял вставшую девушку под локоть и подтолкнул вперёд в кабинет. Расс смотрел вопросительно.

— Вспорол. Сделай экстренное от беременности и посмотри, не порвал ли я её там. Ну и чистоту проверь — без предохранителя резвился.

— Прям вспорол? Ей лет двадцать, — недоверчиво окинул стоявшую у стола Линды Несси — девушка отвечала на вопросы медсестры, заводившей ей электронную медкарту.

— Расскажешь потом, откуда такие чудеса берутся. И предохранители ей выпиши.

Расс недоумённо поднял брови:

— Чудеса? — Он снова окинул придирчивым взглядом мою спутницу.

— Увидишь, — я загадочно улыбнулся и предупредил: — Линду пока на чашку кофе заберу.

Расс прищурился.

— У тебя на «кофе» от силы минут пятнадцать.

Я ухмыльнулся и вошёл в приёмную вслед за другом. Несси выглядела растерянной, оглядывая недешёвую обстановку приёмной. Подошёл к ней, приобнял ободряюще за плечи и вдохнул аромат волос, так и не разобрав, что за оттенки его составляют. Малинка с горчинкой.

— Хочешь, я с тобой в кабинете буду, за руку подержу, пока эскулап тебя осматривать будет?

Несси подняла голову и дёрнула плечом, освобождаясь и следуя за доктором в его обитель.

— Нет, спасибо. Ты же сказал, у тебя есть ещё дела.

Я улыбнулся, дождался, когда девушка закроет дверь, и на пятках повернулся к Линде. Молча смотрел на неё с минуту, пока она не заёрзала под раздевающим её взглядом: большая грудь — слишком большая для её фигуры, узкие бёдра, выбеленные прямые волосы чуть ниже плеч, круглое лицо, большой рот, пухлые губы и… челюсть. Теперь она не отвисала от недовольства. На подбородке от широкой улыбки появилась ямочка, а от уголков глаз разбежались лучами морщинки — женщина примерно одного со мной возраста.

На фоне Несси — пошлая бабища с рабочим ртом и вагиной. Меня всегда именно это и устраивало, но почему-то сейчас стало неприятно.

— Палата свободна?

Линда выдвинула ящик стола, достала ключ и подразнила фольгой с презервативом. Я усмехнулся — надрессировал, однако. Она встала из-за стола и прошла мимо меня, чуть задев плечом, хотя свободного пространства хватило бы разойтись двум слонам.

Я вышел следом за ней, прошёл по коридору и свернул в знакомую палату — Расс вот уже девять лет несколько раз в год обследует меня, оставляя в клинике на сутки, а при необходимости и больше.

Последний год в такие дни я и трахал Линду от скуки и отсутствия выбора — вызвать в палату девочек строгий друг категорически запрещал, а вот запретить своей медсестре и другу трахаться, когда им хочется — не мог.

Заперев за мной дверь, Линда присела на идеально заправленную кровать.

— Слезь с постели и раздевайся догола.

— Ты, как всегда, сразу за дело.

Ухмыльнулся и ответил:

— Да, задело.

Медсестра встала и начала расстёгивать сиреневый халатик, стаскивать с себя юбку и майку с широкими бретелями. Осталась в нижнем белье и подошла ко мне. Я молча наблюдал, как она проводила ладошками по моей груди и прессу.

— Ты всё такой же твёрдый… — она обвела языком нижнюю губу. — Разденешь меня дальше сам?

Смотрел на неё и понимал, что чувствую какой-то новый оттенок возбуждения — злое предвкушение.

— Я сказал — догола, — напомнил спокойно, игнорируя её попытки поцеловать меня.

Линда расстегнула застёжку лифчика — грудь тяжёлыми шарами выпала из него и заколыхалась: мягкая, белая, с большими коричневыми ореолами вокруг сосков. Наклонилась снять трусики, а выпрямиться я ей не дал: спустил штаны, вынул вечно голодный член и надавил на макушку женщины, вынуждая опуститься на колени передо мной.

Собрал волосы на затылке в кулак и задрал голову, встав так, чтобы оказалась прямо подо мной — так глубже входить прямо в горло, уже привычное.

Линда сама знала, что дальше: лизала и сосала, пока я не почувствовал, как накатила первая волна предвкушения.

— Надень резинку, повернись спиной и встань на колени.

Женщина послушно разорвала упаковку и раскатала защиту по члену, повернулась, задрав пятки и помотав передо мной голой задницей. Придавил за шею к полу, заставив развести согнутые в коленях ноги шире, и врезался внутрь мощно, ударившись бёдрами о ягодицы — хлипко внутри, тепло, и не тесно, как у Несси.

Линда вскрикнула от боли, я врезал по заднице наотмашь, оставив отпечаток на белой коже, так, что медсестричка рванулась от меня, но не дал свободы — начал трахать её зло, яростно, глубоко и быстро. Линда вскрикнула, когда сгрёб в ладонь её плоть и оттянул слегка, перекатывая между пальцев.

Передвинул руку, зажав ей рот и придавливая к полу лицо, повёрнутое вбок. Порол её нещадно и грубо, глядя на грудь, распластавшуюся на полу, на покрасневшую ягодицу, на затянувшийся возбуждением и болью взгляд.

Женщина открыла рот, рвано дыша, и стонала, вскрикивая от мощных ударов. Отпустил голову и рванул её бёдра на себя, насадив до упора, и замер, снова ударил по красному отпечатку на ягодице, чувствуя, как дёрнулась Линда.

Вытащил член и встал, дёрнул её, поворачивая лицом. Схватил за волосы обеими руками, притянул рот к горящей от похоти головке и вбился глубоко, не давая вдохнуть.

Она упиралась в мои бёдра руками в попытке оттолкнуть, но я трахал в рабочее горло безжалостно, на весь свой размер, чувствуя, что предвкушение подкатывает медленно и лениво — увы, сатириазис[1] награждает лишь неуёмной похотью, но не делает неустанным трахарем.

А кончить хотелось — лишь кончая я становился счастливым.

— Сука! Убери руки! — крутанул бёдрами, отцепляясь от коготков. — Хочешь, чтобы отпустил быстрее — делай что-нибудь!

У неё по щекам текли слёзы, когда я снова вбился в горло до рвотного позыва. Линда схватилась за мои яйца и начала массировать их и промежность, настойчиво лаская простату.

Я прикрыл глаза, концентрируясь на слабых ощущениях предоргазма, и помогал себе рукой, плотно сжав член между пальцев, будто выцеживал из себя наслаждение.

Когда оргазм всё же потёк к головке горячей струйкой, вжался в глотку Линды, насадив её рот на себя, и слабо истёк в резинку. Слабое удовольствие, никакого кайфа. Когда дрочу — и то ярче.

Отпустил женщину, и она, покрасневшая, задышала часто, хватая воздух. Только шагнул в сторону, натягивая штаны, и её вывернуло.

— Тебя тошнит от меня, а всё глазки строишь, титьками трясёшь, — я стянул презерватив и бросил на пол. — Прибери тут. А потом чтоб я тебя здесь не видел. Уволена.

Прижимая к себе висящие груди, Линда прохрипела, откашливаясь и всё ещё сдерживая тошноту:

— Не надо, пожалуйста!

Подошёл к ней и схватил за щёки, поднимая лицо. Наклонился низко и зло процедил:

— Ты же не думала, что можешь разговаривать со мной, как с дворовым ёбарем? Забыла, на кого работаешь? Или, торгуя пиздой, решила, что можешь не обращать внимания на клиентов клиники? Скажи спасибо, что волчий билет тебе не выписываю… Ну? Я не слышу!

— Спасибо, — прохрипела Линда, и я оттолкнул её так, что она села голой задницей в свою блевотину.

Встал, подошёл к раковине, схватив попутно полотенце, вымыл руки и ушёл, оставив дверь нараспашку.

* * *

Несси сдала все анализы, прошла осмотр и получила противозачаточные. Я оставил её в том же кресле, где она ждала приём, а сам прошёл с другом в его кабинет.

— Ну что скажешь?

— Врачебная тайна. Помнишь? — Я поморщился, Расс усмехнулся и снизошёл: — Клиторомегалия. Порок развития в процессе половой дифференциации эмбриона с отклонениями в сторону интерсексуальности, бывает у очень малого процента женщин. Скорее всего, она бесплодна, и у неё повышенное либидо… — Я улыбнулся. Мы с тобой одной крови, Несси, ты и я. — …Такая аномалия сопряжена с серьёзными патологиями внутренних органов. Я назначил ей полное обследование, она хочет сделать пластику…

Я не успел обрадоваться, что Несси тоже любит трахаться, как друг решил испортить мне девочку.

— Отказать. Я её трахать собирался, а не лечить.

— Она может обратиться в другую клинику…

— У неё нет страховки.

— Зато у тебя есть член, чтобы её трахать.

— Расс…

— Ты спустил миллион на проституток…

— Я собирался её просто трахать… — напомнил на всякий случай, пресекая нравоучительную нотацию.

— Иди, трахай, — почему-то рассердился друг. — Зачем тогда привёз её сюда? Раньше за тобой такого не водилось.

— Мне нравится её клитор! — решил я признаться, почему против операции. Такую красоту портить!

— А ей?

Быстрая словесная перепалка закончилась, потому что я знал ответ — ей не нравится. Очень не нравится. До комплекса неполноценности. А я козёл, но не конченая сволочь. Настроение кануло в глубокую клоаку. Расс похлопал меня по плечу и заметил:

— Линда долго пьёт «кофе»… — посмотрел на меня вопросительно, выглянув в приёмную.

— Она захлебнулась желчью, и я её уволил… — Расс сложил удивлённо брови домиком, я пояснил: — Это было непрофессионально — косо смотреть на клиента клиники.

Теперь я похлопал друга по плечу и вышел. Эта клиника — часть моего бизнеса, я могу уволить кого угодно, когда угодно и за что угодно. И право последнего слова и хлопка по плечу всегда остаются за мной.

* * *

Несси назвала адрес меблированной комнаты в Бронксе недалеко от стадиона «Янки». Я хорошо знал эти постройки сороковых годов. Девятиэтажные, будто сбившиеся в стайку, совершенно ничем не примечательные дома из жёлтого кирпича.

Эту сторону Манхеттена я узнал тоже быстро: трущобы здесь перемешались с фешенебельными кварталами, и тёмная сторона Америки таки проявилась — молодых и старых за чертой бедности тут оказалось много, бомжи встречались чаще, чем я привык видеть в Москве, и вот их, а не гологрудых девах, гоняла и гнобила полиция.

Уже позже, путешествуя с отцом по штатам, я понял, что в США только некоторые города подпирали стратосферу небоскрёбами. Нью-Йорк, Чикаго, Вашингтон, Лос-Анжелес, Хьюстон, Финикс, Даллас… Это для космополитов. Для американского народа страна в основном высотой в два этажа и далеко не такая сияющая благополучием, как знаменитые огни Манхеттена.

Я размышлял об этом, пока ехал к дому Несси, чтобы не думать о том, что девушка решится на операцию. Мне не хотелось затрагивать эту тему. Я злился на неё за её клитор, так и стоявший перед глазами и вышибавший дух от накатывавшего жгучего желания его рассматривать и трогать.

Успеется. Но вот надолго ли? Злился на Рассела, хотя он-то как раз всё делал правильно. Никогда я не таскал к нему женщин, которых трахал. Я злился на него за его человеколюбие.

В сердцах рубанул по рулю, испугав мою мулаточку. Кому я вру? Никто не знает о моём проклятом голоде, кроме Расса и Джейка. Кому я мог ещё доверять, как ни проверенным друзьям и моим врачам, один из которых держит в относительном здравии мою психику, а второй тело?

Я взял ладонь Несси и сжал, не выпуская до самого дома. В Бронкс приехали только через полтора часа — объезжал по узким улочкам праздничное шествие, то и дело натыкаясь на мобильные и концертные площадки и подмостки.

И призрачное решение вдруг появилось, когда я вошёл в комнату Несс.

Аккуратно застеленная старым покрывалом односпальная кровать, на окне бежевые с мелким цветочком и клеточкой занавески, собранные и завязанные лентами, стол с выдвижным ящиком и навесные полки над ним с книгами и дисками, кресло с деревянными ручками — настоящий раритет, отлично вписалось в обстановку.

Раковина и два стола-тумбы, на одном плита с двумя конфорками, на втором пачка чая и кофе, бутылка орехового масла, сахар в стеклянной банке, что-то завёрнутое в бумажный пакет. Холодильник старый, когда заработал, завибрировал так, что в нём что-то забрякало.

Открыл: галлон молока, хлеб и сыр на тарелке, две охотничьи колбаски и три бутылки светлого пива, дешёвого, как и всё вокруг. На дощатом полу старое лоскутное одеяло с аппликацией — чёрной кошкой. Над кроватью — ловец снов. На стене напротив — календарь и американский флаг.

Меня долго удивляла и раздражала привычка американцев везде вешать эту тряпку: на зданиях, в домах и на улицах. Потом привык и перестал замечать, а тут вдруг он бросился в глаза, и я снова разозлился: такая нищета и убогость и туда же — ура, Америка! Тьфу.

Несси стояла и наблюдала, как я внимательно осматривал её комнату. Подошёл к полкам и провёл пальцем по корешкам — учебники, американская классика, фэнтези. Диски тоже не удивили: мелодрамы, комедии и апокалипсисы. Будто ей личного конца света мало. На столе лежал ноутбук — устаревшая машинка.

— Так понимаю, что особенно взять с собой тебе нечего…

— А что нужно?

— Ничего. Поехали.

— Куда?

— Трусы тебе куплю в качестве компенсации.

— У меня есть…

Несс бросилась к шкафу у кровати, я наблюдал, как она вынула хрустящий пакетик и достала кружевную тряпочку. Я подошёл и забрал пакет из её рук, сунул в него нос, почувствовав знакомый уже аромат — так же пахла её кожа и волосы.

— Чем пахнет? — подняв взгляд на девочку.

— Мыло… духи… Я сама делаю.

Я приподнял брови — неожиданно и… близко мне.

— И волосы… — притянул её за шею ближе и шумно втянул их аромат. Нежный и свежий, снова что-то напомнивший такое, что ненасытный член заныл, вызывая в душе привычную заскорузлую злость и зубовный скрежет.

— Масла… — Несси показала на полку в шкафу с бутылочками, тюбиками, баночками и ровной стопкой кусочков мыла ручной работы.

— Всё забирай с собой.

Мне нравился запах девчонки, он поднимал не только член, но и что-то в глубине души. Я только сейчас понял, что всё тут пропиталось им — так запомнился аромат самой девушки, что не услышал его в комнате.

Она достала пакет с ручками, сложила в него несколько своих алхимических склянок и закрыла дверцу шкафа. Постояла несколько секунд, поставила его на стол и быстро натянула трусы. Выпрямилась и посмотрела на меня. Снова тот же смущённый взгляд и потемневшие щёки. Моя ты сладкая…

— Поехали? — спросила так, будто не хотела больше здесь находиться, и посмотрела на меня таким взглядом, будто я увозил её на электрический стул.

В душе рыкнула ярость — я не маньяк, кровь девственниц не пью… Хотя кто меня знает…

— Поехали, — взял её за руку решительно, повёл из комнаты, но в какой-то момент обернулся и ободряюще улыбнулся.

Глава 4. Хрусталь в огнях Лонг-Айленда и Манхеттена

— У меня сегодня отличный день! Отпразднуй это, Маури.

— Я видел ваш «день», сэр. Он действительно отличный! То, что вам нужно.

Девчонку надо хотя бы накормить. Но сначала заехать в магазин — я не хотел видеть её в сером халате, что висел на спинке кресла в её комнате. Ей серый вообще не к лицу. Да и нижнее бельё на ней я представлял совсем другое, а не то, что видел в пакетике с логотипом дешёвого сетевого дисконта.

У Несси фантастически идеальное тело, красивая гладенькая промежность, грудь — глаз не отвести, рта не оторвать. Девочка подобна гиацинту — мистически притягательна и непонятна: тверда в желаниях — как камень, нежна и трепетна — как цветок.

Вспомнив крупные соски Несси, я подивился: надо же, как распорядилась природа — всё самое интимное у неё аномально большое. Эта маленькая женщина просто создана для секса и наслаждения, а оказалась девственной.

Выходит, не такой уж я и козёл — судьбе и меня охота побаловать. Но я не стану для Несси подарком. Я хотел засыпать и просыпаться с ней, и у меня в этом совсем другой интерес, чем ей могло бы показаться. Но я компенсирую ей эту разницу взглядов.

Настроение немного поднялось, уже не такой неотвратимой казалась её операция. Нужно поговорить с Рассом обстоятельнее, а что предложить девочке, я уже догадывался. После визита в её каморку уже точно знал, что это сработает.

Деньги. Они срабатывают всегда. Всё дело лишь в их количестве. Но и тут не проблема: девяносто пять процентов людей не способны оценивать свой труд и соглашаются получать в разы меньше, чем стоят — машина пропаганды патриотизма и самоотверженности даёт плоды: рабы воспитывают рабов для системы, патриотизм держит их в узких рамках и страхе, а искусственно созданная нищета заставляет работать на карман остальных пяти процентов. Налоги, бумажная волокита, судебная система, условия для малого и среднего бизнеса… Всё это прутья клетки, в которую загнана рабсила.

Уважают только капитал. Не людей, которые его имеют. Представители тех пяти процентов признают ум и наглость, способность давить конкурентов и не быть сентиментальным. Экономические форумы — сходки, на которых устанавливаются и подтверждаются права прайдов и очерчиваются границы боро[2].

До торгового центра «Marshall» на Америкен Авеню доехали достаточно быстро. Выбрал этот магазин из двух соображений: брендовые вещи стоят дёшево — вещи от Кельвина Кляйна от пятидесяти долларов, сумки от Майкла Корса от ста, а туфли от Иванки Трамп около семидесяти — на данном этапе нашего общения с Несси это самый нормальный вариант. Большее — после важного для меня разговора.

Припарковавшись, я вышел из машины, Несси выскользнула следом.

— Никита… Мне неудобно…

— Трахаться с первым встречным было удобно? — Она дёрнулась от моих слов, но я уже держал её под локоть и вёл к одному из входов в торговый центр. — Хотя, наверное, неудобно, — заключил, вспомнив, как приходилось сгибаться девушке на плите около раковины. — Несси, давай договоримся на берегу: я тебя трахаю, ты расслабляешься и получаешь удовольствие. Причём не только от секса. Сейчас ты получаешь удовольствие от покупок, чуть позже от ужина, а потом снова от меня. Я понятно говорю?

— Да! — прозвучало порывисто и отчаянно.

Но будь я ещё трижды проклят, если в её голосе не было возбуждения и радости! Детка хочет меня — это понимание ударило в пах горячей волной, хоть снова тащи её в туалет. Но это даже для меня перебор — нельзя так с девственницами.

— Тогда улыбнись. — Остановился и поднял подбородок девушки, она неуверенно улыбнулась, я поцеловал её губки и окинул взглядом витрины шоу-румов. — Нам сюда, — обнял девчонку за плечи и вошёл с ней в аутлет[3].

Горки со стопками аккуратно сложенных вещей, корзины-накопители с горами шмоток по бросовой цене от сорока центов до десяти долларов; вешала, плотно заполненные брендовой одеждой на плечиках; стеллажи и подсвеченные прилавки с обувью и аксессуарами; по всему периметру кронштейны с огромным выбором одежды для холодного сезона — и все это не создавало хаос, несмотря на разномастные примерочные кабинки и диваны со столиками, заваленными каталогами представленных брендов. Взглядом нашёл линию Abercrombie & Fitch[4] и целенаправленно двинулся к стилисту.

— Могу быть полезен? — спокойно с выверенной дозой любезности спросил юноша лет двадцати пяти — приятный афроамериканец в кирпично-рыжей свободной рубашке, тёмных свободных штанах, клетчатом шейном платке и жилете ему в тон.

— Можешь. Девочку упакуй по наивысшему ценнику, — звучало бы солидно, не будь это сказано в аутлете.

Парень кивнул, жестом и наклоном головы выразил Несси расположение ровно столько, сколько она заслуживала — весь её прикид из одного платья примерно за восемнадцать долларов он оценил сразу, но учтивости выдал ровно пополам от нашей общей «стоимости».

Я присел на диван и взял журнал мужской моды, настроившись ждать.

Впрочем, стилист своё дело знал хорошо, и уже через пятнадцать минут Несси вышла показаться в первом наряде, следом во втором… шестом — меня всё устраивало, малышка была рада, судя по лучившимся золотым светом глазам.

Кучу бумажных пакетов с одеждой, обувью и аксессуарами она несла сама.

— Спасибо, Никита! Я даже не знала, что брендовые вещи можно купить так недорого. Я бы могла часть оплатить сама…

— Отказать. Теперь, как обещал, за трусами.

Я взглянул на часы — вечер уж наступил, пустой желудок рычал, а вечный спутник — сатир в моих штанах — заставлял поглядывать на девушку чаще и дольше, что лишь больше возбуждало желание. Я повёл её в дисконт провокационного женского белья «Agent Provocateur» и сам выбрал кроваво-красный, белый, очень светлый голубой и персиковый комплекты — эти цвета на тёмной коже моей спутницы должны смотреться соблазнительно.

Разнообразие моделей разной степени открытости горячили кровь, поэтому примерять я ничего не позволил, а Несси, глядя широко распахнутыми глазами на фривольные тряпочки, по-моему, потеряла дар речи и только теперь до конца поняла, что её ждёт. А я предупреждал. Но бельё ей нужно было и повседневное, как и домашнюю одежду, поэтому пришлось зайти в соседний «Id sarrieri»…

Через полчаса я вёз её в свои апартаменты на Пятой Авеню. Экен, мой шеф-повар, сегодня отдыхал — я ведь собирался провести уик-энд в особняке в Нью-Джерси, но на ужин в холодильнике наверняка что-то найдётся. Не хотелось дальше тянуть время и размениваться на кафе. Хотелось сжать эту хрупкую девочку в руках и насаживать её на член, для начала — неторопливо и ласково, кормить её с рук, так, чтобы она облизывала мои пальцы, а потом и неистового зверя.

От этих мыслей он поднялся, а я снова бросил взгляд на Несси, уже не такую испуганную и напряжённую — покупки явно примирили её со своей участью, по крайней мере, на этот вечер. Ох, женщины… Они не продаются, но в качестве благодарности отсосут и отлижут.

Я мысленно ухмыльнулся. Или она считает, что я ей должен за то, что вспорол? Хотелось смеяться, я отвернулся, чтобы обуздать веселье и спрятать улыбку. Деньги решают всё. Исключений не бывает. Их быть не может.

В мире, где всё за деньги, иного быть не может. Хоть вы тресните…

Отец продал дочернюю компанию в Канаде, чтобы купить пентхаус с панорамными видами на судоходный Ист-Ривер и Центральный парк. Однажды мы сидели с ним на траве, поедали сэндвичи с Кока-колой, и он спросил, где на Манхеттене я бы хотел жить. Я указал на небоскрёб, верхушку которого часто разглядывал, лежа на траве, пока отец работал. Он присвистнул, но уже через два месяца купил в нём апартаменты.

Пентхаус[5] занимает полторы тысячи квадратных метров на сто семьдесят девятом этаже башни премиум класса. Крытый бассейн, теннисный корт и зимний сад на крыше, как и яхта за миллион долларов с пожизненной арендой дока, два билета на путешествие в космос и три автомобиля — «Роллс-Ройс Фантом» один с откидным верхом и один крытый, и «Ламборджини Авендатор Роадстер» — входили в стоимость.

Несси, едва вошла в огромный холл, замерла и слегка задрожала. Да, девочка, в двенадцати комнатах с ванными можно заблудиться, но негде спрятаться — система супер умного дома найдёт везде.

Маури — дворецкий — появился бесшумно, поприветствовал быстрой улыбкой меня и чуть заметным поклоном девушку и застыл в ожидании. Я взял ладонь Несси и прижал к панели. Сканер срисовал её отпечаток и развернул план дома. Я обозначил недоступные гостье зоны и подтолкнул её к невидимой непосвящённому круглой платформе.

— Разувайся и стой спокойно, — сказал и подождал, пока девчонка скинет босоножки, за локоть поставил на круг и запустил сканер: — Гость. Допуск шесть.

Платформа чуть подняла девушку, узкий луч сканера коснулся её макушки и распался по поверхности тела Несси, разделив его на мелкие квадраты и формируя слепок. Всё заняло ровно четыре секунды. Платформа так же бесшумно опустилась, голубоватый свет под ступнями ошарашенной девочки погас.

Маури уже исчез вместе с покупками.

— Несси, расслабься. Я не ем людей, даже со вкусом малины. И это не тюрьма строгого режима. Ты у меня в гостях, а это обычные меры предосторожности.

— Обычные?! — и без того большие глаза девушки округлились.

— Пойдём, я покажу твою комнату.

— Как… комнату?

— Каждому нужно личное пространство. Мне тоже. Или ты думала, я привезу тебя, накормлю ужином, потрахаю и ты уберёшься восвояси? — Я по её глазам видел, что именно этого она и ожидала. И страх в её тёмных глазах просто кричал — «Отпусти!». — Несс… — я обнял девушку за плечи и постарался говорить ласково, увлекая её к комнате, — нам есть что обсудить. — Не бойся меня. Я люблю секс, но я не маньяк и не извращенец. Ты будешь живой и здоровой — это я тебе гарантирую. — Пакеты с покупками уже стояли у комода. — Ванная там, — я кивнул в сторону двери в углу большой комнаты с кроватью посередине, — обвыкайся. Я пришлю за тобой через… полчаса. И не разодевайся как на праздник. Халата достаточно.

Оставив девушку одну, я закрыл за собой дверь и отправился в свою спальню, зная, что Маури ждёт распоряжений насчёт гостьи. Он стоял там, где я ожидал его увидеть.

— Маури, сообрази что-нибудь перекусить, через полчаса проводи гостью в малый зал и можешь отдыхать.

— Я не перетруждаюсь, сэр. Накрыть панораму?

— И дождь закажи, — я хохотнул, стягивая рубашку.

— Доставка погоды длится двое суток. Вас устроит такое ожидание, сэр Никита? — со смешинкой в глазах учтиво спросил негр.

Я рассмеялся:

— Готов даже три дня подождать, если лить будет не меньше суток. В этом году обувь прилипает к асфальту.

— Я сейчас же займусь заказом непогоды. Могу идти, сэр Никита?

— И возьми себе бутылочку чего-нибудь. У меня сегодня отличный день! Отпразднуй это, Маури.

— Я видел ваш «день», сэр. Он действительно отличный! То, что вам нужно, — дворецкий чинно откланялся и, заложив руки за спину и насвистывая что-то весёлое, удалился.

Маури проводил со мной много времени, пока отец работал, и я был предоставлен сам себе. Старый афроамериканец научил меня английскому, сам выучил русский, и мы часто беседовали, смешивая языки. Я, бывало, хохотал до колик в животе, когда он смешно оттопыривал нижнюю губу или смешно сворачивал язык, чтобы повторить какую-нибудь фразу.

Мужчина, теперь уже с сединой на висках и бровях, стал моим первым другом. У него не было семьи, отношения у нас сложились простые, но когда в доме посторонние или мой отец, он — сама вышколенность, это у него как-то само собой появлялось. Меня сначала коробило от «сэр» и манер, особенно когда он так обращался ко мне — тогда ещё мальчишке, потом я перестал обращать на это внимание.

Наверное, он и повар Экен — единственные люди, которых я мог назвать родными. Матери до меня не было особого дела, отец метил в президенты в России, но круто взошёл в Штатах, опровергая утверждение «где родился, там и сгодился».

Следующие пятнадцать минут я провёл в душе. После надел трикотажные домашние брюки и пошёл в малый зал. Маури уже заканчивал накрывать низкий столик у панорамного окна с видом на пролив Ист-Ривер и ска́йла́йн[6].

— Никита… — только Маури произносил моё имя, делая ударение на каждую гласную, будто перекатывал его на языке, — звонил Рассел Краш, просил передать одно слово: «Хрустально».

— Спасибо, Маури

Дворецкий отправился за Несси, а я подошёл к бару и достал бутылку охлаждённого виски и красного выдержанного вина. Оно прекрасно дополнит аромат девочки и немного расслабит её. А меня расслабит она.

Я плеснул на два пальца смоляной жидкости и сыпанул несколько крупных осколков льда — кубики мне никогда не нравились, и лёд для напитков в этом доме замораживали куском и просто кололи. В часы одиночества мне нравилось сидеть со стаканом виски, рассматривать, как они тают, принимая причудливые округлые формы, и находить в них какие-то ассоциации.

Хрустально. Это как лёд в бокале — красиво и чисто, почти священно. Друг выбрал ёмкое слово. Ёмкое для меня. И только мне понятно его полное значение. Расс слишком хорошо меня знает.

Я залпом выпил виски и поймал губами большую ледышку. Согрел её во рту, глядя, как ступает по выбеленному дубовому полу Несси, вытягивая шею, заглядывая на пролив. Негрочка моя, ты сегодня вдоволь насмотришься на огни Лонг-Айленда и Манхеттена.

Лёд почти растаял. Хрустально чистый и беззащитный. Растворился без следа, и я выпил бодрящую влагу до капли, слизнув последнюю с губы.

Маури бесшумно ретировался, погасив везде свет. Только полная Луна светила в панорамные окна, освещая столик с закусками у низенького широкого дивана и двух кресел.

— Нравится?

— Да. Я однажды была на крыше Рокфеллер-центра вечером, в Рождество, вид оттуда тоже потрясающий. А тебе, наверное, уже это привычно?

Пока девушка любовалась огнями большого города, я подвинул кресло ближе к окну. Потом придвинул стол и поставил второе кресло с другой стороны.

— Нет, Несси, к красоте нельзя привыкнуть. Ведь не зря говорят, что можно бесконечно смотреть на воду, огонь и небо. У меня три в одном. Кстати, камин тоже есть, но био — я не любитель живого огня в квартире, поэтому свечи тоже вряд ли не водятся. Уж извини, — развёл руками, не улыбнувшись даже уголками губ. Мне предстояло поговорить с Несс серьёзно, я настраивал её на нужный лад. — Садись, давай поедим уже, живот сводит от голода. — Я не лукавил, просто не уточнил, что мой голод двояк и коварен. — Не стесняйся.

Я не стал ухаживать за Несс — пусть сама берёт, что ей нравится. Все эти правила этикета вызывали во мне отторжение, хотя по большей части им приходится следовать. Я считал, что девушкам гораздо проще адаптироваться и расслабиться, если они сами хозяйничают за столом, ведь это привычная их функция. Все эти «что тебе положить, дорогая» только увеличивают дистанцию, заставляют женщину соответствовать: не капнуть, не пролить, не уронить, не брякнуть вилкой по тарелке — вести себя, словно неживая. Женщина инстинктивно желает заботиться о мужчине — и я предоставляю им эту возможность всегда и везде без лишних заморочек этикета.

Несс убрала за ухо длинную прядь и наклонилась рассмотреть невеликий выбор блюд: запечённая белая рыба со спаржей под яблочно-лимонным соусом, рис со специями и медовым подливом, сырная тарелка и лёгкий салат с орехами, руколой и белым мясом под заправкой из авокадо с белым вином…

Я наполнил бокал девушки, налил себе виски и поднял стакан:

— Тенесси… Так же называется штат Америки и марка виски, а ещё химический элемент и легендарное чудо-юдо. Тень… Несси… Имя прохладное и пахнет… Вот как ты. Я плохо разбираюсь в цветах, но почему-то на ум приходит жасмин и ландыш, или пион.

— Ты, Никита, поэт просто, — девушка отправила в рот кусок рыбы, макнув его в соус. — Я родилась в штате Теннесси в Колумбии, в честь него меня и назвали. Мои родители и брат живут там. Отец работал на алюминиевом заводе, но его закрыли из-за увеличения таможенных пошлин на ввоз сырья из Китая, а следом закрыли и местную ГЭС, которая обеспечивала этот завод энергией. А на нём работала моя мама.

— А брат?

— Ему шестнадцать. Трудный подросток.

— Учишься?

— Окончила в Юте двухгодичный колледж и приехала в Нью-Йорк работать.

— Где?

Девушка замолчала, припав к бокалу с вином.

— Сейчас нигде. Но это временно! — добавила поспешно, бросив на меня виноватый взгляд.

— Несс… — я сделал паузу, глотнув виски и уставившись за окна на огни морского порта, — …могу спросить у Расса, но лучше, если ты сама расскажешь, что показал осмотр.

Девушка поправила полы короткого халата и вцепилась в отвороты воротника, будто сама себя взяла за грудки — видно, что ей непросто решиться на откровенный разговор о своей особенности.

Я не облегчал ей задачу. Просто ждал. Несси постаралась скрыть глубокий вдох, но я видел, как приподнялась её грудь и будто сдулась — моя гостья съёжилась в кресле. Но заговорила:

— Ещё не знаю. Он сказал, что такой… развивается из-за патологии надпочечников.

— Расс проведёт обследование, проконсультирует тебя. Но, Несси… косметическая операция ведь не решит возможных проблем со здоровьем.

— Она решит все другие проблемы… — еле слышно прошептала девушка.

Я видел, что её забила крупная дрожь.

— Какие «другие», Несси? — спросил это тоже тихо и как мог ласково.

Это был тот самый момент, когда она или доверится — и я помогу, или захлопнется, как раковина. Выбор за ней. В туалете в кафе я дал ей понять, что со мной можно и нужно быть собой.

— Я… смогу купаться среди людей. Загорать на пляже…

— Встречаться с мужчинами и не стесняться своего тела — так, Несси? Ведь в этом главная проблема?

— Да!

— Почему ты решила, что у тебя вообще есть такая проблема? Что с тобой случилось, Несси?..

Я подлил в бокал вино, присел на корточки перед ней и развязал поясок халата, распахнул его и задохнулся от неожиданности — девушка оказалась без нижнего белья. Подтянул её к себе, подхватив под бёдра и опустившись перед ней на колени.

Член стремительно наливался кровью, болезненно пульсируя. Я смотрел на промежность гостьи, с удовольствием наблюдая, как девушка трепещет, то сжимается, то старается расслабиться под моим взглядом. Раздвинув её ноги шире, закинул на мягкие подлокотники. Медленно провёл языком снизу до уже набухающего клитора.

— Рассказывай, Несс… — прошептал, склонившись к её нежной девственной плоти и, согрев дыханием, вобрал в рот и обвёл языком, балуя кончик, быстро твердевший от ласки. Девушка молчала. Я ощутимо сжал пальцами её ягодицы и снова потребовал: — Говори! Не думай о том, что я делаю. Говори и чувствуй!

Она попыталась отодвинуться, но я не дал и снова вобрал в рот клитор, всосав его сильно, так, что Несс застонала и схватилась за мою голову, рванувшись всем телом в попытке сесть.

Я надавил на её живот и ослабил ласку, облизывая твёрдый стержень и чуть дуя на него. Она упала в кресле и тихо сказала:

— Он всегда был большим… Когда училась в колледже, встречалась с парнем…

— Ты любила его?

— Да…

Я гладил нежную кожу внутренней стороны бёдер девушки, потом закинул её ножки себе на плечи и впился губами в её лоно, просовывая язык внутрь. Она дёрнулась и застонала.

— Он делал тебе так, Несс?..

Приподнял её поясницу и втянул в рот её складки вместе с клитором, немного пососал и облизал. Я чуть отпускал и снова ласкал до боли, заставляя девушку стонать и шипеть, будто её обжигала моя ласка. Мышцы её живота сокращались, когда я усиливал напор, и она подавалась навстречу.

Я помнил, что сказал Расс, но хотел услышать её крик, и ласкал жарко и жадно, заставляя её извиваться и хватать меня за волосы.

Отпустил на миг и снова спросил:

— Он делал тебе так?

— Он посмеялся надо мной! — всхлипнула она так отчаянно и надрывно, что сжалось в груди.

…и я снова с жадностью впился в её плоть, перекатывая складки во рту и облизывая, чуть сжимая губами клитор и отсасывая его, как чуть позже она отсосёт мой член. Поднимал её попу навстречу движениям, впившись в ягодицы пальцами, чуть разведя их.

Я ждал её крик, а она лишь шипела и вилась в моих руках. Тогда я просунул язык внутрь неё и чуть прикусил нежные налитые губки, втягивая их в рот и просовывая палец ей в попу. Несси дёрнулась и вскрикнула. Я отпустил её совсем. Только ноги её остались на моих плечах.

Она пульсировала желанием, кусала губы и шипела. Притихла, видимо, понимая, что мне что-то не нравится.

— Несс… Он посмеялся над тобой, потому что не любил и просто нашёл повод поиздеваться. Он — баран… — я вспомнил, что сам козёл, и усмехнулся — везёт девчонке на скотов. — Я хочу делать тебе приятно, но ты шипишь и отталкиваешь меня. Тебе не нравится?

— Мне… немного больно.

— Но ведь приятно?

— Да…

— Так кричи, Несс! Я буду кричать от удовольствия, когда ты будешь трахать меня. Ты ведь будешь меня трахать, Несси?

— Д-да…

— Ты не видишь, не чувствуешь, что я хочу тебя вот такую, с торчащим, как член, клитором?

— Я… не знаю. Да, тебе нравится. Но ты — не все.

— Хочешь нравиться кому-то другому? У тебя есть кто-то? — мелькнула мысль.

— Нет!

— Тогда не шипи. Наслаждайся. Я хочу тебя, ты скоро почувствуешь, как сильно я хочу тебя, моя вкусная Несси…

Я больше не делал ей больно. Вылизывал её нежно и тягуче, а она больше не шипела, а стонала так, что член рвался из штанов, рискуя взорваться от острого желания ворваться в неё. Но долг платежом красен. Я хочу её губы на головке, почувствовать её дыхание и насаживать её рот на член.

Снова облизал клитор, заиграл на его кончике языком, быстро-быстро, нажимая на плоть вокруг него и раскрывая складки, оголяя его до самого основания. Несси забилась под лаской, потеряла дыхание, дёрнулась навстречу и, наконец, закричала и рывками, не контролируя себя, задвигалась навстречу моему рту, когда я, усиливая и продляя её оргазм, сосал её клитор.

Я чуть не кончил от её крика, протяжного, с охами и придыханием, с крупными слезами из глаз и почти конвульсивными судорогами. Подул на её мокрую плоть, успокаивая и давая девушке вернуться в реальность.

— Кричать — это здорово. От этого оргазм сильнее. А теперь, Несси, сделай мне то же самое…

Глава 5. Ночью легче продаются души дьяволу

Утро, погоди, я еще не лег!

Я поднялся и снял штаны. Несс села на край кресла, всё ещё дрожа от слабости — я выпил её досуха и хотел того же ощущения от неё. Нереального для меня, но я почему-то надеялся…

Понимая, что первый раз ей может быть трудно преодолеть себя и принять мой запах, взял бокал с вином и тонкой струйкой полил на свой лобок и член. Капли текли по нему, срывались с головки и катились по яйцам. И от прохладной, чуть пощипывавшей влаги он вздрагивал.

Это была пытка — кусачая прохлада на горячую плоть, разница ощущений… я застонал, взял зверя рукой и придвинулся ко рту девушки.

Она приоткрыла его и послушно припала губами к головке. Нехитрое прикосновение, но от него задрожали ноги и скрутилось в паху. Толкнулся глубже — и рот её был тесным. Застонал от тёплой волны предвкушения, родившейся у основания члена и растёкшейся по телу.

— Открой рот шире и спрячь зубки, девочка… — Я сжал между ладоней её голову и потянул на себя, входя до упора в нёбо, двинулся туда-сюда несколько раз. Всё же рай существует! И он во рту у этой малышки. — Губки сожми крепче и помогай рукой — потискай его, немного сожми яйца…

Всему придётся учить, но потом она будет делать так, как мне нравится. Я снова задвигался, неторопливо, она засопела, дыша через нос, но обхватила ладошкой член и двигала в такт моим движениям. Тепло, приятно уже от того, что неумеха. Бесценно…

Я смотрел на её рот, она подняла глаза и встретила мой взгляд. Ободряюще улыбнулся и двинулся глубже, замерев и чувствуя, как по члену потекла волна жара. Выскользнул, давая вздохнуть, и снова ткнул головку ей в губы.

— Оближи и двигай рукой. Ты же смотрела порно. Трахни меня, Несси. Я хочу кричать от удовольствия, — голос будто подменили — он охрип и выцвел, как всё вокруг. Остались лишь мой зверский голод и её мягкие губы и горячий язык. — Несси… — застонал от удовольствия и прикрыл глаза, запрокинув голову.

Заложил руки за спину, показывая ей, что даю полную волю. Я мог кончить от одного её вида у своих ног, но это не утолит голод. Лишь даст отсрочку ей. А потом я буду трахать её снова. И снова. И снова. До тех пор, пока не упаду от истощения. А я не упаду долго. И истощение грозит лишь моему мозгу, силам, но никогда — возбуждению.

Сегодня — ночь разврата. Ночь располагает к откровенности. Ночью приходя лишь простые желания. Ночью легче продаются души дьяволу.

И я буду её трахать, пока она не станет собой, пока не закричит так, чтобы я кончил от этого крика, пока не почувствую, что выпил её до капли. А утром я сделаю ей предложение, от которого она не откажется. Они никогда не отказываются. Но ей я дам всё, что она попросит, всего лишь за одну мелочь…

— Пососи, Несси… Как я это делал тебе. — Я дотянулся до бокала с вином и снова полил на лобок и член. — Приоткрой рот, пусть вино попадёт на язык. — Несси послушно смешно оттопырила губу, ловя тонкую струю, а я все лил, текло по яйцам и ногам, по её подбородку и шее, по груди… — Давай, девочка, сильнее. Не жалей меня. Высоси до пустоты…

…которая грозит лишь яйцам, но не желанию.

Моё проклятье. Жажда трахаться — дольше, сильнее, быстрее… Потому что она — эта жажда секса — неутолима. Она выжигает мой мозг, мое тело, мою жизнь…

Несси принялась за дело смелее, а я подливал вино, пока оно не кончилось, и стонал от сладострастия, поджавшего мошонку. Девочка слизала вино горячим языком, и этот контраст прохлады и жара её дыхания лишал последних крох терпения. Аромат дорогого алкоголя и секса кружил голову. Вино кончилось, я взял стакан с не выпитым виски и уже растаявшим льдом и лил его на член рядом с её губами, опаивая девчонку алкоголем и своей похотью.

Огонь и лёд. Она и я. Земля и небо.

И волшебный язык невинной девочки, нежно скользнувший по всей длине по вене, окруживший головку. Мягкие, но упругие, как мякоть малины, губы, накрывшие ее, и острый кончик языка, проскользивший по кругу. Зубки, чуть задевающие тонкую кожу — того и гляди от непривычки сомкнутся… острые ощущения, будоражащие, волнующие…

И жар по телу волнами, тяжело раскатившийся в крови, выступивший на лбу, висках и груди потом… Слишком жарко. Слишком близко оргазм. Хочу ещё. Дольше. Чтобы она проглотила меня.

Но не в первый раз — я это понимал. Вынул член из её рта, она его закрыла и облизнула губы. Что ж ты творишь, девчонка?! Провёл пальцем по её нижней губе, мастурбируя. Нет, хочу в рот. Невыносимо хочу в её сладкий…

— Рот… Открой рот, Несси… — Она открыла, я снова скользнул в него, неглубоко. — Облизывай и глотай… — и снова полил на конец виски, чтобы попадало ей на язык.

Несси кружила им по головке и легонько сосала, а я терял дыхание, смотрел, как она глотает, чуть морщась, горьковатый напиток, спасая чувствительную кожу от алкогольного ожога, прижался к её рту, нажимая членом на нижнюю губу…

— Посмотри на меня, Несси…

Обжёг не алкоголь, а ее золотой взгляд, и я кончил, смешав элитный напиток с густой спермой. Кричал от оргазма, мастурбируя и выжимая ей в рот всё до капли и входя глубже, тыкаясь в твёрдое нёбо. Взорвался огнями наслаждения, упёрся руками в спинку кресла, нависая над девушкой и всё ещё двигаясь у неё во рту.

Минута невысказанного блаженства — то, ради чего я живу, и то, что меня медленно убивает. Но сейчас я счастлив и готов целовать каждый пальчик этой девочки, подарившей невероятное облегчение, пусть на минуту.

Кто не знает, как изводит не проходящее возбуждение, никогда не поймёт, как это здорово — не хотеть.

Я вынул член изо рта Несс и опустился на колени, покрыл поцелуями её груди, шею, лицо, слизывая и собирая винные дорожки, накрыл её губы и вылизал их, её язык и нёбо, ощущая хмельное дыхание девушки и чувствуя, что она обняла меня, подалась навстречу, огладила ладошками спину и притянула за шею.

Она так и не сняла халат, но и не стремилась запахнуть его. Мы целовались долго, Несси гладила моё лицо и грудь, скользила ладошками по плечам и шее, зарывалась в волосы до мурашек — так приятно было чувствовать её руки везде. Она уже сама неумело целовала, прижимаясь плотнее, а я отвечал и мысленно улыбался — вот такую Несси я и хочу. Настоящую, хмельную и развратную.

Я стащил с неё халат и бросил его на пол. Опустился на него, раздвинув ноги и облокотившись спиной на кресло, и усадил перед собой девушку, закинул её ножки за свои. Мы смотрел в окно на огни Лонг-Айленда и фонари на прогулочных яхтах, медленно проплывавших по проливу Ист-Ривер. Я гладил её, полностью доступную для меня, ласкал её соски, приподнимая груди, скользил кончиками пальцев по её раскрытым складкам, животу и бокам, наслаждаясь теплом бархатной кожи.

— Тебе не было неприятно, Несс?

— Я думала, что будет.

— Повторим без вина?

— Ладно.

Я глухо засмеялся — согласие прозвучало с поспешной готовностью.

— Несси, я хочу поговорить о твоём клиторе, — я потеребил его пальцами для убедительности.

— Никита, мне не хочется говорить об этом, — заёрзала девушка у меня в руках, отодвигая мою ладонь.

— Мы поговорим, потому что сейчас он для меня — самая важная тема. Ты не представляешь, но я теперь не забуду его никогда в жизни.

— Ник…

— Несс, что бы ты отдала, чтобы он был как у всех?

Девочка замерла и задумалась, припав губами к боку бокала и уставившись куда-то вдаль, в густоту полыхавшей огнями Манхеттена ночи. Я не мешал ей думать. Пусть назначит цену.

— Однажды я хотела продать почку и сделать операцию.

— И почём теперь почки?

— Тогда стоила сто пятьдесят тысяч.

— О-о, ты серьёзно подошла к делу…

Девушка действительно была настроена решительно, раз интересовалась ценой.

— Ты даже не представляешь насколько.

— Что такого сказал твой парень, что ты готова была пойти на такое?

Несси будто стала меньше. Я никак не мог понять, что за болван ей попался, что не оценил такую девочку? Надо быть полным кретином, чтобы…

— Что я не женщина и не мужчина, а гермафродит с недоразвитым… членом…

…воспитать в человеке комплекс неполноценности буквально одной фразой.

— …мы были на вечеринке, выпили, он стащил с меня трусы, а как увидел… его, захохотал и вытащил меня в комнату, где были другие ребята и девчонки. Задрал мне платье и держал на весу… как ты в кафе… и показывал всем мой… мою… — она вдруг всхлипнула, глубоко задышала, уткнувшись лицом в ладони, а я молчал.

Если бы я знал… Бедная девчонка. После такого я бы на её месте не отдался в туалете, а пинал и грыз до смерти. Пережить это… Она оказалась сильной.

Я стал массировать её «проклятье» и грудь, откинув вперёд длинные волосы, целуя и легонько прихватывая зубами кожу на шее и спине, ласкал нежно, оглаживал её всю с ног, докуда мог дотянуться, до головы, забираясь обеими руками под волосы.

Зверь встал, уютно пристроившись между её ягодиц, и я пересадил девушку себе на живот, положил руку Несси на член и прижал к её паху. Она притихла, обхватила его горячей ладошкой и последний раз всхлипнула. Я гладил её нежные складочки, пропуская клитор между пальцев. Обхватил её талию, приподнял и насадил на себя медленно, до упора. Тёплая, тесная, очень тугая, просто крышесносная, моя маленькая всё ещё девственная Несси.

Я закрыл глаза, наслаждаясь этим сказочным моментом, прочувствовав каждый миллиметр движения в ней, снова будто первый раз раздвигая плотно сжатые мышцы. Заулыбался, как идиот, счастливый похотливый козёл, млея от удовольствия от того, как жарко в ней, как уютно и до слёз приятно. Замер, прижав её попу к своим бёдрам, давая и ей, совсем пьяной малышке, прочувствовать это и привыкнуть ко мне снова.

— Несси… — я медленно целовал её плечо и шею, — …моя маленькая девочка… — смял её идеальные груди, — ты всегда будешь для меня девочкой… — сладкой… — девственной… — повернул её красивое лицо и поцеловал в уголок губ, — спасибо за откровенность… за удовольствие… за девственность… за смелость…

Я покрывал её поцелуями нежно, ласково, как не целовал ещё никого. Эта девочка — не все остальные. Она — коктейль противоречивых чувств, одновременно смелая и испуганная, неумелая, но открытая, невинная, но распутная… Настоящая.

Рассвет уже растёкся над Нью-Йорком, раздвинув солнечными лучами завесу ночи, гася огни Манхеттена и обнажая залитый вином пол и бардак на столике.

Я приподнял Несси, сел на край кресла и повернул её к себе лицом, снова опуская на член и смотря ей в глаза. Моя хмельная девчонка… И снова момент неописуемого наслаждения — тугая плоть, податливое тело, полное доверие после откровенности, когда с души сброшена тяжесть, а рассвет растушевал следы возмутительно неприятных воспоминаний и подарил новый день.

Прижал Несс к себе, огладил изгибы соблазнительной фигурки, схватил лицо в ладони и ласково коснулся её губ. Целовал, а вокруг сердца клубилось что-то незнакомое, хотелось быть нежным и грубым, трахать её мощно, по-звериному и в то же время неторопливо, наслаждаясь каждым движением в ней.

Она растеклась от неги в моих руках, обхватила мою шею, откидывала голову, подставляя поцелуям грудь и крупные соски. Возбуждение нарастало, я чувствовал и её желание. Моя пьяная малышка хотела меня, я хотел её. Всю. Везде.

— Несси… быстро и сильно или долго и нежно?

Она открыла хмельные глаза и прошептала:

— Медленно и сильно… чтобы немного больно… чтобы я кричала, как ты хочешь…

— Хорошо, моя девочка…

Я встал и понёс Несси в спальню. Забрался с ногами на постель и уложил её, нависнув сверху. Она казалась подо мной такой маленькой и хрупкой, слабой, нежной и трогательной. Просунул руки под её спину и зарылся пальцами в волосы.

Её клитор тёрся о мой лобок, когда я входил в неё медленно, до упора, и скользил назад, потом врезался в неё, вырывая вскрик, и снова выскальзывал. И каждый миг был чудесным, и каждый раз как впервые — снова туго и жарко, до бисера на лбу и висках. Несс обхватила меня ногами и обвила шею, притягивая к себе.

Её неумелый поцелуй возбуждал и пьянил, мы снова целовались с упоением, я рывком вторгался в неё, поджимая ягодицы и замирая, толкаясь внутрь, будто хотел продраться в матку, она вскрикивала мне в губы и просила ещё.

И я выполнял её просьбу, кусая её шею и плечо, прихватывая легонько зубами сосок, заставляя её замирать в предвкушении боли, но облизывал черешенку, обхватив девушку и вжимая в себя её всю. Трахать её было так упоительно, перед глазами всё плыло, бёдра сами толкали член в мокрую тугую глубину, и каждый рывок будто вылетал из её рта криками удовольствия.

Я смотрел на её губы и ускорял темп, упёршись коленями в постель и быстро работая бёдрами. Она выгибалась и хрипела, крутила головой в моих ладонях, и я видел, как по её шее ползли мурашки предвкушения, как её сотрясает подо мной, как ещё туже сжимает она внутри себя член, заставляя меня стонать и рычать одновременно, сдерживаться и не излиться вперёд неё.

Она раздвинула ноги, упёрлась в постель ступнями и так забилась подо мной в экстазе, так кричала, что у меня под кожей будто прошёлся ураган, опалил всего от основания члена до кожи под волосами. Я закусил губу, борясь с желанием отпустить себя и кончить, но преодолел себя и сопротивление пульсирующего влагалища, внедряясь в глубину до конца, вбиваясь резче, выбивая из неё крик и стоны.

— Ни…ки…та…

— Несси… тебе хорошо, моя сладкая девочка… сейчас ещё разок повторим…

И я трахал её снова. А она теперь смотрела мне в глаза, совершенно пьяная и раскованная, счастливая и расслабленная, ставшая мягкой, покорной, податливой — моей. Я не смог удержаться от соблазна — просунул в её попу палец. Она дёрнулась, но я врезался в лоно с силой, заставив её снова крикнуть, и добавил второй палец. И двигался уже синхронно.

— Что ты делаешь?

В её глазах было слабое любопытство и испуг. Девчонка ещё не отошла от оргазма, нежилась подо мной, а я перетерпел, член ломило, хотелось разделись с ней эту боль, я теперь знал — она её не боялась и даже желала. Поцеловал Несси и перевернул на живот.

Её попа впускала член медленно и неохотно. А я плыл от удовольствия, отбирая девственность ещё раз. Третий. Несси извивалась, пытаясь выкарабкаться из-под меня, но я прижал её всем телом, обхватив крепко руками и не давая шанса вырваться.

— Ты же хотела кричать, Несси. И я хочу кричать. Давай вместе. Расслабь попу, девочка…

Я вошёл медленно, постепенно, глубоко, замер, давая ей привыкнуть и наслаждаясь, как она, пытаясь расслабиться и снова сжимаясь, не зная сама, сладко массировала мышцами член. Так приятно и горячо, что я вспотел весь.

Чуть двинулся, провоцируя, и замер с блаженной улыбкой, снова чувствуя упругость её дразнящих мышц. И снова… Выскользнул до головки, поймав её вздох облегчения, и медленно погрузился, наслаждаясь каждым миллиметром завоёванных позиций.

— Несси, я тебя трахаю в попу… — мне захотелось это сказать, будто это важно. Губы невольно растянулись в глупой счастливой улыбке, будто я получил что-то остро долгожданное. — Сожми мышцы, детка…

Будто мало той тесноты, что тугим узлом сковывала член.

Скользнул руками под неё и развёл ноги широко, лаская клитор и просунув пальцы в горячее лоно.

— Ты вся моя, Несси… Везде. Я буду тебя трахать везде… И в попу… и в писю… и в рот. В кафе… в торговом центре… дома… в музее и на улице… на столе… на полу… в бассейне… везде, Несси… — Она стонала, наверное, от боли, непривычки и возбуждения, я двигался уже увереннее. Лаская клитор, взял её за горло, задирая подбородок и вбиваясь в попу сильно и глубоко. — Кричи, Несси… кричи моё имя, девочка… я хочу тебя до звёзд в глазах… кричи… давай…

Схватил её зубами чуть ниже плеча. Она закричала громко и… кончила мне на пальцы. И я отпустил себя, изливаясь в её попу, врезаясь в неё сильными рывками с криком и рыком, вталкиваясь в глубину лучшей попы на свете, упираясь ногами в постель и вжимаясь в неё всем телом.

Мы кричали оба, сливаясь в одном оргазме. Несси заходилась всхлипами и вздрагивала, дыша рвано и громко. Я сгрёб её в охапку и перевернулся на спину, обняв её и покачиваясь, будто баюкая, пока член не выскользнул из неё.

— Несс, ты не кричала моё имя. Сейчас трахну ещё раз.

— Не надо… Никита. Я не могу больше.

— Затрахал? Я ведь предупреждал… Сбежать от меня уже хочешь?

— Нет. Отдохнуть. Спать хочу.

Я поглаживал её, распластавшуюся на моём теле, гладил грудь и живот, бёдра и бока, и думал, что надо бы сделать зеркальные потолки. Наверное, мы здорово смотрелись сейчас. Красавица и чудовище.

— Несс…

— М?

— Я куплю твою почку… — Она фыркнула. Я продолжил: — Серьёзно говорю. Но ты не будешь делать пластику…

— Никита… — Она попыталась сползти с меня, но я не позволил.

— Слушай меня. Я не способен на постоянные отношения. Ты можешь сделать пластику потом, когда я брошу тебя. Я оплачу операцию. Потрахай меня ещё, Несси. Не знаю сколько. Но я верну твою почку, когда ты мне надоешь. И дам денег, сколько попросишь.

— Ничего себе…

— Сколько ты хочешь, Несси?

— Никита, ты ненормальный.

Я засмеялся.

— Разве я не говорил тебе это ещё в туалете? Так сколько? За твою почку и за клитор.

— Миллион.

— Хорошо.

— Два, — хохотнула девушка, приняв предложение за игру.

— Или три? — решил подразнить.

— Пять.

— Семь?

— Нет, пять.

— Почему пять?

— Нравится это цифра.

— Хорошо. Пять миллионов за твою почку и клитор. Двести тысяч, страховку и оплату лечения чего там найдёт Расс — получишь сегодня. Пять миллионов, когда надоешь мне.

— А если не надоем?

— Чтобы не надоела, разнообразим наши отношения…

— У нас отношения? — перебила иронично.

— Половые. Так вот. Разнообразим их. Я буду давать тебе задания, ты будешь их выполнять.

— А если не буду?

— Надоешь быстро и не получишь пять миллионов.

— Что за задания?

— Для начала кричи моё имя, когда кончаешь.

— Ладно.

— Проверим сейчас?

Я резко перевернулся и подмял девушку под себя. Она завизжала и засмеялась.

— А бывает, что ты не хочешь?

Откинулся на спину и ответил честно:

— Нет. Не бывает.

Она не поверила.

* * *

Проснулся ближе к полудню от навязчивого зудящего звука — в сумке девушки вибрировал телефон. Несси тихо посапывала рядом, лёжа спиной ко мне. Руки тянулись погладить её и сцедить утреннюю эрекцию внутрь тёплого лона. Для того я и привёз её к себе.

Но ночью я получил даже то, чего не собирался. По крайней мере, не так быстро. Воспользовался моментом… Вспомнил тугую попу Несси, и член ломануло от желания.

Черт! Я осторожно встал с постели и вынул телефон. Пять пропущенных от Стейры. Странное имя. Провёл пальцем по сенсорному экрану, опуская «шторку», и прочитал четыре сообщения от неё же:

«Ну как?»

«Неська, вы трахались?»

«Перезвони! Он клёвый! Я бы тоже с ним покувыркалась».

«Несь, ты где? Звоню битый час! Ты жива? Не позвонишь до вечера — звоню в полицию!»

Я выключил телефон, взял простыню и укрыл Несси, хотя хотелось растормошить.

— Отказать, — запретил себе и тихо вышел из комнаты, недоумевая, с чего у меня такое хорошее настроение.

Принял у себя душ, оделся и пошёл в спортзал через малую гостиную — Маури уже распорядился, и следы ночного действа уничтожила клининговая служба кондоминиума. Экен творил в кухне утреннее традиционное чудо — манную кашу.

Друзья обложили меня заботой, как волка флажками. Чтобы ослабить похоть, мне прописан комплекс мер, привычек, диета и куча препаратов. Пресная еда по часам — не самым трудное, но самое мной нарушаемое условие «выздоровления».

Но избегать провоцирующий возбуждение окружающий мир — нереально. Если только забуриться в Аппалачи, куда рванул Джейк в поисках магического нектара для укрощения ебливого сатира. Я гнал мысли, что однажды психику может сорвать так, что это будет единственный выход. Или застрелиться.

Зато Джейк не требовал ограничиваться в удовлетворении сексуальной потребности — воздержание не самый подходящий метод укрощения моего проклятия — и на том спасибо.

А с Рассом мы, бывало, делили проституток, играя в тройничок. Но проститутки и случайные связи не оставляли чувства насыщения — это было чуть лучше, чем мастурбировать, а на постоянные отношения я не способен да и не желал ограничиваться одной партнёршей.

Но Несси…

Это просто подарок судьбы. Ночью я получал удовольствие всем телом от кожи на голове до кончиков пальцев ног, от обоняния, усладившегося ароматом Несс, до запомнивших нежность и вкус её плоти языка…

Тарелка каши с маслом появилась передо мной как по волшебству. Я съел её с удовольствием, взял кофе, ушёл в кабинет и набрал номер Расса.

— Здорово, друг. Занят?

— Хелло. Свободен.

— Ты убедил меня. Делай, что должен, но клитор пока не тронь. Он у нас предмет договора.

— Ты хотя бы вчера поберёг её?

Я хмыкнул — не поберег, и даже больше.

— Принял на работу новую медсестру? — перевёл я тему разговора.

— Заходи познакомиться, тебе понравится, — сухо бросил друг, понимая, что ответов не получит, и отрубил звонок.

Я задумался о Несс. Я ею ошеломлен. Как-то неожиданно она вошла в мою жизнь, и выпускать её из своих рук я не собирался. Эта девочка — чистый лист бумаги, податливая глина — лепи всё, на что таланта хватит.

А я, кроме того что — не умаляя своих достоинств — хороший любовник, ещё и бизнесмен, провидящий и расчётливый. Иначе не был бы миллиардером и не владел огромной сетью клиник с новейшим оборудованием.

Заслуга отца в этом немалая, как и его помощь с грантами на исследования: всё же член Конгресса США — это не шуточки, учитывая его русские корни. Мне бы стоило почтительнее относиться к американскому флагу, но он не висит у меня в кабинете, не висит ни на одной из моих клиник.

Я просто не понимаю повальную любовь американцев к звездно-полосатой тряпке, которую легко перешивают на трусы и бикини. Ни над одним другим флагом в мире так не трясутся и так им не подтираются, как американским.

Впрочем, раз уж мысли от Несс перетекли к бизнесу, пора заняться делом. Снова взял мобильник.

— Армат, что-то уже узнал? — спросил главу службы безопасности моей компании.

Ещё вчера Расс отправил ему копию паспорта и номер прежней страховки Несси для проверки — всё же осторожность никогда не бывает лишней.

— Да, сэр… — Меня смешило это обращение, чувствовал себя рабовладельцем, но добиться, чтобы он звал меня по имени и отчеству, так и не смог. — Через десять минут вся информация будет у вас.

— Спасибо, Армат. Через две недели выдвигаемся, через семь дней подготовь маршрут и включи в него Теннесси последним пунктом.

— Понял.

Я завершил вызов и набрал другой номер.

— Николь, добрый день.

— Хай, Никита Германович, — чуть не по слогам, вызывая улыбку, приветливо поздоровалась главный бухгалтер компании — молодая женщина с мягким взглядом, но стальными принципами: не лги, не бойся, не ори. — Чем могу быть полезна?

— Свяжись с Арматом, возьми данные Тенесси Моори и открой для неё медсчёт CDHP, сто процентная годовая оплата. Потом свяжись с Расселом, Пятая Авеню, 31, сообщи номер страховки. Документы передашь ему же.

— Окей. Что-нибудь ещё?

— Да. Через неделю мне нужны отчеты филиалов во Флориде и смету расходов на центральный запуск.

— Окей, Никита Германович.

— Хорошего дня, Николь.

— Оу, спасибо. И вам, сэр.

Ну что ж, осталось отсчитать девушке двести тысяч. Кстати, ей пора бы уже проснуться…

Глава 6. Разве это трудно и страшно — трахаться с удовольствием?

Хочется немного душевного тепла

и пять миллионов долларов

Я проспала часа три и проснулась от жажды и головной боли. Никита спал, раскинувшись на огромной кровати. Голый, красивый, огромный. Взрослый.

Я тихонько села и потёрла виски, осознавая, что болит не только голова: болели мышцы ног и поясница, болели руки и пресс, но самое главное — болел задний проход и этот злополучный отросток — мужчина наласкал его так, что казалось, клитор — сплошной кровоподтёк.

Ночь прошла. И все, что было естественно и правильно, теперь виделось развратом. Правильно говорят: услада уйдёт, а грех останется. Никита на самом деле любит секс и занимается им так, что все порно-актёры меркнут.

В том, как он это делает, есть какая-то одержимость. Кажется, что член — главное в его жизни, центр его существа. Но он не забывал и о партнёрше — право первого оргазма каждый раз принадлежало мне.

Я лежала, боясь разбудить мужчину и попросить обезболивающую таблетку — была уверена, что он даст её и снова устроит марафон. А я хотела только одного — чтобы это дискомфортное ощущение в анусе исчезло. Это было хуже, чем больная голова и тошнота от смешанного алкоголя. Вспомнив, как пила вино с члена Ника, накрылась простынёй с головой.

О, флаг Америки! Я сошла с ума…

Подташнивало, и было неуютно — на душе и вообще. Я тихо сползла с кровати и пошла в ванную. Напилась прямо из-под крана, умыла лицо холодной водой и залезла под душ. Вода принесла небольшое облегчение. Вытерлась и вышла.

Утро было прохладным. Легла лицом к Никите, скрутилась комочком и завернулась в простыню. Пока он спал, я могла его всего хорошенько рассмотреть. Но взгляд привлекало только его достоинство, даже в спокойном состоянии совсем немаленькое.

Наверное, после него мужчина со среднестатистическим членом меня не удовлетворит. Если у меня будет когда-нибудь другой мужчина. Хотя, если сделать операцию…

Сейчас мне не хотелось ничего из того, что обещал Никита. Обследование в такой клинике, конечно, очень круто, и двести тысяч… хорошие деньги, чтобы потерпеть боль в заднем проходе. Ведь другим это нравится, хотя я не поняла, как ощущение растянутой кишки может нравиться?

Когда Никита трахал меня в попу, казалось, что я хочу по большому. И от этого невозможно было расслабиться, заботило только одно — сдержать рефлексы. Я больше не хочу в попу. Лучше в рот.

За пять миллионов.

О, флаг Америки! Неужели я верю, что он это обещал всерьёз?! И даже если, неужели я…

…продам свою попу и клитор. Как сказал Никита — как миленькая. Пять миллионов… Я на эти деньги открою студию ароматов, создам свой бренд и выпущу линейку косметических средств и парфюмерии «Тенесси Моори»!..

О, флаг Америки! О чём я думаю?!

Я схватилась за голову, нечаянно толкнула мужчину и замерла — он перевернулся на живот, и я оказалась прижатой к его боку. Горячий, твёрдый… гора мышц. Сексуальный. Весь сбитый, без грамма жира, подтянутый. Слишком богат и хорош, чтобы стать моим парнем.

Кто я такая? Придаток к клитору, который так ему понравился. Он покупает меня и не стесняется этого. Не скрывает. Стоит ли тогда возмущаться и строить из себя святую невинность?

Я накинула на Никиту уголок простыни, закрыла глаза и замерла. Пригревшись в тепле его тела, уснула…

* * *

Когда проснулась в следующий раз, Никиты в комнате уже не было. Я снова умылась и натёрла волосы любимым маслом со сложным ароматом. Голова болела намного меньше. Все остальное тоже.

Надела белье и короткий свободный комбинезон, расчесала подсохшие волосы. Нужно их вытягивать и укладывать горячими утюжками, но здесь не было моей соседки парикмахерши с её профессиональным инструментом, которая делала это для меня бесплатно уже почти год. А эти естественные волны смотрелись слишком просто, хоть и не закручивались каракулем.

Будущий знаменитый парфюмер всегда должен выглядеть стильно и дорого. Вздохнула, вспомнив аутлет с брендовыми вещами по бросовым ценам. Даже смешно стало — неужели я думала, что такой мужчина после секса в туалете с незнакомой девушкой поведёт одевать её в бутики на Седьмой Авеню?

Когда пускаешься во все тяжкие, нужно понимать, что случиться может что угодно. Даже то, что Никита уже сделал для меня — слишком много. А если сделает, что вчера обещал… Почему-то верилось, что он слов на ветер не бросает.

Захотелось есть, но я боялась выйти из комнаты. Вдруг Никиты нет дома? Что я буду делать тут? Вчера доктор сказал прийти к нему, но я даже не представляла, как выйти из квартиры случайного любовника. Единственный человек, с кем я могла поговорить и немного отвлечься от неприятных мыслей — Стейра. При воспоминании о ней кровь прилила к лицу от стыда.

О, флаг Америки! Что она обо мне подумала?!

Я достала из клатча телефон. Куча пропущенных вызовов и несколько сообщений.

«Перезвони! Он клёвый! Я бы тоже с ним покувыркалась».

«Несь, ты где? Звоню битый час! Ты жива? Не позвонишь до вечера — звоню в полицию!»

Совсем не подумала, что подруга может меня потерять! Быстро набрала её номер. Она ответила сразу:

— Неська! Где ты? Всё нормально? — в голосе нешуточное беспокойство, граничившее с испугом.

— Не кричи в ухо, — я невольно улыбнулась — приятно, что о тебе волнуются. — Я только проснулась. Всё нормально.

— Где ты проснулась? Я чуть твою дверь не вынесла! Всех соседей на уши подняла! Сказали, какой-то тип тебя на «Ламборджини» увёз, что дома ты пять минут была и вышла с пакетиком и испуганная! Неська, ты где?

— Я у него. Не кричи, Стейра!

— Он не обидел тебя? Где он?

— Не знаю, где он. Я в своей комнате…

— В чьей ты комнате? — моментально притихла подруга.

— Ну, я, похоже, немного задержусь у него. Хотя не знаю. Стер, я пока не знаю, что дальше будет.

— Неська, надо встретиться. Он же не держит тебя взаперти?

— Нет… Наверное.

— А ты хоть узнала, кто он вообще такой?

— Он… Никита.

— Исчерпывающая информация.

Я действительно знала только его имя. Подошла к панорамному окну, выходившему на Центральный парк.

— Стер, помнишь, как я в Центральном парке собирала плоды ги́нкго? Где мы с тобой чуть не попали в кадр во время съёмки S.C.I.?

— Конечно! Ты прыгала, как сумасшедшая, от радости, что это единственное дерево во всём парке, которое не опылили от завязей. Будто золотые слитки собирала! Забудешь это, ага!

— Да! Вот это дерево я вижу из окна его пентхауса.

— Ничего себе куда тебя занесло… — протянула подруга. — Так он что, богат?

— Судя по квартире и дворецкому — да.

Стейра присвистнула.

— Вот это тебе повезло, подруга!

— У-гу-ум, — с сомнением протянула.

— Нам надо обязательно сегодня увидеться! Неська…

Я услышала за дверью шаги и быстро перебила говорливую подругу:

— Всё потом. Пока.

Быстро отрубила звонок и сунула телефон в карман как раз в тот момент, когда в комнату вошёл Никита.

Всё-таки он очень хорош собой. Взгляд оторвать сложно. Я смотрела на него во все глаза: футболка цвета графита, камуфляжные штаны, босой. В его руках конверт из плотной бумаги, Никита положил его на комод у входа и подошёл ко мне. Огладил руки от локтей к плечам, притянул к себе и повёл носом по линии роста волос.

— Ты пахнешь так, что забыть нельзя. Но вчера твои волосы как-то по-другому были уложены. Мне больше нравилось, — он потянул один локон.

— Мне нечем сделать как вчера, — ответила, смутившись — разве не должен мужчина говорить комплименты женщине?

— Пойдём, поешь, и вызовем тебе парикмахера. Потом у нас насыщенный день…

Он потянул меня за руку к выходу, я упёрлась:

— Отпусти меня домой…

Здесь всё чужое. Слишком светло и просторно вокруг, светлые молочные и серые оттенки мебели и отделки, окна от пола до потолка даже без лёгких занавесей. Мало безделушек и цветов, нет животных. Всё будто занимает свои выверенные по миллиметру места. Строго, ничего лишнего. Безжизненно. Неуютно. Хотя ещё не видела всю квартиру. Я чувствовала себя похищенной, может, потому всё впечатляло, но не грело.

Никита, казалось, не удивился моей просьбе. Он просто обнял меня за плечи и вывел из комнаты:

— Отказать. Сейчас поешь, сходим к Рассу — он уже прислал план лечения, и у тебя сегодня какие-то процедуры и обследования. Потом делай, что хочешь. Но я тебя предупреждал — не отпущу.

— Совсем?

— Ну почему? Я тебя не собираюсь запирать, но большую часть времени ты должна быть рядом.

— Мне же не обязательно для этого жить у тебя?

— Я должен бегать за тобой, чтобы трахнуть? Мне казалось, мы обо всём договорились ещё рано утром.

— Никита…

— Несси, в чём проблема? Давай начистоту. В чём дело?

Я растерялась от его жёсткого требовательного тона. Он не только внешне выглядел стальным и непробиваемым, но и говорил теперь так, что мысли вылетели из головы вон. Я перебирала в уме причины, почему не могу у него остаться, и, к своему ужасу, не находила ни одной. Разве что…

— Мне надо искать работу и…

— И? — перебил насмешливо с лукавым прищуром, давая понять, что для него мои «и» — не аргумент.

— Нужно к родителям… Я не была год… — говорила, но слова казались невесомыми и незначимыми, будто оправдание.

— Разве я не взял тебя на «работу»?

— Какую работу? — я совсем растерялась. Ничего такого мы не обсуждали.

— Твоя работа — стонать подо мной и на мне. Я её хорошо оплачиваю. А поскольку твой клитор и почка теперь принадлежат мне, я настаиваю, чтобы они находились у меня на глазах. Я должен знать, что с моими органами всё нормально. Мне их ещё тебе возвращать — не забыла?..

Его слова упали в душу и в мозг тяжёлыми аргументами. Будто я и правда продала ему часть своего тела. Я даже почувствовала себя странно, будто между ног образовалась дыра и туда поддувало, и хотелось чем-то её заткнуть.

Никита ответа не ждал, он вёл меня куда-то мимо зала, где мы…

— …А к родителям наведаемся меньше чем через месяц. Будешь сопровождать меня в рабочей поездке. Пятьдесят тысяч в конверте. Остальное переведу на счёт. Экен, накорми Несси, — распорядился, подведя меня к барной стойке, отделявшей кухню от слишком просторной столовой с выходом на террасу. — Буду в кабинете, Маури проводит тебя, Несс, — добавил уже мне и ушёл.

Я сложила руки на коленки, чувствуя себя школьницей, которую отчитал строгий учитель. Подняла глаза на повара и встретила его добродушную улыбку.

— Я думаю, лёгкий салат и белая рыба будут в самый раз?

— Спасибо, — мне было неловко, прерывисто вздохнула и принялась разглядывать кухню.

В ней преобладали серые тона: свинцовый, маренго и стальной — поверхности встроенной техники. Белыми были барная столешница и несколько узких дверец, а угольно-чёрными выделялись стёкла и жарочная панель.

В отличие от комнат, которые я видела, здесь всё же теплилась жизнь: стеклянные баночки с травами и специями, масла, соусы и уксусы, полотенца — бумажные и льняные, прихватки, разделочные доски, целый арсенал всевозможных ножей…

Я так увлеклась цепляться взглядом за хоть что-то по-человечески понятное и привычное, что не заметила, как передо мной оказалась тарелка с едой.

— Приятного аппетита, — улыбаясь, негромко пожелал мужчина. — Ешьте, а потом мы с вами попьём чай. Вы какой любите?

— С молоком, но сейчас бы выпила белый. — Я потянула носом аромат блюда и на секунду зажмурилась от удовольствия. — А есть у вас немного базилика?

Экен будто по волшебству вынул откуда-то веточку пряной травы и протянул мне:

— А ведь я не положил его только потому, что не все любят его вкус, — он бросил взгляд туда, куда ушёл Никита.

— Я очень люблю травы и разные масла и соусы, — поделилась, макая кусочек рыбы в лимонный соус и облизываясь в предвкушении.

— Тогда я на ужин приготовлю печёное мясо с апельсинами и орехами. Вам понравится.

— Даже звучит очень вкусно! И рыба просто тает во рту!

Довольный похвалой повар занялся чаем, а мне уже не было так неуютно — вкусная еда и улыбчивый повар сильно смягчали холодную, острую и опасную ауру этого дома. Чай я пила уже с наслаждением, немного примирившись с мыслью, что не вполне себе принадлежу.

Удивлялась, как в разговоре с Никитой не пришёл в голову единственный правильный аргумент: я — свободный человек, меня нельзя заставить быть чьей-то постельной игрушкой. Даже набралась решимости сказать об этом ему.

И когда Маури появился в столовой, с готовностью пошла с ним, ещё раз тепло поблагодарив Экена за вкусную еду.

* * *

Несси появилась минут через сорок. Я успел вызвать стилиста, кое-как объяснив ему, что у неё на голове сейчас, и что я видел вчера. Теренс хохотал, я тоже, так что встретил девушку в отличном расположении духа. Когда она показалась в дверях кабинета, почувствовал спазм в паху — я хотел её. Прямо сейчас. Смел бы всё со стола и разложил как лягушку.

Правда, с этим как раз проблемы — у Несси растяжка никакая. Девчонку надо капитально тренировать, содрать с неё защитную кожуру и размять её чувственность. Я видел себя скульптором, получившим в руки кусок затвердевшей глины редкой породы.

Несси подошла к столу и застыла. В глазах — буря эмоций, она ломала пальцы в нерешительности. Я ждал. Наконец, девушка отмерла:

— Никита…

— Да, девочка моя… — Я встал, подошёл к ней, не давая повернуться ко мне. Прижал её бедра к столешнице и запустил пальцы в волосы. Она задышала глубоко и часто, опёрлась ладошками на стол. — Говори, вкусная моя…

Убрал волосы с шеи и коснулся её губами.

— Никита… ты не можешь меня…

— Могу. И буду. Прямо сейчас, Несси. А ты будешь кричать моё имя…

Я расстегнул её комбинезон и стянул вместе с трусиками. Расстегнул тренировочные штаны и выпустил зверя наружу.

— Никита…

— Рано…

Накрыл ладонью её лоно и приласкал тёплые складочки, пропуская клитор между пальцев, чуть сжимая и трогая чувствительный кончик. Подхватил девушку под колено и уложил его на стол, проник пальцем внутрь неё, возбуждая и чувствуя, как увлажняется плоть, как твердеет чудо чудное.

— Вот так, маленькая…

Я вошёл в неё неторопливо, до конца, прижавшись бёдрами к попе. Упёрся у колена рукой, чтобы не опускала его, сунул вторую руку под её майку, сжал грудь. Заскользил равномерно, нависнув над Несси, вынуждая наклониться, целовал её шею и спину.

Предвкушение уже расползалось горячим вихрем по крови, согревая кожу. Я вбивался в бархатную тугую плоть с наслаждением, с сорвавшимся дыханием, ждал, когда она сожмёт член мышцами, слушал её стоны и терял голову от удовольствия. Несси рывками двигалась навстречу моим движениям, сжала меня так крепко, что я чуть не кончил. Ударился внутрь мощно, резко, оставив грудь и скользнув рукой между её ног.

Несси вскрикнула и кончила, громкими стонами выталкивая с рваным дыханием моё имя:

— Ник..и..та-а…

Я почувствовал, как развязался в паху тугой узел и потёк по члену стремительно, срывая разум, поднимаясь по животу и груди, ударяя в голову жаром предвкушения. Прошептал «Несс-сси-и», подхватил девушку за бедра, удерживая на весу, и с рычанием вдолбился в неё резко и жёстко, насаживая на себя с силой и сотрясаясь от крупной дрожи оргазма.

Отпустил, развернул к себе и поцеловал благодарно, ощущая, как трепещет в моих руках, отвечает на поцелуй, переплетая язык с моим, обхватив меня за талию. Её губы пьянили, а неутолимое желание, чуть ослабленное быстрым сексом, снова отзывалось в паху.

Теперь у меня есть девочка, которую я могу трахать когда и сколько хочу, не надо вызывать проституток, не надо тратить время на поиск случайных связей. Отпустил её губы, заключил тоненькую фигурку в кольцо рук и прижался лбом к её лбу, заглядывая в глаза.

— Тебе нравится со мной, Несси. Почему ты ищешь причины убежать?

— Я… не игрушка, — её слова выражали протест, а ладони огладили мою поясницу — она хотела быть со мной, но сопротивлялась.

— Не игрушка. Ты — моя девочка. Разве я тебя не удовлетворяю?

— Я… боюсь, — сорвался голос, она опустила глаза.

— Чего? — смягчил вопрос улыбкой.

— Тебя… Я хочу жить дома, — сказала и, похоже, сама испугалась, тут же поспешно добавила: — Мы же можем просто встречаться, как все.

Понятно. Не чувствует себя дома. Правильно, и не нужно — потом будет меньше проблем. Надо держать её на грани: чтобы знала порог дозволенного, но стала раскованной.

— Я не все, Несс. Запомни это. Ты будешь жить у меня, я буду тебя трахать. Много и часто. Ты сначала привыкнешь, потом войдёшь во вкус, а потом только пять миллионов заставят тебя отстать от меня. Ты уже мечтала, что сделаешь с ними, моя пылкая Несси? Это огромные деньги. Всего лишь за твоё тело и крики, когда кончаешь. Разве это трудно и страшно — трахаться со мной с удовольствием, Несс?

— Но я… будто продала себя.

— Ты и продала. Это хорошая сделка. Все продают себя, только не все удачно. Ты продала себя дорого. Что тебе не нравится?

— Мне… в попу…

— Привыкнешь. Это не самое интересное, что мы будем делать.

— А что ещё? — в её глазах светился и страх, и любопытство.

— А ещё — всё. Секс — это по-разному…

Звонок консьержа заставил прервать милый диалог. Я отпустил девушку и натянул штаны. Она поспешно сделала то же самое и выпорхнула из кабинета, столкнувшись в двери с Маури.

— Сэр, пришёл Теренс.

— Проводи его в малый зал, Несси подойдёт через несколько минут…

* * *

Я буквально вбежала в свою комнату, скинула запачканные шорты и быстро нырнула в душ. Уже через три минуты надела новое бельё и подошла к комоду. Большой толстый конверт лежал там, где его оставил Никита. Я вскрыла его и тряхнула, в руку выскользнули пачки новеньких купюр. Бешеные деньги…

За весь год в Нью-Йорке я заработала семь тысяч… Я действительно продала себя дорого. Меня затрясло от того, что теперь, держа их в руках, поняла — самые ошеломляющие возможности всегда ниже человеческого достоинства.

Сунула деньги в клатч, а его — в новую большую сумку, купленную в аутлете. Натянула платье на тонких бретелях со свободной юбкой и открытой спиной и вышла — стилист ждал меня — я поняла это, услышав разговор Маури и Никиты. Сам хозяин не соизволил мне об этом сказать. И это злило. Почему он ведёт себя так?

Этот мужчина сводит с ума! Он дразнит меня своим совершенным телом и синими глазами. Без него спокойнее, рядом с ним я себя теряю. Остаётся только он, его тело, его поцелуи, секс с ним и его пугающая прямота.

Она выбивает почву из-под ног, его слова режут слух и сердце, они точны, как удар клинка, и он говорит их так просто, что что-то сжимается в душе, бунтует против такой непосредственности и подавляющей уверенности в своей правоте.

Он рушит всё привычное с искренней уверенностью, что правильно именно то, что говорит и делает он. И что-то глубоко внутри соглашается с ним, неуверенно и робко.

Между нами с Никитой явно химия, но он открыто говорит, что всему этому будет конец. И это не обсуждается и не подвергается сомнению. И я верю ему и в этом. И только сейчас поняла, что боюсь чувств, которые меня уже будоражат.

Влечение к этому необыкновенному мужчине, жажда секса с ним, страх перед ним и его подавляющей аурой и возможности, которые передо мной открываются. Никита — мой личный обжигающий абсент, пьянящий до помутнения рассудка, горький, как правда, и сладкий, как оргазм.

И эта адская смесь манила и заставляла дрожать. Казалось, что наш договор на самом деле существует, и его невозможно нарушить. Потому что он подписан моей кровью с моим личным дьяволом с синими глазами и бронзовой кожей.

Вот только срок действия договора не вписан, и в этом мой единственный шанс.

Глава 7. Жара… влажность… все дела…

Что ты знаешь о спокойствии?

— А вы, сэр, всё пьёте, — с лукавой снисходительностью, едва сдерживая смех, утвердил Маури, протягивая Теренсу бутылку холодного пива.

— А вы, сэр, рискуете! Побрею неровно, обрастать будете криво! — парировал человек-чума XXI века, модный стилист Нью-Йоркской тусовки.

Он ввалился в квартиру разрушительным ураганом. Маури, открыв ему дверь, по привычке схватил с консоли в холле итальянскую фарфоровую статуэтку XVII века и, прижав её к груди, закрыл собой картину кисти Эдварда Мунка[7], до сих помня плачевный визит стилиста в канун Рождества, когда он, крутясь со своей огромной спортивной сумкой, даже в просторном холле умудрился снести с обувницы вазу, созданную потомком династии Бурбонов.

С тех пор дворецкий не упускал случая подтрунить над парнем, а я благоволил ему и простил нанесённый ущерб, тем более что ваза не была так уж дорога и красива. Скорее, ей была предначертана такая судьба из-за дефекта — её дно было неровным, а баланс изогнутой фигуры нестабилен, поэтому она не раз падала, но казалась неубиваемой.

Как оказалось, только казалось.

Я не посвятил приятеля в то, что эта ваза уже порядком достала и приходящую горничную, и дворецкого, и меня, но не упустил случая заполучить Теренса в личное пользование в любое время дня и ночи и абсолютно бесплатно.

Вот и сейчас он явился с тусовки в невообразимом виде: жёлтая рубашка с яркими крупными цветами всех цветов радуги и росчерками клеток, майка с горизонтальными растянутыми прорезями, рыжая шляпа, узкие штаны кирпичного цвета с широким ремнём и волосы сочного красного цвета, мятыми патлами продуманно спадавшими до плеч.

— Вы, сэр, не посмеете, — чуть не хохоча ответил Маури, услужливо открывая бутылку, — я — лицо дома сэра Никиты. Вы же не хотите испортить ему лицо, сэр?

Я откровенно заржал — дворецкий уел парня как нечего делать. Теренс чуть не захлебнулся глотком пива, и Маури с удовольствием постучал ему по спине, расплываясь в белозубой улыбке.

Так нас и застала Несси, когда вошла в малый зал. Стилист, увидев её, застыл, чуть не поставил бутылку мимо столика и поднялся. Расставив руки, будто собрался обнять, он обошёл по кругу ошарашенную девушку, оглядел её с головы до ног и обратно и, сглотнув, вымолвил:

— Соломат, ну почему всё лучшее вечно достаётся тебе, а? — тут же спохватился и представился, согнувшись в низком поклоне, приложив ладонь к сердцу: — Теренс Райт, можно просто по прозвищу — Терабайт. А вас, звезда Америки, как зовут?

Несси беспомощно посмотрела на меня, я лишь улыбнулся — этот парень как таблетка от депрессии, скоро девушка и не вспомнит о неловкости. Однако удачно я его вытянул из постели после светской попойки.

— Тенесси… — начала девушка, стилист схватился за лицо, открыв рот и глянув на меня, на неё, чем смутил девчонку ещё больше. Она продолжила неуверенно: — Мо… Моори.

— Супер! — зачарованно прошептал Теренс, воздел руки к потолку и громко и торжественно провозгласил: — Тенесси Моори! Восходящая звезда американского небосвода!

— И в какую же плеяду она восходит? — полюбопытствовал я, подходя к растерянной девочке.

Взял за руку, подвёл к креслу, в котором только что сидел, устроился в нём и потянул её себе на колени. Несси прильнула ко мне боком, даже ноги поджала — удивительно неизбалованный мужским вниманием человек! Красивая и такая чистая. Хрустально!

Я поглаживал её по попе и бедру, и это не ускользнуло от внимания Теренса. Он вернулся в кресло, взял пиво и хмуро обратился к девушке:

— Бегите от него, Тенесси, пока он вас на какой-нибудь договор не подсадил. С ним дело иметь — что душу дьяволу продать.

Мы с Несси невольно переглянулись, я рассмеялся, она насупилась, а Маури укоризненно покачал головой, цокнул языком и вышел из зала. Стилист слегка побледнел и вымолвил:

— Что… уже? Ну всё, мы вас больше не увидим…

— Кончай жуть на Несси наводить, жертва договора! — хохотнул я и погладил девушку по волосам, чмокнув её в губки. — Не бойся его, маленькая, он громкий, но безобидный. И очень известный, потому и талантливый. То есть наоборот. Я с тобой думаю наоборот…

— Ты всегда думаешь наоборот, Никос. Тебя бы верх ногами перевернуть…

— Цыц! — цыкнул я, убирая волосы Несси со своего лица, когда она повернулась к окну.

— Я подам на тебя в суд за присвоение достояния американского народа! — не унимался Теренс, открывая вторую бутылку пива.

— Народное достояние, сначала работа, потом суббота. Давай, не расслабляйся.

Появление Маури с вращающимся креслом заставило парня отставить бутылку. Он встал, протянул руку Несси. Она послушно направилась к креслу.

Теренс мгновенно преобразился: из светского раздолбая превратился в притязательного профессионала. Взбив волосы моей девочки и рассмотрев её лицо в анфас и профиль, расстегнул свою сумищу и достал баллон с каким-то средством. Побрызгал себе на руки, растёр ладони и взялся колдовать, что-то насвистывая.

Можно долго смотреть, как работает Теренс. Этот эпатажный варвар на самом деле выпускник Гарварда, умный и чуткий человек. Большой оригинал и настоящий друг. И совершенно непревзойдённый профессионал. Его работа с клиентом — танец с мечами и факелами, то есть ножницами, баллончиками и прочими рабочими атрибутами.

Кажется, он беспорядочно подхватывает пряди, отрезает, не глядя и не примеряясь, чем-то пропитывает волосы и накручивает их на все пальцы руки сразу, переплетает и небрежно бросает, перекидывая инструменты из руки в руку, как жонглёр.

Он не стоит на месте, его движения — вихрь, но лишь со стороны. Каждый, попавший в его руки, чувствует себя солнцем, вокруг которого вращаются планеты.

Вот и Несси расслабилась и заулыбалась, отвечая на шутки парня, сияя глазами с золотыми вспышками и выпрямив спину, как королева на троне. Да, Теренс — это то, что ей сейчас надо.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я любовался своей малышкой, стараясь не обращать внимания на то, как бушует в штанах зверь, бросаясь на молнию джинсов, как ягуар на прутья клетки. С Несси мне стало сложнее, хотя я ожидал обратного. Она бодрила голод, а не утоляла его, секс с ней лишь снимал напряжение, но не давал ощущения сытости ни на минуту.

Да это и невозможно — это лишь мечта, иллюзия, самовнушение… Но я почему-то не мог выпустить её из своих рук.

— …и ведь я говорил ей, что выбеленный цвет ей не к лицу. А она мне в ответ, знаешь, что? — Теренс смешно свернул губы трубочкой, выпятил грудь, поджал руки с расчёской и феном, как заячьи лапы, и, передразнивая чей-то голос и манеры, продолжил: — Теренс, дорогуша, это не твоё дело! Я пойду по красной ковровой дорожке и должна гармонировать с ней… — парень мгновенно переменился в лице и возмущённо сотряс воздух: — С дорожкой гармонировать! О, святые шпильки!.. — вернувшись к колдовству над волосами Несси под её заливистый смех, он сокрушённо вздохнул и обратился ко мне: — Никос, Тенесси просто необходимо вывести в свет.

В тот самый свет, которого я избегаю по категоричному настоянию Джейка. Секс, наркотики, рок-н-ролл — не пустые звуки, увы. Но да, увидев некоторых особей Нью-Йоркской тусовки, Несси забудет все свои комплексы. Но хочу ли этого я?

Она так возбуждающе зажимается каждый раз, когда я трогаю или вижу её клитор, а потом так вкусно и сильно кончает, забывая о стеснении, что я теряю границы реальности и растворяюсь в наслаждении от контраста её ощущений.

Я чувствую — мы с ней одной крови, ею, как и мной, правит голодный зверь. И я совершенно точно могу удовлетворить её во всех смыслах.

Только не нравилось странное беспокойное ощущение, что она исчезнет и разобьёт меня в острые осколки, такие, что и Джейк не соберёт. Не нравилось желание… потребность решить все её проблемы, укутать в одеяло и держать на коленях, бесконечно трогая и лаская. Пришлось даже выпить антидепрессант, прописанный мозгоправом.

— Хорошо, — услышал я свой голос будто со стороны. Словно не я это отвечал. Я и не собирался соглашаться! — Только если она это сама хочет.

Заблестевшие золотом глаза девчонки сорвали душу…

* * *

Кажется, Никита не был рад, что согласился. Он вдруг напрягся и прислушался к себе — его будто обращённый в себя взгляд рассеялся на мне, не заставив трепетать, как обычно, когда он смотрит на меня. Он молча встал и вышел из зала. Даже разговорчивый стилист замолчал и проводил его взглядом.

— Он только с виду жеребец с яйцами…

Теренс замолчал и совершенно преобразился — от его искреннего веселья не осталось и следа. Он будто потух, как вулкан, его шутки, которые я больше не слушала, теперь казались отголосками грохота нарушенного трагической новостью веселья.

Я едва могла усидеть на месте, но уже через несколько минут парень отпустил меня, предложив проводить до зеркала.

— Я сама. Спасибо… — бросила на ходу и, чуть не срываясь в бег, поспешила в кабинет Никиты.

Он обнаружился там. Стоял, сложив на груди руки, и смотрел на Центральный парк. Даже не отреагировал на звук открывшейся двери. Я подошла к нему и, осмелившись, остро этого желая, обхватила его руками, прижавшись щекой к его спине.

— Никогда не заходи в мой кабинет без стука. Не всё, что я здесь делаю, ты должна видеть.

Голос его был тих и непривычно мягок, но от этого его слова не превратились из приказа в просьбу. Он, кажется, не умеет не приказывать, но постарался смягчить, хоть и плохо вышло.

— Я больше не буду, Ник…

Он неожиданно повернулся и сгрёб меня в охапку, накрыв губы страстным поцелуем. Приподнял меня и усадил на стол. Опять?

Но нет. Мужчина не ласкал меня, хоть и прижал к себе так, что я чувствовала его возбуждение, и своё тоже. Казалось, наши ненасытные части тела рвались друг к другу. И впервые я была рада, что у меня такая неприличная промежность. С ним другая не чувствовала бы тот жар и ту пылкость, ту жажду наслаждения на грани жестокости, что дарил он. Выдержать его напор и желание могла бы лишь одна из сотен женщин… И я…

Он будто распечатал ящик Пандоры, и вся моя чувственность теперь выплёскивалась на него. Мы с ним как масло и травы, как основа и пикантное дополнение — надёжный он и никакая я. И вся моя ценность для него — это самое пикантное дополнение.

Эта мысль отрезвила. Я должна научиться наслаждаться им, не пропуская его в сердце и душу. Но так хотелось впустить…

Никита отстранился так же неожиданно, разорвав поцелуй на две половинки, как и накинулся на меня. Всмотрелся в глаза внимательно, скользнул взглядом по губам и огладил пальцами щёки.

— Ты ведь и правда хрустальная, Несс. Нельзя тебя наполнять чем попало. Зря я согласился.

— Мне просто интересно, это не смысл жизни.

— Раз обещал…

— Не нужно.

— Отказать!

Глупо отрицать — кто не хочет попасть в Нью-Йоркскую тусовку, тем более такая девушка с амбициями, как я? Но этот шанс надо использовать, а потому надо подготовиться.

— Только с тобой, когда мы оба будем готовы, Никита. Я очень хочу…

— Понимаю, — усмехнулся он.

— …я очень хочу, — повторила я, — чтобы со мной ты чувствовал себя спокойно…

В его глазах мелькнуло удивление, потом черты его лица будто заострились, а взгляд потемнел. Я запнулась, испугавшись перемены. Похоже, я перешла какую-то черту.

— Что ты знаешь о спокойствии, Несси? — холодно, как редкий мороз в январе, прозвучал его голос. Никита прищурился и тихо отчеканил: — Я буду тебя ебать в хвост и гриву. И только тогда буду спокоен. Я достаточно ясно отобразил свои намерения и твоё место в моей постели?

Показалось, что перед глазами полетели чёрные мухи. Хотелось врезать ему по лицу. Но…

— В таком случае переведи на мой счёт остальные сто пятьдесят тысяч, и делай со мной, что хочешь. Только к родителям отпусти на два дня.

— Отказать… — Я хотела возмутиться, но он напомнил: — Я уже сказал — полетим вместе. И больше никогда не заходи в кабинет. Я дост…

— Достаточно ясно указал мне моё место… Козёл.

— Запомни это. Я другим не буду, — парень, подхватив меня подмышки, спустил на пол. Оглядел мою голову и, притянув за шею, повёл носом по волосам. — Всё испортил, гад.

* * *

Джейк недоступен. Следовало ожидать, иначе бы контрольный звонок от него был ещё вечером. Обычно его поездки не длились больше недели, и в эти дня я чувствовал себя настолько же свободным, насколько и уязвимым. Поэтому и ложился в клинику на плановые обследования именно в такие дни. Друзья незаметно стали моими костылями, только с их помощью я и брёл по жизни.

Но в этот раз судьба подкинула сюрприз — искушение в лице и теле Несси. Непонятные, выбивающие из-под ног почву чувства злили. Эта девчонка — всему виной. Надо бы увезти её домой, забыться с проститутками и сбежать от соблазнов к Рассу в клинику.

Но так я мог думать, пока не видел мою сладкую мулаточку. А не видеть её было трудно. Я испытывал потребность трогать её и смотреть на неё. И чем больше смотрел — тем красивее она казалась, чем больше трогал — тем сильнее хотел.

В глубине душе метался страх, что порву её в порыве страсти, сломаю, как хрустальную статуэтку, наполненную одуряющим разум соблазном. Я хотел её как-то по-особенному, как никого и никогда раньше. Хотелось рычать на окружающий мир и спрятать её от всех глаз.

Нужно было собраться с мыслями и обуздать злость на себя за то, что согласился ввести её в тусовку, сам не поняв как это случилось. Эта девчонка уже имела надо мной странную власть…

Её приход оборвал мысли. И я снова пообещал её вывести в свет. И взорвался… Не стоит ей говорить о спокойствии. Нет и не будет его у меня. Рядом с ней — тем более…

В зал мы вернулись вместе с Несси.

— Ну как? — поинтересовался Теренс, и я не сразу понял, о чём он.

Девушка, похоже, даже не взглянула на себя, а сразу прилетела за мной в кабинет. Эта мысль согрела, настроение поднялось. Я мысленно ругнулся, что веду себя как подросток. Несс осмотрелась в поисках, видимо, зеркала и пошла в прихожую.

— О, флаг Америки!.. — всё, что оттуда донеслось.

Теренс, воспользовавшись её отсутствием, спросил:

— Джейк знает? — кивнул в сторону Несси.

— Его нет в городе.

— Он будет… удивлён, — подобрал слово парень, — впервые, сколько я тебя знаю, девчонка не в обители греха, а в святая святых.

— Про обитель даже не вспомнил…

У меня действительно не возникло мысли везти Несси в небольшую квартиру на улице Ферман, где я трахал случайных женщин и куда вызывал проституток. Девушка как-то сразу виделась именно здесь. Представил её там, и в душе что-то недовольно зарычало.

Эта девчонка дробила меня на части. Я никогда не покупал одежду тем, кого трахал, и никогда никому не вызывал самого дорогостоящего в Нью-Йорке стилиста, даже несмотря на нашу с ним дружбу.

— В ней что-то есть. Рад за тебя, друг! — Теренс хлопнул меня по плечу и заорал: — Иди сюда, ядовитый змей!

Маури появился в зале одновременно с Несси, хоть и вышли они с разных сторон. С кухни потянуло чем-то очень вкусным, будто дворецкий потянул за собой шлейф пикантных ароматов — ни один приход Теренса не обходился без шумного пати, и Экен с Маури, хоть и подтрунивали над экстравагантным стилистом, но любили его. А потому в святая святых Экена творилось настоящее чародейство.

В глазах Маури плескался едва сдерживаемый смех, а в глазах моей девочки искрилось восхищение: теперь разделённые пряди её волос смотрелись выглаженными утюгом и существовали каждая сама по себе, но в целом смотрелось даже лучше, чем вчера.

Пальцы зудели залезть под эти чёрные, тяжёлые, слегка извивающиеся ленты и запрокинуть её голову, смотреть на губы цвета какао с молоком и развести её ноги…

— …рук не хватит! — закончил упущенную мной из внимания фразу дворецкий, а стилист предупреждающе пощёлкал ножницами.

— Никита, тебе нравится? — спросила девчонка, тронув меня за руку и заглядывая в глаза.

Она хотела угодить мне? Я краем глаза заметил, что оба — дворецкий и стилист — посмотрели на нас, но тут же сделали вид, что заняты своим вечным батлом.

— А тебе?

— Очень! — она тронула волосы кончиками пальцев и потянула прядку-ленточку.

— Я рад… — сердце скребнула мысль, что я на самом деле счастлив её порадовать. — Нам пора ехать.

— Но тут же всего пара кварталов…

В глазах Несси застыла мольба о чём-то, чего я не понимал.

— И?

— Может, дойдём пешком?

Теренс не мог остаться в стороне — в каждом модной дырке затычка:

— Причёску нужно испробовать в экстремальных условиях. Так что советую прогуляться…

— В экстремальных, говоришь… — протянул я, прищурившись и окидывая взглядом девчонку.

— Жара… влажность, все дела… Надо развеяться, — вещал Теренс, уже не глядя на меня, включая машинку для стрижки и отвернувшись к Маури.

— Жара… влажность… все дела… — повторил я, сжав плечи Несси и пристально глядя в её глаза.

* * *

Спускаться в обзорном лифте днём не менее интересно, чем вечером, когда Манхеттен зажигает свои знаменитые всему миру огни. Помню, когда я только приехала в Нью-Йорк, с наступлением темноты пересекла на автобусе Ист-Ривер по Бруклинскому мосту и стояла на побережье Лонг-Айленда, глядя через пролив на это перламутровое переливающееся чудо. Огромный город в то время сиял для меня звёздами возможностей, сердце замирало в предвкушении успеха.

Первые две недели пролетели стремительно, я бродила по сверкающему Бродвею и тесной Уолл-Стрит, любовалась городом с высоты Рокфеллер-центра и лежала на траве в Центральном парке. Жизнь казалась сказочной, а возможности безграничными…

— О чём задумалась?

Хрипловатый баритон Никиты мгновенно иссушил поток воспоминаний. Я подняла на него глаза, скользнув взглядом по мощному телу. Не верилось, что вот эта гора мышц, этот зверь с переменчивым настроением, этот богач сначала трахнул меня в туалете, потом купил ворох дорогих по смыслу, но дешёвых по факту шмоток, обозначив мою цену ясно и понятно, а потом вдруг выложил пятьдесят тысяч долларов и пообещал пять миллионов.

— Никита, а почему ты не ходишь с телохранителями?

— Я не против, чтобы моё тело щупали женщины, — он улыбнулся. — А если кому-то надо убить, то телохранитель не защитит. Это всё показуха, привлекающая ненужное внимание.

Мы вышли из лифта, спутник обнял меня, его ладонь легла на голую кожу в вырезе, и по спине поползли мурашки. Я обвила его узкую талию, чувствуя, как под тонкой тканью футболки перекатываются мышцы.

Мы пересекли небольшой закрытый двор и окунулись в шум большого города. Это было странно — идти в обнимку с миллиардером, никуда не спешить. Он словно флагман спокойствия, рассекал толпы горожан и приезжих, обтекавших нас, ни разу не толкнувших и не заступивших дорогу.

Хотела бы я быть столь же успешной, уверенной в себе и спокойной. Хотя… что я знаю о спокойствии?..

* * *

В клинику пришли минут через сорок. Всю дорогу шагали молча — пара фраз совершенно не меняла картины. Давно я не ходил по Нью-Йорку пешком, уже много лет. Десять? Пятнадцать? Приехав в город в четырнадцать, уже в шестнадцать я ездил на машине. И с тех пор не помню, чтобы проходил по улице расстояние больше, чем от парковки до башни Всемирного торгового центра, где находился головной мозг моей компании.

Окончив MIT[8], я вернулся в Штаты с готовым бизнес-планом и командой высококлассных молодых специалистов в сфере разработки медицинского оборудования будущего поколения.

Отец выкупил этаж в старом здании на краю Манхеттена и оборудовал там для моей команды лабораторию, не сильно веря в её успех. Но уже через семь лет наши с отцом бизнесы слились: его онлайн клиники стали современными медицинскими центрами с передовыми технологиями, которые разрабатывала моя дружная команда.

А последние пять лет гранты просто сыпались в мой научно-исследовательский центр «Аппалачи».

Но — по злой иронии — всё это не помогало найти способ избавиться от убийственного голода. Я долго не понимал, что серьёзно болен. Мальчишкой отличался агрессивностью и ранним половым развитием. Но разве способность трахать чаще и дольше мужчина воспринимает как отклонение от нормы?

В университете на вечеринках я успевал переспать с несколькими девушками, а в обычное время — сходить на несколько блиц-свиданий просто перепихнуться. Это был спорт для меня, такой же, как и увлечение бодибилдингом, а потому постоянное возбуждение и каменный стояк необычайно радовали.

Пока я не узнал, что серьезно болен…

Глава 8. Недотраханные люди

Аварийный выдох

Результаты обследования меня впечатлили в нехорошем смысле этого слова.

— …Тенесси, и обязательно нужно придерживаться диеты. Диабет и ожирение — обычные спутники клиторомегалии. Гормональные препараты я назначил, но! Если почувствуешь боль при возбуждении, звони мне и прекрати приём лекарства. Это важно! Будем подбирать другой препарат.

Я сидела совершенно подавленная.

— Но ведь гормоны как раз могут привести к ожирению, — кажется, так затравленно я даже на Сэма не смотрела.

— Это заблуждение… Так, — врач побарабанил по столу пальцами, — каждый день взвешивание, раз в неделю ко мне. Избегать силовых упражнений. Гормональные препараты — твой шанс иметь детей… Извини. Я резко подошёл к этому вопросу. Аменорея — непостоянные месячные, приводит к частичной или полной ановуляции. Тенесси, если ты забеременеешь, это будет почти чудо! Но и затягивать с этим нельзя. Чем будешь старше, тем станет сложнее забеременеть и выносить ребёнка.

— А сделать операцию можно?

— У тебя НЕ бисексуальные гениталии, ты НЕ гермафродит, у тебя НЕ член, а клитор, — с нажимом на отрицание спокойно и очень добро говорил Рассел, — иначе бы тебе сделали феминизацию ещё в раннем возрасте, но в подростковый период ты бы испытывала болезненные эрекции во время полового возбуждения, чаще всего в этот период нужна повторная операция. Если чисто эстетически тебя напрягает размер внешнего тела клитора, можно говорить о резекции, но ты должна понимать, что клитор, это не вот то, что ты видишь у себя сейчас. Клитор — большой внутренний орган, лишь его головка видна, а всё остальное его тело расходится на два пещеристых органа, по форме напоминающих рожки. В возбуждённом состоянии они наливаются кровью и плотно охватывают влагалище с обеих сторон — отсюда и приятные ощущения при проникновении. Скольжение члена внутри массирует эти рожки, и это делает секс приятным занятием. А под кожей малых половых губ находятся клиторальные луковицы, они тоже наполняются кровью и охватывают отверстие влагалища, оно расширяется, его чувствительность повышается… Понимаешь? Это не отрезать кусок и не пришить назад головку…

Было неловко слушать от мужчины то, что он рассказывал мне о моём теле, но я уже начинала понимать…

— …Если делать резекцию, то неизбежно следует делать и вагинопластику, и малые половые губы при этом тоже подвергаются изменениям. Как следствие возникнут сексуальная дисфункция, потеря чувствительности клитора и, соответственно, аноргазмия. Только тебе решать, Тенесси…

Рассел смотрел на меня так тепло и пристально, и я уже не знала, что делать.

— …Я как мужчина тебе скажу — при выраженной маскулинизации твоего влагалищного канала любому мужчине половая связь с тобой — сплошное удовольствие. Каламбур, конечно, но ты поняла, о чём я…

Кровь жарко хлынула к моему лицу, я опустила глаза и заёрзала на стуле. Как-то это неправильно, ведь они с Никитой друзья, а он смотрит так… странно, с какой-то надеждой. На что? Неужели я такая редкая и желанная?

Я уставилась на него исподлобья, изучающе скользнув взглядом по его лицу и телу — не гора мышц, но не слабак, и вполне симпатичный. В его серых глазах, казалось, мелькнуло понимание, что я его оцениваю, но он уже снова перешёл к разговору в рамках врачебной этики:

— 75 % женщин без стимуляции головки клитора вообще не способны достичь оргазма. У него единственная функция — доставлять женщине удовольствие. Нет оргазмов вагинальных и клиторальных, надеюсь, ты это уже поняла — все оргазмы клиторальные. И любое вмешательство в строение гениталий со стопроцентной вероятностью повлечёт за собой именно то, что я тебе уже перечислил… Тенесси, ты красивая девушка, у тебя красивое тело, и твой клитор — идеален для тебя и твоего мужчины…

Я чуть не поперхнулась. Моего мужчины?! Он о ком? Никите? Или вообще? Его голос стал тише и проникновенней, как будто бархатом приласкал душу, но это никак не перечёркивало того, что я испытала на выпускном.

— Спасибо, доктор.

Я взяла всё, что он мне приготовил, и еле смогла встать на ватные ноги. В голове шумело, перед глазами плыли тёмные круги, а тело не слушалось. В ушах зазвенело, я мотнула головой…

* * *

— Расс, сделай что-нибудь.

— Она уже приходит в себя… Тенесси…

— Несси…

Голоса раздавались будто издалека, с гулким эхом. Потом в ноздри ударил резкий противный запах, и я дёрнулась на светлое пятно, вдруг возникшее передо мной, открыла глаза и тут же зажмурилась — в глаза бил свет от светильника на потолке.

Вдруг пришла боль в руке и голове, будто меня ударили сзади. Я протянула руку, чувствуя слабость, и ощутила под пальцами шишку.

— Ты упала, Расс не мог тебя подхватить через стол. — Хотела сесть — лежала неудобно, но не смогла, потому что Никита держал меня на руках. — Не дёргайся, надо проверить, нет ли сотрясения.

Я сфокусировалась на лице мужчины. Он был спокоен, будто падающие девицы — это банальные капли дождя. Хотя дождь в этом году не балует Нью-Йорк вниманием.

— Больно…

Голос охрип, горло будто спазмом сдавило, я потянулась обнять мужчину за шею, чтобы выпрямиться в его руках, но в носу вдруг защипало, а вздохи порвались в лоскуты — я расплакалась…

* * *

Ровно до этого момента я не знал, как плачут женщины. И что нужно делать — тоже. Просто держал её на руках, маленькую, дрожащую, и почему-то казалось, что это не человек, а котёнок, цеплявшийся острыми коготками за плечи, брошенный и напуганный. Хотелось отодрать её от себя и отложить в сторону.

Я люблю взрослых кошек, умных, грациозных и диких. А это… Что-то противно пищащее и болезненно, острыми иглами воткнувшееся под кожу, до самого нервного центра, так больно, что стиснул зубы, чтобы не зарычать на неё из-за этой неестественной боли, скорее, внутренней, потому что я такой же когда-то за ненадобностью брошенный.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Прекрати! — процедил ей в ухо.

Вот же чудо лохнесское на мою больную голову! Получила деньги, обследование — живи, радуйся! Только и нужно от неё, что… Что от неё нужно? Какого чёрта я привёз ее домой, туда, куда не ступала нога ни одной женщины? Какого чёрта я припёр ее в клинику? На кой ляд я озаботил друзей вознёй с ней? Зачем мне ещё и эта головная боль?

Несси ревела, я бесился, Расс что-то наливал в ложку. Подошёл, молча влил девчонке в рот и похлопал её по плечу, как заботливый папаша. И это меня окончательно вывело из себя.

Я ссадил Несси на кушетку и вышел из кабинета друга. Хотелось закурить. Хотя никогда не курил. Даже пожалел, что уволил Линду. Сейчас бы отодрал с особой жестокостью…

Расс пошёл по пути наименьшего сопротивления — взял медсестру возрастом далеко за пятьдесят. Он давно говорил, что оргии с Линдой мешают моему профилактическому лечению, а я сам уволил её, потому что она посмотрела на Несси криво.

Прикрылся правилами клиники, и лишь сейчас понял, что это ревностное и на первый взгляд спонтанное, неосознанное решение было интуитивно верным — Линда плохо скрывала планы на меня, приняв наши ложно-регулярные «рабочие» встречи за отношения.

А я просто не обращал на её притязания внимания — даже будь я способен на платоническую любовь, её объектом она бы не стала.

В отличие от Несси.

Эта девчонка… Я собирался просто трахать её!

Мне срочно нужен Джейк! Я чувствовал, что меня разбивает её присутствие, с ней рядом я чувствовал внутри горячий ком незнакомых эмоций — острый, едкий, выводящий из равновесия. Он кипел и плавил мозг. И это после дозы антидепрессанта!

Я возвращался в кабинет с твёрдой решимостью увезти Несси в её унылую халупу и больше никогда не видеть. Слишком глубоко эта тихая нежная девочка за сутки выбила почву из-под ног, взмахом ресниц смахнула все усилия Джейка.

Я снова не чувствовал себя цельным. Меня будто раскололо на части ударом молнии, и всё во мне болезненно шипело, зло искрило и надсадно стонало от острой обжигающей боли, засевшей ежом в солнечном сплетении…

Несси уже не плакала, держала пакет со льдом на месте ушиба и смотрела на меня обиженно, виновато и понимающе — от этого хотелось материться на родном русском. Твою мать! Она чувствовала себя виноватой!

— Расс! — рявкнул я, как зверь, и снова вышел из кабинета.

Друг вышел за мной через минуту.

— Ник, ты что орёшь?

— Что с ней?

— Жить будет. Даже сотрясения нет.

— Я спрашиваю, почему она потеряла сознание?!

— Просто переволновалась. Не каждый день женщина такие новости о себе узнает…

— Верну её в её каморку. Она меня дестабилизирует.

Рассел посмотрел на меня долго и пронзительно. Помолчал, пожал плечами и спокойно, но с ехидцей ответил:

— Да и правильно. Хорошая девчонка, она тебе не по плечу. Вот Линда — твоя тема: пришёл, трахнул, выкинул…

— Расс! — взревел я.

— Тридцать два года Расс. Достал ты, Соломат! Вали домой, я сам с ней всё решу.

— Что решишь? — тихо процедил я, щурясь от злости и… ревности?

— Ты, Соломат, бизнесмен, а ведёшь себя как дешёвая проститутка. Прислал документы на медстраховку, теперь…

— Я не забираю её!

— А что ты ещё у неё не забираешь? Поделись. Может, я перебью цену, а? Нормальная конкуренция за нормальную девчонку…

— Хватит кодировать текст. Ты издеваешься.

— Издеваюсь, — просто согласился друг. — Просто тебя впервые торкнуло по-настоящему. А ты — трус. Джейк меня поддержал бы.!

Мы помолчали. Где-то внутри ворочалось предчувствие чего-то неясного. Я не мог определить — хорошего или плохого, но это беспокойство расползалось по крови молниеносно, как яд тайпаны.

Мне хотелось одновременно и куда-то бежать, и разомлеть на месте, сжать Несси в страстных объятиях и тут же задавить её за эту тягу к ней. За то, что золотые искорки в её глазах не вспыхнули, за то, что она потушила их слезами.

— Всё-таки, Расс, что её так снесло? Я должен знать.

— Не должен, Соломат. Всё что ты должен знать — она то, что тебе нужно. А мы все — ты, я и Джейк — то, что нужно ей. Поверь мне, иначе это понимание может прийти к тебе слишком поздно.

Я повернул голову к другу, он похлопал меня по плечу и вошёл в клинику. Ещё не успокоилась буря в душе, казалось, что кровь не течёт по венам, а бьёт прибоем, ошпаривая внутренности и замирая огнём вокруг сердца. Она словно начисто вымыла мозг и уволокла все мысли. Они теперь комом сплотились где-то в центре груди и лежали камнем, не шевелясь, будто боялись, что я их подумаю.

Или это я не хотел верить другу, отказывался от того, что чувствовал.

Разговор с Расселом не слишком помог прийти в себя, но я уже не хотел отпускать от себя Несси. Меня, наоборот, морозцем по коже устрашила эта мысль. Я хотел, чтобы в её глазах вспыхивали золотые искры, чтобы она выдыхала моё имя со стоном наслаждения, чтобы она… была.

Эта мысль, единственная смелая, высунувшая нос из защитного панциря бессмысленности, вернула меня на грешную трассу жизни. В конце концов, девчонка не знает, что рвёт мою накаченную кожуру и больно трогает самое мясо. И знать ей это незачем. Эта просто помешательство, она другая, вот и снесло башку напрочь.

Но это пройдёт. Всё проходит. Просто нужно время. Не так уж и много, судя по опыту.

Я вернулся в клинику. Несси сидела на стуле у стола медсестры и заполняла договор медицинского страхования. Она окинула меня пытливым взглядом и робко улыбнулась.

— Ну как ты, маленькая? — положил руку на её плечико, она доверчиво мазнула по ней щекой. — Мороженое хочешь?

Несси заулыбалась так открыто и радостно, будто я уже выдал ей пять миллионов долларов.

— Хочу!

— Ну и отлично. Закончишь, подожди меня.

Я вошёл в кабинет к Рассу. Он отложил журнал посещений и расхода лекарственных средств. Даже не подняв головы, сообщил:

— Звонил Шервуд, — кивнул на мою трубку, оставленную у него на столе — бросил, когда влетел на зов Расса, и забыл, увидев Несси без чувств. — Потом звонил Армат.

— Раз звонил Шервуд, значит, обкатал «неваляшки». Завтра с утра жди весь комплект.

— Весьма кстати, послезавтра три плановые.

— Помню. Там Теренс разносит дом, присоединишься?

Расс заулыбался.

— С удовольствием. Давно не видел этого гавнюка.

— Ему понравилась Несси.

— Тебе тоже.

Я задумался ровно на секунду.

— Она мне амбивалентна.

— Из амбивалентности рождается сингулярность, а она, по словам Стивена Хокинга, есть начало Вселенной.

Я усмехнулся и парировал:

— А есть чёрные дыры.

— А ты стремишься к хаосу.

— Ты тоже, как закончишь, стремись к хаосу, а то этот доходяга в оранжевых ботинках всё сожрёт и выпьет.

Я хлопнул Расса по плечу и вышел. Несси уже закончила, от её недавних слёз в глазах осталась влажная тоска. Сердце снова охнуло и обожглось, а зверь в штанах встрепенулся. Я очень постарался сконцентрироваться на мыслях о мороженом. Малиновом с шоколадом, ромом и перцем…

* * *

Я купил нам с Несси мороженое, и мы прямой наводкой отправились в Центральный парк. Она ела клубничный йогуртовый шарик в белом шоколаде на узком длинном рожке осторожно, чуть наклоняясь вперёд.

Мне хотелось смеяться — её попытки есть аккуратно и неэротично, с опаской поглядывая на меня, возбуждали. О чём ещё я мог думать, глядя, как её губки нежно касаются оплавившейся от солнца вершинки, аккуратно собирая подтаявшее сливочное лакомство, потом белые зубки осторожно погружаются в мякоть, чуть откусывая от розовой головки fro-yo[9], а потом шустрый язычок подбирает потёкшие по вафельной воронке белые густые дорожки, в то время как глаза девушки — тёмные и глубокие, с солнечными вспышками, способными растопить не только мороженое, но и спасительный для меня лёд — смотрят остро и настороженно?

Если какая-то мысль засела в голове, то видишь её везде: в рекламе, в произведениях искусства, в разговорах, причинах и следствиях. В этом была вся проблема — мной владела похоть, а весь окружающий мир пропитан её запахом, пронизан её взглядами, звуками и намёками. Всё вокруг манипулирует основным инстинктом, делая из людей послушное озабоченное стадо.

Это общество, рекламируя подгузники голыми задницами сладких младенцев, вопит о педофилии, а раздевая на сцене артистов и снимая эроклипы, вопит о высшей мере наказания для насильников и падении нравов.

Эти женщины из пиар-агентств, создающие ролики и штандарты с грудастыми и бедрастыми девицами, рекламирующими что угодно от тарелок до подводных атомных лодок, потом вопят и страдают от измен своих мужей.

И почти всё это человеческое похотливое стадо быстро скидывает напряжение, вернувшись домой, стянув наполовину штаны и мазнув по губам скупым на чувства поцелуем, нежно трахая кого-то — подругу, друга, жену — называя это супружескими обязанностями и насилуя, в первую очередь, себя.

Обязанности. Манипулируя сексуальным возбуждением, людей обязали получать удовольствие, но не научили этому. Недотраханные люди. И апофеоз всему этому — я.

Я много лет искал ту, с кем почувствую себя затраханным до пустоты в желаниях и яйцах. Пробовал всё: нимфеток и женщин намного старше, с несколькими сразу и марафон с одной, везде и по-разному.

Джейк даже предложил попробовать гомосексуальную связь — чем больной мозг не шутит? Но нет, эта мысль мне претила, хотя в период обострившейся похоти, когда выл от боли в члене и голове, готов был трахать даже собак.

Спасали проститутки. Когда, чуть сбив пламя в штанах и мозге, я приходил в себя, порой страшно было смотреть на девушек. В такие минуты я превращался в животное, и лишь с оттоком спермы начинал соображать, что творил и на что способен, на что меня толкал больной мозг и дикая нечеловеческая похоть.

Я посмотрел на Несси. Утолит ли голод эта молоденькая хрупкая женщина. Мило смущавшаяся, когда голенькая, возбуждающе зажатая и всё ещё невинная, не умеющая видеть красоту в разнообразии форм и размеров, изъянов и несовершенств линий тела.

В моей постели были женщины весом гораздо больше центнера, негибкие, но пылкие. Есть особая прелесть обнимать большое тело, мягкое и нежное, видеть наслаждение в глазах пышных женщин.

Но любил я всё же вот таких маленьких, как Несси, потому что с такими нужно было лучше контролировать себя, а самоконтроль — это то, что мне прописали. Такие хрупкие — словно гарант того, что не превращусь в тварь, а останусь пусть больным похотью, но человеком.

— Иди сюда, — я потянул девушку к кряжистой яблоне. — Это дерево я облюбовал ещё мальчишкой, сидел под ней и строил планы на будущее. Даже залазил на неё и скрывался вон в той развилке, — сел на траву и потянул за руку Несси к себе на колени, — мог часами рисовать диких кошек. Всегда хотел набить на предплечье тату, но всё не доходили ноги.

Я привалился к старому щербатому стволу и усадил девушку лицом к себе.

— Ты вроде бы не слишком занят, мог бы уже сделать.

Несси обвила мою шею, а я сцепил руки в замок на её попе. Очень хотелось её целовать.

— Я много чего мог бы, — легонько щёлкнул её по носу и снова сцепил пальцы, наблюдая, как на губах девчонки расцветает улыбка. И даже золотые искорки снова весело заплясали в глазах. — Голова не болит?

— Если не трогать ушиб, то нет.

Надо же, она умеет смешно морщить носик.

— Ну-ка, ещё так сделай, — засмеялся.

— Как? — удивилась моя прелесть.

— Сморщи носик, так забавно у тебя получается.

Несси выполнила просьбу, и я расхохотался. Это просто чудно! Уткнулся в её грудь и слегка прихватил кожу зубами. Она ойкнула и подпрыгнула. Эта невинная игра заводила со страшной силой.

— Ты что кусаешься? — возмутилась, распахнув глаза.

— Отомсти мне, маленькая, — заговорщицки улыбнулся ей и склонил голову к плечу, — укуси меня за шею. Давай, смелее. Чтобы следы остались.

— Ты ненормальный, Никита?!

— Приятно познакомиться, — я смотрел на её губы — непреодолимо хотелось смять их ртом, отобрать её язык и чуть пососать его, так, чтобы её дракончик проснулся, потянутый за нужную жилку. — Мы договорились разнообразить наши отношения, помнишь?

— Ну, если тебя для этого надо всего лишь укусить…

Я покачал головой.

— Не укусить, а трахнуть.

— Здесь, что ли?! — она смотрела ошарашено, даже ротик забыла закрыть.

В штанах распирало, я подтянул Несси к себе плотнее, забравшись под платьем в трусики, гладил её попу.

— Это твоё второе задание, — тронул её туго сжатое колечко, она вздрогнула и подалась теснее ко мне.

— Но ведь… — оглянулась по сторонам: в будний день в парке немноголюдно, конные полицейские только что степенно проехали мимо и теперь удалялись, на нас никто не обращал внимания. Вернула мне взгляд, полный испуга, даже затрепетала в моих руках всем телом. — Люди увидят.

— Сделай так, чтобы они ничего не поняли.

В её глазах сплелись все чувства разом. Я молча наблюдал, как она набиралась смелости, переводя взор с моих глаз на шею, губы и возвращая мне уже совсем другой взгляд: хулиганский, затянутый дымкой предвкушения, пронзительный. Обвела черты моего лица кончиками пальцев, провела по вене на шее, обкусала свои губы и сглотнула.

Я настойчивее тронул вход в её попу, погрузив в неё кончик пальца. Несси охнула и уронила голову, впившись в основание моей шеи губами, чуть прихватив кожу.

— Кусай, девочка, загрызи меня, порви…

Реальность растворяется, когда тебя ласкает женщина, которую ты неистово хочешь. Яркие краски размазываются пастелью нежных поцелуев, звуки лишь вторят флейте дыхания, саксофону стонов и барабанной дроби сердца. Каждое прикосновение как ожог, удар плёткой по оголённым нервам, как игла в душу.

Её губы медленно скользили по шее от плеча за ухо, а меня до копчика пробирало электрическими разрядами так, что вздыбились волосы, хотелось большего.

— Несси… поцелуй меня.

Я запрокинул голову, подставляя ей губы. Она обняла моё лицо ладошками, и я закрыл глаза, радуясь, что она держит мою пустую башку. Казалось, она бы укатилась в траву, если бы неё горячие руки. Несси медлила.

Я сквозь ресницы видел, как моя несмелая девочка озиралась вокруг. И от этого только горячее казалось её тело, хотелось расплавить эту плитку шоколада с малиновой начинкой, чтобы текла в моих руках, всхлипывала и стонала, выкрикнув в оргазме моё имя. Я сменил палец в её попе на средний, отодвинув трусики и погрузив его полностью, прижимая девушку к себе.

Она чуть приподнялась, чтобы освободиться от этого напора, и я воспользовался этим, чтобы вынуть член, прикрываясь её юбкой.

— Садись, моя сладкая, — прошептал в губы, — трахни меня как следует.

— Это безумство…

— Да-а…

Я обхватил её за талию и насадил на себя, медленно раздвигая тугие мышцы, чувствуя её влагу. Она целовала неумело, хватая ртом то одну губу, то вторую, то облизывая их языком, и от этой неумелости и несмелости распирало грудь и лишало дыхания.

В голове всё поплыло, лишь расползался по венам тёплый туман, то медленно, то захлёстывая, как морские берега в шторм. Хотелось накинуться на неё, подмять под себя и окатить с головы до ног возбуждающей лаской, убаюкать в своих объятиях, пока не сожмётся в комок, а потом растечётся истомой и полным доверием.

И кончить в неё, наполнив мою хрустальную чуду-юду своим соком до краёв. Но я прижал её к себе, не позволяя двигаться.

— Нет, Несси… не шевелись так откровенно. Делай это внутренними мышцами, ритмично, — прошептал ей на ухо и схватил мочку губами.

— Но ты… распираешь… я не могу, — ответила шёпотом, заёрзав от размеренного движения моего пальца внутри неё.

— Можешь. Я почувствую. Как ты… — я сжал и расслабил мышцы, и ещё раз. И ещё… Член едва скользил в ней, мизерной амплитудой, чуть ослабляя давление на самое её дно и снова напирая. — Чувствуешь?

— Да-а… Но это же долго…

— Я всё ещё хочу, чтобы ты не отрывалась от моей шеи, маленькая. Делай это, а я буду считать. Раз — ты сжимаешься на секунду и отпускаешь. Давай… Раз… — Несси послушно сжалась вокруг члена, я почувствовал едва ощутимое движение — он слишком большой для неё, но я и так возбуждён до предела. — Раз… Ещё…

Я трахал её пальцем в попу, поддерживая ритм и помогая ей следовать ему. Она дышала чаще, я снова откинул голову, открывая шею.

Раз… раз… раз…

Мягкие укусы и осторожные пощипывания бодрили, но не доставляли острой боли. Она нужна мне, чтобы заменить мою ярость движений. Сейчас она учится трахать меня и не обращать внимания на всё, что происходит вокруг, концентрироваться на себе, узнавать себя и тренировать самые необходимые в сексе мышцы.

Раз… раз… раз…

— Укуси меня, Несси… смелее, маленькая.

Её губы скользили по коже шёлком, неожиданный укус — неглубокий, но острый, под самым ухом — заставил застонать и дёрнуться под ней. Она тут же отпустила шею и заелозила на мне, всхлипнув. Прижал её снова и надавил на стенку внутри, чувствуя движение её мышц.

Раз… раз… раз…

— Маленькая моя, сладкая… тесная… горячая… красивая… Я инвалид, девочка… я прикован и не могу шевелиться… но я очень хочу тебя… У тебя есть моя шея… и мой рот… делай с ними то, что делала своим ротиком с членом сегодня ночью… будь смелее… кусай… лижи… соси… я хочу кончить…

Раз… раз… раз…

Теперь счёт вели мои пальцы, уже два. Я раздвигал её внутри, задавая ритм. Она поймала его губами, целуя меня от уха до уха, всё ещё бросая быстрые взгляды по сторонам. За деревьями на дорожке показались полицейские, Несси тоже увидела, выпрямилась и уставилась на них.

Я скользнул второй рукой под юбку и начал ласкать твёрдый клитор, глядя в её лицо. Девочка напряглась, губы задрожали, но она провожала взглядом конных стражей порядка.

Раз… раз… раз…

Работал обеими руками.

Раз. Раз. Раз.

Она заскулила и поелозила. Я уже не видел никого, патруль оказался за спиной, скрытый стволом, и Несси сорвалась, несколько раз насадившись на меня с сочными шлепками, схватившись за ствол яблони. И сама испугалась, что сделала, сжалась сладко внутри и обернулась по сторонам.

Я одурел от её порыва, едва не потерял контроль от горячей волны удовольствия, растёкшейся по венам пульсирующей лавой.

Она замерла, выпрямившись как струна, а я сжал между пальцами её клитор, накрыв подушечкой пальца его головку и нежно водя по ней.

Губы пекло от желания впиться в него, пососать и лизнуть её всю, ноги зудели вскочить, прижать девчонку к дереву и вдолбиться жёстко, выбивая долгожданный хриплый крик из её открытого рта.

Еле взял себя в руки, сосредоточился на ней. Девочка застонала и упёрлась в мой пресс обеими руками, чуть приподнявшись, быстро окинула взглядом несколько пар вокруг, занятых разговором, сэндвичами и своими отпрысками, и стала приподниматься, чуть выпуская член из обжигающих тисков своего тела и насаживаясь снова, вжимаясь с сорвавшимся хриплым дыханием.

Она меня трахала. Я перестал обращать внимание на окружающее, всё поплыло как в дурмане. Отпустил её попу и сжал на секунду грудь. Она бросила ещё один взгляд вокруг и впилась ртом в мою шею, прикусывая и тут же слизывая укус, прошлась от уха до плеча, жадно хватая губами кожу, вцепляясь зубами неглубоко, но ощутимо.

Я растворялся как мороженое на её языке, чёрные волосы упали мне на лицо, когда она зубками прошлась по скуле и щеке, спустилась к губам… Она грызла меня, теряя контроль над собой. И мне это чертовски нравилось, потому что плевать на контроль, плевать на весь мир, на людей, на приличия и условности, когда меня трахает невинная девочка.

Тугая, горячая, робкая, неумелая и дикая.

Лицо горело от укусов, прокушенная губа кровила, а я улыбался как идиот, развратный, циничный и совершенно одуревший от предвкушения. Несси дышала часто и рвано, грудь её дразнила, вздымаясь и дразня выпирающими под тонкой тканью сосками.

— Съешь меня, маленькая…

— Я… сейчас… — еле дыша от возбуждения, прошептала, — …кончу…

— Сделай это громко… кричи…

Я обхватил её руками и насадил на себя грубо, выбив дух их маленького тела.

Раз. Раз. Раз. Рр-р-а…

— …а-а-а! — закричала, когда насадил так, что у самого перед глазами полыхнули сверхновые. Откинула голову и поперхнулась криком, выдавив лишь: — А-ах-х…

А я очень пожалел, что вчера потратил силы на Линду.

Увы, но испытывая непроходящее возбуждение, кончить я мог не всегда.

Член пульсировал и немел от распиравших его крови и вожделения, но и всё. Я снова был в аду. Научился понимать своё тело: когда смогу кончить, а когда надо отвлечься любыми способами и позже взять реванш над вынужденным терпением, но эта девчонка напрочь лишила мозгов.

Она растеклась в моих руках, наслаждаясь отголосками первого в её жизни публичного оргазма, а я хотел выть и рвать её на части, как она рвала мою душу на две половины…

— Джейк, что делать?! Меня рвёт в клочья!

— Дыши. Выбрось из мыслей абсолютно все и сломай ритм. Раз, раз, раз… раз. Раз… раз, раз… Раз… Дыши ртом, представь ванну со льдом, погружайся в неё мысленно, медленно, сначала ноги… чувствуй, как они остывают… дыши, Ник, глубоко… Ещё… по колено в холоде… чувствуй, как он подбирается по ногам выше… дыши ровнее, Ник. Давай, парень, ты вон какой стальной, железо быстро остывает. Ты — железо, Ник… ещё глубже в лёд… уже бедра замёрзли… дыши… раз. Раз. Раз. Ровнее…. Чувствуй, как садишься в лёд… дыхание перехватило от холода. Всё сжалось… чувствуй, парень — зверь остыл… дыши, Ник. Давай со мной. Ровнее. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох… смотри на меня… чувствуй, как замёрз. Весь. Нет желаний больше. Хочется согреться. Остыл… чувствуй, Ник… ты остыл… Молодец. Теперь выпей отвар со льдом. Это, нормально, что не можешь кончить, не бойся этого. Просто тебе труднее успокоиться… ты должен один раз погрузиться в ванну со льдом, чтобы ярко запомнить эти ощущения…

Я запомнил. И только это и помогло взять себя в руки.

Глава 9. Небеса обетованные, или Золотая миля

Тлея вожделением…

Когда мы с Никитой поднимались в персональном лифте в его пентхаус, казалось, я в научно-фантастическом романе. Мой привычный мир оставался внизу, понятный, не слишком благополучный, не такой вкусный и красивый. Я будто возносилась в другой мир с каким-то инопланетянином с совершенно другим менталитетом. Нечеловеческим. Наверное, звериным.

Дух захватывало, когда прозрачные двери кабины закрылись, и она незаметно — в стакане вода не дрогнула бы — стала быстро подниматься.

Я отвернулась от двери посмотреть на Никиту и застыла, глядя за его спину: казалось, мы в реальном космическом челноке, и прямо сейчас с едва уловимым шелестом стремительно преодолеваем атмосферу, взлетая над Нью-Йорком, оставляя город, быстро становившийся лишь частью материка… фиолетовую стратосферу, очень быстро сменившуюся бархатно-чёрной, усыпанной бриллиантами звёзд мезосферой…

Земля и небо.

Я возносилась с ним на небеса. Теряла границы. Не видела ориентиров. Он совершенно точно представитель другой расы. Неземной. Он просто неземной.

Я — земля. Он — небо.

Никита. Стоило просто мысленно назвать его имя, и сердце начинало стучать быстрее. Было так стыдно от того, что я творила в парке… Я совершенно точно сошла с ума! Когда он рядом, переставала замечать суету вокруг.

Он как кокон, в который меня вдруг заключили. Как остров. Неизведанный, необитаемый, чуждый, но плодородный и полный загадок, которые мне никогда не разгадать.

Он — остров сокровищ, а у меня нет даже карты, чтобы ориентироваться. Мне нужен какой-то якорь, чтобы помнить, с чего всё началось.

Мне нужен маяк, чтобы помнить, зачем я это делаю. И мне нужна прочная нить, чтобы не плутать в пути, не потерять себя, привязать себя к земле и не оторваться от неё совсем, потому что падать будет больно.

А падать придётся…

— Несси… пойдём.

Я не заметила, что кабина остановилась, а Никита обнимал меня за плечи, стоя рядом. Объёмная до жути реалистичная панорама сменилась стенами из графитного кирпича с матовой панелью у двери его пентхауса.

Небеса обетованные.

Я шагнула из кабины вместе с ним, повернулась в его руках, посмотрела прямо в синие глаза. Неземные. Нечеловеческие. Мне нужно было узнать ответ:

— Никита… Зачем я тебе?

Он прижал меня к себе:

— Ты вся дрожишь…

Он и сам будто весь вибрировал, словно что-то в себе сдерживал. Или себя.

Я задрала подбородок, чтобы видеть его взгляд. Не врут только глаза, я должна видеть их, когда он ответит.

— Зачем я тебе? Зачем ты делаешь всё это для меня?

Он молчал, смотрел так же пристально и будто сквозь меня.

— Мне нравится твой клитор и что ты девственница. Я хочу тебя.

— Что ты ещё от меня хочешь? Я отдала тебе девственность. Я даже не знаю теперь, как быть с… с ним.

— Просто будь с ним. Мы же договорились.

Звучало бы цинично, и я бы даже вернулась в лифт и ушла, но этот его голос… Он словно просел, обнажая слабость этого мужчины.

Только я ещё не понимала — какую? Откуда у него вообще могут быть слабости? Он не производил впечатление… Этот диссонанс затягивал в себя, заставляя оставаться рядом с Никитой.

Я высвободилась из его рук и шагнула к двери:

— Как она открывается? — вырвалось раздражённо и порывисто: злилась на него — за неодолимое притяжение, на себя — потому что слабость проявляла я.

Он подошёл, взял мою ладонь и прижал к панели справа.

— Аня, активировать ключ.

Под моей рукой быстро пробежалась полоска сканера, приятный, но неживой девичий голос произнёс:

— Установлено. Задайте интервал.

— Бессрочно, — ответил Никита.

— Установлено. Задайте голосовую команду, — продолжила система безопасности.

— Скажи чётко любое слово, оно будет твоим ключом, — обратился ко мне Никита.

Я растерялась, и первое, что пришло на ум:

— Мама…

— Установлено. Голос определён. Задайте цифровой буквенный код.

— Это если вдруг голос охрипнет, и Аня тебя не распознает, — пояснил Никита.

Я вздохнула и на высветившейся клавиатуре набрала дату своего рождения: «22S97».

— Установлено. Задайте имя.

— Несси, — за меня ответил Никита и раздался тихий щелчок.

— Установлено. Добро пожаловать домой, Несси.

Никита потянул за ручку двери и вошёл в первый.

Маури уже ждал в холле. Казалось, он всегда тут стоял.

— Сэр. Мисс.

— А если я миссис? — обиженно спросила дворецкого и подумала, что надо брать себя в руки и не строить из себя оскорблённую невинность от слова «совсем».

Свою невинность я сама рада была отдать первому встречному симпатичному мужчине, и требовать к себе какое-то чудесное отношение теперь глупо и вредно. Хотя распутницей я себя не считала. Просто вот так сложились звёзды. Вздохнула.

Звёзды сложились с американского флага в мой клатч увесистыми пачками, а теперь ещё и оплаченной на год страховкой. Это определённо больше, чем я мечтала получить за невинность. Хотя… Продавать-то я её не собиралась. Я отдала бы её по любви… Но так сложились звёзды.

— Значит, страдания Экена не напрасны, и нам есть с чем вас поздравить, миссис Соломат.

Я опешила — Соломат? Я — Тенесси Моори. Никита засмеялся, а Маури остался невозмутим, хотя в глазах бесились озорные веселята. Хозяин дома будто пропустил мимо ушей оговорку дворецкого.

— Теренс снова учит его прожаривать креветки и шинковать орехи?

— Хуже, сэр. Этот огнедышащий вулкан почти довёл Экена до приступа тем, как вольно смешивает масла и специи без всякого разбору…

Я прислушалась к вполне дружескому разговору и пошла следом за мужчинами. Мы прошли в первый зал — большое помещение, застланное приятно серым мягким покрытием и уютно обставленное мебелью с ворсистой молочно-белой обивкой.

Здесь тоже было мало цветов, а на стеклянной стене — окнами назвать это было бы неточно — не было даже лёгких занавесок. Но удивительным оказалось то, что здесь был выход на террасу со стеклянным ограждением и таким же полом.

Впрочем, от открывшейся панорамы за окном я отвлеклась на близкую мне тему разговора.

— …решил перевести все запасы растительных масел, испортив их какими-то ветками.

— Где он их взял?

— Вы не поверите, сэр, он заказал доставку целой вязанки!

Мы вошли в кухню. Пахло здесь так вкусно, что заурчал желудок, и во рту скопилась слюна.

— Оу, Никос, вы, наконец, вернулись! Экен буквально на взлёте ломает мне крылья!

— Скажи ему спасибо, что не руки…

Я не вслушивалась в дружескую перепалку Никиты и Теренса, зашла за барную стойку и увидела бумажный пакет с кусками побегов и веточек деревьев. Взяла одну, соскоблила лежавшим рядом ножом несвежий срез, закрыла глаза, постаралась отрешиться от вкусных запахов еды и глубоко вдохнула аромат…

Ванильный. Очень тонкий, почти неслышный. Палисандр. Уже бесполезный.

Этот тоже ванильный, свежее, ярче. Бакаут. Отложила в сторону.

Роза. Слабый аромат, но ещё довольно уверенный. Розовое дерево. Ему нечего делать в съедобных маслах.

А этот запах изменённый… переломила ветку, вдохнула… Нездоровое дерево, но ярко пахнет бергамотом. Туя. Медицинское дерево. Дерево жизни, даже от рака лечит. Но ему нечего делать в кухне, тем более этой ветке — она от больного дерева…

Через несколько минут я поняла, что вокруг тихо. Открыла глаза, отложив последний прут. Смутилась — все смотрели на меня.

— Вот эти пахнут скипидаром и уксусом, портянками и камфарой, — я переломила их и отодвинула в сторону. — Эти годятся только для косметических настоев — масла от них только испортятся. Эти хороши для ёмкостей, чтобы хранить мёд и сливочное масло, но не больше. Вот эта молодой ствол ядовитого дерева, в нём малая концентрация яда, но всё же… — я нервно изломала его на куски и бросила в ведро. — Эти не принесут вреда, просто деревяшки, утратили аромат, долго лежали под дождём на земле. Это дуб, на нём хорошо настаивать алкоголь, но не масла… Тут нет ни одного дерева, чтобы применять его в пищу, — закончила, смутившись окончательно.

Четверо мужчин смотрели на меня по-разному: Маури с лёгкой, почти отеческой улыбкой; Экен восхищённо и благодарно — я спасла его запасы масла; Теренс — на него я почему-то боялась перевести взгляд — со смесью эмоций, и не все они были направлены на меня, он будто был и тут, и где-то там — наверное, мысленно казнил поставщика этого хвороста.

И Никита. Я не могла понять его взгляд, но застыла в нём, как жук в янтаре. Видела только этот синий космос со вспышками сверхновых и боялась обжечься и провалиться в чёрную дыру — его расширившиеся зрачки.

О, флаг Америки! Я порву тебя на полоски и сплету канат! Мне просто необходимо к чему-то привязаться, чтобы не улететь совсем…

Я еле оторвала от него взгляд:

— Простите…

— Мисс, вы поразили меня в самое сердце…

— Отказать! — жёстко перебил Никита Теренса и протянул мне руку.

Я обошла кухонный остров и подошла к нему, вложила пальцы в его ладонь и снова взглянула в глаза — на что он рассердился? Отвела взгляд и услышала:

— Вот же чудо лохнесское… — прозвучало удивленное восхищение. — Иди в свою комнату, маленькая, я скоро зайду.

Я рада была сбежать от такого количества внимания, благодарно улыбнулась Никите и чуть не бегом бросилась к себе…

* * *

На минуту показалось, что моя реальность никуда не делась. Я будто вернулась в то время, когда часы напролёт вдыхала ароматы, запечатлевая их на всю жизнь. Преподавателю дополнительного факультета стоило немалого труда организовать мне доступ в библиотеку запахов знаменитой «Demeter», и я использовала эту возможность на полную катушку, разругавшись с родителями — они ждали меня на летние каникулы домой, рассчитывали, что поработаю посудомойкой в кафе, где отец подрядился сколачивать ящики и мести двор.

Ральф — мой наставник, говорил, что с моим уникальным чуть ли не сверхъестественным обонянием и памятью на ароматы я могла бы искать наркотики и взрывчатку вместо служебных собак, а умение раскладывать аккорды на ингредиенты помогло бы брать след и определять преступника по запаху его тела.

Мне оставалось только пройти годовое обучение и трёхмесячную стажировку во Франции, но я не могла себе позволить этого — мой студенческий долг превышает сорок пять тысяч долларов. Но я погашу его с тех денег, что дал Никита. И пройду этот курс, даже если ради этого мне придётся трахаться с ним в полном людей автобусе. Я даже не уверена, что так уж этого не хотела.

Я хотела Никиту. В парке сегодня было что-то запредельное, как и сам Никита, как всё, что его окружало. С ним всё не так, и от этого казалось, что всё вокруг менялось, менялась я сама. Мне очень хотелось быть смелее, сильнее, быть его достойной.

Если бы могла, я создала бы духи с его ароматом. Страстным, но остужающим, диким, почти звериным, с нотками опасности и крови, но распускающимся нежным флёром романтики и уверенности в себе. Незабываемым, чарующим, волнующим и вышибающим сомнения и желание противиться этому неземному мужчине.

«Никита».

Достойное название для моих первых духов с возмутительным, совершенно невероятным ароматом.

Я лежала в ванной в тёплой воде с пеной, вспоминая секс в парке, проницательный взгляд полицейского — немыслимый адреналин, дикое возбуждение, ненасытное и до сих пор не утихшее.

Земля и небо. Огонь и лёд. Власть и подчинение…

— Несси…

— Я сейчас!

Я села в воде, услышав его голос в комнате. Не хотелось, чтобы он вошёл сюда. Почему-то ждала этого, вылезая из ванны и обмирая от одной только мысли, что мне негде уединиться в этом доме.

Но он не вошёл, хотя я провозилась ещё несколько минут, пока вытиралась, наносила на тело крем, созданный собственными руками — я несколько недель подбирала ингредиенты, чтобы они сочетались с запахом моей кожи.

Все мои рукотворные средства ухода за собой подходили только мне. И я мечтала создавать такие линии для других — уникальные, неповторимые…

Размотала повязку на голове, выпустив на свободу волосы, и чуть сбрызнула их ароматизированной водой. Надела бельё и поняла, что больше ничего накинуть на себя здесь нет. Так и вышла в комнату в одном малиновом комплекте от «Id Sarrieri».

Никита сидел на постели. При виде меня его взгляд вспыхнул, захотелось сжаться в тугой бутон, и расцвести в его руках от тёплого дыхания, порочных слов и желаний.

— Ты красивая, Несси.

— Спасибо, Никита, — я произнесла его имя с ударением на каждый слог — мне нравилось его имя. Он вскинулся, удивлённо уставившись на меня. — И за то, что не вошёл в ванную — тоже спасибо.

Удивление на секунду усилилось и сменилось пониманием, мужчина едва заметно кивнул головой:

— Со мной нелегко — я знаю. Но и мне с тобой нелегко, Несси.

— Почему?

— Не люблю загадки и сюрпризы. А ты и есть загадочный сюрприз.

— Поняла.

— Что ты поняла? — в его голосе появились сердитые нотки.

— Ты меня не любишь. Ты меня просто хочешь. А я хочу тебя. И тоже не буду тебя любить. Так что всё хорошо. У нас же договор. Ты меня трахаешь — я получаю удовольствие. И я его действительно получаю…

— Стоп! — прозвучало резко, как пощёчина, и почти так же больно. — Не все, кого я трахал, получали от этого удовольствие. Не забудь сказать мне, когда это произойдёт с тобой. Но сейчас я не за тем пришёл… — Видимо, мой недоверчивый взгляд его рассердил ещё больше. Он вскочил и в одно мгновение оказался возле меня, а ещё через мгновение я уже лежала на постели под ним, а он одной рукой держал меня за горло, а второй отодвинул трусики и гладил клитор. Его взгляд был злым и диким, отчаянным и… тоскливым, будто он видел тысячи смертей. — Не заводи меня, Несси, — процедил он, — когда не могу кончить, я становлюсь опасным даже для себя. Я могу затрахать тебя до смерти. Я не этого от тебя хочу…

— Чего ты от меня хочешь?

Мой голос даже не охрип — Никита не сжимал мою шею, просто держал, и показалось, что это не он меня, это я его взяла за глотку, это он, а не я, терял дыхание и самообладание. Его ласка стала настойчивее, пальцы пробегали по нежным складкам, теребили клитор, оглаживали его головку.

Я и без того была возбуждена — адреналин от секса в парке ещё напоминал о себе, и даже ванна не остудила, и когда Никита накрыл мои губы поцелуем, таким долгим, глубоким и чувственным, я в волнительном предвкушении раздвинула ноги шире и потянулась к его штанам, чтобы освободить зверя и впустить в себя…

Но он не позволил, поднялся и дёрнул за бёдра к краю, встал на колени у кровати и провёл языком там, где только что ласкал пальцами. Я будто вспыхнула, как спичка, застонала и вскрикнула, когда он обвёл языком клитор и вобрал его в рот, посасывая и оглаживая головку.

Кажется, ему без разницы, что целовать — грудь, губы, вход во влагалище — он делал это с упоением, опьяняя и низвергая в бездну наслаждения.

Я вилась в его руках в предчувствии оргазма, уже собравшегося на кончике моего несчастья, но Никита отпустил, поправил трусики и поставил меня на ноги. Хотелось упасть, я не чувствовала внутреннего стержня, что мог бы держать моё тело, дико хотелось кончить, орать и корчиться от нестерпимого желания ощутить его в себе, всё перестало существовать — всё, кроме жажды секса…

— Я хочу, чтобы ты была постоянно возбуждена, но не кончала. Это твоё следующее задание. Я буду поддерживать в тебе желание. Одевайся и пойдём. Умеешь играть в большой теннис?..

* * *

Золотая миля — теперь так я буду про себя называть дом Никиты. Крытый бассейн, теннисный корт, зона барбекю в зимнем саду с качелями-диванчиками, вертолётная площадка, тренировочный зал с сауной, джакузи… Всё это на вершине небоскрёба в центре Нью-Йорка…

Да отсюда даже выходить не нужно! Сел в вертолёт и полетел, и плевать на мир под ногами, на человеческий муравейник. Это круче, чем настоящая золотая миля — Седьмая Авеню. Сколько же стоит всё это?!

— О, флаг Америки… — пробурчала себе под нос еле слышно.

Но у Никиты оказался звериный слух:

— Что такое, маленькая?

— Надо было взять ноутбук.

— Я могу попросить Маури. Он всё организует.

— Спасибо. Мне неловко, но это было бы предпочтительнее.

Не хотелось рассказывать, что сосед по этажу — профессиональный пушер[10] — не давал мне проходу. В свою комнату я всегда старалась просочиться незаметно и уже серьёзно подумывала о смене жилья.

И немалая доля вины в моих неудобствах с соседом принадлежит Стейре. Неразборчивая в связях подруга несколько раз брала у Джастина травку и переспала с ним в качестве оплаты за неё. С чего только он решил, что я тоже балуюсь марихуаной и хочу с ним кувыркаться — мне неведомо, но подозреваю, что к этому тоже приложила руку Стейра.

Я молча обижалась на неё, сколько раз хотела прекратить нашу дружбу, но она умела подластиться, и, каждый раз прощая её за очередную подставу, я злилась на себя за малодушие.

Но Стейра выручала меня с оплатой за комнату, когда было туго, бывало, таскала мне продукты из кафе, когда у меня было ещё туже, и она была единственная, с кем я могла просто поговорить. Правда, все темы она неизменно сводила к парням и сексу.

— Так и договоримся. Кстати, пока была в ванной, у тебя звонил телефон.

— Наверное, подруга.

Легка на помине. Мне хотелось бы ей рассказать обо всём, что со мной произошло после нашей последней встречи, но внутри при мысли об этом начинало шевелиться смутное беспокойство. Всё же такой опасный человек, и неприлично богатый…

Странно, когда для меня богатство стало неприличным? Я всегда стремилась к нему, правда, не думала, что для этого продамся. Ах, да… Продалась. Потому богатство Никиты стало неприличным. А оно ведь более чем приличное. Золотая миля — куда уж приличнее… Если только у него где-то есть ещё одна миля.

— О чём задумалась?

Никита присел на диванчик и потянул меня за руку. Я опустилась рядом, чувствуя бедром его твёрдое тело. Он обнял меня за плечи и прошёлся губами по шее, напоминая, что я должна быть возбуждена. Я и была возбуждена, и живот неприятно тянуло от несостоявшегося оргазма. Но вот присутствие других мужчин рядом всё же отвлекало.

Впрочем, и само это ощущение мне нравилось. Оно расковывало, стирало границы приличия, руки сами тянулись к Никите, а тело мгновенно отзывалось на его ласку, казалось, что ничего такого в том, чтобы отдаться ему на глазах его друзей, страшного нет. Что это они должны отвернуться, оставить нас вдвоём, что это они поступят неприлично, если осудят нас за эту томившее и утомлявшее тело и мозг желание трахаться.

— Что мы будем делать? — спросила, с трудом беря под контроль взбесившуюся похоть.

— Отдыхать.

Я улыбнулась.

— А я не и устала, — кокетливо улыбнулась против собственной воли, удивляясь, с чего я пошла в разнос.

— Устанешь, ещё не вечер, — внимательно посмотрел мне в лицо, усмехнулся Никита и провёл носом по моим волосам. — Ммм, моя вкусная Несси. — Он сглотнул и вытер губы рукой, будто и правда хотел меня съесть. А я вспомнила, как пила вино с его члена, и щёки обожгло прихлынувшей кровью. И возбуждение запульсировало, усилилось, даже дыхание сбилось, отяжелело и порвалось на неровные клочки. — Ты хочешь меня, маленькая Несси? — его бархатный низкий голос пустил по коже крупную дрожь и мурашки, а он провёл по ним пальцем, довольно улыбаясь. — Когда станет невмоготу — только скажи, и я покажу тебе космос… моя красивая сладкая девочка., — прошептал в ухо и провёл языком по наверняка вздувшейся от внутреннего напряжения венке на шее.

Я промолчала, чувствуя, как разогналась кровь, разгорячилась кожа, сжала мышцы внизу живота — трусики намокли, я боялась оставить под собой обличающее моё возбуждение пятно.

Мужчина смотрел на меня внимательно, кончиками пальцев водя по руке от запястья до плеча и лаская шею под волосами. Хотелось откинуть голову, чтобы поцеловал, сжал грудь, раздвинуть ноги и почувствовать его руку там.

Я тяжело вздохнула:

— Зачем ты это делаешь?

— Всему своё время, маленькая. Просто скажи, когда станет совсем невмоготу.

— Я сейчас хочу тебя. — Так трудно признавать свои желания.

— Этого мало. Это не то.

Он ласково коснулся кончика моего носа, встал и пошёл к огню, у которого Теренс, о чём-то непринуждённо разговаривая с Расселом, принялся накладывать на решётки куски мяса.

Глава 10. В теле нет лишних сантиметров

Чужая боль не болит

Больше всего на свете в этот вечер я хотел не выпускать Несси из постели. Но её обморок насторожил. Что с моей девочкой не так? Она молчала, Расс тоже. Пати, как-то само собой организованное с подачи Теренса, пришлось весьма кстати: рядом с Рассом мне легче, а Теренс нехило разряжает любую обстановку — Несси это пойдёт на пользу.

— Никос, пару сетов парной? — спросил стилист, едва я приблизился к ним.

Расс уже примерялся к ракетке, пока Экен и Маури засыпали льдом банки с пивом и бутылки виски и вина. Похоже, друзья решили устроить знатную попойку. Не хватало только Джейка.

Не хватало до зубного скрежета, я чувствовал зависимость от него, а он стремился сбежать в свои чёртовы джунгли всё чаще и на дольше, похоже, специально не выходя на связь, чтобы снизить эту зависимость.

А я ощущал себя неопытным слэклайнером[11] без страховки и балансира над нескончаемой пропастью, дна которой не видно. И теперь балансировал над бездной своего сумасшествия с Несси на руках.

И она бесила меня тем, что всё у неё не так, как должно быть, что я не могу её просто трахать, что я должен решать её проблемы, потому что больше некому. Я злился на неё, что она впилась под кожу и будоражит, будоражит, будоражит… Хотелось её отцепить и вышвырнуть вон из моей привычной жизни, но я почему-то не мог.

Я чувствовал потребность видеть её, трогать, вдыхать её, делать совершеннее, счастливее, успешнее. Во мне брал верх бизнесмен — всё, к чему я прикасался, становилось лучше и работало, как должно.

Но не Несси. Эта чёртова поломанная кукла… Моя новая цель. Моё навязчивое желание наладить, настроить на успех и выпустить, чтобы существовала независимо от меня с другим дирижёром по жизни, а я буду знать, что и эту задачу выполнил. Я не цеплялся за проекты, просто доводил их до совершенства.

И Несси… эта изломанная девчонка… чёртова кукла. Она не молчала, хотя казалась покорной. Она не соглашалась со мной, хотя я предложил ей больше, чем получу от неё. Она — моя невыгодная сделка. Мой крах как бизнесмена.

Моя роковая случайность. Моя убийственная ошибка.

Но как же я её хотел!.. Всю. С её проблемами, болью и страхами. Я, и без того безумный, безумно хотел наполнить её совершенное тело совершенным самоощущением, внутренним светом. Чтобы золотые искорки в её глазах не угасали.

Моя маленькая поломанная девочка… Моя раздавленная кукла… Как же я тебя ненавижу и…

— …да он на это не способен! Ты вспомни прошлый раз!

Я вздрогнул от мелькнувшего невысказанного ощущения, потряс головой, будто смахивал несуществующие ледяные брызги, чувствуя, что внутри все — в противовес — пылало. Трахать и возбуждать эту девочку, не получив удовлетворения уже дважды — это ад. Невыносимая пытка.

Обернулся к Несси.

Она сидела на диванчике, подвернув под себя стройные длинные ножки, и ела меренгу из малины с перцем чили и орехами в воздушном безе из мягкого шоколадного сыра со сливками — Экен, похоже, устал варить мне кашу и капусту, нашёл благодарного поедателя его кулинарных причуд.

А мне остро захотелось попробовать её саму, вымазанную вот в этом аппетитном десерте. Член напомнил о себе ломавшей терпение болью. Взять бы эту… эту… Чёрт!

Я перевёл взгляд на стальную ёмкость, наполненную льдом, стараясь дышать ровно и выбросить из головы эту девчонку. Хоть на минуту забыть о ней. А она, будто издеваясь, уже оказалась рядом и положила ладошку мне на поясницу, заглядывая на этикетки бутылок.

— Розовое. «Anthony's Hill. White Zinfandel»…

Дальше не слышал, сердце билось так сильно, так быстро гнало кровь, что разрывало голову, я мгновенно вспотел, внутри растекалась огненная лава похоти и бешенства. Я готов был порвать девчонку на части. Сжал кулаки и, стиснув зубы, отодрал глаза от бесполезного сейчас льда и встретил твёрдый взгляд Расса.

Он смотрел спокойно и уверено — знал, что со мной происходит, и глазами говорил: «Держись. Или я тебя ударю» — однажды только так он привёл меня в чувство. Он взял Несси за руку и потянул её за себя. Едва заметно покачал головой и, не поворачиваясь, произнёс:

— Экен, Маури, Несси, вернитесь в кухню за столовыми приборами.

Так себе причина, но Маури взял девушку под локоть и увёл её. Он наверняка знал о моей проблеме, хотя я никогда не рассказывал ему, жалел меня, но я не любил этого — меня нельзя жалеть. Ни в коем случае! Он чувствовал меня, как отец. Хотя как раз отец давно от меня далёк, существует на параллельной орбите.

— Ник…

— Убей меня, если я… — глотку перехватило от одной мысли, на что я способен, когда теряю контроль над собой.

— Убью, — пообещал друг.

И сказал это так, что я не сомневался — сделает это, не даст мне окончательно стать бешеным зверем. Однажды это почти случилось.

— Я… сейчас вернусь.

Мне нужно сбросить напряжение.

* * *

Я вошёл в комнату Несси, не ожидая увидеть её там. Мне нужен был её запах, я пришёл за ним просто передёрнуть затвор, пока не из меня не выдернуло последние проблески человеческого разума.

— Что ты здесь делаешь?! — процедил, стиснув зубы и чувствуя, как накрывает горячей пеленой мозг.

— Что с тобой происходит, Никита? — она смотрела на меня снизу вверх, сидя на краю кровати, и я сам не понял, как подошёл к ней вплотную.

— Выйди, Несси! Иначе…

— Что? — она не опустила глаза, смотрела прямо и с вызовом. — Ты не кончил в парке, не трахнул меня час назад. Ты на взводе, и от этого тебе плохо? — она расстегнула мои штаны, и я не мог и не хотел ей сопротивляться.

— Мне всегда плохо. Просто… оставь меня в… — Я проглотил слова, захлебнувшись стоном, когда она освободила член из боксеров и провела по нему ладошкой по всей длине, чуть сжав пальцы.

— Долг платежом красен…

Она облизнулась и без лишних слов накрыла губами болезненный конец. И в голове что-то взорвалось, я будто ослеп и оглох, разучился думать. Я не помнил и не чувствовал больше ничего, только её дыхание, губы и язык, только её нежную ладошку и блаженство, завладевшее всем моим существом от её нехитрых ласк.

Не понял, как подгрёб её под себя и впился в губы, чувствуя вкус малины и перца, смешанный с моим собственным. Как мял её руками, кусал и сжимал, как содрал с неё шорты и вонзился в узкое горячее лоно, вбиваясь зло и резко, расшатывая кровать и сжимая её груди.

Я трахал её безумно, остервенело, рыча от боли в яйцах и ломоты в члене, стремился отдать ей эту муку, низвергнуть её в мой личный ад и больше не оставаться в нём одиноким. Трахал с ненавистью ко всему миру и своей одержимости, со слезами бессилия и отчаяния, вцепившись в её плечо зубами. Я ничего не видел, слышал только свои стоны и яростное урчание и… её тихое «Никита…»

Кончил бурно, сжав её до хруста в собственных мозгах, вминая её в постель, хрипя и всхлипывая от наслаждения и короткого удовлетворения.

Только немного придя в себя, увидел в её глазах боль, почувствовал, как сильно вцепился пальцами в её бёдра, словно когтями в упругую плоть, разжал руки и понял, что оставил на её теле следы, обещавшие налиться многочисленными синяками.

Несси лежала, молчала и смотрела так, будто что-то понимала обо мне. И не осуждала ни за боль, ни за скотское насилие, только что учинённое над ней. Она смотрела на меня как на нормального. Её глаза были так близко. Широко распахнутые, со спокойным взглядом.

И в них сверкали золотые огоньки.

Я вдруг понял, что она гладила и целовала меня, пока я её… рвал.

— Прости… — выдохнул ей в шею, уронив голову и зарывшись носом в её разметавшиеся волосы. Закрыл глаза. — Прости, Несси.

Она обняла меня, погладила по взмокшей спине, запустила пальцы в волосы и тихо ответила:

— Прости, что я тебя… возбудила.

Это было дико слышать. Я не знал, как реагировать и что ответить.

Она возбудила. Но не сейчас. Не сегодня. Возбудила не меня — я всегда возбуждён. Несси возбудила во мне. Она говорила сейчас об этом? Но как… Как?

Меня будто окатило ледяным штормом. Я уткнулся в её плечо, с опухшим и налившимся кровавым следом от моих зубов. Я готов был зализать все раны, что нанёс этой девочке… сильной маленькой девочке, смотревшей так пронзительно и нежно. Я чувствовал себя отвратительно. Конченой мразью. Грязным скотом. Уродом.

— Несси… — просипел пропавшим голосом, горло будто сдавил строгий ошейник, наброшенный на бешеного пса.

— А можно, я тоже буду давать тебе задания? — Это было неожиданно. Я поднял голову и уставился в её глаза. Ждал, что скажет дальше. Но она улыбнулась, ласково провела ладошкой по моей щеке и почти жалобно сказала: — Я есть хочу. Экен обещал мясо с апельсинами.

* * *

Пати на пике Эльдорадо наверняка мало бы чем отличалось от пати на крыше небоскрёба в Нью-Йорке, разве что снега не было. Но было чёткое понимание: если бы Никита захотел снег, он бы выпал. Сейчас он был бы кстати — присыпать чем-то освежающим мне хотелось и его, и себя, и эту окружающую роскошь, раскинувшуюся под вздорным небом большого города.

Облака, будто начинка выпотрошенной в порыве страсти подушки, разметались по небосклону и налились багрянцем закатного солнца. Темнеющая глубина удивительно синего неба с этими омрачавшими его красоту обрывками напоминали взгляд Никиты: такой же глубокий, насквозь пронизывающий, бездонный, болезненно налитый кровью из рваных ран скрытых от всех эмоций.

Каждое облако медленно проплывало над головой, темнея вместе с небом, и оттого алая свежая боль сменялась бордово-чёрными струпьями застарелых надрывов его души.

Мне было больно смотреть на небо, но я смотрела, сидя на коленях Никиты. Сжимала его шею в объятиях и думала… Почему он такой?

— Что ты там увидела, маленькая?

Он огладил мою попу и бедро, убрал с шеи волосы и посмотрел на меня. Я не отрывала взгляд от облака — оно неуловимо менялось: вот только было похоже на цветок гинкго, но уже почти чёрные края лепестков вытянулись в звериный оскал дикой кошки с яркими тёмными пятнами. Ягуар.

— Тебя. Вон то облако похоже на тебя.

Никита повернулся, проследив направление моего взгляда.

— Та ну, какая-то смятая бумажка… — Смятая бумажка… Чем же так смят ты — Никита, что распрямить тебя не получится — всё равно останутся изломы, неровные края и непредсказуемые изгибы. Да, смятая бумажка. — …лучше попробуй, что наготовили Теренс с Экеном, — отвлёк он меня от мыслей о нём.

Никогда бы не подумала, что Никита так прост: Маури и Экен сидели в компании Расса, Теренса и Никиты. Впрочем, Теренс и Расс чувствовали себя здесь как дома. Лишь я одна жалась к своему мужчине, отвернувшись от всех.

Мой мужчина.

Почему-то верилось, что это так. Наверное, это глупо. Просто он первый мужчина. Мой первый мужчина — так правильнее.

* * *

Она была невероятно вкусной — мраморная говядина с апельсинами под соусом из розового вина с кешью и лепестками каких-то цветов. Экен с появлением Несси прямо превосходил сам себя.

Теренс — не только первый в Нью-Йорке стилист, но и fashion-блогер, отлично знающий кухню самых дорогих ресторанов, забыл все слова, едва попробовал кусочек кулинарного великолепия.

— Не, Экен… — Повар вскинул взгляд на парня в ожидании претензии, но заулыбался белозубой улыбкой, когда услышал: — После этого я не хочу другого мяса. Как мне теперь забыть этот вкус? — вымакивая соус и причмокивая от удовольствия — что уж совсем против всяких норм великосветского этикета, проворчал парень. — Как несправедлива жизнь. Вот тебе, Никос, досталось всё самое лучшее: страна, город, дом, Тенесси, Экен, я…

— Маури… — продолжил я список.

Но добавить имена друзей не успел — Теренс перебил:

— По Маури молчу — это не он у тебя, это ты у него. Ему бы сигару, бокал виски и на яхту с девочками, а тебя открывать перед ним дверь…

Несси покосилась на меня, ожидая реакции. Я откинулся на спинку кресла и сделал глоток виски, задумавшись…

Я бы и открыл перед ним. Любую дверь. И я этих дверей ему столько предлагал… Но он предпочитает открывать двери мне. «Когда открою для тебя дверь в последний раз, я скажу тебе об этом, сынок» — никогда не забуду эти его слова. Это был наш негласный договор.

И я сначала ждал, что он скажет об этом, когда я окончил школу… когда окончил MIT… когда открыл исследовательский центр… слил бизнес с отцовским… Маури всё так же открывал двери, несмотря на новейшую систему суперумного дома. И я уже не понимал, какую дверь и когда он откроет передо мной в последний раз.

Вздохнул, ссадил Несси с колен. Маури и Экен о чём-то беседовали с Рассом — повар, похоже, снова жаловался на боль в суставах, а дворецкий последнее время плохо спал. Всё-таки они уже старые мастодонты, пора бы назначить им пенсию и отправить на покой, но я совершенно не готов видеть дома кого-то другого. Они — моя семья.

— …А Экен как не зачах — вообще непонятно. Он нормально готовит, только когда я прихожу, — распинался Теренс. — Да, Экен? — повысил голос, чуть повернув голову к сидевшим за его спиной мужчинам. — Бросай этого кашееда, я тебя в хороший ресторан пристрою, получишь звезды Мишлена, хоть заживёшь на широкую ногу!

— Теперь у нас есть Несси, мистер болтушка! — рассмеялся мой повар. — Мне есть кого баловать!

— Нет справедливости на свете! — поднял стакан с виски стилист и сделал большой глоток.

— Это аксиома, Теренс. Никакие блага не распределяются равномерно. Они вообще не распределяются. Жизнь чётко делит на лидеров и неудачников, и каждый сам решает, в какой лиге ему выступать. Есть только одна попытка, — я говорил это ему, но для Несси, глядя в стакан с виски, разглядывая куски оплавлявшегося льда.

— А как же души прекрасные порывы? — лукаво усмехнулся Теренс.

— Ты ведь знаешь, что мой родной язык — русский? И у слова «порывы» в нём есть такое значение, как «порвать».

— Ну-у-у, дружище, ведь всегда важен контекст…

— О нём я и веду речь.

— О душе? — уточнил Теренс.

— О душе, — подтвердил я.

— А я предлагаю отставить душевные растерзания и сразу приступить к приятной части нашего вечера, — присоединился к беседе Расс, прекращая двусмысленный разговор.

Маури и Экен собрали грязную посуду и оставили нас, прихватив по бутылке пива. Я проводил их взглядом, вдруг обратив внимание, что Экен прихрамывает, а Маури, расслабившись, слегка сгорбился. Едва уловимой тенью скользнуло беспокойство.

— Что у нас в приятной части вечера? — спросил, отбрасывая несвоевременную мысль.

— Тенесси… — Мы дружно посмотрели на девушку. Она чуть поперхнулась от обильного внимания к своей персоне. — Не составишь мне компанию в парном сете вместо прогульщика Джейкоба?

— А что это такое? — большие глаза девушки смотрели недоверчиво.

— Большой теннис. Мы с тобой против этих двух придурков, — кивнул на нас с Теренсом Расс.

— Я даже ракетку в руках не держала, — засомневалась Несси, всё же оставляя бокал с вином — она одна за вечер приговорила почти бутылку выдержанного розового, наверняка чтобы сбросить напряжение после моего зверства. — И после такого плотного ужина… — посмотрела на меня, ища поддержки, которой именно сейчас, захлёбываясь чувством вины перед ней, я дать ей не мог.

— Вот! Самое время попрыгать, — убеждал друг, переключая её на себя, и я был ему благодарен.

Мне нужно было вдохнуть напряжение, сковавшее внутри вновь нахлынувшими эмоциями. Я её только калечу… Сердце сдавило острыми тисками, выжимая из него кровь, оставляя только боль. Я чуть не доломал куклу. Но почему-то чувствовал, что это она, нежно глядя в глаза, ломает меня.

Расс протянул руку, и Несси вложила в неё свою ладошку, встала и пошла с моим другом выбирать ракетку.

— Кажется, Никос, нас сегодня разделают под орех, — вымолвил Теренс и отправился догонять их.

Я допил виски, опрокинул в рот кусочек нерастаявшего льда, поставил стакан и отправился следом.

* * *

Спорт сближает. Это я прочувствовала в полной мере. И никогда бы не подумала, что смогу хоть раз отбить мяч и даже сделать подачу. Сначала попадала исключительно в сетку, потом била так, что пара мячей наверняка теперь болтались на околоземной орбите — отсюда ближе до русской станции «Союз», чем до земли.

Никита сегодня удивлял. Мне и в голову не пришло, что он русский. Почему-то я удивилась. Надо же — русский! Неужели там, за океаном, все мужчины такие — подавляющие волю и сомнения и возносящие в рай одновременно? Это его личное преимущество или национальная черта? Мне казалось, я уже что-то о нем начала понимать, а тут…

Вообще показалось, что именно сегодня я узнала о нем гораздо больше. Слушала, наблюдала. Он сидел рядом со мной на качели, на первый взгляд вальяжно откинувшись на мягкую спинку. Но чувствовалось, что он, как дикий зверь, собран, внимателен и готов сорваться в любое мгновение.

Я была уверена, что даже если он смотрел на кого-то одного, видел всё, что делается вокруг, всё контролировал, но ни во что не вмешивался. Мне было не очень уютно, когда Теренс менял местами их с Маури, а Расс просто как само собой назвал его придурком.

Я напряглась — испугалась, что Никита порвёт его в клочья. Я ясно представляла эту картину: Ник бросается и одним точным рывком выдирает Расселу горло, с его зубов и губ капает кровь, а он садится и продолжает спокойно пить виски, разглядывая тающие куски льда.

Если Никита не смотрел на кого-то из нас, он не отрывал взгляд ото льда. Да, совершенно точно — он смотрел на него то в своём стакане, то будто погружая взгляд в котёл с голубоватой шугой — как выяснилось, искусственный лёд Никита не любит.

Всё это было удивительно и очень хорошо соответствовало тому образу, что уже сложился у меня в голове. Никита последователен во всём, всегда говорил прямо и называл вещи своими именами. Я могла бы представить, как хитрит совершенно открытый в общении Теренс, хотя не смогла бы назвать ни одной причины для этого.

Могла бы даже допустить обман от Рассела, но, скорее, аргументированный, профессиональный, во благо, и если бы что-то пошло не так, этот мужчина сказал бы обо всём прямо. Ему можно доверять — я это чётко поняла.

Но вот так прямолинейно и остро, как вёл, держал себя и говорил Никита, так не мог никто из них, и никто из всех, кого я знала раньше. Этот мужчина, горячий и страстный, несокрушимый, как глыба титана, вдруг плавился, стоило нам оказаться в постели.

Но и там — не было никаких сомнений — он точно знал, что хочет и что для этого сделает, он точно знал, что возьмёт то, что нужно ему. И ни мгновения сомнений. Ни тени беспокойства, что не получится.

«Никакие блага не распределяются равномерно. Они вообще не распределяются. Жизнь чётко делит на лидеров и неудачников, и каждый сам решает, в какой лиге ему выступать».

Я весь вечер вспоминала эти слова. Странно, но именно они решили всё. Я гнала от себя мысли о том, что сказал в клинике Рассел. Сначала очень хотелось позвонить маме, но Никита обещал, что очень скоро мы поедем к ней вместе.

Мне трудно это представить, даже страшно: моя семья — не то, что ему следует видеть. Не потому что я стыжусь — это глупости, а потому что у нас нет совместного будущего.

Я понимала, что мужчиной движет лишь любопытство — так он, наверное, изучал партнёров по бизнесу. А я, вернее, часть моего тела — предмет нашего договора. На доли секунды показалось, что я на самом деле отдам ему почку, если он одобрит место её происхождения и условия выращивания. И плевать на группу крови — Никите безоговорочно подойдёт всё, что он захочет.

* * *

— Ну, Никос, бывай. Тенесси, моё почтение, мисс.

Порядком захмелевший Теренс держался на ногах исключительно благодаря своей вертлявости. Рассел сгрёб стилиста за шкирку и вывел из пентхауса — внизу их ждали две машины такси.

— Аня, погаси внешнее освещение, — скомандовал системе и отправился в комнату Несси.

Девушка уже переоделась в шёлковую сорочку на тоненьких бретельках. Серо-голубая гладкая ткань отражала свет прикроватного светильника, как зеркало. Мягкий золотистый свет падал на постель.

Я люблю белое белье, но сейчас огромная кровать была застелена бордовым комплектом с мелким голубым цветочком. Откуда только взялось такое?

Несси сидела, свесив одну ножку, подогнув вторую под себя, и растирала крем на руках. Её волосы сдерживала эластичная повязка, а на конике носа, щеках, лбу и подбородке виднелись белые мазки. Все было непривычно уютно, но чего-то не хватало.

Я подошёл к моей девочке и присел рядом.

— Разрешишь?

— Хочешь намазать меня кремом? — лукавая улыбка дразнила, хотелось поцеловать её.

— Желательно сливочным, но пока сойдёт и этот.

Несси повернулась ко мне всем телом, сложила ножки в подобие позы лотос и подставила мне лицо.

Это необычные ощущения — размазывать по нежной гладкой коже желанной девушки невесомые кляксы. Она закрыла глаза и закусила губу, белые зубки будили воображение. Я обнял девичье лицо ладонями и большими пальцами провёл по скулам, легко касаясь кожи и растирая крем. Это невероятно возбуждало.

Пушистые черные ресницы, чуть трепеща, невесомой бахромой прикрывали нижние веки. Беззащитная шея, вытянутая из-за чуть запрокинутой головы, манила необычайно. Я с горечью во рту посмотрел на следы, оставленные зубами, надеясь, что выпитый ею антибиотик поможет.

Не стиснутая лифчиком грудь с тёмными синюшными пятнами от моих пальцев, лишь наполовину скрытая невесомой тканью, венчалась затвердевшими сосками.

Я ласково оглаживал лицо Несси. Как бы мне хотелось просто обнять её и уснуть. Но совершенно не сексуальное занятие заводило сильнее, чем обнажённое тело, чем её ласка. Я оглаживал девичьи черты и понимал, что запечатлеваю эти минуты и её образ в памяти навсегда. В сердце что-то защемило, захотелось взять её на руки и качать.

Её кожа отзывалась на мои прикосновения, я видел это отчётливо: как по её телу пробегают мурашки, как она задышала чаще и глубже, как прогнулась в пояснице, приподняв грудь так, что у меня закружилась голова.

А я растирал крем, любуясь красотой моей красивой мулатки, и не мог поверить, что если бы не случай, мы бы не встретились. И она не сидела бы сейчас передо мной, если бы я её не захотел трахнуть тогда, в туалете. Если бы Джейк пришёл на встречу. Если бы не дела в моём офисе… Так много должно было всего случиться, чтобы мы встретились.

— Несси… — Она открыла глаза. — Что случилось сегодня в клинике?

— Ты о чём? — в глазах девчонки сквозило явное непонимание.

— Сознание просто так не теряют. Что сказал Расс?

— Я не готова это обсуждать. Мне надо подумать.

— Ты решила не делать пластику?

— Если бы это была пластика… — она тяжело вздохнула. — Получается, что это операция может перекроить саму мою жизнь. Я не уверена, что меня… устраивают её последствия.

— Расс твёрдо сказал, что они будут?

— Будут. Увы, но в теле нет лишних сантиметров.

Я улыбнулся.

— В теле нет вообще ничего лишнего, Несси… Может быть, кроме самого тела, — добавил, подумав. — И есть лишь одно существо, которое управляет человеком.

— Существо? — искренне удивилась моя сладкая девочка.

— Мозг, Несси.

Я снова хотел её, но ещё я хотел рассказать ей о своей беде. Но чужая боль не болит. Чужие желания не волнуют. Чужие проблемы отталкивают. Люди потому и учатся на своём опыте, что он прочувствован. А потому мне придётся терпеть, возбуждать мою малинку с перчинкой и сбрасывать напряжение, или усмирять похоть как-то ещё, без неё.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Души прекрасные порывы

— А как же души прекрасные порывы? — лукаво усмехнулся Теренс.

— Ты ведь знаешь, что мой родной язык — русский? И у слова «порывы» в нём есть такое значение, как «порвать».

— Ну-у-у, дружище, ведь всегда важен контекст…

Глава 11. Кайфовый момент

Траховые обстоятельства

Канада, Британская Колумбия,

Ванкувер, десять лет назад

Выбор на отель «Club Intrawest» пал из-за русской бани. Я ещё с первых дней знакомства обещал Рассу незабываемые ощущения с ушанкой и берёзовым веником. Нас судьба свела в Нью-Йоркском спортивном клубе, где мы в одно время качались у одного тренера.

Он — врач, лечивший всё что ниже пояса.

Я — похотливый самец рода человеческого, и меня тоже интересовало лишь то, что ниже пояса. В двадцать четыре года жизнь казалась прекрасной, все девушки красивыми, все проблемы надуманными, а друзья лучшими.

Впрочем, Расс и стал тогда моим другом. Ни он, ни я не имели постоянных подруг. Я не чувствовал в себе способности любить, не заморачивался на этой теме и не мечтал о семье — меня устраивало разнообразие и вечно дымившийся желанием член, который я пихал во всех девок, что имели неосторожность оказаться рядом.

Расс был не прочь разделить со мной некоторых из них, самых ненасытных. Таких встречалось предостаточно — побывать между двух молодых мускулистых парней хоть раз в жизни мечтает, наверное, каждая женщина, как и каждый мужчина мечтает, чтобы его ласкали несколько женщин — в этом я никогда не сомневался.

И я считал это нормальным — секса много не бывает.

В Британскую Колумбию — самую западную провинцию Канады, омываемую водами Тихого океана и покрытую горными хребтами, мы приехали с отцом на очередной экономический форум. Батя натаскивал меня, связывал с нужными людьми во благо моего НИЦ «Аппалачи», а Расс, в то время ещё не работавший у нас, просто присоединился к рабочей поездке по моему приглашению.

Совмещать приятное с полезным я всегда умел.

Всё полезное в тот августовский выходной было отброшено. Мы с другом рванули в закрытый клуб: выпивка, девочки, танцпол, пенная вечеринка, стриптиз и приватные номера ресторана, бордель — это было то, что пропустить мы не могли.

Выспавшись до обеда, провалявшись до вечера на побережье, к десяти вечера мы уже прошли фейс-контроль и накатили по двойному виски, сидя за барной стойкой и глядя на ритмично дёргавшиеся под музло тела.

Басы били в грудь, виски — в голову, и приплясывавший на месте друг, отбивавший ногой ритм популярной композиции, подзуживал уже скорее нырнуть в море тел. Хотелось танцевать, пить до потери ориентиров, трахаться до звёзд в глазах и запаха палёного презерватива. Трахнуть чей-нибудь рот я испытывал потребность сию же секунду и выискивал глазами ту, что сделает это без лишних ужимок.

— Ник, — перекрикивая басы и ударники живой музыки, дёрнул меня Расс, — вон наша випка, идём!

Я посмотрел в указанном кивком направлении и поднялся с барного стула. Достаточно свободные изолированные друг от друга вип-зоны с диванами и столиком-трансформером бронировались вместе с блюдами, девушками и развлечениями.

Этот клуб — царство разврата и беспредела в Ванкувере — очень известное в узких кругах место для тех, кто любит пощекотать нервы. Здесь частенько происходили страшные, возмутительные, не укладывавшиеся в голове вещи, а пропуск стоил, как военный «Boeing».

Общество самоубийц, бои без правил, человеческие шахматы, бордель, клуб свингеров, живые столы и голые официанты и официантки, которых можно трахнуть — наверняка это далеко не всё, что я знал о закрытом «меню».

Попасть сюда — значило подтвердить статус, открыть некую дверь туда, где уже ничего невозможного нет.

Здесь, как и в жизни, каждый сам для себя определял границы своих возможностей.

Едва мы уселись и осмотрелись, вошла официантка. Молодая симпатичная мулатка с небольшой красивой грудью, покатыми бёдрами и узкими плечами, миниатюрная, с чёрными длинными волосами и округлой попой. Девушку украшали тонкий поясок на бёдрах с номерком на кусочке кожи вместо бейджа и узенький ошейник — знак отличия обслуги, а его чёрный цвет говорил… о многом.

Она вошла, раздвинув шторы-экраны — принесла бутылку холодного односолодового виски двадцатипятилетней выдержки и два бокала. Трогать официантов могут только те, чью випку они обслуживают. И я собирался трахнуть малышку-голышку сию минуту. Гулять — так гулять.

— Добро пожаловать в «Game's», господа. Желаете видеть, как разделают рыбу? — спросила девушка хрипловатым сексуальным голосом.

В «Game's» есть только одно бесплатное развлечение — при желании можно посмотреть, как забивают птицу или животное. Некоторые клиенты просят у живой свиньи отрезать ногу или разделать птицу так, чтобы она дольше оставалась живая.

Так что мясо — в блюдах и остальных развлечениях — здесь всегда свежайшее. А что при этом чувствует дичь — да кого это волнует?!

Моя дичь стояла передо мной с коричневыми сосками и гладко выбритым лобком. Губки не то чтобы пухлые, но вокруг головки члена смотрелись бы хорошо.

— Иди-ка сюда, рыба, поработай ротиком, — я развалился на диване, раздвинув ноги и вытащив всегда готовый принимать ласку член.

Девушка послушно опустилась передо мной на колени, а Расс, разливая золотую жидкость, оценивал девушку. Судя по тому, как наливались темнотой его глаза, он тоже хотел то, что видел. Друг протянул мне бокал и сел напротив.

Девица работала ртом отменно, сосала так, что её щеки втягивались, языком с пирсингом облизывала так, что не кончить было трудно. Чувство, что из меня тянут соки, ощущалось и в животе. С виду и не скажешь, что эта скуластая и не богатая на пышные формы малышка может заглотить мой член чуть не вместе с яйцами.

Она работала, как насосная станция, я забыл как дышать, мог только орать от удовольствия и непроизвольно вбиваться в её горло, хотя этого и не требовалось — она подсунула неожиданно сильные руки под мои ягодицы и сама насаживала меня на себя. Так, как она, меня еще не трахали.

Вернее, меня вообще впервые в жизни отымели с особым для меня удовольствием. Когда эта рыба выпустила член изо рта, он повис безвольной тряпкой, а в животе и яйцах разлилась, как мне казалось, невосполнимая пустота.

Я сполз по спинке дивана, не в силах даже говорить, не замечая, что разлил виски и выронил бокал, вцепляясь в волосы девушки. Её рот оказался просто волшебными вратами в нирвану.

— Блять… — хрипло выдавил из себя.

Расс сделал последний глоток, поставил пустой бокал на столик сбоку и посмотрел на поднявшуюся девушку совершенно однозначно. И она без лишних слов опустилась на колени перед Рассом. Теперь напивался я, ошалевший от опустошающего быстрого секса.

Напивался и смотрел, как эта малышка сосёт моего друга со вкусом и страстью, причмокивая, слушал, как он стонет, и накладывал свои ощущения на то, что видел. И охреневал от того, что мой член реагировал хиленько.

А девочку хотелось трахнуть. Я смотрел на её быстро качавшуюся над Рассом голову, и Расса, елозившего в руках миниатюрной официантки, сжимавшего её хрупкие плечи и, похоже, даже не дышавшего — эта девочка высасывала не только сперму, но и воздух, и силы, и желание немедленно повторить.

Расс, когда девушка отпустила его, рухнул на диван кулём в полном изнеможении. Она встала, подняла мой бокал и, равнодушным взглядом удостоверившись, что нам точно ничего сейчас не надо, выскользнула из вип-зоны.

Расс простонал:

— Я на ней женюсь.

— Это надо обмыть.

Рыба вернулась уже скоро — принесла мне другой бокал и блюда с закусками.

— Детка… — Расс смотрел на официантку со щенячьей преданностью. — Позови распорядителя. И минут через десять принеси минералки.

Рыба кивнула и скрылась. Впрочем, смотреть, что делается в зале, мы могли и не открывая плотный занавес — скрытые камеры транслировали всё на его полотно в режиме онлайн. Сотовые подзаряжались сами собой, а вместо папки с меню на столике лежал планшет.

Лучшее, что дал прогресс, доступно весьма ограниченному кругу людей.

Распорядитель — крупный седовласый канадец в костюме цвета густой зелёнки и чёрной рубашке — вошёл к нам через четыре минуты.

— Чем обязан, господа? — спросил без тени подобострастия, как будто он истинный хозяин мира, а мы так — шантропа. Но спорить с этим не пришло бы голову — за этим заведением стоят такие люди, что о них опасно даже думать. Мы для них такая же дичь, как для нас Рыба и свиньи в кухне.

— Уважаемый… Картен, — обратился Рас, прочитав имя на клапане кармана, — возможно ли выкупить договор с нашей официанткой?

Я смотрел на него как на спятившего — впервые видел человека, готового добровольно купить себе немалые проблемы. Хотя с таким ртом…

— Ничего невозможного нет.

Распорядитель вышел, не сказав больше ни слова.

— Ты реально собрался на ней жениться?! А ничего, что я её трахнул и собираюсь повторить?

— Я трахну твою жену, и мы квиты.

Я заржал, как конь. Мою жену!

— Чувствую, я окажусь перед тобой в неоплатном долгу, — выдавил сквозь смех.

— Приятно иметь карманного миллиардера, — парировал Расс и поднял бокал.

— Ну, иметь — громко сказано…

Теперь заржал Расс и потянулся к засветившемуся экрану планшета. Его лицо вдруг вытянулось, он замолчал и повернул ко мне девайс. Я чуть не поперхнулся: на экране светилось длинное, как расстояние от Земли до Юпитера, число.

— Международная космическая станция, однако, стоит дешевле[12]… — вылупил я глаза на цифры. — Ты все ещё её хочешь?

Я ожидал чего-то такого, ведь даже не сказал Рассу, во что мне обошлась вот эта комната с этой официанткой, которую заказал, как креветки к пиву, выбрав её из спецменю.

— Хочу. Я буду её трахать, пока не сотрётся член. Потому что купить её… — Расс без слов опустошил свой бокал и снова налил полный.

— И даже у карманного миллиардера не попросишь денег? — ехидно подразнил я друга.

— За такие деньги ты наденешь ошейник и на меня, и трахать будешь нас обоих.

— Заманчивая перспектива.

Расс оскалился и что-то хотел ответить, но вернулась Рыба с минералкой и огромными стейками из зеркального каракса с оливками под манговым соусом с мятой.

— Иди сюда, рыбонька, — Расс похлопал себя по коленям. Девушка подчинилась. — Хочу попробовать, что ты ещё можешь. Трахнешь меня?

— Нас, — поправил я, берясь за вилку и вонзая её в нежную рыбную плоть.

Хмель уже ударил в голову и сплёл язык с зубами, подкатила тошнота, и немного стучало в висках, но я списал это на длительный отдых под палящим солнцем на пляже и пустой желудок.

Пока с аппетитом уминал куски kingkaraks[13], друг нежно мял во всех местах Рыбу, усадив её ко мне лицом, разведя ей ноги коленями. Светло-коричневые, как соски, складки раскрылись, по ним скользили пальцы друга. Я откинулся на спинку дивана и поймал взгляд девушки.

Серьёзная. Она даже не пыталась делать вид, что ей это нравится, не закатывала томно глаза, не кусала губы, не произносила ни звука. И взгляд был совершенно не подходящий ни месту, ни моменту.

Она просто делала то, за что платили клиенты, а мы в своих желаниях — по меркам этого заведения — были весьма скромны, и по большому счету пришли сюда по принципу «быть рядом и не посетить — невозможно». Рыба заводила как раз этим равнодушием к тому, что с ней делали.

Я сомневался, что она вообще испытывает возбуждение, хотя Рассел — парень нежный, и разница наших темпераментов заводила девочек, когда мы принимались за них вдвоём. Возможно, эта рыбка тоже клюнет.

— Расс!

Он выглянул из-за спины девчонки с осоловелыми глазами — вот уж кто течёт, так это он. Я протянул ему бокал и потянулся в задний карман джинсов, раскрыл бумажную обёртку и насыпал тонкую белую дорожку.

— Не, Ник, я пас. Выпить — да, а эта отрава… И тебе не советую, как врач и как друг.

— Отказать.

Расс поморщился и взял бокал, ссадив девчонку.

— Иди пока погуляй, рыбонька, — он сочно шлёпнул вставшую девушку по ягодице и проводил её жадным взглядом. — Так, где тут сортир?

Я пожал плечами.

— Я тут, знаешь ли, первый раз.

— Ладно, пойду, руки сполосну.

— Мои возьми, — протянул Рассу раскрытые ладони с широкой улыбкой пьяного идиота. Давно я так не наливался алкоголем. В висках стучало сильнее, слегка кружилась голова — рановато для такого объёма выпитого.

Друг перехватил меня за запястье и выдернул из-за стола.

— Давай, Ник, оглядимся в этом гадюшнике.

— Э-э, стой! Я тут собрался…

Расс одним движением смахнул не сахарную дорожку со стола и вытащил меня из випки за шкирку, как нашкодившего кота.

— Без меня, понял? Ты в курсе, как наркота действует на мозг?

— Я тебе щас вмочу…

— Потом не обмочись, придурок. Слушай меня внимательно! — друг вёл меня по видимым одному ему ориентирам куда-то сквозь толпу дёргавшихся под музыку тел и старался переорать бившие в грудь басы. — Наркота влияет на область мозга, запоминающую, что тебе приносило удовольствие. Если ты ширнёшься в моём присутствии, мозг запомнит кайфовый момент и обстоятельства. И каждый раз, когда, ты, кретин, будешь видеть меня, или слышать вот эту грёбаную долбёжку по ушам, или увидишь бутылку такого же вискаря, ты, урод, будешь мечтать ширнуться! Забей себе это в матрицу, дебил! Я не собираюсь быть твоим якорем. И да, всего кайфа от кокса десять минут, а проблем…

— Заткнись! Я уже понял: либо я не кокс, либо ты не друг.

— Впитал? Отлично! Мы на берегу договорились, что трахаемся, жрём и пьём — всё! И никаких…

— Я тебя ударю! Откуда ты такой на мою голову свалился, а?!

Мы, наконец, прорвались мимо цеплючих ноготков навязчивых девиц, вытерших о наши штаны и рубашки сотню рук. В коридоре, ведущем в сортиры, было тише — автоматическая дверь приглушала звуки. Расс добавил:

— К коксу, чтобы ты знал, привыкают с первого раза… если сразу не дохнут. И даже если не сдохнешь, станешь хиляком, а не… — он безжалостно шибанул меня в пресс кулаком, я едва успел смягчить удар, интуитивно выставив локоть, но реакция подводила, — качком и грозой девок. А знаешь почему? — Разумеется, ответа он не ждал. Расс из тех людей, которые, разозлившись, не остановятся, пока всё не скажут, потому я благоразумно молчал. — Потому что вся эта дурь сушит хлеще кетоза. Она просто отключает долю мозга, которая тащит тебя к холодильнику. Ты тупо не будешь хотеть жрать вообще и всё равно сдохнешь. Десять минут кайфа — и ты будешь блистать в ярком свете софитов в руках не тёлки с сиськами, а патологоанатома с циркулярной пилой.

— Отказать…

— Отказать, отказать… — передразнил меня Расс и смачно выругался, толкнув дверь в мужской туалет.

Следующие пять минут я пытался сфокусироваться на своём отражении в зеркале. Поплескал холодной водой в лицо, растирая глаза — всё будто пеленой подёрнулось, попил прямо из-под крана жижу с привкусом тины, и меня стошнило.

Вечер складывался совсем не так, как задумывалось. Я скривил губы и вжал голову в плечи в пьяном недоумении — как так? Побывать в Колумбии и не вдохнуть первосортный кайф?!

Похоже, я произнёс это вслух, потому что Расс, вымывший руки, ответил:

— Так же, как слетать в космос и не прогуляться по Луне без скафандра. Говорят, минуту-две прожить можно. — Я тяжело вздохнул. Друг хлопнул меня по плечу: — Жрать хочу. И рыбоньку. В жёны.

— Остынь, Расс…

Такие ошейники, как у нашей официантки, получают не просто так. Девушка могла быть жутким серийным убийцей или смертельно больна. Или она «слегка» задолжала колумбийским наркобаронам.

При любом раскладе её никто не отпустит, потому сумму назначили такую, что дешевле купить пару стран третьего мира и пояс астероидов. Таких вот рыбок ловят в мутных водах мутные дельцы для мутных развлечений. Я же всегда хотел только одного — трахаться!

— Ты мне всё настроение сдул, Ник. Пойдём, подрыгаемся.

— Многозначительно, — усмехнулся я и отвернулся от зеркала. — Надеюсь, не в конвульсиях.

Расс бросил на меня тяжёлый взгляд — эту дозу он ещё не раз припомнит мне для профилактики. А ведь на самом-то деле ширнуться не очень-то и хотелось. Я благодарно сжал плечо друга и вышел из сортира.

Общий зал с большим танцполом ничем не отличался от подобных в других клубах, где мы с Расселом не раз проводили время. Танцовщицы go-go на высоких тумбах завели публику так, что зал бушевал, как Атлантика в девятибалльный шторм. Биты буквально встряхивали кровь, взбалтывая коктейль из внутренностей и щедро плеснувшего адреналина.

Мир сошёл с ума. Зеркальные шары, ещё несколько минут назад медленно ронявшие глянцевые блики, словно налились венозной кровью и быстро крутились, расплёскивая багровые реки света. Музыканты как в трансе повторяли раз за разом всего несколько аккордов, но они прочно вбивались прямо в мозг.

Гитарист безжалостно драл не струны, а мгновенно натянувшиеся нервы, заставляя тело послушно дёргаться в примитивном ритме, размеренном, постоянном, лишь чуть отпускавшем на последней ноте, давая вздохнуть, и снова вспарывал уже следующую артерию, из которой текла не кровь, а всё, что делает человека человеком. И это всё за ненадобностью растаптывалось сотнями подошв.

Телу становилось легче, мозг, не обременённый разумом, заполоняли животные инстинкты: охотиться, трахать, убивать, упиваться наслаждением, чужой болью и абсолютной безнаказанностью. Поднятые вверх руки, ловившие хлеставшие по глазам струи света, от которых кружилась голова, чьи-то цепкие коготки, царапавшие грудь и спину под расстёгнутой рубашкой, уверенно зажавшая восставший член чья-то горячая ладонь в моих штанах, чьи-то губы на моих губах и шее — плевать! Нереальный кайф!

Все ощущения на грани, до нестерпимой боли, до отчаянного крика, и хочется сделать рывок в запределье, туда, где ничего невозможного нет, ведь там освобождение из плена хищных нечеловеческих страстей.

Всё внутри кипит и тяжело вращается огненной лавой, а сверху уже сыплется пепел сожжённых запретов и ограничений, и взбесившийся океан человеческих тел взвывает в утробном зверином вое и рыке, и экстаз заполоняет, взрывается в теле, раскатываясь под кожей острым коротким оргазмом.

И дико хочется ещё, с болью, с криком, с яростью. Невыносимо хочется кончить мощно и долго, и нет других желаний, только похоть, застившая глаза красным влажным туманом. Она бьёт в виски, пульсирует, кружит голову, заворачивая меня вокруг себя.

Руки сами хватают кого-то за что-то, и наша випка оказывается прямо перед глазами — сумасшествие настигло в двух шагах от неё. В ней Расс нежно трахает Рыбу, гладит её, наслаждаясь подмятым под себя девичьим телом, и я тоже хочу трахаться. Зверски хочу трахаться!

И всё это чувствую будто не я, меня словно располовинили с головы до члена, и он словно собрал в себя всю кровь из болезненного разлома, его жгло от напряжения.

Как в густом тумане, швырнул девушку на диван, сдёрнул с неё трусы и короткую юбку, раскатал презерватив, взвыв от прикосновения к члену, и ворвался в мягкую плоть. И всё мешало: и свои штаны, спущенные с бёдер, и её майка на тонких бретельках, тут же собранная в кулак и одним рывком сорванная с блондинки.

Загорелая, худая, я закинул её ноги себе на плечи и вцепился в груди, безжалостно сжимая их, скрючил онемевшие пальцы, не чувствуя ими ничего, сдирая ногтями с её живота до лобка кожу. Она извивалась, хватала меня за руки, а я трахал её, глядя сквозь кровавый туман и пульсирующую головную боль, и бёдра сами быстро и мощно шлёпали о её задницу.

Девушка нужна была мне до зубовного скрежета и одновременно мешала, вцепляясь в меня, как дурная кошка. Хотелось её стряхнуть с рук, придушить и быстрее кончить.

Я сжал одной рукой её тонкую шею, не чувствуя, как свело похолодевшие пальцы, мотая головой от нестерпимого жара, выжигавшего мозг дотла. Смотрел, как уродуется лицо той, кого трахал, как противно открылся её рот и вытаращились глаза, и вдруг почувствовал, как кто-то отдирает меня от уродливой блондинки.

Мне плевать на её лицо — безумно бесила её растраханная дыра, не приносившая наслаждения, я выл, как раненный зверь и рвался в неё сильнее.

Кто-то крепко обхватил меня и приподнял, сильно сдавив под дых, и рывком отбросил на другой диван, буквально снимая с этой драной белобрысой кошки. И это привело в ярость.

Я снова рванулся, увидев, что она встаёт, держась за горло и жадно глотая воздух, и вдруг почувствовал, как развернуло меня, увидел лицо друга с перекошенной гримасой совершенно непонятных мне эмоций, как в замедленной съёмке, и мощный удар в лицо.

Мой последний рывок в запределье…

Туда, где освобождение из плена хищных нечеловеческих страстей…

* * *

Яркий свет горячим лучом опалил веки.

— Никита… сынок…

Голос будто выводил буквы, больно нажимая острым кончиком пера на оголённый мозг. Во рту странный привкус… горьковатый и какой-то искусственный… пересохшие губы не сжать — что-то мешало. И такая лёгкость, будто больше ничего нет… будто нет моего тела… будто я — это всего лишь не слишком свежий воздух.

— …сынок…

Я хотел бы отвернуться от палящего света, оставлявшего расплывшиеся красные круги под веками, хотел и не мог.

— Никита…

Свет задрожал. Подёрнутая белёсой пеленой щель, как будто приподнялся край одеяла, чуть обнажила смутные очертания. Яркое пятно затмило что-то тёмное. И голос прозвучал ближе и чётче:

— Никита… сын… Он пришёл в себя!

«Отец» — мазнуло по сознанию шёлковым холодком. И щель дрогнула, неохотно растянулась и приподнялась… Очертание тёмного пятна собралось в озабоченное лицо.

— П…а… — ощущения разнообразились слабой вибрацией стянутого высохшего горла.

— Молчи, сынок… Не говори…

Я смотрел на потемневшее осунувшееся лицо отца, понимая, что говорит он на русском. И я выкарабкивался на звук родного языка из тугой пелены, всем своим существом хотел слышать этот голос и полз из запределья, из оглушающей тишины и пустоты. Белой, плотной и равнодушной.

Там ничего не болит.

Там ничего не хочется.

Там ничего нет.

Лицо отца сменилось сразу тремя в бледно-голубых шапочках и повязках. Что-то происходило вокруг, но я ничего не чувствовал.

Снова утягивал белый кисель.

Снова растворялись очертания.

Снова безмолвно и равнодушно поглощало запределье…

— Мы теряем его… — раздалось поодаль приглушённо, уплывая вдаль.

Мощным ожогом ударило в грудь прикосновение чего-то холодного, меня будто выдрали с корнем из тихого киселя, в котором я так уютно почти растворился.

Там хорошо.

Там ничего не болит.

Там ничего не хочется.

Там ничего нет.

Что-то снова больно обожгло само сердце, заставляя его лениво шевелиться, искать место в груди, где перестанут жечь, колоть, рвать на части. Но горячий холод снова ударил, и сердце забилось сильнее, быстрее, а вдруг появившееся тело прижало меня к жизни среди этого света и горячих жал. А я хотел туда, в уютный белёсый кисель.

Там ничего не болит.

Там ничего не хочется.

— Ник! Сын!

Отчаянный голос рванул куда-то вперёд, окончательно выдирая из молочной мглы, как из утробы матери.

— Сынок… — Я слышал слёзы. — Теперь всё хорошо…

Голос сорвался, дрогнул и проглотил что-то ещё недосказанное.

— Сын… прости меня…

За что, папа?

Тело появилось всё и сразу… И тот ужас: раскрытый рот с посиневшими губами… вылупленные белёсые глаза… и мои руки с застывшими холодными пальцами, сжимавшие горло.

Сердце ухнуло… и остановилось.

И снова молния в грудь, жгучая… и что-то плотно прижалось к лицу, и в лёгкие хлынула… жизнь.

Я открыл глаза…

* * *

Друг сидел рядом с красными глазами. Отец только ушёл, оставив нас поговорить. Я полулежал на высокой полуавтоматической кровати в палате, напичканной медицинской аппаратурой с датчиками и прочей дребеденью, и чувствовал себя инопланетянином на минус девяностом уровне в Зоне 51.

— Я чуть не убил тебя, Ник…

— Ты себе льстишь. С одного-то удара, — хмыкнул я.

— У тебя опухоль в голове…

— Откуда тебе было знать? Хорошо, что с девчонкой всё нормально.

— Шея пока в корсете, но все хорошо… — Расс помолчал, потёр ладонями осунувшееся лицо. — Когда у тебя начались конвульсии…

Я криво усмехнулся.

— Накаркали, — вспомнил разговор в сортире клуба.

Сейчас вся эта эйфория казалось чем-то ирреальным, как вечеринка у вампиров. Расс рассказал, что не было никакого красного света, и музыка была обычной клубной, и оставил он меня на танцполе вроде вполне адекватного с той самой блондинкой. Потом я притащил её в випку трахнуть — не новость, для того и подцепил.

И Рассел не сразу понял, что вообще началось…

Из клуба меня увезли в реанимацию. Двадцать три дня в коме. Врач, когда я окончательно пришёл в себя, задавал вопросы…

— …бывало ощущение проваливания… вращения собственного тела или окружающих предметов?

— Да.

— К неврологу, эндоневрологу или нейрохирургу обращались?

— Нет, списывал на переутомление. Днём — учёба, потом работа, ночью — клубы. Недосыпал…

— Распирающие интенсивные головные боли беспокоили?

— Да… Тоже на переутомление списывал — работаю много.

Доктор покачал головой.

— Смена настроения? Апатичность и безынициативность, необоснованная радость и эйфория? Самодовольство, агрессивность? Депрессивность и панические атаки? Возможно, судороги и беспричинный смех?

— Прямо мой психологический портрет… — я попытался улыбнуться. — Эмоциональные качели имеют место быть. А агрессивный я был всегда, подростком особенно.

— Рвота без видимой причины?

— Да, бывала…

— Завтра операция…

Я боялся. Опухоль поселилась в гипоталамусе — центре, отвечающем за всё, что чувствует человек: голод и жажда, сон, терморегуляция, страх и ярость, половое поведение… Эта очень маленькая часть мозга, величиной с миндаль, по сути, пульт управления человеком. И он у меня основательно забарахлил.

— Всё будет отлично, Ник…

* * *

Отлично не было. Гамартома, как выяснилось после обстоятельной беседы с отцом, оказалась дамой почтенного возраста. Опасное образование появилось, когда я был ребёнком. Мне провели курс гормонального лечения, понаблюдали и сняли с учёта.

Но раннее половое развитие — следствие опухоли гипоталамуса — сыграло со мной злую шутку, когда в двенадцать лет я увидел голую мать, самозабвенно отсасывающую своему водителю в родительской спальне. В тот момент сильный стресс снова запустил процесс деления клеток опухоли, а сильное половое возбуждение победило шок, сублимировав мощные негативные эмоции в наслаждение от мастурбации.

Джейк в этом видел шанс исцелить меня. Он говорил, что мне нужен «обратный стресс». Или просто найти свою нимфоманку.

В этот раз опухоль усмиряли радиохирургическим методом. Но результат у такого лечения не быстрый, опухоль уменьшилась в размерах на девяносто процентов в течение года.

И это был тяжёлый год. Рассел не давал мне скатиться в депрессию, буквально таскал меня на осмотры, выносил перепады моего настроения от полного нежелания жить до зверской ярости. Он злил меня, веселил, развлекал, водил гулять и, бывало, кормил и поил с ложки — что угодно, лишь бы я выбросил из головы навзчивую идею покончить с собой. Я помнил тот уютный белёсый туман.

Там ничего не болит.

Там ничего не хочется.

Он — тогда молодой специалист — отказался от приглашения работать в известном медицинском центре Лос-Анджелеса, и вместе с Экеном и Маури они буквально вытащили меня из депрессии. Постепенно я пришёл в себя, гамартома замерла, а отец открыл клинику для Расса и напичкал её новейшим оборудованием.

Друг отказался от подарка, но согласился работать в клинике врачом. Лишь через семь лет он стал ею руководить.

Расс знал обо мне все. Каким только он меня не видел… Даже когда я тягал штангу и лишканул с весом, да так, что вывалилась кишка, он сидел и вправлял её сантиметр за сантиметром.

— Расс, теперь ты просто обязан на мне жениться, — стонал я, лёжа кверху голой задницей на его коленях.

Он задумчиво согласился:

— Я об этом же подумал. Детей у нас, конечно, не получится, но оно и к лучшему…

Глава 12. «Кусай, девочка, загрызи меня, порви…»

Она меня строчила…

Хотела ли я его? Странный вопрос, если он сам же и оставил меня на пике возбуждения, не позволив кончить, а потом весь вечер не упускал случая поддержать во мне этот голод. Да, я хотела Никиту.

То, что он сам размазал по моему лицу крем, было так интимно и доверительно, что в груди защемило от нежности к нему. Хотелось сбросить сорочку и почувствовать его мощное тело кожей, прильнуть к нему и наполниться им, ощутить твёрдость и движение внутри себя.

В мыслях проносились образы, как мы займёмся сексом, когда все уйдут. Спорт и алкоголь расковали меня. В спорте невозможно быть неискренним, любое движение — откровенность, естественность.

Добрый смех над моей неловкостью, добродушное подтрунивание друг над другом, радость победы и понимание, что противники поддаются, потому что видят во мне женщину, но не слабого игрока — всё это волновало, возбуждало и радовало.

Я вдруг поняла, что Теренс и Рассел безоговорочно считают нас с Никитой парой. Только он мог подхватить меня на руки и закружить, уткнуться в мои волосы, вытереть с губ соус или даже собрать его ртом и облизнуться, закрыв глаза от удовольствия.

И теперь он спрашивал, хочу ли я его? Да! И ещё я хотела рассмотреть его всего, всего потрогать. Доставить ему удовольствие и сделать это так нежно, чтобы он почувствовал ко мне то же самое — как щемило моё сердце от одного взгляда на него.

— Я хочу сделать тебе массаж… Хочешь? Правда, я та ещё умелица…

— Давай! У меня и масло где-то было. Сейчас принесу.

— Не надо, — поспешно остановила, схватив за руку поднявшегося мужчину, — у меня есть.

Я быстро поднялась и вошла в ванную за маслом, которое делала сама. Его лёгкая фактура и аромат скошенной травы с ноткой сибирской пихты мне очень нравился, но мне не подходил совершенно, а вот Никите…

Русский! Это почему-то очень волнительно! Само слово необычно, ведь никто не скажет «американский человек» или «немецкий», «афроамериканский», а вот «русский человек» — это что-то… необъятное… непостижимое… душевное… и несгибаемое. Да. Никита такой и есть.

Я поняла, что его невозможно изменить, его нужно принять вот такого — целиком и полностью. Он даже двигался слегка вразвалочку, неторопливо, как тот известный образ огромного бурого медведя — матёрый и смертельно опасный, но если приручить…

Нет, не плюшевый мишка. Он не изменится, даже если его приручить. Он просто возьмёт под свою защиту, будет крепко держать когтями и согревать своим теплом.

С Никитой что-то творилось. Он смотрел на меня то со жгущей злостью, то так ласкал шёлковым взглядом, что мурашки дыбили кожу, и низ живота сводило судорогой предвкушения.

Когда он набросился на меня в спальне неожиданно, безумно, не понимая, что творит, я не боялась его. Его грубые толчки и отчаянный рык, похожий на призыв о помощи, захлестнули меня желанием спасти его, не зная от чего.

Я просто расслабилась, целовала его закрытые глаза, заливавшиеся потом, его губы, сжатые в тонкую линию, побелевшие от напряжения и твёрдые, гладила его закаменевшие мышцы и подавалась ему навстречу, понимая, что он насиловал меня. Невольно. Яростно. Больно. Я, наверное, ненормальная — чувствовала к нему только нежность…

Но кончить не смогла — тело будто заклинило на диком возбуждении, не позволяя разрядиться.

Он будто что-то выбивал из себя, стремился от чего-то избавиться и страдал, что это невозможно. Его оргазм — мощный и короткий — не принёс ему того, что он ждал. Я это знала на каком-то непонятном мне уровне.

Это насилие, как прыжок в бездну и последний шанс на спасение одновременно. Он ластился и тут же драл меня, как зверь, он целовал и тут же стискивал так, что я не могла дышать и шевелиться, он губил меня и возрождал.

Я влюбилась в него. В этого зверя. Я перестала его бояться. Я не осуждала его. Ни капельки. Он такой — Никита. Невероятный. Огонь. Космос. Запределье.

— Ложись на живот, Никита, — отголоски мыслей отозвались в голове проникновенными нотками. Мужчина среагировал на них — его зрачки на миг заполнили синеву глаз и сузились. Он разделся догола и послушно растянулся поперёк постели, положив голову на руки. — Расслабься и закрой глаза.

Никита повиновался, оставив на губах лёгкую улыбку. А я открыла бутылочку с маслом и перевернула её над спиной между лопаток. Надавила на дозатор и проследила за тоненькой зеленоватой струйкой. Кажется, даже ощутила, как прохладная капля коснулась его кожи, и сама покрылась мурашками.

Я протянула масляную нить вдоль его позвоночника до ямочек над ягодицами, налила масла в ладошку и коснулась Никиты. Горячий, будто кипящий вулкан, ещё не проявивший свою пугающую мощь. Гладкая загорелая кожа, под которой толстые латы мышц.

Я ощупала и огладила каждую, не спеша, перемещая ладошки по его телу, чуть нажимая пальцами, оставляя исчезавшие, как след на воде, дорожки. Провела по плечам, опустив его руки, прошлась по ним кончиками пальцев и сползла к его ногам, сжав их бёдрами. Робко положила руки на его поясницу — было неловко, я не отрывала взгляд от округлостей ниже пояса, и Никита будто угадал моё смятение.

— Не бойся. Мне нравится всё, что ты захочешь сделать.

Я смущённо улыбнулась и провела руками по его бёдрам, скользнула к внутренней стороне, и Никита раздвинул ноги, заставив устроиться между них.

«Кусай, девочка, загрызи меня, порви…» — эти слова весь день всплывали в памяти. Он кусал, рвал меня, грыз и трахал, и хотел этого же от меня. Хотел страсти и напора, жара и огня. Но сейчас меня переполняла нежность.

Я наклонилась и, сжав половинки пальцами, осмелев, прошлась по ним лёгкими укусами. Никита тихо застонал, а когда я опустила руку между его ног, чуть приподнялся. Скользнув ладошкой по твёрдому члену, сжала его, и Никита слегка задвигал бёдрами.

— Несси, мне нравится такой массаж, не останавливайся, — он перевернулся на спину, явив мне готовый к наслаждению член. — Погладь меня ещё, маленькая.

У меня закружилась голова. То ли от алкоголя, то ли от настолько обезоруживающей откровенности, стало вдруг жарко. Я стянула с себя сорочку и вытерла мгновенно выступивший на лбу пот. Помедлила ещё секунду и стянула трусики. Никита смотрел на меня сквозь опущенные густые ресницы, закинув руки за голову.

— Будь смелой, маленькая.

Я села на его живот, чувствуя, как подрагивает прижавшаяся к моей попе плоть, взяла масло, выдавила небольшую кляксу и огладила грудь Никиты. Провела ладошками по бокам и шее… Его глаза были закрыты, на губах играла чуть заметная довольная улыбка.

Никита положил ладони на мои коленки и снова замер, ясно наслаждаясь прикосновениями.

В моей хмельной голове от его покорности одна эротическая картинка сменялась другой.

«Расскажешь, как ты представляла себя с мужчиной? Как он ласкал и трахал тебя в твоих фантазиях? Я воплощу любые…»

О, флаг Америки! Если бы он только знал, какие это были фантазии…

Внутри меня всё мурчало от того, что я занимаюсь сексом с таким мужчиной. Он хочет меня! От этого всё внутри ликовало, в центре моего естества всё сладко сжималось, а лицо вспыхивало. И сердце билось не в груди, а пробивалось к нему, рвалось прижаться и обнять нежностью и любовью. Я совершенно точно сошла с ума…

И моё пьяное сознание, внутренний трепет и неутолённое желание затмили смущение и неловкую неопытность. Я приподнялась и опустилась на его член, до самого упора, прижавшись к его бёдрам попой. Никита застонал.

— Ещё раз… — непривычно прошелестел его голос, так что сжались внутренние мышцы и заныло в животе.

Я выполнила его просьбу. И ещё раз.

Раз… Раз… Раз…

Никита не трогал меня, не задавал ритм. Его руки спокойно лежали на постели, только сладкие тихие стоны удовольствия и сбившееся глубокое дыхание подбадривали. Я припала к его губам, он послушно приоткрыл рот, впуская мой язык, и ответил на поцелуй, не перехватывая ведущую роль.

Раз… Раз… Раз…

Я приподнималась и опускалась, наслаждаясь чувством наполненности внутри тела и сердца. Оно — моё сердце — вдруг стало ощутимо тёплым и живым, и от него по крови растекалось счастье, собиралось внизу живота и с каждым движением перетекало в мужчину. И это тепло в крови кружило голову и вырывалось стонами, хотелось расправить крылья и обнять ими Никиту…

Раз… Раз… Раз…

Я сжала мышцы влагалища, как смогла, и насадилась на член, медленно, сопротивляясь проникновению, и дрожала от напряжения так, что чувствовала слабость.

Никита даже задержал дыхание и едва заметно подался в меня и замер. Его дыхание сорвалось, он открыл глаза. И я утонула в Атлантическом океане его синего взгляда.

— Как будто снова лишил тебя невинности…

Я улыбнулась и задвигалась быстрее, опираясь ладонями на его плечи и прогнувшись в пояснице. Мне хотелось, чтобы он видел мою грудь. Прикоснулся, сжал и взял в рот сосок. Но он смотрел мне в глаза, осоловелый, и задавал ритм, не шевельнув даже пальцем.

Раз. Раз. Раз.

Мне нужны его руки на бёдрах, чтобы пальцы сжали попу и насадили на себя жёстко, как умеет только он, с жаждой и страстью. Я пылала от желания его прикосновений. Или он меня сожмёт, или я его придушу!

Скользнула ладонями к его плечам и обхватила шею. Он не отпускал мой взгляд. Чуть сжала пальцы — ждала, что уберёт мои руки, а он молча смотрел широко распахнутыми глазами, и вдруг чуть слышно прошептал:

— Скажи, что мне делать, Несси…

* * *

Ночь продолжалась волшебно. Скользившие по телу ладошки любопытной осмелевшей девочки дарили незнакомые ощущения. Несси ощупала каждую мою мышцу на руках и груди, на спине и бёдрах.

Хотелось, чтобы она исследовала меня всего, рассмотрела, потрогала, погладила, попробовала… Кажется, она пару раз зажмурилась от смущения, но возбуждение, неудовлетворённость и алкоголь сделали своё дело.

Сейчас тот самый момент, когда с ней можно делать что угодно. Но ведь она хотела давать мне задания.

Моя сладкая крошка томилась от желания, не вытерпела и опустилась на член. У меня в глазах потемнело от потребности задать ритм, подкидывать её, трахать и трахать…

Но она не просила этого.

И я покорно, сдерживая свои порывы, лежал и старался сосредоточиться на ощущениях, что она дарила. И это было совсем не так, как с другими. Сколько на моём члене скакало разных девок, с криками, стонами и придыханием, но вот так, будто связывая нас накрепко, получалось только у неё — совершенно неумелой девчонки.

Она будто тянула что-то из меня, от самого сердца, распуская нечто, что отгораживало его от всех, оставляя беззащитным перед ней.

И оно — моё сердце — будто согрелось и затопило теплом меня всего. И это тепло собралось в паху, тонкой нитью туго обвило член и проникло в неё… и потянулось.

Я откуда-то знал, что увижу кончик этой невидимой, но такой осязаемой нити в её глазах. И встретил её взгляд.

Моя Несси. Мы с тобой прошили друг друга насквозь. Стежок за стежком.

Раз… Раз… Раз…

Вздох за вздохом.

Раз… Раз… Раз…

И я видел в её глазах эту нить. Она ярко горела золотом, как зажёгшийся от моего загоревшегося сердца фитилёк. Невозможно отвести взгляд. Я чувствовал, что наши сердца бьются одинаково, в такт её движениям.

Раз. Раз. Раз.

Она меня строчила.

Я ей опьянён. Я ею пленён. Я теперь сам не свой.

Я — дикий ягуар, нашёл свой дом и ласковую ладошку на вздыбленном загривке. Но я ничего не знаю о правилах цивилизованного мира. Дрессируй меня, моя нежная сильная девочка.

— Скажи, что мне делать, Несси…

* * *

Голенькая Несси уснула в моих объятиях, положив голову на мою руку, прижавшись попой к моему паху. Я подгрёб её к себе и обхватил ногами и руками. Моя девочка.

Я привёз её к себе просто трахать. Привык платить девушкам за секс, и всё меня устраивало. А теперь хочу говорить с ней. Кормить её мороженым и катать на карусели. Смотреть, как она улыбается, когда Экен ставит перед ней свой очередной шедевр.

Я хочу её наряжать, чтобы потом всё равно раздеть. Те тряпки из аутлета теперь не хотел на ней видеть. Они вдруг стали дешёвкой, недостойной её. А я чувствовал себя… козлом. И почему-то впервые это задевало и злило — скоту не место рядом с ней.

Мне просто необходимо сделать что-то немедленно, чтобы погасить это неприятное ощущение собственной ущербности.

Но что я мог? Гамартома живёт в моём мозгу, я не стану здоровее и лучше характером. Рядом с Несси мне стало только хуже: возбуждение сильнее, желание трахать её — невыносимее, теперь ещё и на сердце неспокойно, и на душе тяжело. Я готов отдать ей всё, что у меня есть, лишь бы она развязала то, что сплела сегодня.

Казалось, моё сердце получило свободу, но я чувствовал себя диким зверем, только что лишённым её. Но выпустить Несси из рук не мог. Она так удобно и уютно вписалась в меня, будто изгибы наших тел и покорёженных душ созданы друг для друга.

И оторваться от неё теперь — это порвать вены и артерии, которые соединились с её кровотоком, это лишиться половины крови и дыхания, это ощутить холодную пустоту и боль с каждой клеточке кожи.

Она порвала мою душу.

«Души прекрасные порывы…»

Ценный и своевременный совет — душить прекрасные порывы. Особенно порыв войти в неё и тихо трахнуть, пока она крепко спит. Потому что член никак не оседал, и я тёрся им о её плоть и сходил с ума. Как школьник.

И всё равно вошёл в неё, расслабленную, аккуратно, чтобы просто была ещё плотнее… совсем моя. И от теплоты и тугости снова закрутило желание.

И я задвигался потихоньку, шёпотом трахал спящую девушку и не мог остановиться. Кончил уже через минуту, прижимаясь к ней и всхлипывая в её волосы, кусая губы и вздрагивая всем телом от оргазма.

Как я опустился до такого?!

* * *

Солнце было уже высоко, когда я проснулась и потянулась. На душе было так же солнечно и тепло, как в комнате. Настроение расцветало счастливой улыбкой на губах. Хотелось понежиться в постели, повспоминать, как вчера было здорово! И сегодня мне ничуть не стыдно от того, что я вчера вытворяла…

Хотя нет. Всё же был один раз, когда я чувствовала себя донельзя развратной, и мне было дико и неудобно… Лицо залилось румянцем.

О, флаг Америки! Я трахнула Никиту… в рот.

Он сам посадил меня себе на лицо и вылизал каждую мою складочку так вкусно и самозабвенно, что исчезло всё вокруг, сжалось до пульсирующей точки в промежности. А когда взял в рот клитор и обвёл его головку языком, я сорвалась: упала на четвереньки, вжалась в его рот своим чудесным чувствительным отростком и мечтала, чтобы он был ещё больше и твёрже, и трахнула Никиту, судорожно вжимаясь в его рот и выскальзывая, крича «Никита, соси меня… ещё… Да-а! Ни-ки-и-та-а-а!..» и чуть не визжала от острого невероятного наслаждения, пульсируя и замирая от того, как взрывались и вспыхивали перед глазами звёзды.

«Когда станет невмоготу — только скажи, и я покажу тебе космос…»

О, флаг Америки! Я возвела тебя не на Луне! Я улетела такие космические глубины…

Я думала, что перешла границы, унизила Никиту, а он…

— С первой секунды, как увидел твой клитор, мечтал, чтобы ты сделала так. А когда ты совсем потеряешь страх перед новыми ощущениями, мы попробуем кое-что ещё…

Невозможно представить, что может быть «ещё».

Я тронула себя между ног: всё в сперме и собственном соку. Я всю ночь текла… И почему-то это вызвало только улыбку. Это просто невозможно вот так хотеть мужчину. Сгорать от возбуждения так, что готова была трахаться не только в парке, скрывая стыд под юбкой, а и на глазах у всего мира — плевать, лишь бы только погасить эту дикую нечеловеческую жажду секса.

«Теперь ты хотя бы немного можешь представить, как я живу. Каждый день. Каждую минуту. Горю в этом аду… Уже много лет…» — шептал он мне, когда я засыпала в его объятиях, прижимаясь к нему спиной и попой, переплетая наши ноги и обнимая его рукой свою грудь. И сейчас меня обожгли эти слова.

Я села на постели, мгновенно потеряв остатки сонливости и блаженства. Юркнула в душ и быстро вымылась, надела трусики и халат и бегом выскочила из комнаты, сразу же направляясь к нему в кабинет.

Мне нельзя входить… Чёрта с два!

Толкнула дверь и ступила внутрь.

Никита с кем-то разговаривал по сотовому.

— …Николь, я перезвоню, — свернул разговор, оторвавшись от каких-то бумаг.

— Никита… — Он выглядел усталым, глаза воспалённые, будто совсем не спал. Я не знала, зачем ворвалась к нему, что хотела сказать или сделать, смотрела на него, и сердце колотилось так больно… А он ждал, что скажу. И в его взгляде осела горечь и тоска. — Трахни меня…

О, флаг Америки! Что я несу?!

Он встал из-за стола и подошёл ко мне. Остановился близко, я почувствовала аромат скошенной травы и кедра — он даже в душ не ходил. Помолчал, заглядывая в глаза, будто искал в них что-то, коснулся ладонью щеки и провёл большим пальцем по губам.

— Сколько бы я тебя ни трахал, мне будет мало. Понимаешь? Я буду в ярости от этого. И часто в плохом настроении… Однажды я убью тебя из-за того, что не смогу насытиться тобой… ты понимаешь, моя маленькая Несси? Я не нормальный, моя девочка… Я никогда на тебе не женюсь. И у нас никогда не будет детей. Потому что я убью и их. И бывают моменты, когда мне всё равно кого трахать… Ты понимаешь, Несси? Я ведь даже по улице не хожу больше двадцати шагов — только от дома до парковки…

— Никита…

— Беги от меня, Несси. Меня надо держать в клетке. И этот дом… — он чуть заметно качнул головой, — и есть моя клетка. Я сделал ошибку, когда привёз тебя сюда… Если бы трахнул тебя в пустой квартире на улице Ферман, как сотню других, я бы просто взял твой номер телефона и, может быть, позвонил бы когда-нибудь… чтобы трахнуть тебя ещё раз… И всё было бы как всегда… Понимаешь?.. А я привёз тебя в свою клетку. А все, кто здесь — самые дорогие мне люди… Несси. Здесь других не бывает. Я — пёс на короткой цепи… Просто бешеный пёс. И сам не знаю, когда порву тебя… Уходи, Несси. Маури о тебе позаботится…

Он отвернулся и вернулся за стол, делая вид, что меня нет в кабинете. Во мне бушевал ураган, кажется, он вывернул внутренности, перемешал в кашу с острыми осколками боли и обиды, гнева и невыносимой… любви. Мне не было его жаль.

Я злилась. Злилась до такой степени, что в висках пульсировало, сжались кулаки. Медведь? Вот этот мужчина, который отвернулся сейчас от меня, расписавшись в собственном бессилии — медведь? Да он… Он…

— Козёл! — выкрикнула я и подошла к его столу. — Распустил сопли! Тебя тут всего излюбили, избаловали в этой твоей… — я обернулась вокруг, потрясая руками, — клетке! — Меня колотило в гневном ознобе, я видела, как он смотрит потемневшим взглядом, дышит тяжело — и это выводило ещё больше. — Русские не сдаются! — прошипела, наклонившись к нему через стол, рывком смела с него всё в лицо Никиты и вышла из кабинета, громко хлопнув дверью.

Глава 13. Ничего невозможного нет

Кому нужна гордость, которая лишает того, что безумно необходимо?!

Чтобы понимать эту девчонку, мне нужны титры. На языке осела горечь от её реакции. Не знаю, чего я ждал, когда вот так вывалил на неё всё это, но правда — всегда голая и не всегда красивая. А моя так просто ужасная.

Я, наверное, ждал от Несси смятения и неловкости, ждал, что накинет на уродливую наготу моего откровения покрывало пустых слов…

Но меня не оставляло чувство, что она только что «разделась».

Перевёл взгляд с двери на пол, на разлетевшиеся документы и только теперь почувствовал, как онемели сжатые в кулаки пальцы. Острый край разломанной ручки врезался в ладонь. А казалось — в сердце. Оно билось о рёбра, металось, как ягуар в клетке, толкая броситься вслед за этой девчонкой.

Но я не мог себе это позволить. Я слишком порочен для Несси. Для неё я во всём слишком: стар, скучен, болен, ненормален… ограничен. Сейчас она злилась и не понимала, но оно к лучшему — быстрее забудет. Она просила отпустить — я отпускаю. И видел Бог, как мне этого не хотелось.

Я собрал с пола разбросанные документы и поднял сотовый. Набрал номер Николь.

— Да, Никита Германович, я как раз отправляю вам на почту несколько подходящих вариантов.

— Ок, сейчас посмотрю. Открой совместный счёт на меня и Тенесси Моори, отправь мне документы курьером.

— Хорошо, сейчас займусь.

Я завершил звонок и выдвинул сенсорную клавиатуру. Через минуту плазменный монитор почти во всю стену напротив стола загрузил сделанную Николь подборку дуплексов. Мне нужен был не в самом дорогом районе Манхеттена. Просматривал фотографии, читал описания и не мог отделаться от ощущения, что всё это смахивает на какую-то дешёвую драму.

Потому что Несси права. Я запер себя в комфортабельной клетке. Я — успешный бизнесмен, вошедший в первую пятёрку списка «Forbes» — сдался какой-то опухоли.

Что со мной не так?

Что я сейчас делал? Покупал Несси дом и переводил пять миллионов на счёт, выполняя условия нашего договора. Но я ведь ей всё отдам до цента, я ей весь Марс или Юпитер куплю и разобью там райские сады, если эта девчонка трахнет меня досуха, до пустоты в яйцах и вялого члена, не реагирующего на голую аппетитную девичью попу. Я ведь только научил Несси не стесняться себя.

Может быть, она и есть та самая «моя нимфоманка», о которой говорил Джейкоб? Нужно лишь научить её, всё попробовать, всё испытать…

Я заметался по кабинету, не понимая, что сделать сейчас… Она наверняка уже собралась, и вот-вот Маури увезёт её в гостиницу, потому что делать ей в той унылой конуре у стадиона «Янки» нечего, даже те несколько дней, пока не готовы документы на её дом — мой дар за то насилие…

И это воспоминание воткнулось в сердце ядовитым жалом. Я выскочил из кабинета. Маури встретился мне почти у её спальни.

— Отмени бронь. Она никуда не едет!

Я ворвался в её комнату и замкнул дверь — боялся, что выскользнет…

Она ещё была в халате, растерянная и такая трогательная. Я кипел от ярости на себя за глупую попытку прогнать её. Несси отшатнулась от меня, и я почти онемел, понимая, что она обижена и злится. И, похоже, боится меня в эту минуту. Но я не мог её отпустить.

Только прижав её к себе со всей силой, стал понемногу успокаиваться и понимать, что дико возбуждён. С ней рядом это происходило мгновенно, едва ноздрей касался её аромат.

Нам с ней нужно отменить этот глупый договор, потому что это оскорбительно для неё. Я эгоист. Слишком богатый, оберегающий себя от притязаний женщин эгоист. Меня никогда не волновали чувства тех, кого я трахал. Да и не было никогда этих чувств, и быть не могло.

Но Несси… Робкая и смелая, порочная и невинная, обычная и необыкновенная… Мой рай и ад. Моё седьмое небо и моя земля. Мой огонь, который не тушит даже лёд…

Нам нужно что-то делать с этим. Вместе. Я не понимал, что чувствовал. Почему она выводила из равновесия и почему возбуждение с ней какое-то другое — трепетное, задевающее что-то в сердце. И я не знал, что делать с этим. Что делать с Несси. Потому что так долго продолжаться не могло.

— Скажи, что мне делать, Несси?

Я крепко прижимал к себе девочку, касался губами её лба и висков, зарывался носом в её волосы и пьянел от их аромата. Как можно пахнуть так притягательно, что хотелось вдыхать Несси снова и снова, и надышаться ею просто невозможно? Она стала моим наркотиком, коксом, моей первой дозой, вызвала стойкую зависимость от себя, отбила аппетит и сон.

И сейчас, когда стояла в моих объятиях, так плотно и правильно, так уютно каждым изгибом соединившись со мной в одно целое, я дрожал от возбуждения и чего-то щемящего, чего-то, что побуждало уложить её на постель, раздеть и заласкать до изнеможения, подмять под себя её идеальное тело. Брать её и смотреть, как туманится взгляд, как приоткрывается рот и манит впиться в него, чувствовать, как она истекает негой и влагой, как пульсирует, снося разум и выдержку.

Я никого и никогда не хотел так, как эту девочку.

Несси, обвив мою шею руками, несколько секунд смотрела в глаза и неожиданно улыбнулась.

— Расслабляться и получать удовольствие. И не только от секса.

Она сделала всего одно движение прижатыми ко мне бёдрами, и я едва не лишился остатков самообладания. Тело обдало жаром звериной похоти, и я остатками разума неимоверными усилиями мысленно нырнул в ванну со льдом.

Я больше никогда не сорвусь с Несси.

Я больше никогда не сорвусь ни с кем.

И моему мозгу придётся подчиниться.

Я — не козёл. И не бешеный пёс.

Я — человек. Я всё могу.

Ничего невозможного нет.

Моя девочка тёрлась об меня, нежно мурча «Никита… хочу тебя», я собрал в кулак её волосы и потянул, откинув голову Несси назад. Посмотрел в её глаза — они просто ослепляли золотыми всполохами предвкушения. Девчонка развратно облизала губы и смешно сморщила носик, оскалившись белыми ровными зубками.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я чувствовал, что она освободила член из штанов и, будто бархатом, оглаживала его ладошкой. Но я смотрел в её глаза и задыхался от нестерпимого желания трахать грубо, от того, что сдерживал дикое побуждение насадить её на себя резко, до искр и слёз из глаз…

Сознание накрывало туманом, я балансировал на грани, но твёрдо решил не шагнуть в пелену.

Я медленно, превозмогая себя, осторожно ступал по канату над пропастью и откуда-то знал, что где-то есть конец опасного пути — другой край бездны. Нужно просто идти, держа баланс между желаниями и возможностями…

— Несси…

Я крепче сжал её волосы и сильнее запрокинул голову, жадно оглядывая хрупкую шею. Двигал бёдрами навстречу её ласке и потянул поясок халатика. Спустил шёлк с её плеч и сдавил оголившуюся грудь, нежно оглаживая пальцем большой твёрдый сосок.

Это было испытание моей выдержки. Я скользил членом в её ладошке и стонал, не отпуская её взгляд. Это что-то нереальное… для меня, после всех откровений и усилий над собой, глубоко интимное и очень много значившее.

— Несси…

Застонал и почувствовал, что дрожу от хлынувшего предвкушения, что уже не владею телом, плоть пульсировала в тугом кольце и ловила головкой ласковый пальчик. Несси, выгнувшись, держалась за мою шею, а я поддерживал её за талию — мы балансировали, рискуя сорваться и упасть, и я расставил ноги шире, уверенно держа себя и мою девочку, и будто трахал желанное лоно, а не мастурбировал её ладошкой.

И сладкая истома уже сконцентрировалась в яйцах, тягуче поплыла по члену, с каждым глубоким скользящим толчком поднимаясь выше по венам. И от этой горячей лавы в животе теплело и трепетало.

Отпустил волосы Несси, подхватил под талию и спину, она откинулась в моих руках, и я прижался яйцами к её паху и, не отрывая взгляда от её груди, быстро и сильно задвигал бёдрами, уже не контролируя толчки, собирая весь жар предвкушения на кончиках нервов, чувствуя, как он горячим мощным потоком рванулся, угрожая разнести в хлам и член, и меня самого.

— Несси…

Прохрипел пересохшим горлом и дрожал так сильно, что уже рисковал уронить девушку и упасть сам. Она встретила мой взгляд, приоткрыла рот и медленно повела языком от одного уголка к другому…

…и меня разбило в осколки, как хрустальный бокал, плеснувший щедро и густо тем, чем наполнен, и мир на секунду замер, сверкая яркими красками на острых гранях наслаждения. Я с хриплым стоном освободился от всего, что меня наполняло: спермы, страха сорваться и возбуждения… Хоть на минуту, но утолить голод похотливого зверя.

— Несси…

Я прижал её к себе, чувствуя, как по нашим животам стекает моё семя. Накрыл губы девчонки нежным благодарным поцелуем. И долго ласкал и терзал сладкий рот, отрывисто шепча её имя и слова благодарности.

И надо было бы унести её в ванную, но она так пылко отвечала и прижималась ко мне, что я не мог не усладить её желание.

Подхватил под попу и уложил на постель, снял с неё трусики и подмял под себя, сгребая в охапку и снова накрывая её губы поцелуем…

* * *

Я пронеслась до спальни, не чувствуя под ногами пол. В груди клокотало от обиды и злости, в глазах застыли слёзы. Хлопнула дверью комнаты и заметалась, не зная, как выплеснуть душившие меня эмоции.

Я не хотела уходить! Мне нужен этот зверь! Я не могла лишиться его из-за какой-то минуты мужской слабости!

О, флаг Америки!

Так высоко парить от наслаждения ночью и так больно рухнуть днём… Я рычала и глубоко отрывисто дышала, стараясь взять себя в руки. И не представляла, что делать. Гордо вскинуть голову и уйти? Кому нужна гордость, которая лишает того, что безумно необходимо?! Остаться? Но как? Это дом Никиты, я здесь никто.

Он привёз меня сюда трахать и дорого заплатил за это. И от этого всё совсем запуталось. Ну и трахал бы! Мне нравится, как он делает это! Всё, что он со мной делал, мне очень нравилось!

О, флаг Америки!

Да причём тут это?! Я просто люблю его! Этого ненасытного мужчину!

Может быть, во мне говорит сексуальный голод? Может быть, я уйду, и позже буду вспоминать Никиту с благодарностью за то, что примирил меня с собственным телом, за то, что узнала, какой мужчина мне нужен? Может быть, это не любовь? Наверное, все девчонки влюбляются в первого мужчину, перед кем раскрываются вот так, как раскрыл меня этот зверь? Может быть, это увлечённость?

Я села на кровать и уставилась в окно на Центральный парк. Потихоньку усмирила дыхание и прикрыла глаза, чтобы собраться с мыслями и решить, куда идти — в ту комнату у стадиона «Янки» я не вернусь.

В голову ещё не пришла ни одна мысль, когда дверь распахнулась, и в спальню ворвался Никита. Повернул ручку, запирая дверь, и я вскочила, когда он обернулся — его взгляд горел такой яростью, он рванул ко мне так решительно, что я пискнула, когда мужчина схватил меня и притянул к себе.

Он тяжело дышал и дрожал, и смотрел в глаза так дико, что душа обмерла и облилась кипятком. Никита сжал меня в руках и впечатал в себя.

Я обняла его, чувствуя, как он вдыхает запах моих волос и перестаёт дрожать.

Он всё ещё душил меня в объятиях, но касался губами лба и висков так нежно, что я поняла — он не убивать меня пришёл. Он был сильно возбуждён — я чувствовала его закаменевший член и прижалась к нему ещё плотнее, хотя это казалось невозможным.

— Скажи, что мне делать, Несси?

И так хотелось ответить: «Люби меня. Не прогоняй». Но я ещё сама не разобралась, люблю его по-настоящему или увлечена нашей страстью.

Я всего один день прожила в постоянном возбуждении, и это тянущее болезненное состояние выматывало: сердце терялось в ритме, воспалённая плоть горела так, что хотелось избавиться от трусиков и сесть в прохладную воду, болела голова, и уже казалось, что ни самый яростный, ни самый нежный секс не избавит от этого раздражающего состояния.

И так оно и было: я оседлала член Никиты и не испытала облегчения даже после оргазма. Хотелось рвать и метать, набрасываться на него и выть от вроде удовлетворённого, но какого-то больного ненормального возбуждения.

Меня трясло как в лихорадке, руки сами тянули мужчину на себя, лишь бы он трахал, и трахал, и трахал… лишь бы получить наслаждение, которое принесёт облегчение.

А он сказал «горю в этом аду уже много лет». И единственное правильное, что я могла сейчас ответить, это повторить его слова:

— Расслабляться и получать удовольствие…

Мне стоило всего лишь потереться о его твёрдую плоть, и он весь будто подобрался, как перед прыжком. Его зрачки расширились и лихорадочно заблестели, как в тот раз, когда она набросился на меня без ума и памяти.

Но я не боялась этого. Просто не отводила взгляда, и он будто держался за него и мой голос, когда я шептала его имя, лаская его плоть.

Каждый раз он реагировал на моё тихое «Никита», и я поняла, почему он требовал звать его, когда трахал меня: его имя — его якорь, так он помнит себя, и не проваливается в безумное насилие.

И Никита как очнулся, его глаза засветились синими огнями, осмысленно и жадно.

И показалось, что в этот момент он отдался в мои руки полностью… доверился… и отпустил себя…

* * *

Секс с Никитой — это американские горки обострившихся ощущений. Каждый раз он находил все новые точки на теле, прикосновение к которым выгибало меня мостиком или заставляло виться в его руках.

Каждый раз секс с Никитой был наполнен разным смыслом и оставлял богатую гамму новых эмоций. Всякий раз близость с ним становилась откровением, преодолением границ возможностей. Они уже не стискивали меня, заставляя стыдиться лишнего движения, они отодвигались, и скоро растворились совсем.

Невозможно стыдиться своего тела и своих желаний, когда мужчина не стесняется себя и искренне говорит, чего хочет, когда, наслаждаясь, настолько открыт, что заражаешься этим.

«Расскажи мне о своих эротических фантазиях. Я воплощу любые».

И он воплощал даже больше, чем я смела мечтать. Ещё недавно я отводила взгляд от его члена, а теперь не хотела выпускать его из лона, рук и рта. Я знала каждую венку, по которой вела языком, знала, как сводит Никиту с ума, когда я прижимаюсь приоткрытыми губами в головке и дразню её кончиком языка, пальцами скользя по набухшим венам.

У Никиты потрясающая гибкость и растяжка, он легко разводил согнутые в коленях ноги на шпагат, открываясь ласкам так вызывающе, что перехватывало дыхание.

Я полюбила его тело, мне нравилась его большая мошонка и гладкая кожа под ней, нравились его ягодицы и ямочки над ними, нравилась его спина и плоский живот, его широкие плечи и узкие бёдра, его длинные сильные ноги и аккуратные ступни, его красивые руки и сильная шея…

Я просто залипала, глядя на него, возбуждалась на ровном месте от одного его вида. Я дышала им и в любой удобный момент вкладывала себя в его руки и раздвигала ноги, чтобы утолить жар между ними и снова почувствовать его моим, а себя — его.

А он с таким упоением и удовольствием скользил кончиком языка в складках моей плоти, заставляя трепетать, умел так накрыть её горячим языком, что я ритмично двигалась бёдрами ему навстречу, вспыхивая, всхлипывая и прося «ещё… ещё…»

Отдаваясь ему, я становилась внутренне свободней и уверенней уже не только в постели. Это просто не передать словами, что чувствуешь, когда знаешь, что стоит попросить, и этот мощный, сбитый в монолит жёсткий мужчина окажется у ног и вознесёт на небеса одним только языком.

Он целовал вход в ждущее открытое для него лоно точно так же, как и рот, обхватывая нежно губами и дразня языком, посасывая и согревая дыханием, вторгаясь языком внутрь так, что я замирала и проваливалась в омут сладкой похоти. Я для себя назвала это «верхними» и «нижними» поцелуями, потому что Никите не было разницы, что целовать.

Поцелуй в губы теперь вызывали такой шквал эмоций и дикое возбуждение, что я сама сдёргивала с мужчины штаны и запрыгивала на руки, целуя его страстно и нежно, опускаясь на его член.

Мы занимались сексом везде и по-разному.

Он мог схватить меня на руки, перевернуть верх ногами, закинув мои коленки за плечи и забыться, снова и снова оглаживая нежные складки языком, втягивая их в рот и посасывая, доводил до безумия, заставляя молить, чтобы позволил кончить, и тогда брал в рот клитор и творил такое, что я забывала собственное имя и не видела ничего вокруг, трахая его рот, упираясь коленями в его спину и выпуская эмоции криками.

А потом я стала стягивать с него боксеры и делать с его членом то же самое, и кричали от невероятных оргазмов мы уже вдвоём, а потом валились на кровать и… я запрыгивала на него, или он брал меня, потому что не хватало чувства распирающей наполненности — мне, и тугих объятий члена — ему. И это уже был долгий насыщающий и успокаивающий, пусть совсем ненадолго, секс.

Мне безумно нравилось, когда Никита крепко сжимал меня в объятиях, подмяв под себя, и сосал мои соски, целовал и покусывал груди и шею, кусал и зализывал укусы. Я чувствовала себя очень желанной и любимой маленькой женщиной в сильных руках страстного зверя, не отпускавшего мой взгляд.

Казалось, что я для него такая вкусная, что он даже причмокивал от удовольствия. Никита шептал такие милые возбуждающие непристойности, просил описать мои ощущения и отпускал себя, срываясь в дикий жёсткий ритм, когда я стонала его имя, рычал и словно растекался от наслаждения и трепетал, и так проникновенно целовал меня и нежил, что хотелось плакать от щемящего чувства в груди.

И я плакала. А Никита улыбался и говорил, что такие слёзы — высший комплимент его мужскому эго.

Я приобретала от этого мужчины стойкую зависимость. Он едва касался меня взглядом, а я уже хотела его. Он лишь брал меня за руку, и я уже текла, изнемогая от возбуждения. Он целовал меня, а я задыхалась и пульсировала в его руках, как большое сердце, оживающее только с ним.

Никита стал источником моих чувств и эмоций, и он же впитывал их без остатка. Уже не существовало «он трахает меня» или «я трахаю его» — наша близость стала цельной.

С Никитой я испытывала совершенно нереальный оргазм от сквирта. Он готовил меня к нему не один день, будил и стимулировал точку G — железу Скина, и однажды я поняла, что без полного доверия это невозможно…

— Никита… отпусти, я… писать хочу, — просила я, изнывая от сильного возбуждения и боясь конфуза, когда мужчина лежал между моих ног и настойчиво массировал пальцами внутренние мышцы.

— Нет, моя девочка, не отпущу… расслабься… это обманчивое ощущение…

Он надавил сильнее и заиграл языком на головке клитора, и я почувствовала, как плотно сдавили мышцы лона его пальцы, будто стянулись узлом.

— Расслабься, маленькая… и ты улетишь в рай…

Он заскользил языком по складкам, не ослабляя напора, и я постаралась расслабиться… И растворилась в жаре, стремительно растёкшемся из-под его пальцев по всему телу, так, что я вспотела в одно мгновение и…

Меня просто порвало от мощнейшего долгого, как вечность, оргазма. Я кричала и плакала, а Никита не отпускал, и за первой волной быстро накатила вторая — ещё мощнее и дольше… а потом третья…

Мой мужчина сосал и лизал меня, сильно воздействуя на волшебную точку, и я кончала раз за разом, всхлипывая от бессилия и понимая, что, похоже, всё-таки чуть-чуть описалась.

И когда накатила уже не знала какая по счёту волна экстаза, нашла в себе силы подняться на локтях и увидела… как пульсирующими толчками изливаюсь белой жидкостью прямо на Никиту, его довольную улыбку. Рухнула в полном ошеломлении и растворилась в очередном оргазме.

Я раз за разом умирала и возрождалась, сгорала и восставала из пепла, тонула и выныривала, чтобы снова ухнуть с головой с горячий океан неземного удовольствия.

Когда Никита отпустил меня, я была вся влажная от пота и от секрета, что скупо, но выплёскивала на вершине каждого экстаза.

— Ты просто космос, Несси… — шептал мужчина, — ты так вкусно пахнешь… моя амброзия… мой грааль… моя женщина…

Он наследил поцелуями от самого клитора до шеи, прикусывая кожу и оставляя слабые засосы, надолго припав к соскам, сминая груди тёплыми пальцами. Накрыл рот глубоким поцелуем, и я почувствовала свой вкус на его языке, свой запах на его губах.

— Никита… ты что… пил меня? — я снова была ошеломлена.

— Ты же пьёшь мою сперму. А это твоя, твой сок, моя королева. Совсем скоро его станет больше… Теперь ты и внутри меня… — он целовал моё лицо и водил носом по волосам, вдыхая их аромат, а потом провёл кончиками растопыренных пальцев от лба до губ и будто заклеймил: — Я знаю тебя. Я вижу тебя. Я чувствую тебя.

Я повторила этот жест, потому что он был наполнен для меня таким же смыслом, и душа откликнулось на этот зов мурчанием.

С того раза сквирт стал желанным завершением нашей близости, когда Никита брал меня в попу. Он садился на постели на колени и усаживал меня на член к себе спиной, ласкал груди и клитор, распалял желание и начинал массировать волшебную железу.

И когда все мои внутренние мышцы невольно стягивались в предвкушении пика наслаждения, он кончал, впиваясь в моё плечо или шею, рыча и вскрикивая, а я хлестко и яростно насаживалась на член, то стискивая его внутри себя в предвестии новой волны, то отпуская, когда снова улетала в космос чувственной вселенной, и дарила неоднократный оргазм и своему мужчине.

После такого секса Никита становился спокойнее и улыбчивее и мог по несколько часов спокойно и сосредоточенно работать у себя в кабинете. А я в основном проводила время, переписываясь в фейсбуке со Стейрой и братом.

Родители ждали нас с Никитой, даже затеяли небольшой ремонт и на деньги, которые я переслала им, купили новую мебель в гостиную и мою комнату — чтобы поселить состоятельного гостя пусть не в дорогой, но приличной обстановке.

Всё, казалось бы, отлично, но всё обстояло именно так, как обещал Никита: он привёз меня трахать — и трахал. Лучше него вряд ли это кто-то сделал бы со мной, но, кроме секса, нас ничего не связывало.

Нам было вместе хорошо, но я всё яснее понимала, что ничего в жизни Никиты не изменилось, просто теперь ему даже ради секса выходить из своей клетки стало не нужно. Он консервативен в своих привычках, и удобно вписал меня в свой ритм жизни, в свой распорядок дня.

А я променяла мечту стать лучшим в мире парфюмером на эту клетку.

Я просто стала его любимой домашней зверушкой.

Глава 14. Я знаю тебя. Я вижу тебя. Я чувствую тебя

Все всегда заканчивается хорошо.

Если все закончилось плохо, значит это ещё не конец.

Несси — соня-засоня. Я каждое утро просыпался рядом с ней и любовался её расслабленными чертами лица, гладил, чуть касаясь пальцами, изгибы её обнажённого тела.

Теперь не было проблем, что делать с утренним стояком — я просто сгребал мою девочку в охапку, накрывая ладонью её грудь, утыкался носом в её волосы и водил членом по её лону, возбуждаясь ещё больше сам и возбуждая Несси.

Она потихоньку просыпалась и тёрлась попой о мой пах, елозила увлажнившейся плотью по члену, и я входил в неё со стоном удовольствия. Горячее после сна, разнеженное и расслабленное тело девушки в моих руках, податливое как пластилин, тугое и тёплое внутри…

Нереальный кайф! Я неторопливо трахал её, давая проснуться, оглаживал ласково, а Несси потягивалась в моих руках всем телом и, наконец, просыпалась. И тогда я её переворачивал на спину и накрывал собой…

Ммм, это сладкое мгновение, когда она раскрывается, раскидывая ножки в стороны, впуская меня с улыбкой и шёпотом «Я знаю тебя. Я вижу тебя. Я чувствую тебя», проводя кончиками растопыренных пальцев по моему лицу ото лба к губам. Это стало нашим ритуалом, и уже достаточно просто жеста — и сердце окутывало теплом и желанием баловать девочку.

Я целовал её, ещё ленивую и мягкую, и не мог оторваться от припухших соблазнительных губ, входил в неё плавными скользящими движениями, лаская членом её лоно, растягивая удовольствие ей и себе, наблюдая, как сначала загорались вместе с улыбкой золотые звёздочки в тёмных глазах, а потом улыбка менялась — манящий ротик приоткрывался, обнажая краешки зубов, а язычок скользил по губкам, и взгляд девушки становился таким томным и зовущим…

Её дыхание учащалось, она изгибалась в моих объятиях, подставляя себя ласкам, и я не обманывал её ожиданий. Она сама сжимала грудь и подставляла мне по очереди соски, и я втягивал их в рот вместе с тёмными ореолами и даже чуть больше, и тянул, как, наверное, младенец тянет молоко, гладил языком крупную черешенку и целовал нежные полукружья вместе с её пальчиками, а потом её шею, всё ещё не ускоряя плавное скольжение.

И Несси тянулась к клитору, ласкала себя, и взгляд её менялся — становился острым и хищным, бездонным с расширившимися зрачками, она двигалась навстречу, требуя большего, стонала, нежась и изнемогая, но я не торопился — мне нравилось наблюдать, как она раскрывалась, загоралась и маялась от возбуждения.

Я улыбался, как счастливый идиот, потому что каждое наше утро начиналось одинаково, и мне не надоедал мой нежный цветок, расцветавший каждое утро, моя орхидея, редкая, невозможно чарующая, красивая, нежная и сладкая.

Я поднимался на вытянутых руках, чтобы видеть её всю, любуюсь её точёным палисандровым телом, и Несси шире разводила согнутые ножки, прогибаясь в спине и поворачивая голову в сторону, открывая изящную шею.

Я сжимал все внутренние мышцы и смотрел на её клитор, торчавший и вздрагивавший — знал, что моя девочка будет теребить его и свои складки, её пальчики будут задевать член, а я буду ловить им эти прикосновения, ускоряя движения.

«Никита…» — стонала она и цеплялась ноготками в мои плечи, скользила ладошками по спине и сжимала ягодицы, задавая мне ритм, а потом, когда я трахал её, как она хотела, Несси поднималась на локтях и смотрела мне в глаза, часто соскальзывая взглядом туда, где соединялись наши тела, где собирался бархатный комок предвкушения, набирал силу и готовился расцвести утренним оргазмом.

Я упирался коленями в постель и делал первые глубокие твёрдые рывки, толкая девочку в подушки, выскальзывая, касаясь лишь краем головки её пульсировавшего входа, и снова с силой вбивался в неё всё резче и чаще, и быстрее…

Несси откидывалась и закрывала глаза, а я трахал её яростно, как любит она, как нравится мне — я нашёл свою женщину, которая не терпит меня, а горячо возбуждается от того, что я — ненасытный зверь.

Она упиралась ступнями в постель и жадно двигалась мне навстречу. Наши тела вбивались друг в друга с громкими сочными шлепками, моя девочка стонала уже бесконечно, срываясь на всхлипы, стягивая член внутри себя сжавшимися в предчувствии мышцами…

И кричала, содрогаясь, лаская клитор пальчиками — она кончала ярко, и я падал на неё, вдавливая в постель своим весом, хватал и сжимал её попу и рывками тянул на себя, насаживая и вдалбливаясь с глухими стонами.

Утром я могу кончить один раз, а Несси — два. Я уже хорошо знал её тело и его возможности, а она хорошо знала моё. И всё у нас теперь гармонично и вовремя, я по-прежнему постоянно голоден и возбуждён, но теперь это какой-то другой голод… аппетит… предвкушение кайфа от отложенного удовольствия.

Я знал, что моя вкусная девочка рядом, я мог съесть её в любое время, она не выходила у меня из головы, я думал о ней каждую секунду, даже если не думая о ней. Голод и возбуждение выматывали меня так же, но будто слаще и мягче.

И казалось, с этим можно жить. Если рядом она — моя маленькая женщина. Молоденькая, неспелая, но такая сочная и дарившая мечты сорвать и зрелый плод, узнать — какая она, чем я её наполняю.

Женщина — это нектар, настоянный на чувствах, что дарит ей мужчина, на соках, которыми истекает сама и впитывает от мужчины, на эмоциях, которые царят в её душе. Сладкие зрелые плоды женской любви наполнены счастьем, горькие — болью и разочарованием. Терпкие — мудростью и радостью, приправленными опытом. Чем мужчина наполняет свою женщину, то он и выпьет с её соком, такой плод и сорвёт.

Я вбивался в Несси со вкусом и страстью, яростно и немного больно, она снова загоралась, расслаблялась и обнимала меня за шею, притягивая к себе. Когда она начинала дрожать и всхлипывать, я резко менял ритм, вбиваясь на…

Раз. Раз. Раз.

…задерживаясь внутри на секунду, прижимаясь яйцами к её попе, и снова…

Раз. Раз. Раз.

…и моя маленькая женщина шептала «Никита…», я кусал её шею или ключицу, делая ещё рывок, и она расцветала новым оргазмом, раскрашивая его мазками стонов и криков.

И я отпускал себя, брал мой ритм, расслаблял мышцы и… кончал, вжимаясь в текущее горячее лоно девочки со всей силой, ёрзал в ней, вздрагивая и мгновенно потея от жара, разливавшегося от яиц по члену и окутывавшего меня до головы.

Я знаю тебя. Я вижу тебя. Я чувствую тебя.

* * *

Это утро началось не так. Я проснулся и, ещё не раскрыв глаза, потянулся к моей девочке, не почувствовав её рядом. Но простыня уже остыла. Сел на постели, посмотрев на торчащий от утренней эрекции член, и прислушался — в ванной тихо.

— Ну и что мне с тобой делать? — спросил у нагло просящей «завтрак» плоти. — Варианта ровно два: подрочить или найти Несси. Что выберем?

Я подсунул под спину подушки, устроился поудобнее, раздвинув согнутые ноги и закинув руку за голову, а второй поглаживал зверя в ожидании девочки — мало ли зачем вышла, она же знает, как проходит наше утро, сейчас вернётся…

Несси всё не возвращалась, а я уже возбудился от собственной ладони так, что нестерпимо хотелось кончить. Смочил слюной кончики пальцев и, сжимая в руке член и быстро мастурбируя, начал оглаживать головку слюной, закрыв глаза и представляя, что это губы моей девочки. Махровый пульсирующий шар оргазма прокатился по венам и расцвёл на краю плоти. Я растирал по ней сперму, ловя последние вспышки наслаждения.

— Всё-таки подрочил… Занятное начало дня.

Встал, собрав семя в ладонь, и пошёл в душ…

Несси нашлась… в кухне. В невиданном до этой минуты свободном красном платье выше колена с повязанным поверх кухонным фартуком. Не слишком, но громко играла весёлая музыка, а моя потеряшка вместе с Экеном что-то взбивала.

Ароматы витали просто возмутительные! Я почувствовал себя обделённым и вечно голодным оборванцем, попавшем на пир богов чревоугодия. Где, чёрт возьми, моя манная каша?!

У меня сегодня, похоже, необъявленный день самообслуживания. Я перегнулся через барную стойку и взял тарелку и ложку, развернул салфетку с какими-то цветочками — с появлением Несси в пентхаусе я стал замечать цветочки везде, хотя был уверен, что никогда раньше их не было — сунул уголок под горловину футболки, расправил на груди и сел перед пустой тарелкой с ложкой в руках.

Меня заметили не сразу. Несси с Экеном что-то делали, стоя ко мне спиной, и только когда моя девочка повернулась что-то взять в баре, увидела меня и от неожиданности вздрогнула. Я зажал ложку в руках и смотрел на неё серьёзно.

— Где моя каша? — спросил, чётко проговаривая слова и раздувая ноздри, как бык перед броском на тореадора, изображая праведный гнев за её побег из постели.

Экен повернулся на звук моего голоса, они с Несси переглянулись и прыснули смешком. Оба отвернулись, засуетились, что-то накладывая в высокую стеклянную вазочку на ножке и тихо переговариваясь с хитрыми улыбками. Потом Несси повернулась и поставила вазочку на мою пустую тарелку.

Выглядело это красиво. Пахло вкусно. Но на манную кашу совсем не походило. Наверное, я смотрел на то, что мне дали, как-то не так, потому что Несси хихикнула.

Экен налил что-то в высокий бокал и поставил его рядом со мной.

— Ваш завтрак, сэр Никита, — чопорно произнёс повар.

Я, пальнув в него из зениц, ковырнул воздушную массу с ломтиками манго и карамельным лимонным сиропом. Поднёс ложку ко рту и угрожающе посмотрел на обоих — если мой сбежавший «завтрак» лишит меня манной каши…

То, что попало в рот, растворилось на языке практически мгновенно. Набрал полную ложку нежной воздушной массы… Оттенки вкусов — манной каши, сыра, сливок, каштана — раскрывались неожиданно и многогранно. Так быстро я завтрак не съедал никогда. И когда вазочка опустела, взял бокал, сделал глоток…

В тот год мы не поехали отдыхать на острова, а перед первым классом на три недели в августе меня отправили в санаторий под сибирским городком.

«Кедровый» полностью оправдывал своё название — профилакторий расположился на краю обрыва в хвойном лесу: сосны, ели, лиственницы и необъятное море стройных красавцев кедров. Воздух после Москвы даже мне — тогда совсем ребёнку — показался таким упоительным, что им невозможно было надышаться. Таким прозрачным, что казалось, будто кто-то вытер пыль с глаз. Тихим, наполненным лишь шелестом ветерка, хрустом веток под ногами, фырками крыльев вспорхнувших из кустов птах, журчанием ручья с хрустальной сверкавшей на солнце ледяной водой…

Я любил сидеть на каменной площадке за детским спальным корпусом и смотреть на океан тайги, сизые бока гор, серебряную ленту быстрой речушки на дне невысокого обрыва. Замирал и ждал, что вот-вот выйдет из чащи пугливый олень, или медведь спустится ловить рыбу, или лиса на полянке станет ловить мышей… или из пещеры почти на вершине неприступной отвесной скалы вылетит огромный крылатый змей.

В меню моего «диетического стола» входило кедровое молоко с мёдом. Я забирал стеклянную бутылочку, по форме точь-в-точь как советские для кефира, убегал в сон-час от воспитателей на любимое место, откручивал полосатую крышечку и смаковал полюбившийся коктейль, мечтая полетать на драконе над необъятной сибирской тайгой…

Я ездил туда ещё три года, и каждый раз каким-то чудом менялся, превращался из агрессивного неуправляемого мальчишки в мечтательного спокойного ботаника, боявшегося осквернить священную тишину загадочного для меня мира…

…кедрового молока с мёдом и орешками, зажмурившись и чувствуя, как грудь распирает то ощущение чистоты и тихого счастья, спокойствия и умиротворённости, как тогда, когда сидел один почти на краю обрыва.

Тихо поставил опустевший бокал на стол, посмотрел на Экена и Несси. Сердце волновалось, перед глазами всё ещё стояли стволы красавцев кедров с каплями застывшей смолы, а под рукой я чувствовал не гладкость каменной столешницы, а неровную тёплую кору.

Почему мне вдруг стало так хорошо и спокойно, почему воздух стал чище и свежее, а краски ярче? Почему хотелось молчать, боясь спугнуть что-то, чего я ещё не осознал?

Несси смотрела на меня широко распахнутыми глазами пытливо и чуть встревоженно, а Экен просто забрал посуду, бросив на меня совершенно обычный взгляд, но… раздери меня сатир, если он каждой морщинкой не улыбался!

— Сэр, Никита… — вошёл в столовую Маури и будто споткнулся о тишину, добавил совсем уж тихо: — Джейк звонит…

* * *

— Набегался по лесам, бродяга? — с улыбкой спросил друга, не поздоровавшись.

Откинулся в кресле и закинул ноги на стол.

— Я бы дольше побегал, если б то был не просто лес, — хмыкнул Джейкоб. На заднем плане я услышал звук хлопнувшей дверцы автомобиля.

— Вот это поворот на нашем тракте… — я спустил ноги со стола, встал с кресла, подошёл к панораме и пронзил Нью-Йорк взглядом.

Небо исчерпало запас прочности, пропеклось и затлело пепельными тучами. Тени от них наползали на город, как огромные уродливые призраки, выползшие из океана, подгоняемые хлёсткими ударами ослепительных бичей сердитого погонщика.

Стена ливня сминала очертания города, размывала полотно пейзажа, размазывая рекламные огни на палитре апокалиптического экспрессиониста. Гром рокотал глухим рыком адского пса, спущенного с цепи, катился по улицам, ударялся о бока небоскрёбов, загоняя всё живое в прорехи-двери.

— Где ж тебя носило? — я адресовал реплику Джейку и ливню одновременно.

— Завтра вечерком увидимся. Извини, Ник, мне надо ещё пару звонков сделать до нашей встречи.

— Завтра я с тебя шкуру спущу, — зловеще пообещал другу и приоткрыл створку панорамы.

— Да забирай и носи на здоровье! — хохотнул он и отрубил звонок.

Бывают дни, когда всё не так. Когда просыпаешься за час до звонка будильника в выходной. Или когда на плиту убегает последний кофе и обжигает руку. Когда намылишь голову, а воду выключают на весь день, и ты опаздываешь на судьбоносную встречу. Когда брюки становятся тесны, а бумажник вместе с ключами от дома и последней сотней долларов вытаскивают из кармана. Когда никто не берёт трубку или некому позвонить.

Это хорошие дни. Когда хуже некуда, всегда происходит поворот к «лучше и быть не может». Это как самолёт выруливает на взлётную полосу, чтобы покорить высоту, так и госпожа Жизнь скидывает балласт ненужных людей, отменяет уже бесполезные встречи и обнуляет грехи.

В такие дни нужно просто заказать «стюардессе» шампанское, откинуть спинку кресла, взять в руки книгу, прочитать которую не находилось времени, или включить фильм, который давно хотелось посмотреть.

Самые плохие дни — это самые лучшие дни.

Бывают дни, когда всего понемножку. Когда чай в меру горяч и сладок, но на автобус опоздал всего на минуту. Когда потерял ключи от машины, и потому не попал в аварию. Когда опоздал на работу, а начальник задержался. Когда сгорел дом, но выиграл в лотерею миллион. Когда укусила собака, и влюбился в медсестру, которая поставила укол от бешенства.

Это обычные дни. Где-то на середине взлёта. И если хорошего больше, значит, самолёт всё ещё набирает высоту. Это дни восхождения на Олимп в храм госпожи Фортуны.

Бывают дни, когда всё получается. Автобус распахивает двери прямо перед тобой. Деловые встречи и подписанные контракты засыпают возможностями, как взбесившийся банкомат купюрами. Когда все собаки в намордниках, начальники в отпусках, а любимые рядом. Когда все берут трубку и рады тебя видеть, слышать и дать взаймы, хотя тебе не надо. Когда даже погода подчиняется твоим желаниям.

Это плохие дни. Это — дно. Это то самое «лучше и быть не может». Это — вершина Олимпа. Туда можно забраться, но невозможно удержаться — у богов нет любимчиков.

И тогда начинается обратный путь к «хуже некуда». Это пришла пора затишья. Это дни для сохранения достигнутого.

В такие дни каждый рывок — как выстрел в заснеженных горах. Хватит одного, чтобы накрыло лавиной, смело, смешало с грязью и погребло под слоем проблем из-за не вовремя принятых в панике решений.

Это дни тишины. Дни, когда спускаться надо осторожно, когда каждый вбитый крюк — гарантия безопасного спуска на комфортную для дыхания точку.

Всё движется по кругу и синусоиде, выписывая спираль жизни.

Я всегда скользил где-то посередине. Поднимался на запланированную высоту, брал свой триумфальный кубок и плавно скользил вниз до того плато с пещерой, что укрывала от схода лавины, вызванной не мной. Когда она сгребала с пути всё лишнее, я поднимался в пещеру выше, обосновывался и снова ловил восходящие потоки.

Я всегда чётко знал, какой наступил день. Всегда.

И вот сегодня у меня отобрали утренний трах и привычную манную кашу, но вернулись Джейк и дождь. А ещё кедровое молоко с мёдом.

Я никогда не пил его нигде, кроме того санатория. Кедровое молоко из стеклянной бутылочки с золотистой крышечкой стало моим личным экстази, прочно связанным с умиротворением, возможностью быть собой и мечтой полетать на драконе. Вспомнились слова Расса:

«…влияет на область мозга, запоминающую, что тебе приносило удовольствие… мозг запомнит кайфовый момент и обстоятельства… быть твоим якорем…»

Невидимый погонщик яростно хлестал по земле огненно-синей плёткой, подгоняя сумрачных псов. Раскатисто громыхали его шаги, с воем проносились по улицам и крышам мокрые тени адской своры.

Я захлопнул окно перед самым носом чудовища, и оно защёлкало зубами, сверкая короткими злыми вспышками фиолетовых глаз, отряхнулось, окатив стекло крупными грязными каплями, подстёгнутое пастухом, вскочило на крышу пентхауса и пронеслось, громко клацая когтями по стеклянному куполу бассейна и спортзала.

Я улыбался, будто в последний миг выскочил из личного ада. На секунду напротив панорамы замерла тень громадного лица, почти скрытого под капюшоном, в глубине которого мелькнула изогнутой молнией сиреневая улыбка.

Секунда — и лицо, затмившее панораму города, скользнуло дальше, оставив меня стоять в ошеломлении. Погонщик прогнал своих псов, умыв город, собрав жару и пыль с улиц, мостов и домов, будто прошёлся щётками с жёсткой щетиной.

Ещё слышны были удары огненных плетей и раскатистый вой призрачных монстров, но уже разорванные громом и молниями пепельные тучи пропускали в прорехи косые лучи солнца, сначала узкие, как на детском рисунке, но уверенно растягивавшие мокрую истлевшую ткань серых облаков.

Манхеттен засиял огранённым опалом с бликами неоновых огней, и миллионы раз отразился каждой гранью в мокрых следах погонщика…

* * *

— Мне кажется, ему понравилось, — повернулась я к Экену, когда Никита молча вышел из столовой.

Мужчина выкладывал на блюдо большие пышные сырники с разными начинками: пюре из хурмы, варёной сгущёнки, мандариновым джемом, дольками киви с пластиком сыра, ветчиной… Мы с Маури уселись за барную стойку позавтракать. Я налила себе обычного молока.

— Тенни, я в этом абсолютно уверен, — улыбнулся повар, наполнив чашечку взбитой с ореховой пастой сметаной. — Но всё же обычную манную кашу он ещё попросит.

— Почему он её так любит?

— Скорее, напоминает себе… — мужчина тяжело вздохнул и закончил.

Я не понимала, о чём речь, но понимала, что в этом доме говорить об этом не принято. Перевела взгляд на Маури, он разломил вилкой пышный сырник и весело спросил Экена:

— Вот скажи, старый пень, как ты будешь готовить, если Нью-Йорк обесточат?

— С чего его должны обесточить? — устроился шеф-повар на высоком стуле и сделал глоток кофе.

— Ну а всё-таки? — не отставал дворецкий, с аппетитом поедая завтрак. — Вот смотри: электронные книги почти вытеснили бумажные…

— Электричество пока не вытеснили ничем, — Экен воспользовался заминкой, пока Маури запивал еду чаем, — и хороший повар сможет приготовить пищу на костре не хуже, может, даже лучше.

— Мисс Несси, скажите, а есть источник информации лучше, чем Британская энциклопедия? Её уже чем-то заменили? — лукаво смотрел на меня дворецкий.

В столовой внезапно потемнело, над островом раскатился гром небесных ударов, будто кто ударял кремень о кремень, отчего молнии с треском сыпались на землю, как сухие ветки с дерева из-под топора лесоруба. Экен засмеялся и, хитро подмигнув, спросил друга:

— Наконец, доставили погоду от твоего шамана?

Маури засмеялся и посмотрел на меня:

— Где бы нам найти рецепт борща, мисс Несси?

— Теперь всё спрашивают у Google и Yahoo, в сети есть вся информация, даже Британская энциклопедия, — ответила я на его вопрос. — А борщ… Мне кажется, Экен знает его рецепт? — Мужчины переглянулись, мне показалось, они разговаривали без слов. — Но вы же ведь хотите, чтобы я нашла что-то другое, так?

Экен сделал большой глоток кофе, а Маури неопределённо дёрнул плечом:

— Спросите у Википедии, мисс Несси. Может быть, она лучше ответит на ваш вопрос.

Глава 15. Всё дело — в голове

А сильные люди ломаются тихо, с улыбкой на бледном лице…[14]

Я вернулась в комнату, сдёрнула постельное бельё — теперь приходилось менять его каждый день, потому что утром оно пахло потом и сексом, а я и Никита — в этом мы сошлись — любим свежую постель. Застелила снова белоснежный комплект, накрыла покрывалом и завалилась поперёк кровати с ноутбуком, выключила кондиционер и открыла стартовую страницу Google.

После завтрака Никита несколько часов работал в своём кабинете, и отвлекать его — плохая идея. Я раз вошла, он обсуждал по телефону поставки какого-то оборудования, даже не посмотрел на меня, встал, подошёл, не прекращая разговора таким беспрекословным тоном, что по коже побежали мурашки, взял меня за локоть, вывел из кабинета и закрыл за мной дверь. Больше я так не дерзила.

Но сегодня он появился в спальне, не прошло и полутора часов после завтрака. Я уже хотела захлопнуть крышку ноутбука — догадывалась, чего хотел Никита, но он устроился рядом и заглянул, чем я интересуюсь. Вот так просто лёг на живот рядом со мной, плечо к плечу, и без всяких попыток и, по-моему, даже мыслей о том, чтобы, как обычно, прикоснуться лаской, лёг и усмехнулся:

— Я бы не очень доверял этому сайту. Это неофициальные данные, я не предоставлял никому эту информацию. Есть гораздо более достоверные источники, если хочешь что-то узнать обо мне.

Я повернулась, и наши взгляды встретились. Впервые я видела совершенно спокойного, не озабоченного сексом Никиту. Это будто был и не он.

— Например? — поинтересовалась, пытаясь разглядеть в его глазах привычную лихорадочность. Но его глаза светились мягким уютным теплом.

Синие глаза светились теплом… Я не могла даже себе объяснить, что было не так. Но у меня рядом с ним сработал рефлекс — я хотела его руки на своём теле, его губы и жадный голодный взгляд. Никита перевернулся на спину и заложил руки за голову, лёгкая улыбка тронула его губы.

— Например, я, — он повернул ко мне голову и ободряюще улыбнулся, — спрашивай.

Очень хотелось спросить, что случилось, почему он… не возбуждён. Но стоило ли лишать его этого умиротворения? Расслабленности и, очевидно, хорошего настроения.

— Я даже не знаю… Здесь написано, что отец привёз тебя в Соединённые Штаты подростком. Тебе, наверное, было трудно?

Никита чуть прищурился, взгляд его пронзил насквозь не только меня, но и время и пространство. Помолчал, будто решаясь на прыжок с высоты, и вдруг одним рывком сел на постели, вскочил, подтащил меня за ноги… Я подумала, что разговоры закончились, всё вернулось, но он схватил меня, перекинул через плечо и вышел из комнаты.

Впервые мы поднялись на второй этаж. Я не чувствовала себя в достаточное мере свободно в его огромном пентхаусе, и мои передвижения ограничивались спальней, малой гостиной, столовой и коридором вдоль панорамных окон до кабинета.

Даже этого было много и мало одновременно. Много — потому что мне нечем было заняться даже в этом пространстве. И мало — потому что мне как раз и не хватало пространства, чтобы заняться тем, чем я хотела бы.

На второй этаж вели две лестницы: одна из холла, вторая — из большой гостиной. По ней Никита и принёс меня и опустил на мягкое сизое покрытие пола. Лестница вела выше, наверное, в зону отдыха, где мы однажды отдыхали, но в прошлый раз мы поднимались по другой лестнице, она, минуя жилую часть второго этажа, выводит сразу на верхние ярусы: спортивный — с бассейном, тренажёрным залом и теннисным кортом, и на открытую небу зону отдыха с зимним садом и барбекю.

Мы стояли в небольшом холле — квадратном помещении с камином и выходом на просторную террасу, образованном соединением двух широких коридоров, расходившихся под прямым углом.

Здесь царила совершенно другая атмосфера: не было оттенков белого и излишне свободного пространства. Кожаная низкая мебель, ковёр с длинным ворсом, под стеклом на стене — три явно уникальных меча. Задрапированные тяжёлыми занавесями углы, стойка с цветами во всю длину дивана за его спинкой и два раскидистых деревца у подлокотников создавали подобие живой беседки. Вместо кофейного необычный столик — неровная стопка книг-ящичков, а «обложка» самой большой верхней служит столешницей. И над всем этим низко висит факельная люстра. Все в коричневых и бордовых тонах, натуральная кожа и дерево, кованые детали — брутально и очень стильно.

Мне хотелось выйти на террасу, но Никита потянул меня вглубь одного из коридоров.

— Потом посмотришь, я хочу показать тебе кое-что.

Он вёл меня за руку, как маленькую девочку. Коридор заканчивался стеклянной дверью, за которой тоже видно было ограждение террасы и пара кресел, но мы не дошли до неё — мужчина открыл широкую дверь в ту часть этажа, что частично нависала над большой гостиной.

Мы оказались в комнате, явно предназначенной для подростка. Стены под кирпич с граффити, массивная мебель из натурального, покрытого воском дерева, кованые ножки и светильники, кресла-мешки, стеллаж с узкими полочками, на нём виниловые пластинки, спортивные кубки, футбольный мяч с автографами, модели раритетных американских машин. Над кожаным диваном, перед которым лежала шкура зебры, на стене множество старых вывесок, указателей с облупившейся краской и обломанными краями. Вместо столика — доска для сёрфинга. Панорамное окно закрыто грубыми шторами, будто проштампованными гигантскими печатями. Эта комната оказалась средней — из неё в кабинет вела широкая арка, а в стене напротив неё закрытая дверь.

Никита провёл меня в кабинет. Здесь всё дышало морем и приключениями, солью и дождём, мокрой землёй и раскалённым камнем, и снова кожей. Стены — под крупный камень с брёвнами, вместо картины — роза ветров, пол — настоящая карта мира, выполненная в бежево-коричневых тонах. Я ещё не успела поднять глаза на необычный стол, как Никита отвлёк меня:

— Подожди, не проходи. Смотри… — Он коснулся стены у входа, и карта изменила масштаб, приблизив Австралию, потом Евразию, Африку… — Сначала здесь была игровая комната, я со школьными приятелями играл тут в пиратов. Вон и штурвал, и колокол ещё живы, — качнул он головой на стену слева.

Я увидела там и канаты толщиной с мою руку, и верёвочную лестницу, и гамак почти под потолком. И, наконец, разглядела мебель: письменный стол и маленький столик, небольшой диванчик, шкаф и комод — всё стилизовано под самые настоящие чемоданы, разноцветные, разновеликие и разноформенные, со старомодными застёжками и ручками, крупными грубыми стежками и огромными молниями. В углу у окна, задрапированного чем-то вроде рыболовной сети и мешковины с пропечатанной картой острова сокровищ, стоял мощный телескоп с медным корпусом. Свет здесь был ещё необычнее: на шнурах разной длины висели очень близко друг к другу каплеобразные маленькие лампочки, и, навскидку, было их около тысячи, если не больше.

— Программа управляет цветом и очерёдностью включения. Можно выбрать звёздное небо или северное сияние, или дождь. Когда темно, хорошо видно. Если захочешь, придём сюда ночью.

— Хочу! Я даже представить не смогла бы, что можно так оформить комнату!

— Когда у родителя нет на тебя времени, появляются вот такие комнаты. Это далеко не первый дизайн. Просто я потом вырос из всего этого и перешёл в другую часть этажа. Здесь ещё два таких блока: один отца, второй мой. Пойдём, покажу тебе, что хотел.

Никита взял меня за руку и повёл к закрытой двери.

Эта комната отличалась от холла и двух комнат до этого.

На стенах простые светлые обои с выбитым серым рисунком. Пол — выбеленный дуб, застланный серым ковром с ненавязчивым светлым в тон доскам орнаментом. Неширокая кровать с низким изголовьем, прикроватный столик рядом, небольшая стенка с зеркальной дверцей, комод и кресло с деревянными ножками и подлокотниками — вот и вся мебель того же молочно-белого цвета с цинково-серыми поверхностями и металлической фурнитурой под старинное чернёное серебро. Тонкая занавеска, прозрачная, будто её и нет, с тонкими прошитыми вертикальными штрихами, будто идёт дождь, и плотные серые портьеры. Кровать застелена покрывалом из такой же ткани, на ней и на кресле подушки из комбинации всё того же молочно-белого и серого текстиля. Над комодом — написанный углём чёрно-белый портрет какой-то старой женщины с аккуратно прибранными волосами, приятным лицом и грустной улыбкой. А на прикроватном столике рядом с настольной лампой под старину — под стать фурнитуре — в такой же металлической под старое серебро рамке фотография девушки лет семнадцати.

Эта комната совсем не подходила мальчишке. Это однозначно комната женщины элегантного возраста с хорошим вкусом. Не хватало лишь мелочей, которые оживили бы её, раскрыли индивидуальность хозяйки.

Я бы хотела такую же. Здесь уютно, но как-то тоскливо. Я разглядывала простую, но гармоничную обстановку, а Никита лёг на кровать. Остановилась напротив портрета.

— Это моя бабушка, мать отца. Валентина Семёновна. Единственный человек, кто меня любил. Эта её комната. Точнее, копия той, в которой она жила в нашем московском доме. Меня воспитывала она и молодая гувернантка — хорошая девушка, но легкомысленная. Её больше интересовали собственные любовные романы, а не я. Но тогда мне это было только на руку…

Я посмотрела на фотографию девушки, Никита повернулся, проследив за моим взглядом, и взял рамку в руку.

— Нет, это не она. Это Аня, моя первая… — он помолчал, нахмурился, задумавшись, и продолжил: —…привязанность. Я спустя много лет понял, что если бы не она, я бы, наверное, спятил или попал за решётку.

— Почему?

— Потому что в тринадцать лет я не умел справляться с похотью, и она была той, кого я трахал. Меня дико возбуждали и одноклассницы, девчонки и старше, и младше. Даже женщины — учителя… Даже мать. Больше всего на свете я хотел трахнуть свою мать. Я её любил и ненавидел. Любил просто по умолчанию, а ненавидел за то, что она изменяет отцу. И ненавидел отца за то, что его никогда не было дома, и он не видел, что она творила. Она от меня всегда откупалась. Ей было не до меня. Светские тусовки, любовник, подруги, бутики… Она была красивой женщиной, любила быть в центре внимания, а отец ей этого не давал, полностью ушёл в работу. Он делал бизнес. И тоже откупался от меня. Всё, что у меня есть — это его бизнес. Не я всё это… — Никита сделал рукой широкий жест, — заработал, и мне на всё это плевать. Это зарабатывал отец, чтобы оставить мне — единственному наследнику — крупную устойчивую империю, но он не умел быть отцом, и всё отдал мне, чтобы откупиться в очередной раз… десять лет назад. Только все эти миллиарды долларов, которых становится только больше, все эти тысячи клиник мне не нужны. У меня есть только «Аппалачи» — научный центр с главным направлением — исследование человеческого мозга. Вся моя жизнь, Несси, это поиски способа перестать хотеть трахаться. Я собирался сделать себе химическую кастрацию, но это только усугубило бы всё. Всё дело — в голове. Я мог стать убийцей, сублимировать невозможность получить оргазм в удовольствие от издевательств, например…

Мне не хотелось, чтобы он говорил на эту тему. Я даже повернуться к нему не могла, так и стояла, цепляясь взглядом за грустную улыбку его бабушки. Это очень страшно — когда тебе вот так открывают душу, а в ней… ад. Такое пекло и такие испытания…

Меня затрясло, я не могла справиться с этой дрожью. И понимала, что Никита хотел поговорить об этом, ему это необходимо. Ему нужен кто-то, кто выслушает, он не хотел быть один, а мне до такой степени тяжело слушать это… В тринадцать лет он хотел девочек младше и собственную мать… Как он жил с этим? Как это вынесла детская психика?

Клетка. Он заковал себя в клетку, потому что…

О, флаг Америки!.. А я ему «русские не сдаются»… «избаловали и излюбили»…

Всё, что он сказал тогда в кабинете, теперь выглядело совершенно иначе. Стало по-настоящему страшно. Когда он насиловал меня, ведь всё могло кончиться не так, не обойтись укусом. И потом, после ссоры в кабинете, когда он влетел в спальню… я вела себя так самонадеянно…

О, флаг Америки… Чего ему стоило не порвать меня в клочки?!

— Но ты ведь занимаешься бизнесом… — я хотела уйти от опасной темы, но это была напрасная попытка.

— Пока жив отец. Я никогда не был лидером по натуре. Мальчика должен воспитывать мужчина, а мне пришлось кроить и лепить себя самому. Ещё меня лепил Маури. Он многое рассказывал мне о жизни, давал ориентиры, всегда слушал и был на моей стороне, что бы я ни творил. Таким должен быть отец.

Никита встал и подошёл ко мне, положил руки мне на плечи и повёл носом по волосам, вдыхая их аромат. И продолжил уже тихо:

— Моя бабушка умерла от рака мозга. У меня в мозге живёт неоперабельная опухоль. Доброкачественная, но она наделала много дел в моей голове. Мне не нужны дети, Несси. Ты теперь понимаешь, что не только потому, что рядом со мной им небезопасно? Я слишком хорошо знаю, как с этим жить… Я не сдаюсь, моя маленькая, но я и не побеждаю. Маури стал мне вместо отца, Рассел вместо брата, которого мне не хватало. Они любят меня — ты права. А больше никто…

Я повернулась к нему, сердце сдавило так больно, что дышать стало невозможно, слезы застыли в глазах. Смотрела сквозь них в его лицо, такое серьёзное и… другое. Он сегодня сам другой. По-прежнему опасный, но теперь открытый и понятный. Мужчина, которого я назвала козлом дважды. И дважды он согласился с этим.

Но ведь он думал не только о себе. Об отце, который от него откупился, а он продолжает поддерживать его бизнес. О детях, которых не будет, потому что не хочет сломать жизнь ещё и им своей наследственностью. О женщинах, с которыми обходится грубо, потому что — парадокс — не хотел им навредить и потому не давал шанса на отношения с ним.

Теперь понятно, почему он не выходит в свет и не ходит по улицам. И не пытается обезопасить себя телохранителями. И почему ему было плевать, даже если бы я болела СПИДом — он бы всё равно занялся сексом со мной в туалете в кафе и спокойно бы умирал в ожидании избавления от вечного выматывающего возбуждения.

Я с ужасом поняла, что застрели его из-за миллиардов, которые ему не нужны, он умрёт со счастливой улыбкой на лице…

Крупные слёзы скатились по щекам, я замотала головой:

— Неправда… Я люблю тебя!..

Он усмехнулся и притянул меня к себе. Обнял, уткнувшись в волосы носом, и с тоской сказал:

— Просто я у тебя первый, моя маленькая. Ты не меня любишь, а учишься любить себя. Иди сюда… — Он подвёл меня к окну. Центральный парк Нью-Йорка раскинулся внизу во всей красе. Море деревьев, зелёные лужайки, пруд… — Вот с такой же высоты я смотрел на сибирскую тайгу, мечтал полетать на драконе и пил кедровое молоко с мёдом… и был настоящим. Откуда ты узнала, Несси?

Он просто стоял рядом и держал меня за руку, смотрел на парк, но видел, наверное, не его. И, наверное, сейчас… сегодня… он тоже был настоящим.

— Я хотела изменить что-нибудь в твоей жизни. Приготовить тебе завтрак сама… не кашу. Экен сказал, что ты ешь её уже много лет и не соглашался это менять. А Маури…

Никита усмехнулся.

— Маури… Да, кроме него, никто и не мог… Только он знает обо мне всё… И научил всему, чему должен был учить отец… Но, маленькая моя, — он повернулся ко мне, я с трудом смогла встретить его взгляд, — оставь мне мою кашу. Мне такую готовила бабушка… И ты можешь уйти. Я уже всё подготовил. Пойдём…

Он вывел меня из комнаты, закрыл дверь, и мы спустились в его кабинет. Он усадил меня на кожаный диван, включил огромный экран и отошёл к столу. Вернулся через минуту с какими-то документами и опустился рядом.

— Это твой дом…

Никита включил видео, и я потеряла дар речи.    Трёхэтажный браунстоун с цокольным этажом, архитектура начала 19-го века из коричневого песчаника в стиле      боз-ар[15] в квартале Гринвич-Виллидж, уютно расположенного между Гудзоном, Вашингтон-парком и Бродвеем. Там жили Иосиф Бродский, Марк Твен и Оскар Уайльд, Эдгар По и О’Генри, там написал «Американскую трагедию» Теодор Драйзер… Здесь живут Ума Турман и Сара Джессика Паркер…

Я не успела осознать всё это, а Никита уже переместил изображение на следующее крыльцо и ошарашил снова:

— …А это для твоих родителей и брата. Внутри… сейчас покажу… сделали дверь, чтобы не ходить друг к другу по улице…

Никита листал фотографии, включал видео… Я смотрела на внутренний дворик и террасу, рассматривала обстановку внутри, но ничего из увиденного не задерживалось в памяти, она замещала всё это другим воспоминанием: как я, приехав на Манхеттен, гуляла по красивым уютным улочкам этого эпицентра интеллектуальной и культурной истории Америки и остального мира, и строила планы однажды поселиться здесь — среди знаменитостей, для которых мечтала создавать индивидуальные парфюмерные линии.

Никита положил мне на колени документы, и сквозь ошеломление, от которого заложило уши, я услышала:

— …документы на твою недвижимость. Осталось привезти твоих родителей и брата…

— Но… Никита… Это слишком… — я не могла найти слов.

— Это самое подходящее для тебя место, — перебил он. — Я завтра уеду на весь вечер, вы с Маури сможете поехать туда. Ты можешь жить там, Несси, мы можем просто встречаться, как ты и хотела…

— Тебе нравится со мной, Несси. Почему ты ищешь причины убежать?

— Я не игрушка!

— Не игрушка. Ты — моя девочка. Разве я тебя не удовлетворяю?

— Я боюсь.

— Чего?

— Тебя… Я хочу жить дома… Мы же можем просто встречаться, как все…

А я теперь искала причину остаться с ним. Она была — единственная правдивая и настоящая: я люблю его. Но он не поверил.

— Просто я у тебя первый, моя маленькая. Ты не меня любишь, а учишься любить себя…

— Я не возьму! Это ни в какие рамки…

— А они тебе нужны? Эти рамки? — его голос прозвучал жёстко, хоть и с насмешкой и долей раздражения. — Брось, Несси. Мне казалось, я несколько минут назад тебе всё объяснил…

…теперь ему даже ради секса выходить из своей клетки стало не нужно. Он удобно вписал меня в свой ритм жизни, в свой распорядок дня. А я сама променяла мечту стать лучшим в мире парфюмером на эту клетку. Я просто стала его любимой домашней зверушкой…

И теперь меня выпускают на волю. В благоустроенный охраняемый заповедник с сытой жизнью, а я…

— Как я это объясню родителям?! — О, флаг Америки! Что я несу?! Причём тут вообще родители?! Он откупается от меня! Никита от меня откупается, потому что все откупались от него! Он не привык иначе! Его не научили! — Я тебе уже надоела? Как ты и говорил, да?

— Да. Поэтому и пять миллионов тоже уже лежат на твоём счету, — он положил ладонь на документы на моих коленях.

— Я не способен на постоянные отношения… Верну твою почку, когда ты мне надоешь. И дам денег, сколько ты попросишь. Сколько ты хочешь, Несси?

— Миллион.

— Хорошо.

— Два!

— Или три?

— Пять.

— Семь?

— Нет, пять.

— Почему пять?

— Нравится это цифра.

— Хорошо. Пять миллионов за твою почку и клитор. Двести тысяч, страховку и оплату лечения чего там найдёт Расс — получишь сегодня. Пять миллионов, когда надоешь мне.

У меня перед глазами полетели чёрные мушки, голова закружилась, я схватилась за виски и закрыла глаза, стараясь взять себя в руки.

— Я тебе уже надоела? Как ты и говорил, да?

— Да…

— …до обеда вылетаем в деловую поездку, — прорвал пелену ошеломления голос Никиты, — завершится она в твоём городе — я планировал сразу забрать твою семью…

Он говорил что-то ещё, спокойным уверенным деловым тоном, как, наверное, разговаривает с теми, кто работает на него — чётко ставит задачи, назначает сроки и ждёт точного выполнения, а я лихорадочно искали причины остаться… и не находила, кроме всё той же.

— …тебя ждут в лаборатории «Demeter» через три дня после возвращения…

— Что?

Слишком много всего за один день, я просто не воспринимала всё это. Это какое-то… запределье.

Никита вздохнул.

— По-моему, ты слушала меня через раз, — он положил ладонь на моё колено и немного сжал его, фиксируя внимание на себе. — Девочка моя маленькая… Я читал твою страницу на Фейсбуке. Ты станешь самым знаменитым парфюмером. И самым молодым…

Он провёл кончиками растопыренной пятерни по моему лицу ото лба до губ.

Я знаю тебя. Я вижу тебя. Я чувствую тебя…

Глава 16. Больше знаешь — крепче мстишь

Дело всей жизни

Я могла отказаться от пяти миллионов и дома, но я не могла отказаться от Никиты и «Demeter». Потому что дом и деньги — это мелочи. Они лишь облегчают жизнь, позволяют исполнить мечту. А настоящие мечты — они всегда запредельны. Они всегда исполняются в сердце. Их не измерить дюймами и не оценить долларами. Они измеряются другими мерами: счастливыми улыбками, гордостью за себя, радостью, переполняющей сердце…

Сколько той радости вмещается в сердце? Сколько той гордости светится в глазах? А сколько того счастья надо, чтобы понять, что мечта сбылась?

И кто исполняет эти мечты? Санта Клаус? Зубная фея? Эльфы или гномы?

Или Никита?

Я и подумать не могла, что могут быть такие люди. Глубокие. Противоречивые. Ненормальные абсолютно во всём. Многогранные. Редкие самобытные алмазы с острыми режущими гранями и тёплыми поверхностями, невероятно дорогие, но равнодушные к своей цене, завладевающие сердцами, хоть и холодные, сверкающие, но предпочитающие свою бархатную коробочку в надёжном сейфе. Люди, которые переворачивают твою реальность, меняют твой внутренний мир, так что кажется, сам окружающий мир меняется под тебя. Для тебя. И уже ничего невозможного нет.

Это Никита.

Лишённый отцовской руки, но преданный ему сын. Лишённый в детстве любви матери мужчина, бережно хранящий память о женщинах, что были рядом в трудную пору. На первый взгляд — циничный эгоист, но внимательный к людям человек, заботливый, добрый и щедрый. Бесконечно одинокий, искренне считающий своей семьёй окружающих, любящих его людей: Расса, Маури, Экена.

Невероятно сексуальный и неповторимый открытый любовник. Консервативный, нетребовательный и простой в быту, но изыскатель, посвятивший жизнь науке и медицине, бизнесмен с мировым именем, способный на нетривиальные решения поставленных перед собой задач.

Он вынужден трахаться, чтобы выжить, не сойти с ума, не навредить окружающим. Его жизнь — ад, полный похоти, боли, фобий и неприятия такого себя. И он посвятил её поискам способа не хотеть. Обуздать. Испытать тишину в желаниях. Сделать паузу в бесконечной гонке за сексом.

Секс — им всю жизнь занимается каждый, это — единственное всегда приятное дело.

Дело всей жизни. Каждого. Но не его.

Дело всей жизни Никиты — избежать секса.

Замкнутый круг.

Провальная затея. Противоестественная. Он не победит в этой борьбе с собой и самой природой. Но он не сдаётся.

Его обеспеченная миллиардами долларов жизнь полна лишений и ограничений. Для него — человека, для которого ничего невозможного нет, невозможны простые вещи: любовь, семья, дети… То, что не измерить дюймами и не оценить долларами. То, что измеряется другими мерами: счастливыми улыбками, гордостью за себя, радостью, переполняющей сердце…

Конечно, я не отказалась от дома и денег. Это всего лишь весло для лодки, чтобы выплыть. Это просто лопата — откопать свой клад. Это просто тряпка — смыть грязь и навести порядок в жизни. Кто отказывается от инструмента?

Лишь те, кто подменяет мечту деньгами. Кому счёт в банке важнее наполненности в сердце. Тот, что измеряет мечту математикой, а не душой.

Снова пошёл дождь. Мелкий, нудный, тихий.

И так же холодно и тоскливо моросило у меня на душе.

Я думала, всё уже вошло в колею, строила планы разжать прутья его клетки и вытащить его на белый свет. Не быстро и не легко, но надеялась, что у меня получится. А Никита, оказалось, всё это время готовил почву для нашего расставания. Неужели то, что я видела в его глазах, мне просто показалось?

У меня опустились руки. Бороться за любовь можно с соперницами. С обстоятельствами. Но нельзя бороться за любовь с тем, кого любишь. Или я просто так располовинена… раздавлена… растеряна… и не понимаю, что мне теперь делать…

* * *

Всё сделал через жопу, хоть и от чистого сердца. Но с Несси по-другому и не получилось бы.

Есть женщины, опустошающие всё: время, бумажник, терпение, холодильник, жизнь… У таких ни стыда, ни совести — ничего лишнего. Они всегда в гармонии с собой и чужим кошельком. С ними всё просто: отымел со всем непотребством, отсыпал на новый айпонт денег — и не надо печалиться.

А есть женщины, наполняющие собой сердце, мысли, желания, сны, душу… Им можно отдать все богатства мира, наделить всеми возможными статусами и привилегиями, а они и не заметят этого. Им важно то, чем наполняешь в ответ их мысли, душу, сердце и сны.

Такая — Несси. Я последние дни ломал голову, как ей преподнести этот дом и «неразменную монету», чтобы не оскорбить этими подарками, а сегодня понял, что не о том беспокоился.

Она без интереса смотрела на фотографии её браунстоуна и Центурион[16], спокойно взяла документы, прижалась похолодевшими губами к моим в целомудренном поцелуе и вышла из кабинета тихо, как тень сгорбленной от тяжёлой утраты старушки. Она держала в руках немалое состояние, но выглядела так, будто только что лишилась смысла жизни.

Это просто невыносимо. Я чувствовал потребность сделать её счастливее, успешнее, я расчистил для неё дорогу к её мечте, но теперь понимал, что отобрал что-то куда более желанное и невосполнимое.

* * *

Дождь принёс в Нью-Йорк свежесть. Умытые ливнем бока небоскрёбов остыли, отдавая накопленный жар мелким каплям. Уже согретые струйки сползали с каменных исполинов, собираясь в тёплые лужи, и ручейками стекали в канализацию.

Я брёл по тротуару в лёгких джинсах и майке без рукавов, сунув пальцы в карманы, рассматривал витрины дорогих магазинов на Пятой авеню… на Седьмой Авеню… На Бродвее… Шёл через полгорода в браунстоун, который подарил моей девочке.

Завтра я отдам ей ключи, а сегодня хочу побыть в её доме один. Оставить свой след, понимая, что она всё равно не увидит его. Не почувствует. Никогда не узнает, что я был в её комнате.

Я знал, какую выберет Несси, не один час и даже день листал её страницы в соцсетях, смотрел её посты и то, что она отмечала как понравившееся. Моя юная красавица оказалась разносторонним человеком, и была остра на язычок. Я с удовольствием читал её комментарии и, чего уж скрывать, иногда провоцировал её, вызывая на разговор со специально созданной для этого страницы.

Я знал, какие цвета и стили мебели ей нравятся, что она хотела видеть из окна своей комнаты, кем хотела стать и где научилась так понимать запахи. Я впервые радовался тому, что соцсети говорят о человеке больше, чем он сам сознательно готов рассказать о себе.

Я видел и страницу её младшего брата, а на его фотографиях — дом родителей Несси. Вдоль и поперёк изучил снимки с выпускного в колледже, который окончила моя нежная девочка.

Нашёл того самого Сэма и долго вглядывался в его лицо, пытаясь понять, как поступить с ним. Просто набить на лице экспрессионистскую синюю картинку с алыми разводами — мелко, а чего-то такого, чтобы раскрутить бумеранг на полную катушку, Армат пока не раскопал. У каждого есть мумии на антресолях, но всё, что мне пока известно о парне, не выходило за рамки обычного: марихуана, пара приводов в полицейский участок, пара безнаказанно разбитых витрин и драк, но при этом он, похоже, нежно любит младшую сестру — замкнутую четырнадцатилетнюю девочку, некрасивую настолько, что вызывает жалость. Нигде не работает — не новая проблема молодых специалистов в Штатах. Но это всё не то.

Я искал нечто личное, глубинное, его болевую точку… Больше знаешь — крепче мстишь.

И прекрасно понимал, что будущий успех Несси, в котором я не сомневался, может заставить этого ублюдка тряхнуть её «грязным бельём». Раскрепостить девочку, научить её любить себя и видеть прелесть в её нестандартной физиологии — этого недостаточно, она всё равно будет стесняться других мужчин.

И если этот выродок где-нибудь напишет о её интимной подробности просто из мелочной зависти, это сильно пошатнёт её уверенность в себе, хотя послужит мощным пиаром. Но Несси — не та, кто сможет бравировать своей особенностью ради популярности. Да и это слишком личное.

Я должен обезопасить её.

До северной улицы сквера Вашингтон добирался на такси. Вышел на углу парка у восточной стороны, зашёл в магазин цветов и купил ещё неспелую красную розу — флорист клятвенно пообещал, что к завтрашнему вечеру она распустится. Мне это и было нужно.

Двери дома моей девочки открывал уже спустя несколько минут. Небольшой холл с широкой лестницей встретил тишиной. Я вошёл в гостиную, совмещённую с кухней и столовой — не такую огромную, как моя, но уютную.

Со мной не было Несси, но я легко представлял её в этой обстановке. Казалось, она тут, пробует мягкость дивана и крутится на барном табурете, открывает шкафы и восторженно смотрит на чудо навороченной техники, смонтированной в кухонном острове. Как выглядывает в окно с видом на Вашингтон парк, открывает створку и полной грудью вдыхает дождливый воздух, зажмурившись от удовольствия.

Я забылся, что в доме один, и мысленно пропускал девушку вперёд в каждую дверь и спрашивал, нравится ли ей цвет обоев в гостевой, дизайнерская плитка в ванной и чуткость фотоэлементов, включавших свет.

Вместе с воображаемой — но такой для меня реальной — Несси мы поднялись на второй этаж и прошлись по трём спальням. Девушка выглянула в окно каждой и, конечно же, выбрала для себя ту, окна которой открывали вид на сквер. Она и живя у меня любит смотреть на Центральный парк, сидя на подушке у панорамы с бокалом безалкогольного коктейля или чашкой кофе.

Здесь не было панорамы, но по моей просьбе дизайнер устроил уютное мягкое местечко вместо подоконника, куда Несси сможет забираться с ногами и смотреть в окно. И даже спать, если захочет. И моя воображаемая спутница сейчас с детским восторгом именно это и сделала — забралась на ложе и с удовольствием потянулась.

А я всё время улыбался, как идиот, держа в руке розу и мысленно смешивая ее тонкий аромат с ароматом волос моей чаровницы.

Я поставил цветок в длинную узкую вазу, похожую на колбу, и устроился с ногами на мягком основании у окна. И сидел, потеряв счёт времени, глядя, как сползают по стеклу капли, собираются в дорожки, барабанят, срываясь с карниза…

И вот так же глухо во мне нервоточило понимание, что однажды в этом доме зазвучит детский плач, и не моя Несси будет качать ребёнка и целовать другого мужчину. Может быть, они даже будут спать на этой кровати…

Эта мысль вызвала глухой стон. Я хотел бы быть тем, чей дух будет присутствовать здесь всегда, напоминать обо мне. Эта спальня должна пропитаться ароматом секса со мной хотя бы пока она будет здесь одна.

Я закрыл глаза и положил ладонь на восставший член. Желание чувствовать мою Несси завладело воображением. Зверь сегодня весь день держался достойно, будто понимал, что не время нападать и заявлять права на девчонку — всё то, что я сегодня ей рассказал о себе, и то, как она приняла подарок, не могло закончиться сексом.

Я хотел её, но это желание, сконцентрировавшись в паху, держалось махровым комком и не растекалось жаром, позволяя мне трезво мыслить. Казалось, я был близок к недосягаемой тишине и спокойствию. Но не здесь. И не сейчас.

Моя воображаемая девочка запрыгнула на мои ноги и потянулась к молнии джинсов, и я приподнялся, позволяя стащить их с бёдер. Когда наша ладошка обняла член и скользнула к основанию, а потом и к головке, огладив её пальцем, я застонал протяжно и умоляюще, прося маленькую распутницу «Ещё… ещё…»

Я потерял границы реальности. Чувствовал, как её тёплые губы касаются напряжённого навершия, как ласковый рот вбирает меня глубоко во влажное тепло, как нежно скользят пальчики по набухшим венам…

Стонал, вторгаясь в её милый ротик, и шептал её имя. Её запах коснулся обоняния, волосы защекотали лицо, а губы накрыли мои. Я сходил с ума от её нежности и ласки, чувствовал, как маленькие ладошки оглаживают мои плечи и грудь, скользят по шее и щеке, зарываются в короткие волосы и прижимают мою голову к её груди.

Я чувствовал вкус девичьей кожи, твёрдость её черешенок и мокрую тугую плоть, когда она насадилась на член, опускаясь мучительно медленно. Я умолял «ещё… ещё…» и задвигал бёдрами навстречу, ощущая, как нарастает горячее предвкушение, и стонал под ней, понимая, как чувства к ней рвут мою грудь и стремятся к ней…

Я кончил сильно и бурно, застонал от наслаждения её телом и чувствами ко мне, и обнял…

…приходя в себя и понимая, что хватаю руками воздух и сижу со спущенными штанами, измазанный своей спермой.

И нет здесь никого, кроме меня. И сам я здесь первый и последний раз.

Огляделся в поисках чего-нибудь, чем вытереться, вытащил из-за спины маленький валик и снял с него чехол. Вытер руки, бросил в сторону тряпку и повернулся к окну. Стекло запотело. Я подышал на него и написал:

Я знаю тебя.

Я вижу тебя.

Я чувствую тебя.

Я люблю тебя.

* * *

— Никита?!

Я повернулся на знакомый голос, который когда-то действовал на меня почти гипнотически.

— Наоми…

Неожиданная встреча. Эта женщина на восемь лет старше, и когда-то она не выпускала меня из своей постели. И не меня одного. Она была первой медсестрой в клинике Рассела, и мы оба трахали её. Ненасытная, страстная, не закомплексованная красивая женщина с совершенной фигурой. Наш с ней первый секс был фееричным. Я тогда только выбрался из депрессии, а Расс принял предложение моего отца работать в клинике, открытой для него.

«Надеюсь, мой подарок вам понравится, — подмигнул отец, когда мы с другом провожали его в Вашингтон на частном аэродроме. Он обнял нас обоих и шепнул мне на ухо: — Ни в чем себе не отказывай». После аэродрома мы поехали в клинику, и в приёмной кабинета Расса увидели это чудо.

Она поднялась из-за стола, мы ощупали её взглядом с макушки до ноготков на ногах и переглянулись в немом вопросе: «Кто первый?» Но она ответила на него сама. Подошла к нам, окинула таким же изучающим взглядом и сказала: «Предлагаю познакомиться поближе, — протянула между нами руку, наклонившись и выставив упругую попу, повернула ключ в замке, выпрямилась и добавила: — Я ваш подарок. Раздевайтесь».

Следующие сорок минут она нас трахала, потом приготовила кофе и бутерброды, навела порядок и положила Рассу на стол медкарты его пациентов, записанных уже на следующий день.

С тех пор так и повелось: днём её трахал мой друг, вечером она трахала нас обоих, а потом я увозил её в свою квартирку на улицу Ферман, и она учила меня всем нюансам секса. Нам с Рассом казалось, мы оба её любим. Она лишь улыбалась.

Спустя полгода мы решили, что хотим жить с ней втроём. Она улыбнулась и сообщила: «Разве что две недели. Мой контракт заканчивается, и я возвращаюсь в Вашингтон». Оказалось, она любовница моего отца.

Всё это пронеслось в памяти, пока Наоми переходила улицу.

— Никита, какая встреча!

— Согласен — неожиданная. Наоми, ты как всегда шикарна. Все ещё балуешь моего старика?

— Тело к мастеру стремится, — улыбнулась она. — Торопишься?

— Не особо.

— Зайдём посидим тут за углом?

— С удовольствием, — мне стало любопытно, что эта женщина делает в Нью-Йорке.

Я предложил ей руку, и мы направились в ресторан японской кухни «Ramen Takumi». Обычное заведение средней руки, большой выбор блюд, приятная обстановка, быстрое ненавязчивое обслуживание. Устроились у окна и заказали по кружке зелёного чая.

— Каким самолётом занесло?

— Ник, ты же знаешь, меня куда положат, там я и лежу, — она широко и лукаво улыбнулась.

Политика не делается в белых перчатках, и методы достижения целей, особенно в предвыборную пору, далеко не невинные. Наоми не просто любовница отца, эта женщина умеет очаровывать, пленить, доставлять наслаждение, подсаживать на секс с ней как на высококлассный наркотик, а потом…

А вот что потом — всегда индивидуально. Единственный её недостаток — такая же болезнь, как и у меня: она нимфоманка. Но её это никогда не беспокоило.

Она и сейчас сидела и смотрела на меня таким порочным соблазняющим взглядом, что тело отзывалось само. Но после того как я узнал, что они с отцом любовники, желание трахать её пропало.

У Рассела тоже. Поэтому я, глядя в глубины серых глаз ослепительной красавицы, игнорировал порывы зверя сделать на неё стойку.

Ощупав меня взглядом и получив твёрдый безмолвный отказ, она кокетливо улыбнулась и добавила:

— На самом деле приехала продать свой ресторанчик. За ним надо следить, а я, сам понимаешь, далеко. Да и неинтересно мне это уже.

— Это «Olive Tree» здесь неподалёку, на Макдугл стрит?

— Не думала, что ты его помнишь.

— Ну, знаешь ли, когда узнаешь, что медсестра, которую трахаешь вместе с другом, оказывается любимой наложницей отца — трудно о ней что-либо забыть!

— Давно был там?

— Ни разу с прощального ужина.

— Что так?

— Хотел развидеть наши…

— Отношения, — закончила за меня Наоми и снова порочно улыбнулась.

Я покачал головой — у нас были не отношения, а сношения.

— Провожать не буду, изнасиловать тебя невозможно, а драться ты умеешь ничуть не хуже, чем… — я не лукавил, знал о ней и то, что эта женщина с потрясными попой и грудью служила в американской армии, и на её счету участие в военных операциях и военный шпионаж, — …лежать, — закончил я и встал.

Положил на стол десять долларов и уже собрался уходить, как услышал интересное предложение:

— А хочешь, я отдам тебе ресторан?

Я повернулся. Она смотрела совершенно серьёзно. А во мне заговорил бизнесмен. Отдам — это дельное предложение. Зевнуть такую возможность я не мог. У меня есть как минимум один человек, который может обрадоваться такому приобретению. Я вернулся за стол и ждал, что Наоми скажет дальше.

— Ник, завтра в полдень приезжай с юристом, оформим сделку. Мне он на самом деле не нужен. И потом… я же не могу брать денег с… пасынка… — Я склонил голову и прищурился — эта новость мне не нравилась. — Понимаю… неприятно осознавать, что трахал мачеху… — Я сглотнул и сжал кулаки. Был бы рядом отец… — …Но ты не знал. Таков Герман. Ему нравятся женщины, которых трахают другие. Ты многого о нём не знаешь.

— И чего я не знаю ещё? — процедил, чувствуя, как меня начинает мутить.

— Герман любит подчинение… Надо объяснять?

— Зачем ты говоришь мне это?

— Я хочу тебя, сынок. Ты стал таким брутальным мощным красавцем… Молодой сильный жеребец.

Она облизнула нижнюю губу. А мне хотелось взять её за горло, задрать юбку и прямо здесь засадить ей так, чтобы она верещала от боли. Но она будет стонать от удовольствия, даже если её трахнуть горлышком бутылки — её чёс наверняка ничуть не слабее моего голода.

Я встал, наклонился к ней через стол, и она запрокинула голову, не отпуская мой взгляд. Процедил, едва не касаясь губами её губ:

— Завтра в полдень… мамочка, — выплюнул в лицо так, что она вздрогнула и утёрлась.

И вышел из кафе.

В голове не было ни одной мысли. Просто всё услышанное в ней не укладывалось, всем своим естеством я отторгал и «мамочку», и сексуальные пристрастия отца. Это просто дикость!

Но память услужливо подсунула картинку, как моя мать самозабвенно сосала член своему водителю. И ведь она… Я только сейчас понял, что она принадлежала к тому же типу женщин, что и Наоми: красивая блондинка с шикарной фигурой и серыми глазами. И такая же ебливая сука.

Может быть, мать была шлюхой, потому что это нравилось отцу? Меня передёрнуло от этой мысли. Заставлять любимого человека трахаться с кем-то на потеху себе — это мерзость, гораздо хуже, чем трахнуть животное.

Я шёл пешком по ночному городу, не замечая дождя и прохлады. Промок насквозь, но внутри так все кипело, что казалось, от меня парило. Я стиснул зубы до головной боли, сжал кулаки до онемения, шагал стремительно…

Но от себя не уйдёшь. От этого мерзкого ощущения от мыслей об отце, матери, Наоми. Тошнота подступила к горлу, я сплюнул полный рот вязкой слюны, сдерживая рвотные позывы, глаза застилало пеленой. Упёрся рукой в кирпичную стену какого-то дома и старался отдышаться.

— Ублюдок!.. Ненавижу…

Я мог бы не поверить этой шлюхе, но теперь многие сцены московской жизни воспринимались иначе, будто кто снял с глаз шоры, мешавшие видеть родителей в истинном свете. И это осознание было невыносимо неприятным.

Я тряс головой и что-то мычал, прогоняя воспоминания, стараясь заглушить внутренний диалог. И не знаю, как бы добрался домой, но, видимо, вёл себя неадекватно, потому и привлёк внимание патруля.

Полицейская машина преградила мне путь.

— Сэр, у вас всё нормально? — спросил чернокожий парень в форме, выйдя из машины.

— Нет, не нормально, — я едва сдержал рвотный позыв, сплюнул поднявшуюся из желудка пену.

— Отвезти вас в больницу, сэр?

— Я поймаю такси, благодарю за беспокойство, — я огляделся в поисках ночного магазина — хотелось воды.

— Документы с собой есть? Назовите себя, сэр.

— Никита Соломат… — я достал бумажник и вынул права.

Полицейский посмотрел на меня и карточку, неуверенно уточнил:

— Тот самый Соломат?

— Другого не знаю. В Нью-Йорке точно.

— Подвезти вас, сэр?

— Буду благодарен, но не в больницу.

— Домой?

Полицейский открыл мне заднюю дверцу машины и сел за руль. Его напарник, стоявший все это время молча с другой стороны авто, тоже занял своё место на переднем сиденье и предложил:

— Сэр, укройтесь пледом, вы промокли насквозь.

— Пятое авеню, башня Sherry-Royal, сэр? — уточнил водитель.

— Не думал, что я такая известная личность, — я горько усмехнулся, настроение было полынным.

— В вашей клинике, сэр, нам делали ребёнка.

Я встретил взгляд парня в зеркале заднего вида, брови поползли вверх от удивления. Полицейский пояснил:

— Программа бесплатного ЭКО для женщин с поликистозом… Ваша клиника была нашей последней надеждой. Вы, сэр, святой человек.

В каждой моей клинике эта программа проводится бесплатно в течение трёх месяцев каждый год. Это дань моей педофобии. Я чувствую в себе нормальную человеческую симпатию к детям, ребёнком я хотел быть старшим братом, но из-за сатириазиса панически боюсь, что проявится склонность к педофилии — помню, что, будучи подростком, всерьёз рассматривал школьниц из младших классов как объекты сексуального удовлетворения.

Джейк объяснял это тем, что в двенадцать лет я просто не видел другой возможности удовлетворить потребность в сексе. Он прав: когда мне повезло совратить Аню, я больше не смотрел на девочек младше себя. Ориентиры сменились — мне хотелось трахать взрослых женщин, чтобы испытать нечто, что доступно только им.

Но, осознав проблемы с психикой, я сознательно изолировал себя от общения с детьми. И всё же дети — это чудо жизни. Я задумывался о том, что мне нужен наследник, и мог бы взять из приюта малыша, двух, десять, но вспышки агрессии и наследственность…

Я не мог быть отцом, но мог подарить это счастье другим. Поэтому бесплатное ЭКО — это святое. А я всегда смогу оставить бизнес-империю ребёнку Рассела. Ведь когда-то друг всё равно женится.

— У вас сын?

— И дочь, сэр. Это настоящее чудо! Мы одного родить отчаялись, а вы нам подарили близнецов! Вот, смотрите…

Он вытащил из кармана фотокарточку и протянул мне. Серьёзный мальчик в светлом костюме-тройке обнимает сестру в белом кружевном платьице. Малыши — метисы, очевидно, жена у парня — белая. Вернул фотографию счастливому отцу.

— Симпатичные малыши.

— Никита и Тенни.

Я уставился на парня в зеркало заднего вида, нахмурившись — что он сказал?

— Простите?..

Полицейский счастливо улыбался, и я понял, что никогда не забуду эту улыбку, этого приятного гиганта, такого, что ему машина казалась тесной в плечах.

— Мы с женой назвали сына в честь вас. Растим пацана настоящим мужиком, великодушным, как вы, сэр. А дочь — Тенесси, жене всегда очень нравилось это имя. Сандра считает, что оно очень подходит к имени брата. Они ведь близнецы, мы хотим, чтобы они были неразлучны. Никита и Тенесси Ривера — звучит?..

Глава 17. Бикфордов шнур горит

Ты имеешь право хранить отчаяние

Меня подвезли почти до башни Sherry-Royal — я попросил остановиться у цветочного магазина. Последние десять минут дороги Паркер — так звали добродушного семьянина-полицейского — рассказывал о своих детях, ласково называя их то Ник, то Теся, то Кит, то… Несси. Я слушал его и думал об этом странном ушедшем дне.

Не чувствовал себя настолько живым уже много лет. Кажется, за эти часы, с той минуты, как не обнаружил мою девочку в своих объятиях утром, прожил минимум год. Чёрт! Я целое тысячелетие не мок под дождём, не проходил километры пути, не отказывался от секса — нарушил все давно сложившиеся правила своего существования.

И когда меня везли домой полицейские, вот так просто смазывая полученный негатив от встречи с Наоми и гнусных, физически тяжело переносимых воспоминаний, я убедился в своей правоте — в том, что не могу лишать Несси счастья иметь нормальную семью и детей. Я не хочу с ней просто сношений, но я не могу быть с ней всю жизнь.

Джейк говорил, что мне нужен «обратный стресс». Или просто найти свою нимфоманку. Несси не была той нимфоманкой. И нет никакого «обратного отсчёта». Гамартома не испарится. Точка.

Но всё же что-то сегодня неуловимо изменилось.

* * *

Домой вернулся глубоко заполночь, снова купив одну розу — жёлто-оранжевую, со светлыми краями, распустившуюся и благоухавшую тонким тёплым ароматом. Она напомнила мне огонёк, такой же яркий и незабываемый, как моя девочка.

Несс скрутилась комочком под тонким одеялом и спала, не выключив ночник. Я присел на край кровати и смотрел на неё долго. На приоткрытый рот, расслабленные черты, чётко очерченный овал лица, аккуратные ноготки с красивым маникюром, на золотистую кожу и разметавшиеся по молочно-белому шёлку чёрные волосы. Осторожно откинул одеяло и замер…

Несси спала в моей футболке. Не в чистой, а в той, что я носил весь день и снял перед уходом из дома. Той, что хранила мой запах. Моя малышка не могла уснуть без меня. Сердце пропустило пару ударов и забилось чаще. Я ни разу не приглашал её в мою спальню. И даже не показывал её. Мы все ночи проводили здесь. Но когда Несси переедет в свой дом, я вернусь туда, и ничего мне не будет напоминать о ней.

Я положил цветок на постель и тихо вышел из комнаты. Мне пришлось разбудить Маури.

— Отец…

— Что случилось, сынок? — он приподнялся на локти и протёр рукой глаза, когда я позвал его.

— Ещё ничего, но надо, чтобы случилось.

Маури уже сел на кровати и потянулся за халатом. Он всегда спал в лёгкой пижаме — не любил укрываться.

— Разбудить Экена?

— Нет. Наверное. Отец, я ни разу позвал её на свидание. Мне стыдно…

— Лучше стыдно, чем никогда, — мужчина сунул ноги в клетчатые шлёпки и завязал пояс на полосатом халате. — Где-то были свечи…

Мы вышли из комнаты и тихо прикрыли дверь в их с Экеном половину. Свечи действительно нашлись. Всего четыре, но толстые и красные. Пока Маури придумывал, что пустить под подсвечники, я перестелил постель — в ход пошёл новый комплект из тончайшего бордового атласа.

Скоро в моей спальне очень тихо играла музыка, горели свечи, в ведёрке со льдом охлаждалось сухое французское шампанское, а на сервировочном столике появилось блюдо с клубникой, киви и манго, сырная тарелка с наколотым пармезаном и пиалой с мёдом. Собранные с диванов подушки раскидали у панорамы.

— Ну, вроде все атрибуты учли.

— Спасибо. Прости, что разбудил. Растерялся что-то.

Маури улыбнулся.

— Она весь вечер плакала.

— Ты знаешь… я не могу…

— Ты имеешь право хранить отчаяние, сынок.

Он положил в кресло свою гитару и ушёл.

Так я не волновался даже когда совращал Аню. Да я тогда вообще не волновался. Подкараулил её после уроков и честно сказал, что хочу заняться с ней любовью. Думал, будет смеяться. А она спросила: «А любилку отрастил, мальчик?» Моя любилка её впечатлила твёрдостью духа, глубиной проникновения и неиссякаемой энергией.

Только вот кончал я так быстро, девчонка даже не успевала как следует возбудиться. Поэтому она помогала себе пальчиками. Потом сделала мне минет и потребовала приласкать языком и её. Тогда мы разругались в пух и трах. Я её хотел, она не давалась, но я был крупным парнишкой, занимался рукопашным боем и был сильным.

Эта возня не на шутку возбуждала, и когда одолел Аню и привязал к спинке панцирной кровати, голую и вспотевшую, злую, со сверкавшими глазами и приоткрытым ртом, дышавшую часто и глубоко, рычавшую и вырывавшуюся, я решил всё-таки её попробовать. Но мне было как-то унизительно… стыдно это делать, когда она смотрела на меня. Я взял с неё обещание не убегать, развязал руки, но завязал глаза, перевернул спиной, поставил на карачки и раздвинул ноги. Лизнул сначала ляжку. Противно не было. Потом ягодицу. Тоже нормально.

Так и добрался до самого сокровенного. Не сразу и не быстро. И даже кончил, пока трогал её пальцами, засовывал в неё и копошился внутри, щупая мышцы, изучая, как она устроена. Хотелось посветить внутрь фонариком, но каждый раз, когда вытаскивал из Ани пальцы, её лоно закрывалось.

Не знаю, сколько я с ней так возился, но в какой-то момент понял, что она мокрая и стонет. Думал, ей больно, а она просила ещё. Тогда я её и лизнул. Думал, стошнит. Но нет. И я осмелел. Правда, пару раз засосал так, что она орала «Больно, дебил, убью!», но потом я понял, как надо и как ей нравилось.

А Аня пригрозила: если не научусь сдерживаться и не кончать, пока не удовлетворю её, буду вылизывать её столько раз, сколько кончу. Иначе не даст. Аня знала толк в шантаже.

Почему-то сейчас это вспомнилось так ясно, будто было только вчера. Я глухо засмеялся. Мне бы сейчас Аню, чтобы научила, как вести себя на романтическом вечере. Потому что сейчас я возбуждён уже от того, что вообще не представлял, что делать. Сидеть у окна и есть сыр под шампанское? Пфр, ничего особенного. Трахнуть Несси как-то по-другому? Как только мы уже не трахались.

Я освежился под душем, брызнул на себя каплю туалетной воды, натянул новые трусы. И снова засмеялся. Похоже, в преддверии романтического ужаса у меня начиналась истерика. Ещё минута, и я просто передумаю. Решительно вышел из спальни, спустился на первый этаж и вошёл к Несси.

Она повернулась на спину и разметалась по постели. Мой нежный несостоявшийся завтрак манил сейчас теплом и лёгким дыханием из приоткрытого ротика. Моя податливая девочка, моя сказка, моё наслаждение. Член высунулся из трусов — ему не терпелось нырнуть в тёплую глубину с головой. Я его понимал — сам нырнул бы в её объятия, и к чёрту свечи и шампанское. Пусть она делает со мной, что захочет.

Я нашёл розу под одеялом. Помятую, немного оборванную. Раздавленную красивой ножкой. Поднял её — ножку — согнул и провёл лепестками по ступне. Моя девочка вздохнула, повернула голову и не проснулась. Я поцеловал каждый её пальчик, обнял губами и пощекотал языком. И моя нечаянная радость, прекрасное тело случая, аппетитное и возбуждающее, моя томная сонная красавица открыла глаза.

— Что ты делаешь, Никита? — прошептала, но ножку не отняла.

Я пощипал её пальчики зубами у самых ноготков.

— Пойдём в постель… трр. Ко мне в комнату? Я угощаю.

Она засмеялась спросонья хрипло и возмутительно весело:

— Пойдём в постель, я угощаю? Ты неподражаем.

Я нежно покусал всю её ступню, крепко удерживая ножку, потому что Несси смеялась и извивалась, вырываясь:

— Щекотно! Отпусти! Никита…

Я отпустил, взял несчастный цветок в зубы и подполз к Несси, нависая над ней с вылезшим из трусов членом наперевес. Положил потрёпанную розу ей на грудь и длинно лизнул её шею и щёку. Моя радость крутила головой и смеялась, но не стремилась оттолкнуть, а я лизал её как щенок и тоже смеялся, язык скользил то по губам, то по виску, то по носику…

— Ну, хватит, Никита, ты чего?! — верещала моя сладкая девчонка, а сама тянула к себе за шею.

И сил терпеть эту пытку уже не было.

— Можно, я тебя чуть-чуть трахну, а потом мы продолжим обнимательный процесс у меня?

— Чуть-чуть? — озорно улыбнулась Несси.

— Ага. Я только суну-выну раз пять, и всё. Чтобы не отвлекаться. Очень я тебя хочу, сил уже нет. Можно? — Я прихватил губами её сосок и застонал. — Всё, не могу больше. Товарищи пассажиры, пристегните ремни, мы взлетаем. Пилот невменяем, вас может швырять в воздушные ямы, оглушать шумом турбины и мотать по бездорожью. Просьба держаться крепче всеми конечностями, потому что пилот никаких прав не имеет…

Несси заливалась смехом, и я сделал страшное лицо, схватил её зубами за подбородок и порычал для устрашения. Потом стянул с неё стринги, лизнул нежные складки и спустил свои трусы.

— Закинь мне ножки на плечи, милая. Пилот любит глубоко и проникновенно. Всего пять раз, и мы пойдём ко мне на пару снов. Скажи, что ты согласна, Несси.

— Согласна.

— Тогда иди ко мне на ручки, моя стюардесса, я тебя покончаю…

Я сел на колени, моя девочка закинула ножки мне на плечи, я подхватил её под мышки и поднял, сложенную вдвое. Она широко распахнула глаза, а я медленно опустил её на член, зажмурившись от кайфа.

— Ты невероятна, моя радость… Богиня моего члена… Фея моего наслаждения…

Несси держалась за мою шею, я прижал её к попу к своим бёдрам и заелозил под ней, втираясь глубже. Двигал девочку вперёд-назад, в стороны и по кругу, плотно прижавшись к её мокрому лону.

И напевал:

«Взорви меня! Я словно динамит.

Взорви меня! Бикфордов шнур горит.

Взорви меня! На части, изнутри.

Люби меня, люби, люби…»[17]

Ещё никогда я не трахал никого с шутками и песнями. Я сбивался с дыхания и нот, но не сбивался с ритма тела. Несси смеялась, я тоже, но это ни капли не мешало возбуждаться и наслаждаться друг другом.

— Спусти-ка ножки пониже, моя тесная пещерка сокровищ, я внесу свою лепту… Мой мальчик похозяйничает немного в твоих глубинах… — Девчонка послушно распахнулась и откинулась на вытянутых руках. — Ах, ты ж моя царевна-лягушка…

Я поднял её и снова медленно опустил на член с наигранным стоном, закатив глаза:

— О-о-о-о… Да-а-а-а…

Несси хохотала, ей явно доставляло удовольствие моё хулиганство. Я и сам не знал, откуда взялась эта лёгкость и мальчишество, да и сам процесс, скорее, баловство, хоть и очень приятное. Я получал удовольствие уже от одного смеха моей девчонки, от того, что её глаза искрили на 220 вольт и прошивали тело вспышками острого наслаждения. Не отказался бы от бурного секса и жарких объятий, но сейчас между нами возникла какая-то лёгкость, а эта игривость добавляла пикантности. Мне хотелось удивить её и удивиться самому, но в голову не приходило ни одной идеи, а импровизатор я так себе. Я знаю тысячу и один способ трахнуть женщину, но не представляю, как её развлечь.

А Несси вдруг отпустила мою шею и опрокинулась назад, и член выскользнул из неё.

— Товарищи пассажиры, пилот вынужден покинуть кабину и приступить к срочной реанимации стюардессы. Держитесь крепче, неуправляемый самолёт будет сильно качать… Жаль, что я три раза перерисовал Камасутру и ни разу — пособие по оказанию первой помощи пострадавшим от секса.

— Вы льстите себе, капитан. В данный момент стюардесса страдает от недостатка секса, — игриво ответила моя девочка, выпрямила ножки и широко развела их.

— Ух ты! Такой вид за бортом! Разрешите пристыковаться?

— Стыковку разрешаю, но сначала надо смазать стыковочную систему.

— О-о-о, детка, я весь твой! — Я спрыгнул с кровати, подтянул Несси к краю за руки так, чтобы её голова свесилась. Встал на колени и взял член в руку, провёл головкой по её губам и высунутому языку и застонал: — Мажь меня, моя стюардесса…

Всё-таки я отлично воспитал свою маленькую развратницу — она своим ротиком творила чудеса. Я положил ладони на манящие твёрдыми сосками холмики и закрыл глаза, блаженно улыбаясь… и чуть не подскочил, ошалевший — Несси врезала мне по ягодице так, что она горела! Наверняка на ней теперь красный отпечаток. Я посмотрел на мою девчонку вытаращенными в притворном гневе глазами, но пообещать казнить не успел.

— Стюардесса требует капитана трахолёта занять положение стоя и приступить к смазке принимающей стороны сцепного механизма.

Я сжал её груди и возмущённо спросил:

— Ты где слов таких нахваталась?! Трахолёт… Ай!

Она снова шлёпнула меня! Я, как кот на привязи — Несси не отпускала мой член, послушно встал и навис над головой развратной девчонки. Всегда только она садилась мне на лицо и елозила нежной плотью по моему языку и губам, а сейчас обняла мои ляжки и заставила присесть над её ртом. Я упёрся руками на постель и потерялся: она дрочила член, пощипывала коготками тонкую кожу паха и внутренней стороны бёдер и вылизывала мои яйца, посасывая их по очереди, осторожно губками оттягивая тонкую кожу. Я смотрел на её клитор и стонал без перерыва, отдавшись урагану ощущений.

Меня больше не было. Было только то, что ниже живота, и это всё сейчас принадлежало не мне и активно пользовалось моей ужасно развратной, местами возмутительно пошлой девчонкой! Да кто ж её так испортил, цари небесные?!

Додумать я не успел — сначала снова получил по ягодице, да так, что вылупил глаза и открыл рот, потом она закинула на мою шею ножки, будто села по-турецки, и рывком притянула мою голову к своей промежности. Укус в бедро заставил меня дёрнуться и охнуть, а потом член оказался у Несси во рту, и она начала сосать его с таким напором, что я невольно приседал в заданном ею ритме. Наверное, редкий балерун вот так стоял на цыпочках и приседал, зарывшись ртом и носом в женскую промежность. Но получать по заднице мне… понравилось.

Правда, сначала закипало возмущение — чего эта малявка лупит меня со всей силы?! Но горячая боль возбуждала не меньше, чем удивление от понимания — она меня насилует!

И, чёрт возьми, я вошёл во вкус, кряхтел и стонал от её жёсткой ласки на грани боли и сладости, охал, когда щипала ноготками. Я сосал клитор, когда она сосала меня, лизал, когда лизала, и покусывал и пощипывал, когда это делала она. Только не шлёпал её — боялся, от неожиданности что-нибудь мне откусит.

Несси стонала с членом во рту, и мне было немного щекотно от вибрирующего звука, скользившего по головке, я выписывал бёдрами круги, избегая этого странного ощущения. Предвкушение накатывало волна за волной, собиралось пушистым помпоном внутри и уже растекалось тягуче в основании члена.

Я раздвинул пальцами внутренние мышцы лона моей испорченной девчонки и надавил на железу, поглаживая её активно, чувствуя, как течёт моя стюардесса, как пульсирует её плоть, готовая вот-вот расцвести в экстазе. Я ждал его, и зажмурился от неожиданности, когда Несси кончила с тугой струёй мне в лицо.

И снова получил по ягодице, дёрнулся вверх, выскользнув изо рта Несси, кончил, изливаясь в безвоздушном пространстве, и заскакал над ней, засовывая член в её рот и охая от последних вспышек оргазма, сильного и неповторимого.

Сил осталось только затащить девчонку на постель и нависнуть над ней на дрожавших руках. Всё её лицо было в сперме. А моё — в её секрете от сквирта. Она расхохоталась первая, я тоже засмеялся.

— За то, что ты меня избила, я лишу тебя…

Не мог придумать чего её лишить, чтобы не лишиться этого самому, а моя насильница хохотала до слёз, вытирая лицо уголком простыни. А потом схватила подушку и огрела меня.

— Да что ж ты бьёшь меня сегодня?! — взвыл я и хотел схватить вторую подушку, но Несси успела откинуть её на пол.

Я повернулся, чтобы шлёпнуть её за наглость по попке, а она выпорхнула из-под меня и в чём мать родила бегом понеслась из спальни с криком:

— Русский неповоротливый медведь!

Я взлетел на кровати и рванул за ней, едва успевая увидеть, как Несси скрылась в холле, а потом её смех раздался на лестнице. Бежал за ней, не чуя ног, перепрыгивая через ступеньку, почти настиг её в тренажёрном зале, но она увернулась и с визгом и хохотом выбежала к бассейну. И вот тут она и попалась в мои руки — по обеим сторонам стояли каменные чаши с цитрусовыми деревцами и пальмами, и бежать просто некуда. Я обхватил её, прижал к себе и прыгнул в воду…

* * *

Мы наплавались в бассейне, я завернул мою девочку в единственный лежавший в шезлонге халат и принёс в свою комнату, перекинув добычу через плечо. Она пыталась изобразить горжетку и обвиться вокруг шеи, но у неё ничего не получилось, и она всю дорогу звонко барабанила ладошками по моим мокрым ягодицам, щипала их и сжимала пальчиками. Я ничего против не имел, хотя они и так горели от её шлепков. Нёс её и улыбался, как трахнутый придурок. И так не хотелось, чтобы этот день кончался.

А ведь новый уже наступил. И зажжённые свечи выглядели неуместно, наполнили комнату тяжёлым запахом горячего воска. Посадил Несси на постель и потушил их.

— Никита… это ты для меня? — распахнула глаза, задев что-то в душе до искр и вибрации.

Я приоткрыл окно и сел рядом с моей девочкой, смотревшей на шампанское в ведёрке с водой — лёд растаял, на сыр и мёд, на подвявшие фрукты.

— А ты меня изнасиловала и отлупила. До сих пор мягкое место огнём горит.

— Прости… — она доверчиво прильнула ко мне, положила ладошку на мою щёку и смотрела так виновато, что сердце сжалось — да лупи, только будь счастлива, моя конфетка! Собирался поцеловать её и сказать ей об этом, но она продолжила: — Но у тебя такая классная попа, что я буду тебя шлёпать ещё… — в её глазах засверкали золотые смешинки, а губы задрожали, сдерживая улыбку.

Наверное, мой ошарашенный — в который за сегодня уже раз? — взгляд снова развеселил её. Она засмеялась, и я опрокинул её на постель и подмял под себя, глядя в весёлые глаза.

Мне не было смешно. Этот день — самый лучший из всех, что я прожил. Я сегодня действительно жил, вновь почувствовал себя мальчишкой. Этот день для меня сделала эта девчонка — самая лучшая на свете.

Она — моя недосягаемая высота. Единственная женщина, которую я хотел видеть рядом всю жизнь. Но это невозможно. Сколько я ещё проживу, пока моя психика не разрушится? Сколько ещё мне осталось мужской силы? Сколько ещё мне отведено, пока гамартома не переродится в злокачественную убийцу?

Несси перестала смеяться и смотрела в глаза — ждала. Сейчас я должен ей сказать то, что логично завершило бы этот романтический вечер… и перевернуло бы всю её и мою жизнь.

И я сказал:

— Спасибо… — одними губами, не произнося ни звука.

Она ждала не этих слов — я видел это по её взгляду. Те, что она хотела услышать, я написал на запотевшем стекле.

Я полюбил её в первую встречу, но не готов был признать это. Не хотел понимать. Она заставила меня принять это, понять, что я живой, что могу чувствовать… Что я хочу чувствовать. Она изменила меня. Не старалась, но сделала это. Она такая и есть — всё у неё получается само собой, естественно и по-настоящему. Моя милая девчонка…

Я старше Несси на четырнадцать лет, но чем больше времени с ней провожу, чем больше событий нас соединяет, тем меньше помню об этой разнице. Она мудрее, гибче, мягче меня. Она ничего от меня не хочет и не требует, кроме вот этих трёх слов, кроме всего одного чувства.

Да, моя дорогая Несси, я очень тебя люблю. Но никогда не скажу тебе об этом. Сатир должен умереть. Я не хочу, чтобы ты видела мою агонию. Запомни меня таким, каким ты меня сделала.

Провёл кончиками растопыренных пальцев по её лицу ото лба до губ.

Я знаю тебя.

Я вижу тебя.

Я чувствую тебя.

Я люблю тебя.

Глава 18. Я могла бы расшатать Йеллоустон

Таких, как он, судьба не раздаёт,

Вручает, как награду, поимённо.

И та любовь, что в нас двоих живёт

Сильней, чем зло десятка миллионов.[18]

Никита привычно сгрёб меня в охапку, уткнулся носом в волосы и уснул. Снова началась гроза, с открытым окном стало прохладно, а мой мужчина спал обнажённым. Осторожно выбралась из его объятий, нашла одеяло и укрыла его. Спать не хотелось. Я села на подушку у окна и взяла тарелку с сыром и мёдом.

Этот день показался густым и многомерным. Но разве с Никитой может быть иначе? И, может быть, он прав, ведь мы можем встречаться, ходить на свидания… Я сначала обрадовалась этой смелой мысли, но улыбка быстро сползла с лица — это для меня Никита всё изменил, но не для себя. Он по-прежнему дорожит своей клеткой. И что делать с этим, я не знала. Я не могла изменить его…

…но я могла стать ему необходимой, как воздух.

Я буду разной. Смелой. Похотливой. Плевать. Никита — это больше, чем секс. Больше, чем все его миллиарды.

Он — бесценный!

Он — единственный!

Никита — мой!

Люблю его!

* * *

Проснулся, улыбнулся — моя королева не убежала портить мне манную кашу. Будить малышку после длинного дня и жаркой ночи — быть последним негодяем. Тихо вытянул из-под её головы затёкшую руку и встал. Ни свечей, ни тарелок с фруктами не нашёл, подушки тоже, похоже, разложены по местам. А я и не слышал, когда Несси наводила здесь порядок. Кстати, я же её голышом принёс сюда…

Быстро натянул спортивные штаны и принёс Несси домашний костюм. Взял свой «BlackDiamond»[19] и ушёл в тренажёрный зал. Нужно было позвонить юристу и Джейку, с полчаса покачаться и собираться на встречу с Наоми. Не хотелось видеть эту женщину, но безошибочное чутьё бизнесмена подсказывало, что упускать этот ресторанчик не стоит.

Может быть, всё дело в том, что недалеко от него дом Несси. Но это какое-то притянутое за уши объяснение самому себе, потому что я всё равно не собирался там бывать. Но, может, там когда-нибудь пообедает моя девочка.

Я бы отдал ей всё, чем владею, за предстоящее расставание, переделал бы к чертям весь этот затхлый мир, чтобы он приносил ей только радость, чтобы не беспокоиться, что кто-то обидит её, что у неё что-то не получится. Я гнал от себя мысли об этом, но они просачивались сквозь белый шум забот и проблем. Меня давило и оглушало чувство вины.

Если бы она не любила меня, всё было бы просто. Я не полюбил бы её. И всё бы сложилось именно так, как я и хотел: мы бы натрахались в своё удовольствие и расстались. А теперь я… откупался от собственных чувств. Не от Несси, а от всего, что давило грудь, что делало меня живым. Я купался в её любви, но не мог искупать её в своей. Это стало бы началом нашего с ней конца.

Моя золотая девочка, моя радость, моя любимая Несси… Что-то она сделала со мной. Я всё ещё чувствовал похоть, всё ещё реагировал на всевозможные раздражители и избегал их, но её любовь ко мне, моя любовь к ней облегчали это изматывающее чувство.

Я жил предвкушением нашей близости и почти научился контролировать внезапные вспышки ярости, перенаправляя их в сексуальную энергию. Я знал тело моей распутницы лучше, чем собственное, и понимал, что не хочу знать вот так же хорошо больше ни одно женское тело. Я никому, кроме неё, не позволял и не позволю многого из того, что можно моей ненаглядной малышке.

Ей можно всё. И видит Создатель, я был бы рад умереть от её нежной ручки, чтобы не жить больше с больным возбуждением, не знать других женщин, запомнить её последней… и, может быть, переродиться здоровым и попытать личного счастья в другой жизни. Нищим, в Африке под пальмой, бомжом в Нью-Йоркской трущобе — хоть у дьявола на рогах, но без этого проклятия наслаждением.

Я не мог больше. Не хотел. Я устал…

* * *

— Одри, доброе утро.

— Доброе, сэр, — ответила девушка после второго гудка. — Могу быть полезна?

— Можешь. Сегодня в полдень деловая встреча, нужно будет обсудить условия договора и сразу его подписать. Адрес пришлю в сообщении.

— Хорошо, сэр. Дресс-код?

— Отказать. Надеюсь, сложностей не возникнет, и закончим быстро.

Я отбил звонок, отправил сообщение и набрал номер Джейка.

— Здорово, Ник. Думал, раньше позвонишь.

— Спал, — я усмехнулся.

— И хорошо спал?

— Отлично!

— В нетерпении жду встречи.

Я услышал улыбку в его голосе.

— Ты мне должен барбекю. Так что сегодня встречаемся в Брамсхилле.

— Думаю, к пяти вечера.

— Устроит.

Я откинул сотовый в сторону и почти час отлично позанимался. Когда вошёл в кухню, Экен как раз снимал кашу с плиты.

— Доброе утро, Никита. Мисс ещё отдыхает?

— Да, жаль её будить.

— Тенни редко завтракает, но любит плотно пообедать.

— Думаю, сегодня обед не придётся готовить, Экен. Мы с Несси пообедаем в ресторане. А вот ужин доверяю только тебе, — я улыбнулся в ответ на довольную улыбку Экена.

Он не слишком разговорчив, гораздо болтливее со своими травами и приправами. Иногда мне казалось, что даже манная каша готовится им не на плите, а на душевной теплоте. А ведь я никогда не любил её, даже когда её готовила моя бабушка.

Лишь со временем, выбравшись из комы и депрессии, когда манка стала неотъемлемой частью моего диетического рациона, искал причины полюбить эту кашу. Воспоминания о том, как бабушка ласково трепала мои непослушные вившиеся волосы и говорила, что варит она вовсе не кашу, а свою любовь ко мне, полностью перевернули моё отношение к манке.

Я не знал, как её готовила бабушка, и замучил Экена придирками не столько к вкусу, сколько к самому процессу приготовления. Как-то всё это было просто: засыпать манку в молоко и варить пять минут. Бабушка, казалось, занималась ею гораздо больше.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

И однажды я пришёл в кухню, а Экен, будто ждал, достал металлическое сито и просеял манку, залил её холодной водой и поставил на несколько минут молоко в морозилку. Но больше всего меня удивило, что он что-то напевал на корявом русском.

Пока я пытался разобрать слова и смеялся, он сливал воду и заливал набухшую крупу ледяным молоком, варил и помешивал, а потом наполнил в меру густой ароматной кашей большую плоскую тарелку и добавил большой кусок масла. И это была та самая бабушкина каша, просеянная от всего плохого, воздушная, как счастье, настоянная на заботе, сваренная на горячей любви и распыханная на душевной теплоте.

— Я думаю, найду, чем удивить вас с мисс Тенни.

— Только девушку, Экен. Я поужинаю в Брамсхилле с Джейком, буду поздно. Маури ещё не вернулся?

Мои старики начали проходить в клинике Расса ежегодный плановый осмотр, и я уже подумывал отправить их на три недели куда-нибудь отдохнуть, пока нас с Несси не будет.

— Думаю, раньше, чем через два часа, не вернётся. Рассел крепко взялся за него.

— Если он не взялся крепко и за тебя…

— Взялся, не сомневайтесь! — усмехнулся мужчина и добавил: — К этому парню если в руки попал, он уже не отпустит. Вы с ним в этом похожи. Жаль, что Рассел сирота.

— В этом мы с ним тоже похожи. — Экен лишь покачал головой, расстроенно опустив уголки губ. Я перевёл разговор на другую тему: — Если до ухода не застану Маури, пусть организует уборку в особняке Несси, а вечером с ней Несси съездите туда. Возьмите «Ламборджини». Ключи и код сигнализации от дома в кабинете на столе.

— Сэр Никита дарит мисс дом? — заулыбался Экен.

— Сэр Никита подарил бы мисс и Марс с разбитыми садами…

— Но мисс не желает ни сады, ни Марс, — закончил за меня старик. — Мисс желает ваше сердце, сэр Никита.

Это самое сердце сжалось в болезненном спазме. Я невольно положил руку на грудь и поморщился. Похоже, я не обойдусь без антидепрессантов. Экен покачал головой и налил мне в кружку подстывшее какао.

— Я — узник, Экен.

— У вас, сэр, есть паруса, но вы вцепились в якорь…[20]

Нас прервал звонок моего мобильника.

— Здравствуй, мой мальчик, — услышал в трубке сладкий голос, и мгновенно заныли зубы.

— Здравствуй, мамочка, — цыркнул в ответ. — Соскучилась?

— Очень, малыш! У нас есть ещё время, которое можно провести хорошо. Присоединишься?

— Отцу захотелось полюбоваться на голую задницу его сына и жёнушки? Он часом, на меня не дрочит?

— Фу, как грубо!

Меня затошнило.

— До встречи в ресторане. Не забудь надеть трусы… мамочка.

Я отбил звонок и набрал Расселу сообщение в вайбере: «Потом не говори, что я не предупредил». Подождал, когда он прочитает, и получил ответ: «Больной уже умер». Я ухмыльнулся — Наоми получила отворот и у него. Я как никто другой знал, какой зуд её изводит, но чесать его не собирался.

У меня было ещё примерно полтора часа времени, и я отправился будить мою девочку.

Солнце жарило уже с утра, Несси разметалась по большой кровати, раскинув руки. Я залюбовался её телом, не удержался и сделал несколько снимков на память. Голенькая распутница вызывала во мне вполне понятные желания. Моя красавица с пушистыми ресницами и сладкими губами, моя нежная податливая малышка, моя золотая девочка.

Я не собирался трахать её сейчас, но член красноречиво оттопыривал тонкие штаны.

* * *

— Моя Несси… Хочу тебя, моя девочка…

Сон нежил меня в своих объятиях, шептал голосом Никиты и нежно скользил по коже трепетными поцелуями, согревая шею и грудь, спускаясь к животу и ещё ниже.

— Моя сладкая…

Тёплый язык скользнул по плоти медленно и мягко, раздвинул складочки и снова неторопливо огладил приятной влажностью. Эта ласка волновала, желание рождалось глубоко внутри внизу живота, набирало силу с каждым движением языка и растекалось влагой, когда его губы накрывали плоть целиком. Его дыхание обжигало, а поцелуи будоражили.

Как я люблю, когда мой любимый осторожно вбирает в рот набухшие складочки и углубляет поцелуй языком. Ничего интимнее сделать невозможно, нет наслаждения слаще, чем от такой ласки. Мой мужчина умел деликатно добавить остроты, вскользь касаясь самыми краешками зубов плоти, и это возбуждало до жадных стонов.

Он удовлетворял не только меня и мои желания — Никита сам наслаждался этими ласками, и это восхищало и безумно раскрепощало, хотелось и его любить так же, дарить те же ощущения, что испытывала я.

— Моя Несси…

Шептал сон голосом любимого так ласково, так щемяще нежно. Сердце таяло от неги, что обволакивала его невесомым облаком, билось навстречу ладони, накрывшей и огладившей грудь, устремилось навстречу губам, вобравшим сосок, и, казалось, оно стремилось ответить на поцелуй, мечтало коснуться губ любимого им мужчины.

Я застонала от этого ощущения прикосновения к самому сердцу. Оно будто растворилось в нём, потекло жаром вниз, туда, где касались острожные пальцы, оглаживая вход в глубину моего естества. И эта глубина уже пульсировала, ждала в свои тугие объятия и раскрывалась призывно.

— Люблю тебя… мой Никита…

Люблю… жить без тебя не хочу… не могу…

— Несси…

Прошелестел сон у самого уха, бархатно лаская шею и лицо, завладевая губами, нежа их шелковисто и чутко.

— Люблю тебя… мой милый…

— Отдайся, Несси… будь моей…

Он упруго толкнулся в меня, наполняя собой и горячим желанием. И вместе с ним ворвался в ноздри родной аромат его тела, шелест простыней и его дыхание…

Я открыла глаза…

* * *

Её ресницы затрепетали, и казалось, вот так же деликатно что-то порхает в животе, невозможно щекочет и мучает невыносимым притяжением к этой девчонке. Она открыла сонные глаза и потянулась, выгнувшись грациозной кошечкой, и улыбнулась.

— Доброе утр… — хрипло прошептала, и я вдохнул её голос с поцелуем.

* * *

Никита удобнее упёрся коленями в постель, разводя шире свои и мои ноги, и улыбнулся.

— Я пришёл к тебе с приветом,

Рассказать, что солнце встало…

Он задвигался во мне в такт анафоры, глядя в глаза ласково и пронзительно. Я обняла его лицо ладошками и не могла отвести взгляд от его губ. Он читал стихи, каких я никогда не слышала.

— …Что оно горячим светом

По листам затрепетало;

Рассказать, что парк проснулся,

Весь проснулся, веткой каждой…

Говорил совсем негромко, но так выразительно, наполняя каждое слово эротичным смыслом и теплом его невысказанных чувств.

— … Каждой птицей встрепенулся

И июльской полон жаждой;

Рассказать, что с той же страстью,

Как вчера, пришёл я снова…

Я прикоснулась к его губам невесомо, слушая, ловя дыхание и наполняясь ненасытным желанием единения с ним, ещё более глубоким, неразрывным. Тело в тело. Душа в душу…

— …Что душа все так же счастью

И тебе служить готова;

Рассказать, что отовсюду

На меня весельем веет…

Он остановился и опустился, подхватив меня под спину и зарывшись пальцами в волосы, приподнимая и прижимая к себе. Столкнул нас лбами, держа мой взгляд, и шёпотом закончил, будто осмысливал слова и стремился сказать больше, чем написал неизвестный мне поэт:

Что не знаю сам… что буду…

Петь… ведь песня… только зреет.[21]

Никита запечатал мой вздох поцелуем и выпил его, слизнул языком с губ и сорвался в нежную страсть…

* * *

Признание рвалось из меня, но я запер его в сердце. И всё равно Несси должна знать, что я чувствовал. Не хотел остаться в её воспоминаниях лишь тем, с кем у неё были сношения. Не мог равнять её с другими, и не делал это.

Моя девочка всё поймёт. Она умеет слышать невысказанное, чувствовать сокрытое.

* * *

Никита не целовал меня, но испивал, не обнимал, но бережно держал, не брал, а наливал до краёв собой — всем, что он есть, всем, что его переполняло. Он не врывался в меня требовательно и жадно, а будто качал на океанских волнах, каждым прикосновением и взглядом распуская под кожей жар. Лишь его потемневшие глаза, ставшие почти фиолетовыми, вспыхивали молниями нестерпимой страсти с каждым плавным толчком, и будто прошивали всю меня электрическим разрядом, воспламеняя и заставляя дрожать в его руках от предвкушения мощного разряда наслаждения. Мой мужчина будто накачивал меня нетерпением, и я вцепилась в его плечи, оцарапала спину, спускаясь к ягодицам. Сжала их и рванула на себя, подаваясь навстречу, хватая открытым ртом воздух и погружаясь в его взгляд с головой.

Никита не поддавался моим требовательным порывам, продолжал скользить в том же ритме, и я истомилась от долгого, неотвратимо заполнявшего меня вожделения. Задыхалась от его выдержанной нежности, кожа горела от каждого мягкого прикосновения. Эти нежные муки бросали в крупную дрожь, заставляя вцепляться в его тело ногтями и тянуть к себе, хотелось накрыться им — моим идеалом совершенного любовника, неповторимого мужчины. Но Никита держал мою голову и стирал большими пальцами пот с висков, собирал испарину с верхней губы поцелуями.

Он уже сам тяжело дышал, но продолжал томить и наслаждаться.

* * *

Я был близок к оргазму, но рождался он не в паху, а где-то под сердцем. Мне хотелось брать её бесконечно долго, снова и снова испытывать эти странные, новые ощущения, заполонившие меня. Хотелось петь и читать стихи Есенина, любоваться Несси — будущей королевой ароматного мира Тенесси Моори.

Я был с ней здесь и сейчас, и провалился в другое время, видел её триумф, чарующую улыбку, когда она шла по красной ковровой дорожке в длинном платье с разрезом от изящного бедра. Не знал, где и когда — это неважно. Она шла и смотрела прямо на меня, и не видела больше никого, не замечала вспышек камер, не слышала восторженных голосов папарацци. Успешная, знаменитая, счастливая, исполнившая мечту — моя Несси. Шикарная женщина… Красивая. Невероятная. Блиставшая ослепительно и затмевавшая своим светом всё вокруг. Моя женщина. Моя мечта…

Это всё будет когда-то потом, а сейчас я распял под собой распутную девчонку, отшлёпавшую меня от души. Сердце пело, а солнце в её глазах топило меня, я захлёбывался собственными чувствами и жаждал снова услышать от неё самые важные и нужные слова, от которых вдруг захотелось жить.

Я скользил в ней, пока она не стянула меня крепко внутри себя. Увидел, как расширились тёмные зрачки, как моя любимая потекла растопленным горячим шоколадом и содрогнулась… Вспыхнула, закричав и срываясь на стон от тягучего оргазма. Я целовал её, обезумевшую от наслаждения, счастливо улыбался, слушая, как отрывисто она роняет:

— Никита… люблю… тебя…

— Несси…

Прошептал в ответ, закрыл глаза и хлынул в неё головокружительно и стремительно, уйдя в отрыв от реальности, но крепко сжимая в руках мою девочку…

* * *

Мы с Никитой целовались и не могли нацеловаться. И он красноречиво так смотрел, что сердце то замирало, то трепетало от счастья, и я бы вспорхнула мотыльком, если бы мой мужчина не держал меня на своих коленях так надёжно. Я и ждала и не ждала от него этих слов, понимала, что уже сами чувства для него — слишком непросто. Но сама шептала «люблю тебя», а Никита так открыто радовался, довольно щурился и заразительно улыбался, будто напитывался впрок моими чувствами к нему, своими эмоциями и этими моментами близости наших душ и тел. А моё сердце заходилось от боли и обиды за него, казалось, лишь его половинка судорожными всхлипами качала кровь.

Я не смогу без Никиты жить. И когда я это почувствовала, ясно поняла, что делать. И разозлилась на себя.

О, флаг Америки! Какая я глупая! Как могла потерять столько времени, когда пусть не абсолютное, но решение его проблемы всё время было в моих руках?!

Я еле дождалась, когда Никита уйдёт, быстро нырнула в душ, высушила волосы, собрала их в хвост и оделась. Сунула в сумочку свой конспект и быстро прошла в кухню.

— Мисс Тенни, — заулыбался Экен, отложив «Нью-Йорк таймс», но, увидев, что я одета для улицы, вздохнул: — А я печенье испёк…

— Ооо, можно с собой пару штук? До ланча ещё долго, с удовольствием съем его по пути.

— Мисс уходит?

— Да, я уже вызвала такси…

— Я мог бы повозить вас, Никита оставил машину.

— Нет, Экен, мне нужно побыть одной. Спасибо за предложение.

— Вы хотите посмотреть дом?

— Не сегодня… Но мне все равно нужна ваша помощь, сэр.

Мужчина слегка склонил голову к левому плечу — всегда делал так, когда внимательно слушал.

— Чем могу, мисс Тенни?

Я присела на край кресла напротив и спросила:

— Что Никита не любит из еды? А ещё лучше — из запахов?..

О такси я схитрила — мне хотелось пройтись по улице, почувствовать себя свободной. Во мне кипела энергия и жажда деятельности, я могла бы расшатать Йеллоустон. У меня осталось меньше месяца, многое нужно успеть. Сердце давило — тяжело решиться на то, что я задумала. Никита сказал, что блага не распределяются, и есть только одна попытка. И я её использую на все сто.

Моё благо — Никита. Я его никому не отдам. Потому что сегодня совершенно точно поняла — он меня любит. А он — не тот человек, кто разменивается на мелочи и пылит по пустякам. Он всё доводит до конца — я оценила это, когда получила в подарок дом и пять миллионов. Он не от меня откупался — я ошибалась. Но больше ошибиться не имела права.

Я улыбнулась собственным мыслям. Окружающий мир будто изменился, стал пластичнее и податливее — лепи нужные двери, открывай окна возможностей, связывай цепь обстоятельств, расставляй указатели на распутьях и заранее застилай мхом ухабы. Именно этим я твёрдо и решила заняться.

* * *

— Привет, Несси. Не ожидал тебя сегодня увидеть.

Рассел встретился мне в холле клиники, когда провожал Маури к выходу.

— Я за рецептом, — выкрутилась, быстро взглянув на дворецкого и вернув прямой говорящий взгляд врачу.

— Мисс Несси, я вас подожду… — начал дворецкий, шагнув к кожаному дивану у окна, но Расс, правильно расценив мой заметавшийся взгляд, сказал:

— Маури, думаю, вам лучше не ждать. Я задержу Несси на внеплановый осмотр перед поездкой.

Он смотрел проницательно и, обняв меня за плечи, развернул в сторону своего кабинета.

— Тогда не смею больше задерживать, — улыбнулся Маури и, насвистывая что-то весёлое и незнакомое, пошёл к выходу.

Расс отпустил меня и усмехнулся:

— Рецепт…

— Что в голову пришло, — засмеялась я.

— Что случилось? — спросил серьёзно, пропуская меня в кабинет.

Я молча прошла в просторное помещение, бросила сумочку в кресло для посетителей, окинула обстановку взглядом, собираясь с мыслями, обхватила себя руками и повернулась к врачу.

— Я хочу ребёнка, — выпалила, боясь услышать его ответ.

Он молчал всего пару секунд.

— Несси… — подошёл, взял меня под локоть и увлёк к кушетке. Заставил сесть и сел рядом. — Но ведь я и так готовлю тебя к беременности, всё твоё лечение направлено на вызов овуляции… — он посмотрел на меня внимательно и спросил, прямо глядя в глаза: — Ты понимаешь, о чём я говорю? — Я не понимала. Разве есть разница: восстанавливать менструальный цикл или вызывать овуляцию? Мотнула головой и неопределённо пожала плечами. Взгляд Расса провалился сквозь меня куда-то дальше, а между бровей наметилась складка: — Давай на кресло.

Я без вопросов встала и прошла за ширму. Сняв трусики и закидывая ноги на подставки, поймала себя на мысли, что сплю с Никитой, а его близкий друг видит меня во всей красе в позе, не менее интересной. Как-то это неловко и, наверное, неправильно. Но довериться я могла только Расселу.

Он надел перчатки и подошёл ко мне. Искала в его глазах и движениях подтекст, но Расс был безупречен. Я расслабилась и выдохнула.

— Менструация вот-вот начнётся, возможно, вскоре после осмотра. Сейчас сделаем серию анализов и УЗИ. — На его губах мелькнула тёплая, совсем неподходящая случаю улыбка. — Одевайся, провожу в лабораторию…

Глава 19. Слепок запаха

Нет ничего хуже лжи во спасение и лжи из сострадания.

Это удобные иллюзии.

Я подъехал к ресторану «Olive Tree» на Макдугл стрит немного раньше — осмотреть его до приезда юриста. Перед встречей с мачехой хотелось услышать мою девочку. Я был с ней всего час назад, а уже тосковал и рвался нестись в её объятия. Это невыразимое чувство, когда знаешь, что тебя любят… Это уютное ощущение в душе так волновало и придавало сил.

Я вошёл в заведение в хорошем настроении. Наоми уже была там, она увидела меня, едва я вошёл.

— Ты рановато. Мой юрист будет только через полчаса. Может, пока пообедаем?

Женщина щекотала нервы горящим похотливым взглядом, а сексуальный опыт с ней — вкусный и разнообразный — пробуждал голод. Зверь поднимал голову, и меня это нервировало. Я не хотел хотеть эту… недотраханную шлюху.

— Отказать. Покажи лучше служебные помещения и неси личные дела сотрудников.

— Может, всё же расположимся в кабинете управляющего?

— Управляющий должен управлять, а мы не должны ему мешать. Уставные документы тоже неси. Давай, шагай вперёд, где тут у вас что…

Беглого пятиминутного осмотра хватило понять, что даже даром этот ресторан — это очень дорого. Я скептически отмечал уцелевшие остатки доисторического ремонта, проблемы с вентиляцией и отсутствие нормальных условий для сотрудников. Чтобы превратить это место в конфетку нужно основательно вложиться.

Наоми заметила мой недовольный взгляд.

— Я собиралась его перед продажей ремонтировать, но раз ты получаешь его бесплатно…

Она провела ладонью по моей руке и груди, и эта навязчивая ласка заставила сбиться с дыхания. Эта женщина однозначно будила мои инстинкты и прекрасно это видела. Держать себя в руках рядом с ней оказалось невыносимо трудно. Мы вышли вдвоём на задний дворик, огороженный высоким забором. Наоми заступила мне дорогу и подняла на меня взгляд.

— Я ведь за тобой приехала, Ник.

— Заткнись, — процедил.

— Мы просто встретились раньше, чем я пришла к тебе. Это судьба, Никита…

Действительно — судьба. Которая уберегла мою девочку от встречи с этой сукой. Мороз по коже пробежал от мысли, как бы восприняла Несси встречу с женой отца, которую я трахал и которая не постеснялась бы продемонстрировать свой интерес ко мне.

— …Герман стареет, мне его не хватает. Мы могли бы жить втроём, Никита…

Её ладонь тут же оказалась у меня в штанах, легла на окаменевший член, и у меня из глаз посыпались искры. Я схватил её за плечи и буквально швырнул к стене, прижав к ней за горло. Наоми не боялась меня, она уверенно расстёгивала мои джинсы, освобождая член. Я не препятствовал. Даже все льды Арктики не остудят этот болезненный жар в яйцах и головке. Я должен кончить.

Разум ослепила кровавая пелена, тело прошибала дрожь нетерпения, бёдра сами толкались в её руку. И меня бессильно бесило, что я испытывал к этой суке отвращение и тут же хотел её дико, совершенно по-животному.

Я сорвался. Вся моя выдержка, которой, казалось, я уже обладал благодаря Несси, слетела к чертям. Похоть, как проснувшийся голодный после зимней спячки зверь, рвала сознание и тело. Я терял границы. Я хотел трахать. Плевать кого. Немедленно.

Чувствовал себя тварью, недостойной девочки, которую люблю. Последним усилием воли я отодрал от себя руки Наоми, сжал её лицо пальцами, чтобы не видеть, закрыл глаза и нырнул… в объятия Несси. Только она могла меня удержать. Только её любовь делала меня человеком.

Открыл дверь в узкий коридор подсобки, почти не понимая, как смог это сделать, толкнул в него Наоми и захлопнул. Член ломило, влага густой каплей блестела на головке. Я привалился к двери спиной и застегнул штаны. Мне срочно нужно было услышать голос моей девчонки.

Дрожавшими пальцами я нашёл её в списке контактов и отчаянно нажал кнопку вызова.

— Маленькая… — сгребая себя в кучу, прохрипел, как загнанный зверь…

* * *

Из клиники я вышла почти через час, такси так и не вызвала — села в первое попавшееся пойманное у клиники и назвала адрес в Бруклине. Оставалось меньше полутора часов до встречи с Никитой, и я должна успеть в парф-салон «Джеральдина Савари». Откинувшись на спинку заднего сиденья машины, я рассматривала Нью-Йорк.

Сейчас он казался мне совершенно другим, и я снова возлагала на него большие надежды. Только теперь я грезила не мировой славой парфюмера, а мужчиной.

И с его решением не смирилась. Никита сказал, мы будем встречаться, но я точно знала, что это не так.

Прошло его время разбрасывать камни.

От мыслей отвлёк звонок сотового.

— Маленькая…

Я улыбнулась — его голос звучал отрывисто и хрипло, будто ему не хватало воздуха.

— Так и хочется в ответ сказать — большой, — пошутила я неудачно, не зная, что так взволновало Никиту.

Никита туго засмеялся:

— Не скучаешь?

— Ну-у, если только совсем чуть-чуть, — рассмеялась. — Еду в Бруклин. Ты ещё не освободился?

— Я ещё и занят не был. Моё дело подпись поставить и шороху навести.

Показалось, дела у него шли не так, как он рассчитывал. Он будто надорвался и искал возможность отвлечься.

— А разве тебе не надо контролировать процесс?

— Нет, моя радость, это не тот случай. Я просто поприсутствую и задавлю авторитетом.

Никита улыбнулся — это чувствовалось по голосу. Я и сама не могла не улыбаться — приятно ведь, что мужчина звонит, потому что соскучился и нуждается в поддержке. Это много значит, хотя кажется такой мелочью.

— Я бы хотела увидеть тебя в деле.

Мне правда стало интересно, как мой монстр ведёт переговоры, как общается с подчинёнными, каков он не дома — не могла представить его в роли владельца бизнеса. Его состояние будто существовало отдельно от него, будто оно просто всегда было и всегда будет — неисчерпаемый источник, из которого Никита так щедро сыплет пригоршнями.

Я Никиту погуглила, и примерную цифру знала, но то ли она так велика оказалась, что не укладывалась в голове, то ли просто не вязалась с Никитой, каким его знала — я просто пожала плечами и забыла количество знаков до запятой. Меня волновали совсем другие его знаки.

— Завтра и увидишь, маленькая. — Он будто немного успокоился, голос зазвучал увереннее и ровнее. — Я пойду, надо всё же давить авторитетом. Экену скажи, что я вбил адрес в навигатор.

— Я на такси.

— О как… — в интонации звучал вопрос.

— Хотелось прогуляться одной.

— Прости, Несси…

Сердце защемило от того, с каким искренним чувством вины он это сказал. Только он совсем не виноват. Он не хотел быть таким.

— Прощу, но…

Когда знаешь, что мужчина тебя любит, невольно становишься маленькой стервой. Не специально, не потому что хочется сделать больно любимому, а просто просыпается врождённый инстинкт, пробуждающий в мужчинах азарт охотника. И что-то мне подсказывало, что нужно его отвлечь от того, чем он занят. Неважно чем, лишь бы он переключился на что-то другое. Никита как кит — набрав скорость, может лишь нырнуть и изменить направление на всём ходу, но не остановиться.

— Но?..

— Вот тут твой авторитет не работает, — рассмеялась, но тут же попросила уже серьёзно: — Просто пообещай, что выполнишь две мои просьбы.

— Всего две? — искренний интерес и недоумение.

Я улыбнулась тому, что мой мужчина, кажется, пришёл в себя. Украдкой, чтобы не услышал, вздохнула и только тогда поняла, что сжимала кулак так, что ногти впились в ладонь. Разжала побелевшие пальцы.

— Поверь, мало не покажется…

Я думала совершенно о другом.

— Интриганка. Конечно, я обещаю сделать всё, что попросишь.

— Вот и договорились… — Я увидела, что уже подъезжаю к нужному парф-салону. — Никита, я уже приехала. Целую, милый. Скоро увидимся…

Миссис Савари для меня не совсем незнакомый человек. Проходя практику в «Demeter», нам приходилось с ней встречаться не раз. Тогда я и узнала о её необычном бизнесе: она делает «слепки» с запаха человека. Я уже пользовалась её услугами, когда создавала парфюм для Стейры и мамы, здесь же покупала наиболее редкие масла.

Я провела в салоне почти час, значительно пополнила библиотеку сердечных и верхних нот и заказала два «слепка» с одежды Никиты и моей. Всё обошлось в пару десятков тысяч долларов — недешёвое удовольствие, но незаменимый ингредиент в создании личного аромата.

Заказ обещали доставить утром в пентхаус.

Наступило моё время разбрасывать камни.

* * *

Разговор с Несси помог прийти в себя. Я все ещё был возбуждён, всё ещё штаны распирала твёрдая дубина, но мысли уже соскользнули к вопросу — за каким хреном Несси поехала в Бруклин? Надо было бы спустить пар, но хотелось всю силу неутолённого желания обрушить на мою девчонку. Взглянул на часы и вернулся в ресторан, сразу наткнувшись на Наоми. Она выходила из кабинета управляющего с документами. Что-то хотела сказать, но я остановил её жестом.

— Откроешь рот не по делу — разобью лицо. Ни один пластический хирург не соберёт. И не притрахивайся ко мне — сверну шею. — Забрал две объёмные папки и быстрым шагом вышел в зал под недоуменные взгляды персонала. — Работаем! Работаем! Принесите мне чай с лимоном и со льдом. И через полчаса ко мне по одному, начиная с официантов. Управляющий и шеф-повар — последние.

Прошёл к столику у барной стойки с табличкой «Заказной стол» и устроился так, чтобы видеть зал. Только открыл папку с личными делами сотрудников, в ресторан вошла Одри, быстро нашла меня глазами и села напротив.

— Добрый день, сэр.

— Добрый. Давай внимательно и быстро отработаем и разойдёмся по своим делам, — Девушка кивнула, я пододвинул ей папку с уставными и прочими документами. — Бери, проверяй и подготовь договор передачи бизнеса — компьютер управляющего в твоём распоряжении. Условие одно — все проблемы остаются бывшему владельцу. Я получаю чистый, не обременённый долгами бизнес. Расчёт всего персонала закрываем сегодняшним днём.

— Увольняем всех?

— Управляющего однозначно. С остальными ещё побеседую. И оставь бывшему владельцу всё до последнего таракана — мне не нужна эта обстановка. Три дня на то, чтобы освободить помещение до голых стен. Работай. Но за соседним столом. Ко мне лицом.

Одри — лучшая студентка Гарвардского университета. Учась на последнем курсе, она проходила стажировку в моей компании с двумя другими молодыми юристами. Девушка оказалась жёстким переговорщиком, умеющим добиваться от партнёров выгодных для меня условий. Я пригласил её работать после получения диплома, и уже три года она ведущий юрист моей корпорации. Сегодня мне просто хотелось отделаться от Наоми как можно скорее, поэтому я вызвал Одри — достаточно обозначить условия, и девушка сделает всё сама в наилучшем виде, избавив меня от общения с «родственницей».

Получив, наконец, от официантки чай со льдом, я заставил её сесть напротив и минуту придирчиво изучал её внешний вид. Келли стала первой, кто попался мне в лапы, и единственной, кого я оставил работать в ресторане, повысив до администратора.

* * *

Несси позвонила и сообщила, что едет с Экеном, спустя два часа. До встречи с Джейком было ещё достаточно времени и на обед с моей красоткой, и на кое-что ещё. Правда, когда я увидел свою девочку входящей в ресторан с перекинутым через локоть жакетом, я ослеп, и обедать перехотелось. Хотелось только это злополучное кое-что ещё.

Королева! Вот так, только в платье, я и представлял её на красной ковровой дорожке. Лёгкий брючный костюм цвета золотистого песка, шёлковая футболка цвета жареной карамели со спущенными плечиками и треугольным глубоким вырезом, тончайшая цепочка с длинной сверкающей коричневыми камнями подвеской, нагло занявшая место в ложбинке между холмиками, не стеснёнными лифчиком и увенчанными дерзкими твёрдыми черешенками — всё это ей очень ей к лицу. Мой рот наполнялся слюной, отвести взгляд от её груди я был бессилен. Поднятые в высокий хвост волосы открыли изящную шею, а классические лодочки на высокой шпильке довершали образ. Она выглядела немного взрослее и серьёзнее. Леди. Я бы такую не повёз в квартиру на улице Ферман и не трахал в туалете в кафе. Эта девушка должна лежать на царском ложе и быть любима настоящим принцем, готовым выполнить все её капризы. Её нужно целовать от самого маленького ноготка на ножке и упиваться ароматом её волос.

Лишь сейчас я понял, что все делаю правильно — она достойна того, с кем будет жить полной жизнью и сиять. А не проводить все дни и ночи в постели в голом виде. Она прекрасна и голенькая, но вот сейчас…

— Моя королева… — Не заметил как пошёл ей навстречу, а заполучив в свои руки, заключил её в объятия и уткнулся носом в её волосы, прикрыв глаза от наслаждения. Этот неразгаданный аромат я буду помнить всю жизнь. — Я сокрушён, Тенесси Моори. Но мой гад стоит и хочет спустить с тебя штанишки. Если ты отойдёшь от меня, это увидят всё. Что будем делать? — шептал ей, чуть отклонившись, чтобы видеть её глаза.

— Я даже не знаю… Я хочу всего три вещи… — Несси лукаво улыбнулась.

— Да? — взметнул брови на лоб повыше. — И какие?

Я любовался улыбкой моей красавицы, напрочь забыв, где мы находимся и кто рядом. Плевать! Весь мир сгинул, была лишь она — золотая девочка в моих руках.

— Тебя. Сейчас. Очень.

В груди растеклось тепло, я склонился поцеловать девушку, но кто-то коснулся моей руки, уничтожив тет-а-тет и наполнив мир шумом ресторана.

— Не представишь нас друг другу, дорогой? — липко пропела Наоми, но руку убрала, встретив мой предостерегающий взгляд.

Мне хотелось этого меньше всего на свете, тем более сейчас.

— Тенесси Моори, — улыбнулась моя королева и протянула руку.

Наоми взяла её и поднесла к лицу, разглядывая ноготки.

— Наоми Соломат… — она сделала паузу. — Красивый маникюр…

Мачеха хотела продолжить, но я чувствовал подвох — отвергнутая женщина коварна, но откуда это знать Несси? Поэтому перебил:

— Это женщина моего отца, через пару часов у неё чартер в Вашингтон, поэтому мы не будем отвлекать её от дел…

— Ой, да какие дела, дорогой?! Мы уже на финишной прямой! Я готова подписать передаточные акты и договор.

Я повернулся к Одри:

— Всё готово?

— Да, сэр, как раз получила сведения из Торговой палаты, Секретариата штата и Муниципалитета.

— Всё ок?

— Да, владелец один — миссис Наоми, обременений на бизнес нет.

— Остальное меня не касается. Подписываем и расходимся.

— Предлагаю это отметить в тесном семейном кругу, — снова разлила патоку Наоми.

— Отказать. В моей семье другие люди, тебя среди них нет, — осадил надоедливую женщину.

В постели её рот обычно был занят, а сладкие речи звучали уместнее, а сейчас уже хотелось помыться, чтобы избавиться от удушливой паутины её прилипчивого внимания.

— Раньше ты был гораздо ласковее, сынок…

Она перешагнула грань моего терпения. Повернулся к Несси и встретил её немного растерянный взгляд. И это выбило меня окончательно. Я уже чувствовал, как разливается в голове и теле жар ярости, и уши заложило от подскочившего давления, но голос моей девочки, прильнувшей ко мне всем телом, вернул из-за грани:

— Ник, а о чём эта пожилая женщина говорит? — прошептала, обняв мою голову ладошками, наклоняя ухо к своим губам.

Но по тому, как глаза Наоми округлились, а губы сжались в тонкую полоску, я понял, что она услышала. Повернул лицо к Несси и наши губы встретились:

— Просто она постоянно голодная, маленькая. Я, кстати, тоже, ты не забыла?

Но Несси меня просто застрелила полыхнувшим взглядом и сделала контрольный в обе головы — в мою и Наоми:

— Ой, какой ужас! — всполошилась она непритворно. — Подождите! Я сейчас… — она почти бегом метнулась к бару, что-то сказала, бармен кивнул, и через минуту моя девочка вернулась с большим бумажным стаканчиком пепси со льдом. И не успел я ничего понять, как ледяная газировка уже стекала с волос остолбеневшей Наоми. — Сейчас вам будет лучше… — вытряхивая льдинки, участливо заверила и, посмотрев прямо в глаза мачехи, совершенно серьёзно и двусмысленно добавила: — Если надо, я ещё добавлю…

Первой как-то странно всхлипнула Одри. Я обернулся и увидел, как она сжала губы и вытянула челюсть, наклонив низко голову, чтобы не показать мне, как ей смешно. Потом я посмотрел на Экена, в двух шагах от нас облокотившегося на барную стойку, и слышавшего всё, что происходило. Он, собрав губы в кулак, тоже давил желание рассмеяться, но его глаза просто дико хохотали. Бармен скрылся за стойкой, будто что-то потерял. Келли растворилась в темноте служебного коридора, немногие посетители не обращали на нас внимания, занятые разговорами и едой.

Я посмотрел на Несси. Наверное, даже когда она меня лупила, я не чувствовал такого ошеломления и… кайфа. Я не верил, что это сотворила моя робкая девчонка, и мысль о том, что я вообще её не знаю, слетела с языка словами удивления:

— Да ладно…

Напряжение треснуло ультразвуковым воплем мачехи:

— Щенок! Пошёл вон со своей сучкой! Фак тебе, а не ресторан! Убирайся отсюда к чёртовой матери!

Несси виновато сморщила носик, не обращая внимания на вопли утиравшейся Наоми, прыснувшей в подсобку, и пожала плечами:

— Как-то… само получилось, — выдохнула и ткнулась лбом мне в плечо.

И это было так искренне и непосредственно, так наивно и неожиданно, что я не смог ляпнуть ничего лучше, чем:

— Так быстро и виртуозно сделки мне даже матёрые конкуренты не срывали…

* * *

Одри и Экен разъехались, а я повёз Несси в многоуровневый ресторан с несколькими залами, открытыми переходами и террасами с великолепным видом на Манхэттенский мост. По дороге поглядывал на неё и диву давался — сколько чудес притаилось в этой девчонке! Совершенно простая, хрупкая и робкая, она в последние дни буквально преобразилась. И дело даже не в сексе. Она будто расправила плечи и выпрямила спину, хотя никогда не страдала сутулостью. Я даже не задумывался об этом до вот этой смелой выходки.

— Несь, признайся, с чего вдруг?

Она отвлеклась от разглядывания мелькавших за окном авто витрин и посмотрела на меня:

— Да не знаю я… Ревность…

— Ты меня ревнуешь? — почему-то это удивило.

Смысл ревновать, если нам быть вместе осталось всего ничего, да и то потому, что я не могу отправить её в пустой дом в одиночество — сначала нужно перевезти её семью. Я бы не продлял ни её, ни свою агонию чувств, но, видит Бог, я всё же радовался, что мы ещё побудем вместе — перед смертью не надышишься. Мне не хотелось говорить ей, что ревновать такого как я — губительно для неё. Но в который раз убедился в правильности своего решения — всю жизнь со мной её будет отравлять ревность, ведь я могу изменить в любой момент не потому что хочу, а потому что секс для меня — способ выжить. Уму непостижимо, как я не трахнул Наоми на пандусе.

— Ревную. Ничего не могу сделать с этим… — Лишнее подтверждение моих мыслей. — Никита, я не должна спрашивать, но…

Она замялась, подбирая слова, кусая губу, и я облегчил ей задачу:

— Я трахал её до того как узнал, что она любовница отца. А теперь еще и его жена. Она нимфоманка.

Наверное, моей девчонке это неприятно слышать, но я обманывать не собирался — нет ничего хуже лжи во спасение и лжи из сострадания. Это удобные иллюзии. Но в наших с Несси отношениях им не может быть места. Хотя… Иллюзия поможет ей меня возненавидеть, сублимировать её любовь ко мне в ненависть. Кажется, сейчас я понял, как поставлю точку в наших незабываемых, но недолгих отношениях.

— Всё же это было жестоко. Тебе её не жаль?

Я покачал головой:

— Нет. Хотя прекрасно знаю, что она чувствует. — Несси вздохнула. — Я не стал лучше от того, что ты любишь меня, маленькая…

Хотел добавить, что я стал хуже. Потому что когда отпущу её, только дьяволу известно, как я это переживу. И стоит ли вообще жить. Однажды почувствовав себя человеком, очень тяжело осознавать, какой я в сущности козёл.

— Никита, это была важная сделка? — шумно вздохнув, спросила Несси, глядя на меня исподлобья.

— Очень, — ответил серьёзно и отвернулся, чтобы не показать, что едва сдерживаю улыбку. — И за её срыв ты жестоко поплатишься.

— О, флаг Америки! — девчонка хлопнула себя ладошками по щекам — видно, они у неё запылали от стыда. Но уже через несколько секунд она повернулась ко мне. — Никита, может, она остынет, и вы подпишите договор, или что там у вас? Я извинюсь… — Я рассмеялся, и тут же получил по руке сочный шлепок и возмущённый возглас: — Ты специально, да?!

— Ты такая очаровательная, Несь, прости, не смог удержаться. — Я взял её ладошку, положил себе на ногу и накрыл рукой, сцепив пальцы.

— А если серьёзно? Я натворила дел, да?

— Да нет никакой нужды в этой сделке. Это не единственный ресторан на Манхеттене. Куплю другой.

— Зачем покупать, если нет нужды?

— Пришло время платить по счетам. Не бери в голову. Лучше расскажи, почему ты решила стать парфюмером?

Она на минуту замолчала, отвернувшись к окну, потом вздохнула.

— Вообще, парфюмер — это тот, кто духи по готовым рецептам собирает. Или кто новые придумывает. Таких в мире меньше ста человек.

— Не очень большая конкуренция, — я взглянул на Несси и улыбнулся. — Ты будешь лучшей.

Несси покачала головой.

— Нет. Я буду единственной — я хочу создавать индивидуальные ароматы, — она замолчала, вздохнула и повернулась ко мне. — Никита, я не сказала тебе спасибо за «Demeter»…

— Не надо, маленькая…

— Я скажу тебе спасибо по-другому…

Глава 20. Во всём виноват Макуиточтли

Самое приятное дело в жизни требует хорошей физической формы,

иначе оно становится пресным трахом.

Ланч в ресторане в вип-зале — это далеко не то же самое, что ланч в кафе у Стейры. Но я поймала себя на мысли, что придирчиво присматриваюсь к официантке и хостесу, что ищу в тарелке хотя бы намёк на сама не знаю что… какую-нибудь оплошность шеф-повара при оформлении блюда вроде неровно растянутой кляксы соевого соуса под суши с копчёным угрём. Удивлялась сама себе — неужели во мне дремлет капризная сучка, каких немало видела в кино? Этакая стерва с замашками королевы.

Но потом поняла — я просто ищу, чем так отличается весь остальной мир от мира миллиардеров. Ищу в мелочах: в толщине кусочка хлеба, в дизайне еды в моей тарелке, в интонации официантки, в цвете занавесок, в окружности круглого столика… Искала и не находила. Никита наблюдал за мной с интересом, пока я крутила головой по сторонам и трогала всё, до чего могла дотянуться.

— Несь, что происходит? — наконец, спросил он, когда нам разлили по бокалам сухое белое вино с шикарной ароматикой.

Я надышаться им не могла, с восторгом отмечая, как отзвучала высокая нота и распустилось сердце — белая акация, зелёное яблоко, свежий ветер и скошенная трава. Ммм… Такого нет в винной карте забегаловок.

Отличие номер раз.

— Пытаюсь понять, что в вип-обслуживании не так.

— А что не так?

— На вид — обычный зал. Меню тоже вполне понятное: нет обёрнутой в золото сосиски или платинового с алмазами соуса к мясу. Да и вилки простые — даже не серебро.

Никита рассмеялся.

— Маленькая, дело ведь не в позолоченной еде или мебели.

— А в чём?

— Во многих нематериальных вещах. Ты когда-нибудь покупала сковородку?

У меня невольно рука замерла на полпути ко рту от неожиданного вопроса.

— А ты? — сунула в рот суши и ехидно сузила глаза.

Никита сделал глоток вина и отставил бокал. Из пола вырос официант и уже потянулся к бутылке налить ещё, но мой мужчина остановил его едва заметным жестом. Даже я, не сводившая взгляда со своего спутника, едва его уловила, а парень в строгом костюме растворился бесследно за мгновение. Я вытаращила глаза, показывая, как удивлена.

Отличие номер два — здесь прислуживают тени, читающие по мозгам. Я, кстати, не помню, как нам предлагали меню и приносили вино — номер три? Или я так увлечённо ощупывала утробу вип-зала, что не обратила внимания?

— Было дело, — улыбнулся мужчина. — Я однажды, как истеричка, расфигарил дома всю посуду.

— И?

— Экен вручил мне список и отправил на закупку. Это была незабываемая неделя.

— Целая неделя?

Представила себе Никиту со списком, выбиравшим тарелки и противни. Захихикала. Никита поддержал веселье — рассмеялся, откинувшись на спинку стула.

— Представляешь, в первый день я купил первое, что попалось под руку. Он всё выкинул. На второй день я пытался вспомнить, что видел в кухне — я ж под настроение готовлю, но смог вспомнить мало что. И даже то, что вспомнил и купил, оказалось не тем.

— Экен снова всё выкинул?

— Собрал и укатил в мой дом на побережье.

— Теперь она там?

— Как бы не так! Они с садовником сделали из неё памятник моей истерике. Потом я узнал, что без моего друга не обошлось — такие изощрённые воспитательные меры изобретает сходу только Джейкоб.

Я выпила вино, которое, к слову, наливали буквально на три пальца в большой бокал — прямо расточительное использование свободного пространства, предназначенного для настоящего произведения искусства виноделов. Едва чара коснулась скатерти, как официант вырос снова. Накапал ещё на три пальца и телепортировался в неизвестном направлении. Я даже прыснула смехом.

— Как выглядит памятник? — мне на самом деле стало жутко интересно, настроение расцветало, как винный букет.

— Вернёмся из поездки — покажу.

— А что было потом?

— Я принёс Экену ноутбук и сказал купить через интернет хоть на все деньги всё, что ему надо, и, наконец, накормить меня — надоело заказывать еду.

Не заметила, как выпила вино. Просто беда: два глотка — и кончилось, невозможно насладиться! А послевкусие — просто ошеломительное!

Официант мелькнул на секунду, и бокал снова манил благородным экрю. На три пальца. Просто катастрофа! Вспомнила, как Никита весь день поддерживал во мне возбуждение, но не давал разрядки. Сейчас моё терпение испытывал официант. Сделала глоток вина и задержала во рту, проглотила и едва заметно вздохнула — это всё проделки Макуиточтли[22].

— Но он не купил? — заключила, борясь с желанием налить полный бокал и выпить залпом, чтобы, наконец, распробовать эту чудо — лёгкое, изящное, как флирт, вино. И настроение уже было под стать — шаловливое.

— Даже не взглянул на ноутбук. Но взглянул на меня. Да так, что я отправился к шеф-повару с пятью звёздами Мишлена, чтобы рассказал, какую посуду купить.

— Шеф-повар помог?

— Высмеял, как пацана…

Никита на полминуты замолчал, застыв с улыбкой на лице, а я воспользовалась паузой и протянула руку к бутылке посмотреть, что за вино и из какого сорта винограда. Едва коснулась её, как на меня упала тень официанта. Джинн, чтоб его закупорило! Отдёрнула руку. Никита уже отмер и с любопытством наблюдал, как я сердитым взглядом отчитываю парня. Он долил мне драгоценного напитка ровно до невидимой черты и испарился, как мираж. Я скосила глаза на зелёную бутылку, пытаясь разглядеть, сколько выпила, потом перевела взгляд на спутника, не поворачивая головы, осушила бокал и поставила на стол.

Официант явился пред мои карие очи в ту же секунду. Молча налил. На три пальца. Растворился, как озорной дух Макуиточтли.

Я смотрела на бокал хмуро. Казалось, что этот официант в светло-сером костюме привязан к бутылке. Стоит её коснуться — он возникает. Так же действует и пустой бокал, поставленный на стол. Решила провести эксперимент — снова выпила вино, откинулась на спинку стула и огляделась по сторонам с чарой в руке. Тишина. Красота!

— Так что там дальше? — заулыбавшись во весь рот, спросила Никиту.

— Дальше я куплю тебе таблетку от похмелья.

— И что, Экену снова не понравилось?

Как я была далека от сковородок! Победно оглядывая зал, я вдруг поняла, что сказал Никита. Вскинулась, открыв рот в возмущении, и осела под громкий смех спутника, поставив бокал на стол.

Официант, материализованный прикосновением чары к скатерти, невозмутимо нацедил мне вина — на три пальца — и сгинул. По венам растекалась лень и благоухающий нектар. Я вдруг поняла, что хмель мягко и тепло окутал мысли сладким дурманом. Захотелось к Никите на ручки и закрыть глаза. Сунула в рот последний комок риса с копчёным угрём, посмотрела на бокал и всё-таки взяла в руки бутылку, опасливо скосив глаза туда, где возникает джинн. «Совиньон Блан 1973 год». Страшно представить, сколько это стоит. Я встала из-за стола, не выпуская бутылку из рук, выпила вино из чары и шагнула к Никите. Наклонилась к уху и прошептала:

— Десерт подают не здесь.

И пошла из ресторана.

Никита нагнал меня у выхода из зала — долго ли бросить на стол пару-тройку тысяч долларов? За вино. Я не выпускала бутылку из рук — вряд ли я попаду в 1973 год за новой. Хоть я и не большой любитель алкоголя, но у Никиты отменный вкус. Я попробовала с ним уже и бордо, и розовое, и вот теперь белое. Похоже, он сформировал мою личную винную карту.

Ноги ослабли и подкосились, я бы рухнула, но обнимавший меня за талию мужчина мгновенно подхватил на руки. В машине мы оказались так же незаметно, как у стола возникал официант. Моё рассеянное внимание держалось лишь за Никиту. Он — центр моей личной Вселенной, которую сейчас кренило в сторону лёгкого разврата.

— Несь, ты выпила едва ли четверть бутылки, что ж тебя так скосило то, радость моя?

— Во всём виноват Макуиточтли!

— Кто такой? Я ему яйца оторву! — состроил Никита свирепую гримасу.

— Он — бог!

— Нет, радость моя, твой бог — это я! Или не так? — хитро прищурился, съезжая в тень раскидистого клёна на каменистом безлюдном берегу Гудзона. Я вышла из машины. Город шумел недалеко за спиной, а здесь лишь плескались волны и голосили чайки. Я потянулась и ощутила на талии горячие руки Никиты, они медленно скользнули под маечку и накрыли груди. Я откинулась на мужчину и прикрыла глаза, отдаваясь во власть ласкавших отвердевшие соски пальцев и тёплых губ, щипавших кожу шеи и ключицы. — Хочу тебя, Несси, до одури хочу… — Расстегнул мои брюки и скользнул в трусики. — Не могу больше терпеть, моя девочка… — Прижался плотно пахом к моим ягодицам, положив ладонь ниже живота и прижимая ладонью к себе, давая понять, как твёрдо и велико его желание. — Теряю разум с тобой рядом, моя маленькая… Не могу без тебя совсем… — его низкий голос срывался, роняя слова в душу густыми янтарными каплями мёда. — Солнце моё… золотое… темно без тебя… жутко…

О, флаг Америки!

Я таяла в руках Никиты от этого неловкого признания, стекала желанием, как капля вина по бокалу. От самого сердца и до мокрых складочек вслед за пальцами любимого скользили мурашки и дрожь возбуждения. Резкие крики чаек задавали рваный ритм нашим сердцам и его поцелуям, его нежность окутывала и пощипывала ласково невидимыми пальцами кончики нервов, вырывая слетавшие с моих губ стоны и короткие вздохи. Между ног разливалось горячее тепло и густая влага. Он размазывал её по складочкам, ласкал клитор и запускал палец вглубь налившего пылавшего лона.

— Моя хмельная… мокрая… вкусная… Я от тебя пьянею… от запаха твоего… от тела… хочу пить тебя… из твоего бокала… моя хрустальная…

Никита приподнял меня, обняв под грудью и поддерживая между ног, и на мгновение в памяти вспыхнуло воспоминание, как почти вот так же он поднял меня в кафе в туалете и разглядывал жадно мой клитор. И удивилась, что не было больше страха, не было смущения. Я теперь любила свой волшебный отросток и боялась думать, что бы было со мной, не будь его.

О, флаг Америки!

Сама Судьба свила в одну наши дороги, соединила два одиночества.

Мой мужчина отнёс меня к машине и открыл заднюю дверцу, я повернулась к нему и попала в плен крепких объятий. Никита снял с меня майку и прильнул губами к соску, сминая груди пальцами, присел на корточки, целуя живот и расстёгивая мои брюки. Он смотрел мне в глаза, и тёмная пучина его эмоций хлынула на меня, как прибой Гудзона, я откинула голову назад, послушно освобождаясь от брюк вместе с трусиками. И вскрикнула от удовольствия, когда Никита медленно раскрыл языком мою набухшую плоть, вобрал губами в рот клитор и пососал его несильно, но обжигающе волнительно.

— Моя порочная Несси… голенькая посреди города… — я вылижу твои сладочки… и попку… — Никита расстегнул джинсы, выпустив на волю член, повернул меня к себе спиной и раздвинул моя ягодицы. И в следующий миг его язык скользнул по промежности, вылизывая анус и вход в мокрое лоно. — Нагнись, маленькая…

Я послушно нырнула в машину, упёрлась руками в сиденье и расставила ноги пошире… и закрыла глаза, задышав часто от того, как запорхал его язык по складкам, проникая в самую их глубину, возбуждая остро и влажно. Двигалась навстречу его ласке, чувствуя, как в унисон волнам реки захлёстывает предвкушением небывалого наслаждения. Никита мягко облизывал вход в центр моего возбуждения, дразнил губами, чуть пощипывая тончайшую кожу с миллиардом взбудораженных нервных окончаний. Накрыл готовое впустить его лоно поцелуем, проникнув языком сначала неглубоко и неспешно, но быстро углубляя и усиливая напор. Смял во рту мои истомившиеся губки и трахнул твёрдым языком. Меня трясло от дикого возбуждения, я встала на цыпочки и вся дрожала, чувствуя, как неотвратимо катится из глубины лона, пульсируя, предощущение экстаза, как сжались внутри мышцы… и закричала громче чаек, переполошив трескучую стаю, от хлынувшего океана сладкого наслаждения, затопившего с головой, ослепившего и оглушившего сильными ударами собственного сердца.

Никита высосал меня и вылизал, собрал каждую бусинку моего наслаждения, поцеловал трепетавшее лоно нежно, как целовал мои губы, лаская, облизывая и чуть покусывая.

— Хорошо кончила, моя сладкая… Теперь держись… не могу больше терпеть… хочу тебя до слёз… член болит невыносимо…

Никита ворвался в меня резко и до упора, вскрикнул и стремительно забился с нетерпеливыми стонами, выхлёстывая капризное возмущение от долгого ожидания. Он будто пробивал все пределы невозможного, рвал преграды в злом остервенении. Каждый его толчок — выплеск боли и похоти, каждый новый рывок — полное погружение до самого дна, с головой в неудержимую страсть. Он рокотал, как штормовой океан, захлёстывая волнами жара, растекавшегося в паху от бешеного ритма, хрипло рвано выдыхал:

— Господи… моя… счастье моё… хочу… не могу… я тебя… Несси… хочу…

Мокрые яростные шлепки бодрили нервные окончания ягодиц, мне было жарко, как в жерле вулкана, я прижалась грудью к сиденью, прогнулась в пояснице и развела руками ягодицы. Никита взвыл, как зверь и насадил меня на себя мощно, вцепившись пальцами в мои бёдра. Его захлёстывал неутолимый голод, гнал за освобождением, как дикого зверя. Эта сокрушительная жажда швыряла мужчину в меня дико, неконтролируемо и жадно. Никиту крупно колотило от нетерпения, я была близка к пику чувственного Эльдорадо, сжала внутренние мышцы и ощутила каждую налившуюся кровью венку окаменевшего члена. Безумный коктейль эмоций пьянил крепче выдержанного вина.

— Несси… держись… кончу… сейчас…

Я расслабила мышцы, поднялась на вытянутые руки и рванулась навстречу его мощному удару, почувствовав, как болезненно врезалась головка члена в матку, и тут же вскрикнула, разлетевшись обжигавшими искрами оргазма, пульсируя и сжимая член бушевавшего эмоциями мужчины, прижавшегося ко мне невозможно плотно, слившего наши тела в одно целое и залившего горячим семенем мокрую и пылавшую глубину.

Никиту трясло как в лихорадке, он ловил каждую вспышку с глухим хриплым стоном, прижавшись к моей спине мокрым от пота торсом, обхватив меня сильными руками. Он всё ещё двигался во мне, когда прижался к загривку горячим лбом и вытер об меня пот, хрипло рассмеявшись.

Я поставила колено на сиденье, подтянулась вместе с ним глубже и легла на живот, не прерывая тесный контакт. Мы будто сцепились и больше не расцепимся. Казалось, внутри всё так налилось кровью и напиталось влагой возбуждения, что нас заклинило. Никита навалился на меня всей тяжестью своего тела, но мне она была приятна.

— Несь… я никогда не кончал так долго и сильно… и спермы столько не лил… Я с тобой совсем не так все чувствую…

Он прижимался к моей шее и плечу пересохшими губами, покрывая успокаивающими поцелуями, а я вдруг поняла… что ни один хвостатый шустрец не выполз наружу — я приняла в себя всё семя своего мужчины. И если бы у меня с овуляцией всё было в порядке, радовалась бы и надеялась, что сегодня произошло чудо.

— Маленькая, пора ехать… — Никита осторожно отодвигался, вынимая из меня член, — я тебя ещё хочу, но пока кончить не смогу. А если не смогу — потом, боюсь, сорвусь… — Он приподнялся, и я развернулась под ним на спину. Никита поцеловал мои губы. — Я бы всю жи… чёрт…

Он встал и натянул спущенные джинсы. Я села и потянулась к брюкам. Низ живота ныл от напряжения, а в теле растекалась ленивая истома, хотелось понежиться в ванной и поваляться в постели. В этот раз секс был опустошающим и наполняющим одновременно. Я улыбалась, даже не отдавая себе в этом отчёт. Надела майку, потянулась за брюками и трусиками и почувствовала, как из лона вытекла липкая капля. Мазнула рукой, ожидая увидеть сперму, и замерла…

* * *

Никита привёз меня к дому через полчаса. За тампонами в аптеку зашёл сам — брюки быстро намокли. Хоть я и сказала ему, какие покупать, он принёс несколько пачек разных и вскрыл их все.

— Чёрт, они же маленькие… Как они кровь впитают? У меня член в триста раз толще и длиннее. Туда надо запихать штук тридцать таких… — Он крутил в пальцах маленькие цилиндрики и выглядел очень расстроенным.

Мне не хотелось его обижать смехом, но — о, флаг Америки! — сдержаться и не расхохотаться было очень трудно.

— Никита, ну я же не всегда такая… растянутая, — даже не смогла слово подобрать нужное, — один тампон вполне справится.

Никита смотрел на меня исподлобья смущённо, и его лицо немного порозовело.

— Несь… можно я сам его вставлю? — Я не успела ответить, он поспешно объяснил: — Я буду сходить с ума, если не удостоверюсь, что вот этот крохотный комок после меня… не может быть!

Что мне было делать с ним? Он выглядел таким растерянным и потерянным, и в тоже время таким серьёзным и трогательным, что отказать просто нереально.

— Никита… — я вздохнула и всё же сделала попытку его убедить. Взяла его руку с тампоном. — Смотри, он толщиной как твой палец. Ты когда в меня палец засовываешь…

— Понял. Но твои стеночки мокрые, когда я засовываю палец, понимаешь?

Я понимала. Чего уж тут непонятного…

— Ладно, пойдём домой. Мне надо помыться, и ты вставишь мне тампон.

Я вздохнула, а Никита заулыбался, будто его ждало путешествие в страну его фантазий, а не банальный тампон и кровоточащее влагалище. Никита просто нереальный человек.

И доказал это снова — едва я вышла из машины, он щёлкнул сигнализацией и подхватил меня на руки. В лифт нёсся как в приёмный покой неотложки с тяжело больной. Пока поднимались на сто семьдесят девятый этаж, зацеловал меня. Едва вошёл в пентхаус, рванул в ванную в своей комнате, крикнув на ходу Экену, чтобы сделал мне что-нибудь сладкое и очень вкусное, полезное для восстановления крови. Мне стало неудобно от этого — всё же Маури и Экен взрослые мужчины и явно поняли, к чему эта просьба. Но это торнадо с именем Никита, похоже, уже не остановить.

Поставив меня на пол только в ванной, он спросил:

— Чёрт… Тебе же больно? Надо позвонить Рассу! Пусть несёт что-нибудь от боли! Придётся оставить тебя дома, я сам привезу твою семью.

Ну нет!

— Никита! Я не умираю! Это нормально, не преувеличивай!

Он начал раздеваться вместе со мной. Это был первый раз за всё время, когда мы с ним в ванной вместе. Никаких романтических омовений у нас не было. Ванная — единственное место, где он оставлял меня одну беспрекословно, даже если я проводила в ней три часа. «Это очень интимное пространство даже для меня», — признался он однажды на мой вопрос — почему? Но сейчас его это не заботило. Он смотрел на меня взволнованно, а его член был напряжён.

Впрочем, в этот раз омовение случилось. Губкой с пеной, нежно и аккуратно он мыл меня с головы до ног.

— Несь, а кончать можно с тампоном внутри?

Мне захотелось закатить глаза от нового приступа смеха, но я его задавила в утробе, ведь всё, что сейчас между нами происходило, было чем-то действительно очень доверительным и интимным.

— Можно, любимый мой, и даже сексом заниматься можно, правда, тебе это может быть неприятно…

— Ты сошла с ума?! — он опешил и посмотрел на меня вытаращенными от возмущения глазами…

Никита быстро вымылся сам и снова подмыл меня перед тем, как завернуть в полотенце и вытащить из просторной душевой кабины. Он торопился — переживал, что я истеку кровью, пока показываю ему, как вставлять тампон. Я предложила ему встать за мою спину и помочь ему сделать это, но он присел передо мной на корточки, поставил мою ступню себе на колено и осторожно втолкнул в меня маленький шелковистый цилиндрик так, как я показала.

— Ты как? — спросил Никита, заботливо глядя мне в глаза, когда вымыл руку.

— Ты просто спец, — улыбнулась.

— Какие же вы — женщины — удивительные. А ты у меня особенная. Моя потому что… — Никита поцеловал меня в щеку и вздохнул. — Мне пора, маленькая. Звони, если будешь скучать, ладно?

Он отпустил меня и достал из комода чистые боксеры. Его член вызывающе торчал, окрепнув в возбуждении, но мой мужчина заключил его в темницу эластичной ткани и вышел в комнату. Я скинула полотенце и пошла за ним.

— Несь, ничего не собирай с собой, кроме, может, тампонов. Всё что нужно будем покупать на месте.

Я легла поперёк постели на живот и смотрела, как он одевается.

— У меня будет багаж, Никита. Пока ты будешь занят, я хочу кое-чем заняться. Помнишь о моих двух просьбах?

— Конечно, помню, маленькая, — ласково улыбнулся.

Он достал очередную синюю футболку и натянул её на своё скульптурное тело. Я видела его, когда он качался в своей тренажёрке, тогда все его напряжённые мышцы играли канатами тёмных вен, украшенные бисером здорового пота. А сейчас он просто выглядел атлантом с обложки журнала мужского белья. Мышцы играли при движении, но не бугрились так откровенно. Я вспомнила, как в первый вечер нашего знакомства мелькала беспокойная смутная мысль, что он просто тупоголовый качок на допинге с зашкаливавшим тестостероном, но очень скоро поняла, что спорт для него — способ отвлечься от похоти и неотъемлемая часть сексуальной подготовки.

«Чтобы трахать, надо быть выносливым. Ведь приятно, когда мужчина не слабак и может помочь женщине, даже если она сверху? Не лежать же бревном». Я убедилась в его правоте очень быстро. Самое приятное дело в жизни требует хорошей физической формы и растяжки, иначе секс становится пресным трахом — возможности нетренированного тела ограничены. Никита занимался со мной каждый день в спортзале и в постели, и я уже прочувствовала на деле его мудрость.

— Я люблю тебя, Никита… — перекатилась на спину, подставляя губы прощальному поцелую.

Любимый накрыл мои груди руками и чуть сжал, поиграв кончиками пальцев с сосками. Они тут же набухли.

— Моя горячая девочка… Хочу тебя… Вернусь и всю ночь буду трахать… — Он скользнул руками по моему телу к бёдрам и склонился над промежностью, раздвинул мои ноги, лизнул и припал губами к складочкам, нависнув надо мной. Я задрала его футболку и, обняв за талию, поцеловала крепкий пресс. — Золотоглазая драконица… — Никита высвободился из моих объятий, потёрся носом о мой нос, ещё раз легко коснулся губами моих губ и быстро вышел из спальни.

Я раскинула руки и ноги и уставилась в потолок:

— Ты меня любишь…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Не каждый огонь обжигает

— Я сам что-то не то. Сама моя жизнь — сплошное что-то не то.

— Ты просто не умеешь её готовить. На живом огне её вкус получается ярче и насыщеннее. Пообещай себе кое-что…

— Себе? Обещаю.

— Приготовь самое любимое на живом огне.

***

Спустя несколько дней

Протянул руку, пальцем пробил фольгу на крошечной баночке и опрокинул содержимое в ладонь — не больше чайной ложки, провёл по левой груди и животу Несси.

— Верь мне… — сказал твёрдо, глядя в заплаканные глаза, и ворвался одним ударом в тёплое лоно.

Едва коснулся заветной глубины, кожа девчонки вспыхнула голубым огнём. Несси закричала от страха, забилась в моих руках, стряхивая языки пламени, но лишь размазывала их и по мне тоже. Я держал крепко, чувствуя, как пульсирует член, сжатый сократившимися от ужаса мышцами.

— Ты ненормальный… — прошептала ошеломлённо, поняв, что её не обжигает.

— У нас меньше двадцати минут, маленькая. Потом мы сгорим по-настоящему.

— И пусть… — прошептала и прильнула ко мне всем телом.

Доверилась. Снова. В который раз. Моя сумасшедшая девчонка…

Глава 21. От счастья до депрессии — одна мысль

Чтобы наслаждаться тишиной,

она должна быть и внутри.

Спускался в лифте на подземную парковку башни и глупо улыбался. Как всё сегодня необычно… Не оставляло чувство полноты жизни. Нас с Несси связывал уже не только секс. Удивительно, но я всегда был уверен, что ближе, чем в одной квартире, находиться нельзя. И ничего не может связывать мужчину и женщину за пределами общей площади. А сегодня узнал, что чем дальше любимый, тем больше связей. Я видел Несси везде, даже там, где её не было и быть не могло. И никогда не будет.

Она виделась мне в каждой мулатке, её улыбка светила с рекламы стоматологов, манекены в витринах каждым изгибом напоминали о бразильской попе моей девочки, её супертонкой талии и крутых бёдрах. Она стояла перед глазами неотступно и затмевала всех женщин. Она заполонила мои мысли как неизлечимый вирус. Я думал о ней, даже когда думал, что не думаю о ней — усмехнулся каламбуру и вышел из лифта.

Уже выводя машину на Пятое Авеню, набрал Рассу:

— Здорово, брат. Скажи мне как врач — во время месячных можно трахаться?

— Ник… у тебя началась менструация? — Рассел заржал как конь.

Я тоже.

— Получишь в нос! — пригрозил в шутку.

— Можно, но после душа.

— Понял. Когда улетаешь?

— Послезавтра. В этот раз всего на день… — друг тяжело вздохнул. — Я собираюсь поставить точки над i.

Их отношения с Рыбой — вернее, Лолой — роман с препятствиями, достойный экранизации. Дикая маленькая женщина с горячей кровью и крутым непокорным нравом уже десять лет наматывает нервы друга на маленький кулачок.

— Ты без неё сдохнешь.

— Поговорим об этом, когда сдохнешь ты.

— Брат, прости… если бы я мог хоть предположить…

— Я сам не мог предположить. Но ты расслабься, я ж сказал: трахну твою жену — и будем квиты, — усмехнулся Рассел небрежно.

Я чуть не сломал руль, сжав его до онемения рук, когда на мгновение представил, как мой лучший друг и названный брат трахает Несси. Был бы он рядом, я мог бы убить его в состоянии аффекта.

* * *

В свой особняк на побережье Атлантики я ехал медленно, и всю дорогу думал, как много не успел с Несси: не покатал на карусели, ни разу не вышел с ней в океан на своей яхте, не сводил в кинотеатр, так и не ввёл её в Нью-Йоркскую тусовку, хотя обещал. Я не раз думал о том, что ей даст этот выход в свет со мной. Ничего. Ко мне уже давно потеряли интерес, я уже десять лет не зависаю в клубах, меня уже десять лет нельзя назвать мажором. Теренс справится с этим гораздо лучше, да и в обиду девчонку не даст — вопреки расхожему мнению, он не балуется наркотиками и совершенно не субтильный крашеный хлыщ. Надо будет — в фейс заедет так, что мало не покажется, и на дурь не подсадит. В общем-то, именно поэтому он как-то легко и гармонично вписался в нашу с Рассом и Джейком компанию.

Я сделал в памяти галочку напротив этого обещания и притормозил перед воротами особняка в ожидании, пока они откроются. Через полминуты, проезжая мимо парня в форменной рубашке и брюках, опустил стекло.

— Карриган уже здесь?

— Нет, сэр.

— А Маури давно уехал?

— Час назад, сэр.

Я проехал по дорожке к трёхэтажному белому дому. Оставил машину под окнами в тени платанов и клёнов и открыл особняк. Я бывал здесь нечасто — атмосфера этого дома диссонирует с моим самоощущением. Тишина, умиротворение, свежесть, рокот тяжёлых волн Атлантического океана — всё это только обостряет внутренний дискомфорт. Чтобы наслаждаться тишиной, она должна быть и внутри. Чтобы наслаждаться аурой этого места, нужно познать спокойствие. И то и другое для меня — роскошь, которую ни купить, ни вымолить невозможно.

Быстро прошёл в комнату и переоделся в короткие шорты, спустился в кухню и вытащил из холодильника небольшое ведёрко с мясом в маринаде, свежие овощи и холодный морс из персиков и папайи, настоянный на грецком орехе. Услышал шелест шин за окном. Хлопнула дверца, и через минуту раздался голос Джейка:

— Ник!

— Давай в кухню, бродяга!

Я вышел навстречу другу, чтобы обнять его, и замер, увидев не человека — уголёк! Джейкоб сильно похудел и подгорел. А на руке появилась новая объёмная татуировка — не будь у него подобных, я бы ужаснулся: папуанский шоколадный питон обвил его руку от самого запястья и удобно устроил голову с блестящими умными глазами на плече. Тона, полутона и оттенки коричневой чешуи, золотистое брюхо и зеркальная, переливающаяся полоса на спине, казалось, отражает солнечный свет, тонко переданные нюансы мускулатуры змея, тени и полутени — всё настолько естественно и натурально, что в первые секунды перестало биться сердце, и я еле сдержал порыв схватить гада за тупоносую голову.

— Мать твою… Тебя индейцы поджарили и не доели? — Я окинул самбо взглядом с головы до ног. — Пересушили.

Джейк отпустил ручки небольшой спортивной сумки, и она шмякнулась на пол, громко стукнув. Мы обнялись, от друга пахнуло чем-то древесным и жарким. Он и сам сейчас напоминал обугленный сучок, обвитый питоном.

— Здорово, Ник! Ты недалёк от истины, знаешь ли!

— Тебя всё-таки ели?

Он расхохотался:

— Меня всё-таки жарили. Да пойдём, я привёз тебе подарок. — Он подхватил сумку и вошёл за мной в кухню.

— Пить хочешь, рептилоид? — я откупорил банку и, не дожидаясь ответа, плеснул в кружку морс.

— Не откажусь, — Джейк жадно выпил ледяной напиток, утёр губы и пошёл к крану мыть кружку. — Искупаться хочется…

— В самый раз, как раз отмокнешь, о песочек потрёшься, глядишь и взбледнеешь, а то моя Неська тебя белее.

Джейк обернулся, вздёрнув брови в немом вопросе, и поставил чашку в шкафчик над мойкой.

— Ммм… Кто у нас Неська? — Он повернулся спиной к гарнитуру и плавно перетёк на него, словно перенял повадки питона, закинул ногу на ногу и обнял колено сцепленными пальцами. — Почему не тут?

— Потому что все это время я хотел порвать тебя на полоски, как флаг Америки. Негоже юным девам наблюдать членовредительство.

— Юным… — он чуть склонил голову к плечу.

— Двадцать один. И не смотри на меня так! — рыкнул в ответ на расплывшуюся улыбку и пихнул ведро с мясом к нему ближе. — Давай, змей, сгребай свои угольки, поползли, пока ты мне пыль из мозгов вытряхивать прямо тут не начал.

Тони уже телепортировал на пляж шезлонги и столик, разжёг огонь для барбекю и растаял в зелёном тумане резной листвы чинаров.

Джейк бросил полотенца в раскладное кресло, скинул шорты, майку и задранные на затылок очки, и с диким ором «Атлант, обними меня!» пронёсся по «быку» и нырнул в океан, только пятки сверкнули. Я только покачал головой — как в этом дуралее умещается Индиана Джонс, Зигмунд Фрейд, доктор Кости и нифер[23]? Впрочем, и длинные чёрные волосы, толстые, как нитки, собранные в хвост на индейский манер, и татуировки, и неснимаемые с шеи амулеты на кожаной им самим сплетёной цепочке — всё гармонировало с его одеждой исключительно из натуральных материалов, его крепкой фигурой, с кожей медного оттенка и чёрными проницательными глазами. Джейкоб обычно бесшумен во всех смыслах, но иногда, как сегодня, переполненный энергией и ещё не улёгшимися впечатлениями от поездки, подобен торнадо. Этого заряда на городскую жизнь ему хватает не очень надолго. По-настоящему живёт он только в каньонах, джунглях и прериях.

Песок обжигал ступни, и даже вечернее солнце немилосердно палило. Я решил не отставать от друга и нырнул в подкатившую волну, успев краем глаза увидеть метнувшуюся следом огромную тёмную тушу.

* * *

— Варф! Чуть не утопил, бес хвостатый!

Тони, как всегда, когда я приезжал, выпустил пса из вольера. Ещё щенком мне его подарил партнёр по бизнесу из России — Александр Горячев. С тех пор прошло четыре года, и щенок превратился в матёрого неаполитанского мастиффа-переростка тёмного пепельного окраса. Ужасное снаружи, но добрейшее существо в душе лаяло басом, повалив меня на песок и облизывая лицо. Свою кличку он получил за звуки, которые издавал, когда я с ним разговаривал: что-то между фырком и лаем.

— Вы с ним похожи, — заметил Джейк, выкладывая куски мяса на решётку, — два громилы с щенячьими характерами.

— Ты второй сегодня обозвал меня щенком, — ответил я, почёсывая высунувшего язык пса за ухом.

— Хочешь поговорить об этом? — ехидно усмехнулся Джейк, зная, как меня бесит эта фраза киношных психопрактиков.

— Да, хочу. А ты хочешь слушать это? — парировал и швырнул в друга гневный взгляд.

Он поймал его на лету и отбил выставленной между нами решёткой — обычно так и начинался у нас разговор по душам.

Джейк ни разу не сказал мне «спокойно, только спокойно». Он как раз наоборот — выводил меня из себя, вышвыривал из зоны психокомфорта с безжалостностью маньяка-потрошителя душ. Он был тем, кто не боялся моих срывов, а принимал удары на себя. И после встреч с ним я неизменно чувствовал себя очищенным от дискомфорта и негатива. Но он же был ласковее и заботливее матери, когда я приползал к нему, уничтоженный и полумёртвый, сдавшийся болезни и раздавленный рухнувшим небоскрёбом выстроенных надежд.

Он держал меня в своих руках, когда я опускал свои, он поднимал мою голову, когда я склонял её на эшафоте палача с резким названием — гамартома. Он сидел рядом со мной, когда я рыдал и бился в истерике, малодушно сдавшись. Он ложился на пол рядом со мной на спину, смотрел в потолок и начинал петь на индейском языке, закуривая скрученную высушенную траву.

В другой раз он затыкал ванну пробкой и включал холодную воду на всю катушку, устраивая настоящий потоп. Однажды он вставил патрон в кольт, крутанул барабан, приставил его к своему виску и… нажал курок. Он раз за разом показывал мне, что я хочу жить. Что во мне ещё остались крохи надежды, и заново выстраивал её из обломков.

Он возводил меня снова и снова, расчищал пепелища моих сгоревших сил и атом за атомом закладывал новый фундамент для храма моей души. Бесстрашный и мудрый, бесконечно добрый и терпеливый, непредсказуемый и очень близкий друг. Восстановив меня в очередной раз, он бесшумно и бесследно растворялся в лесах Аппалачей, чтобы через какое-то время вернуться в НИЦ с новыми идеями в направлении исследований человеческого мозга и снопом образцов растений для тщательного изучения.

Он настойчиво искал в джунглях то, чего не знает современная медицина, и совершенно незыблемо знал, что вылечит меня. И я заражался его настойчивостью и непоколебимостью в этом убеждении.

«Не было, нет и никогда не будет болезни, которую нельзя вылечить. Всё что природа даёт, она может и забрать — у лассо два конца. Нужно только услышать её зов, а вы — каменные люди — глухи, слепы и верите только в деньги…»

Только даже в них перестаёшь верить, когда не можешь купить новый мозг. Когда жизнь утекает, а единственным светом в ней остаются только друзья. Иногда я чувствовал себя паразитом на их жизни. Отталкивал, замыкался в себе, обрубал общение, отрывался от них, чтобы забыли обо мне и жили, как хотят. Меня оставляли в покое.

Но манная каша по-прежнему дымилась в тарелке утром, постель заправлялась свежим бельём, на столе в кабинете появлялась баночка с гормональными пилюлями и записка почерком Расса, а на айфон приходила смска «Купил тебе место на кладбище…» и координаты для навигатора — Джейк умело играл на моём любопытстве, устраивая для меня настоящие квесты, каждый из которых заставлял выйти из дома и почувствовать себя индейцем в каменных джунглях. Слова в смсках менялись, но смысл оставался неизменным.

Как и результат — я, как устроивший бунт неразумный подросток, выползал из комфортабельной норы к друзьям и искал в их глазах хоть что-то, что напомнило бы укоризну. И не находил. Они считали меня нормальным, а мои выходки — желанием перезагрузиться в личном пространстве, абсолютно естественным для менталитета американцев.

Всё это пронеслось в памяти со скоростью «Шатла» и твёрдо опустилось на язык осознанием:

— Чёрт… Я и правда… щенок.

Джейк опустил на угли решётку, и зашипевший маринад пришпарил это понимание в мозге намертво.

— Ты третий, кто назвал тебя щенком.

Я хмыкнул:

— Хочешь об этом поговорить? Давай, валяй, душеправ.

— Очень мне надо, — буркнул друг и, задрав голову и особым образом сложив руки у рта, резко закричал голосом пролетавших чаек.

Я от неожиданности вздрогнул, а Варф подскочил и глухо заворчал:

— Вррф-ф-ррр-врррф.

Птицы отозвались на крик Джейка таким ушераздирающим гомоном, что я схватился за голову:

— Ну, индеец с большой дороги!..

Джейк захохотал, а стая чернохвостых дэлаверских чаек хлынула на берег, будто океанская волна, полыхнув ослепительно белыми грудками, и опустилась на пляж рядом с нами. Варф бросился разгонять их, но крупные птицы взлетали, раскрывая жемчужно-серые крылья, и опускались на песок, едва пёс отпрыгивал в сторону.

— В легендах индейцев чайки — символ свободы и верности дружбе. Я однажды, ещё пацаном, нашёл перволётка с поломанным крылом. Так он даже когда я его выпустил, остался жить рядом с домом. Крыс ловил, саранчу, даже рыбу мне таскал.

— Теперь понятно, где ты так гоготать научился.

— Да, Снежик научил меня своему языку.

— И что ты проорал сейчас?

Я разглядывал птицу, усевшуюся на край раскладного столика на расстоянии вытянутой руки. Она тоже смотрела на меня, то влево, то вправо склоняя желтоклювую голову с выразительными умными глазами. Глядя в них, не поверить в историю самбо[24] невозможно.

— Что здесь полно еды.

— Плохая идея.

Джейкоб ногой подвинул свою сумку и отрыл молнию. Вытащил плоское закрытое ведро, снял с него крышку и понёс в самую гущу стаи. Удивительно, но от него птицы не вспархивали, будто принимали за своего. Он перевернул ведро, и я с ужасом увидел жирных червей — полстоуна[25] точно. Варф сунул к ним свой любопытный нос и недовольно зафыркал. Отошёл и лёг в тень от стола, положил тяжёлую красноглазую морду на лапы и наблюдал за пиршеством.

— А почему Снежик, а не Джонатан Ливингстон?

— Я надеялся, что ты им понравишься. Подружиться с диким существом проще, чем кажется. Просто почувствуй себя тем, с кем хочешь подружиться. Слияние душ — ключ ко многим ответам, — Джейк вернулся к барбекю и начал переворачивать куски мяса. — Помнишь свои сны? Они тебе ещё снятся?

Он говорил о моём продолжавшимся из ночи в ночь сне, ярком, насыщенном запахами и звуками. Он преследовали меня лет с шести. Роман Волгин — мой дед по матери, в то лето вернулся из своей последней антропологической экспедиции в Южную Америку. Его рассказы о племени краснокожих и чёрном ягуаре потрясли меня и стали пугающим наваждением…

Это дерево у самой кромки мутной воды с толстой веткой, нависшей над заводью, мне понравилось уже давно. Сколько лун я привычно взбирался на него, пружинно вспрыгнув повыше на ствол и вцепляясь когтями в твёрдую кору, устраивался на ветке, свесив лапы, и сыто дремал или наблюдал, прислушиваясь к голосу джунглей. Вытянув шею и устроив морду в рогатке ветвей, прикрыл глаза, прядая ушами. Лапы подрагивали, расслабляясь после охоты за больной, но ещё прыткой капибарой. Язык ещё помнил вкус её тёплой крови и плоти.

Смежил веки, отяжелев полным желудком, и заснул…

Незнакомые запахи защекотали ноздри, а всплески воды привлекли внимание. Открыв глаза, поднял голову и повернул на звук. Большие обезьяны в шкурах и птичьих перьях источали слабый запах дыма и древесного сока. Его знакомый горький запах разбудил любопытство. Потянулся каждой мышцей, выпустив когти, зевнул и мягко спрыгнул на проплывавшее под веткой выскобленное бревно с двумя странными обезьянами…

— Последний из них я рассказывал тебе лет пять назад. Потом он несколько раз повторялся, как заезженный винил… — Джейк снова резко выкрикнул по-чаячьи, и вся стая, уже расправившаяся с угощением, с оглушающими переполошенными воплями поднялась на крыло. Я покачал головой под раздражённое рычание Варфа и спросил: — Почему ты вспомнил?

На блюдо легли первые куски мяса, и пока самбо выкладывал следующие, я высыпал на круглый поднос с высокими бортиками нарванную зелень салата, базилика и майорана и переложил сверху сочные свиные стейки.

Джейк сел в кресло, взял один и впился в него зубами. Проглотив и запив морсом, соизволил, наконец, ответить:

— Ты говорил, что помнишь, как то место выглядит. Кажется, я, наконец, нашёл его. Там как раз характерная излучина и петля. Я искал это место в Штатах, а оно оказалось на Амазонке.

Я протянул руку за стейком и на секунду замер.

— Так ты летал не в Аппалачи, а в Южную Америку? Ты прям кладезь сюрпризов, — взял стейк и добавил: — Как моя Несси.

Джейк вернулся к углям и щипцами перевернул подрумянившуюся порцию мяса.

— У меня, Ник, как ты догадался, океан вопросов. Но я задам один, — он вернулся за столик и взялся за второй кусок. — Когда придётся соскребать тебя с пола в следующий раз?

Я буквально увидел себя бесформенной размазней, растёкшейся соплями после расставания с Несси, и его, стоящего надо мной с совком и гипсовой формой моего тела…

— Чёртов самбо… — проворчал, поморщившись от неприятного видения. — На этот раз обойдёмся без скребков.

— Значит, не такая уж Несси и твоя.

Провокатор отряхнул руки и снова ушёл к углям. Я ведь ждал его, чтобы рассказать о ней, но не мог начать этот разговор.

— Иногда мелькают мысли просто жить с ней дальше, и будь что будет. Я только рядом с ней могу себя контролировать и не так сдыхаю. А чуть отхожу — становится хуже. И всё слишком стремительно случилось… — оборвал себя на полуслове.

— Пока сознание взвешивает «за» и «против», член устанавливает прочные связи, — бросил Джейк, принося последнюю порцию стейков. — Она тебя стабилизирует?

— Скорее, да, чем нет… — Аппетит пропал, как и настроение. От счастья до депрессии — одна мысль. Эти чёртовы перепады меня уже задрали! Я понимал, что это навязанные гамартомой эмоции, но бороться с ними всё равно невозможно. — Если бы можно было взять это и отдать… — услышал свой голос и понял, что сказал это вслух. И добавил, понимая, что даже матёрые преступники не заслуживают таких мучений: — …какому-нибудь исчезающему виду животных. Пусть плодятся и размножаются.

— Ну, это как раз можно устроить.

Джейк сходил к океану пополоскать руки, вернулся и освободил на столике место. И снова полез в свою сумку. Через полминуты на расчищенном пятаке стояла… голова ягуара. Не в полный размер — пара моих кулаков. Одну глазницу заполнял чёрный, отражавший всё, как зеркало, гладкий камень, а вторая оказалась пуста.

— Что это?

— Твой тотем, — самбо откинулся в кресле и наблюдал за моей реакцией.

— И с чего ты это взял?

Я осторожно взял подарок и внимательно осмотрел его. Даже понюхал. Горьковато-цветочный запах, дурманный и приятный. Я подумал о Несси.

— Лоза ду́хов — лиана, похожая на спираль ДНК. Пуповина матери Земли, соединяющая всё живое, — объяснил друг. — Тебе что, знаком этот запах?

Да, чёрт возьми! Я вспомнил, как в туалете первым делом вдохнул аромат волос Несси. И эта лоза ароматочила очень похожим тембром.

— Этого не может быть, но похоже пахнет Несси.

Глаза Джейка загорелись откровенной заинтересованностью.

— Ягуарьи индейцы — майоруны — используют лозу для слияния душ с тотемным животным. На него переносят те болезни, которые не может излечить их шаман. А шаман мало что не может излечить.

— На чём основывается действие лозы?

Во мне заговорил исследователь. Я уже не раз думал о том, чтобы получить дополнительное образование и вплотную заняться этнофармакологией. Джейк в моём Научно Исследовательском Центре именно этим и занимался. Кому, как не самбо, быть ближе к коренным народам двух Америк? Да и не только.

— Тебе с точки зрения шаманизма или физики?

— И с точки зрения медицины тоже.

— У всего сущего свои вибрации. Можно проткнуть камень пальцем, если вибрировать, как он. Любая болезнь — живая, и тоже вибрирует. Всё живое можно уничтожить. Лоза — по сути, та же нефункциональная стереотаксическая система, что практикуешь ты, но Вэкэн Энканти — шаман майорунов — может призвать Вэкэн Танка и Нэпавина и «заболеть» или излечить человека на другом конце света.

— Ты хочешь сказать, что Вэкэн Энканти может… убить мою гамартому, не выходя из малоки[26]?

— Если бы мог, ты бы уже был здоров.

— Тогда и говорить не о чем, — я поставил тотем на стол и разочарованно откинулся в кресле, заложив руки за голову. — Зачем ты привёл этот череп? — показал глазами на голову ягуара.

— Обещай, что выполнишь две мои просьбы.

— Чувствую себя сегодня недозолотой рыбкой — раздаю всем по два желания. Валяй, — махнул рукой, — загадывай.

— Успеется. А тотем возьми. И позвони мне, если что. Хоть днём, хоть ночью. А теперь расскажи-ка мне о Несси.

Я усмехнулся — пришло время трепанации души.

— Она — чудо… Я столько всего о ней уже передумал, что сейчас рассказать трудно… Я не могу не думать о ней, Джейк. Она у меня в крови… в каждой капле пота — она везде. Это очень сильное и болезненное чувство…

— Ник… — друг отставил бокал с морсом и потёр лоб. — Что ты сейчас думаешь о ней? Только не пытайся сформулировать, просто расслабься и, какие мысли всплывают — говори. Даже очень личное.

В этом весь Джейк. Он не будет задавать прямые вопросы — не верит ответам, даже если они мне самому кажутся искренними. «Не врёт только тело, Ник. Я слушаю, но верю только твоим глазам и рукам. Твоей заднице верю больше, чем языку: по тому, как ты елозишь в поисках нужных слов, я уже знаю ответ».

Поэтому я расслабился, отдавая бразды правления телу, и распустил язык…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Глава 22. Секс — это искусство

Каля-баля — это ещё не экспрессионизм.

Сунул-вынул — это ещё не секс.

Аудиозапись сеанса с Никитой Соломатом

с комментариями психотерапевта Джейкоба Карригана

— …Она мой бином Ньютона. С какой стороны ни посмотри. Не понимаю, что чувствует она… что чувствую я. Боюсь ошибиться… Кажется, трахаю её сердцем с самого первого раза. Моя Несси… — мечтательно задумался. — Первая и последняя женщина, которой я сделал куни через пять минут знакомства. А потом взял без защиты. И её оргазм был для меня важнее…

Комментарий: «Отказать» — манипуляция-приказ самому себе и партнёрше, направленная напрямую подсознанию. Почему не сработал в той ситуации частично можно объяснить особенностью девушки.

— …Я не должен говорить об этом, но уверен, что моей девочке нужна твоя помощь, — смотрел мне в глаза прямо и твёрдо. — У неё проблемы из-за большого клитора… очень большого.

— Хорошо, Ник. Но она должна сама хотеть это обсудить со мной.

— Тебе придётся выкрутиться и заставить её говорить.

— Не беспокойся об этом. Расскажи, чем ещё она привлекает тебя.

— Она меня любит, — для него это особенно важно. — Я хочу верить в это. Но боюсь, что это просто буйство гормонов… — покрутил в руке бокал с морсом, рассматривая его на просвет. — Моя маленькая была девственницей. А потом Расс сказал, что у Несси повышенное либидо. Гремучая смесь, понимаешь?

Комментарий: основания для сомнений в чувствах девушки есть — в её возрасте и ситуации с учётом результатов медосвидетельствования отличить гормональную бурю от глубокого чувства практически невозможно.

— Более чем. Почему ты считаешь, что ошибаешься в своих чувствах?

— Джейк… — набрал полную грудь воздуха, как перед прыжком с обрыва. — … Потому что небо синее.

— Ты сказал, что с ней рядом можешь контролировать себя. Что, как ты считаешь, тебе помогает?

— Лёд уже не помогает, — усмехнулся, — видимо, я стал моржом… Её запах… Моя девочка все свои шампуни и мыло делала сама. Когда меня накрывает, я вспоминаю её глаза, запах, улыбку, голос, — заулыбался и потянулся потрепать за ухом собаку. — Сегодня я чуть не трахнул Наоми, — сжал кулак, — я до сих пор не верю, что смог остановиться. Это как… быть осотом, выдраться из земли и взлететь птицей. Нереально.

Комментарий: нейтральный стабилизатор заменён якорем на девушке. Плохо. Ник нуждается в тактильном контакте с ней, желает делать ей приятное. Неосознанно ищет, на кого направить свою эмоцию и удовлетворить потребность, поэтому гладит собаку.

— Ничего невозможного нет. Возможности человеческой психики и мозга не изучены даже на десятую часть — тебе ли этого не знать? Чем пахнет Несси?

— Не знаю.

— Хорошо. Не задумываясь назови первые пять ассоциаций с её запахом.

— Вино. Дерево. Дождь. Перец. Цветок. Не знаю какой… Что-то знакомое из детства — чувствую, что знаю его, но не могу вспомнить название. Ландыш… жасмин… пион…

— Ты разговаривал с отцом о Наоми?

— Нет. Они поженились, — прозвучало жёстко. — Он мало того что не сообщил мне эту новость, но я теперь понимаю, почему я урод: отец — извращенец, мать — ебливая сука. С чего мне быть нормальным?! И я не могу держать мою малышку рядом с собой! Джейк… я должен её отпустить, но не могу надышаться ей… — вскочил, заметался, не зная куда шагнуть. Неосознанно запустил пальцы в волосы — туда, где находится гипоталамус. — Может, дело не в опухоли, а в генах?

— Ник, я думаю, дело не в опухоли, не в генах, не в застарелом стрессе, хотя всё это в разной степени усугубляет. Дело в твоём нежелании разрешить себе нормальную жизнь.

— Все дороги ведут в Рим, да? — горько усмехнулся и вернулся в кресло.

— У каждого свой Рим.

Комментарий: очевидно, что нужно учитывать влияние девушки на Никиту. «Моя» и «маленькая» — проявление собственничества по отношению к ней и желания решать её проблемы. Запах (парфюмерный) — ещё один якорь. Необходима встреча с Несси и планирование стратегической манипулятивной агрессивной психокоррекции.

— Джейк, как вы — нормальные люди — отличаете любовь от желания просто трахнуть?

— Так же, как ты.

— Ну ты меня-то не сравнивай с людьми… — вскинулся.

— А с кем тебя сравнивать?

Задумался, почёсывая Варфа. Бросил взгляд на тотем и взял его в руку.

— Не знаю, Джейк. Когда про ягуара сны снились, мечтал быть оборотнем — чёрным ягуаром. Взгляд его помню, как сейчас вижу. Такой… человеческий. Спокойный. Неопасный. Как будто он сорок тысяч лет на свете прожил и всё про всех знает. И глаза вот такие же — не кошачьи, а как чёрное зеркало — смотришь в них и себя видишь… как наизнанку вывернутого: ни мысли, ни желания, ни страхи, ни намерения не скроешь. Необычно… Наверное, да — если бы я был индейцем, то тотемом выбрал бы чёрного ягуара.

— Не надо быть индейцем, что иметь тотем. Но не ты его выбираешь, а он тебя. Ты только слышишь зов.

— Да брось… — поморщился. — Это сказки дикого леса. Зов Джунглей. А я — не Маугли, — усмехнулся.

— Если ты ягуар, кто рядом с тобой Несси?

— Дурман, — ответил не задумываясь. — Только не наркотик. Она не отравляет, а вытаскивает наружу что-то глубоко запихнутое. И охмеляет. Как пьяный с ней, но все понимаешь. Она выталкивает за пределы привычного и хорошо известного… — потёр лоб и грустно признался: — Ты знаешь, а я ведь и правда щенок. Хотя, если уж брать тотем, то ягуарёнок — на котёнка всё-таки не тяну, характером не вышел.

— Почему согласился с тем, что ты щенок?

— Да так и есть, Джейк! Мать — сука. Отец — кобель! Сын кто? Такой же кобель. Одна случка на уме, — ударил ребром ладони по подлокотнику. — А по сути — щенок на обочине большой дороге… — встал и начал выбирать из песка мелкие камешки и мощными рывками бросать в океан. — В одном доме жили, а будто и не было её никогда. Я не уверен, кормила ли она меня грудью. И вообще носила ли под сердцем. Такое чувство, что меня на помойке нашли, а потом откупились за то, что так полюбить и не могли — дефектный оказался. Хотя гены как раз наоборот говорят — роднее родного, дальше некуда. За их ебливость проклят… — упал в кресло. — Джейк, мне кажется теперь, что я до знакомства с моей девочкой и не жил вообще. С ней всё иначе. Но вот здесь… — положил руку под сердце, — постоянно щемит. Иногда приятно до дрожи и слабости в ногах, иногда будто хороню кого… Дурман она. Охрененный чистейший дурман. Но какой-то… просветлённый, что ли.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Чёрный ягуар и айяхуаска…

— Что?

— Лоза ду́хов.

— А. Амазонская нефункциональная стереотаксическая система… — снова взял голову ягуара и поднёс к носу. — Почему он одноглазый?

— Это долгая история. Её время ещё не пришло. Давай поговорим о твоих родителях и Несси…

* * *

Родители и Несси…

Две темы, вызывающие у меня диаметрально противоположные чувства. Джейк будто задался целью устроить мне эмоциональные американские горки. Ему бы в Лэнгли[27] работать.

— Она меня бесила до потери пульса.

— Стерва? — усмехнулся Джейк.

— Скорее, бархатная революция.

— Это интересно… — глаза друга выдали не просто «интересно», а «душу вытрясу, если не объяснишь» — настоящий душегуб.

— У меня столько слов нет, сколько у тебя слуха, — хохотнул я и задумался, как переложить на язык то, что я чувствовал. — Она с самой первой минуты амбивалентна. Походкой от бедра подошла в кафе, и тут же сбежала. Я её трахнул и выпустил на свободу…

Взглянул на друга, зная, что лукавлю — не выпустил даже в мыслях: Несси была моя с первой секунды, как в её карих глазах полыхнуло золото. Моя драконица. Джейк чуть дёрнул бровями, давая знать, что шутку оценил: обмануть «доктора Лайтмана» — так себе идея.

— Так когда придётся соскребать тебя с пола в следующий раз? — повторил вопрос мой строгий душеприказчик.

— Через три с половиной недели.

— В таком случае соскребать тебя буду не я. — Настала моя очередь вздёрнуть бровь. — Через месяц ты должен быть в Москве, тебя будет ждать мой коллега, гениальный специалист-сексолог и психолог.

— Москва…

— История должна закончиться там, где она началась.

— Вэкэн Энканти призовёт, наконец, Вэкэн Танка и Нэпавина и излечит меня, находясь на другом конце лассо, — сыронизировал я, но внезапно понял, что звучит это не смешно.

Передёрнул плечами от странного ощущения: по позвоночнику от самого копчика будто продрали когтем, вонзившемся в мозг. Мимолётная боль заставила зашипеть, но пропала быстрее, чем я успел схватиться за голову. Джейк остался серьёзен, только на мгновение скосил взгляд на тотем.

— Так и будет, — отчеканил уверено и уже мягче спросил: — Так почему ты не трахнул Наоми? Вы могли бы хорошо провести время вместе.

— Несси полностью удовлетворяет мои желания. Не хочу расстреливать патроны по пустой мишени.

Чуть заметный кивок друга мне, скорее всего, почудился, а следующий вопрос вывел меня из равновесия:

— А почему бы вам не заняться сексом втроём?

У меня перед глазами запрыгали мушки, а потом разум начала затапливать багровая пелена.

— Я не собираюсь ни с кем делить Несси…

Руки сжались в кулаки… но я совершенно чётко отдавал себе отчёт в том, что взбешён и могу потерять контроль… и не терял его — сбившееся тяжёлое дыхание послушно успокаивалось, а удары сердца смягчались. Я уверенно взял себя в руки, и это ошеломило.

Джейк даже не сменил позы. Впрочем, индейцу, который может уложить разъярённого бизона одним мимолётным ударом в нужную точку, мои вспышки как кукурузе моль. Он смотрел на меня спокойно, почти равнодушно и даже лениво. Это было тем более удивительно, что стабилизировал я своё состояние без выхода негативной энергии. Я её просто…

— Вообще-то я не о Несси, а о Наоми и Германе Соломате…

Он наклонился к сумке и через несколько движений руки положил на столик «The Washington Post». На первой странице красовалась фотография моего обнажённого отца с удилами в зубах, на карачках и с голой мачехой на спине, сосущей член какому-то мужику. Все причинные места размыты, но заголовок заморозил во мне кровоток: «Русские забавы американского конгрессмена: сообразим на троих». Я пробежал взглядом передовицу по диагонали, спотыкаясь на некоторых фразах:

«…неизлечимо русский…», «…неискоренимая зависимость…», «…русская рулетка — каждый раз новый третий…», «…Как говорят в России: яблоко от яблони…», «…Прочно удерживающий позицию в первой пятёрке рейтинга “Forbes” самых богатых людей мира сын центристского демократа Никита Соломат вчера был замечен со скандально известной нимфоманкой Наоми Соломат в Нью-Йорке…», «…комитет по этике взялся расследовать сексуальный скандал…», «…Герман Соломат не намерен покидать свой пост, однако поступают сообщения, что он принял решение не баллотироваться ещё на один срок в 2020 году»…

Яблоко от яблони… Эта фраза задела больше всего. Восхождение на американский Олимп моего отца было стремительным — деньги решают всё. А что не решают деньги, то решают большие деньги.

— Могу дать скребок…

Джейк взял брошенную на стол газету и бросил её в тлевшие угли. Бумага сразу занялась огнём. И мне хотелось, чтобы вот так же весело и быстро сгорела родственная связь с отцом и матерью. Я бы даже станцевал босиком на горячих углях. Я сыт этим родством по горло.

— Ты знаешь, а мне плевать. Плохо лишь одно — с Несси придётся расстаться гораздо раньше.

— Отказать! — Джейк редко использует моё стоп-слово, только когда категорически против. — Ты проживёшь эти три с половиной недели так, будто это последние дни твоей жизни… — он сделал паузу и потребовал совершенно невероятное: — Сойди с ума, Ник. Я требую, чтобы ты взбесился.

Я смотрел на него молча долго и внимательно.

— Ты, видать, не скребком запасся, а как минимум бульдозером, — хмыкнул я.

— Не льсти себе, колорадский жук, — лицо самбо треснуло улыбкой.

— Тогда уж я льщу Несси.

— К слову о ней… Где я могу с ней встретиться?

— Думаю, в Хартфорде. Мы остановимся в «The Goodwin», я забронирую тебе номер.

— Договорились…

* * *

Джейкоб Карриган

— Расс, не спишь?

Несмотря на позднее время — далеко за полночь, друг ответил на звонок бодрым голосом.

— Сегодня дежурю. Слышал, ты инспектировал Ника…

— Было дело. Что сам скажешь?

— Скажу, что был момент, когда ты был очень нужен — Ник сорвался. Не знаю как, но его остудила Несси.

— Он рассказал. Что ты можешь сказать о ней? У меня она вызывает не слишком тёплые чувства.

— Почему?

— Она переключила на себя заземление Ника. Это было бы логично, и я бы это приветствовал, будь она с ним и дальше. Но, насколько я знаю ситуацию, Ник не собирается продолжать с ней связь.

— Он идиота кусок!

— То есть ты к ней расположен?

— Она ему полностью подходит, Джейк! Раскачала его, не знаю как, но он ожил.

— Глаза горят, при звуке её имени расплывается, как жир на сковородке. Я оценил её старания. Завтра можешь сделать ему КТ и МРТ?

— Постараюсь. Они вылетают на самолёте Ника в одиннадцать. Разбужу его рано.

— Как он к лечению относится?

— Серьёзно. Выполняет все предписания, Экен звонил напомнить его диету — Ник слез с кето.

— Это хорошо. Стабилизатор не Несси, а сам Ник. Значит, их надо разрывать.

— Это сложная ситуация, Джейк. Я не готов снова держать эту тушу на своих плечах — к хорошему быстро привыкаешь, — усмехнулся Расс.

— Несси? И чем же она хороша, никак не возьму в толк. Ник мямлит что-то нечленораздельное…

— Вот в точку — они нечленораздельны, уж прости за пошлый каламбур. Несси с повышенным либидо. И она…

— Девственница с огромным клитором — я в теме.

— Это не всё… — Рассел замолчал, я услышал как стучит ложечка о стеклянные бока стакана — размешивал сахар, который растворился ещё утром — Расс любитель заморозить и без того остывшее.

— Тебе нужен психолог? — подковырнул друга.

— Это врачебная тайна, но, возможно, чем-то поможет тебе в работе с Ником…

— И с Несси. Ник попросил.

— И с Несси. Тем более, — Расс принял мою подсказку в качестве оправдания — нельзя оставлять друзей с грузом на душе. — Для неё шанс забеременеть ничтожно мал. Она любит Ника и — естественно — хочет ребёнка от него.

— Я понял. Ты оказался между интересов друга и его женщины, с которой он ничего не хочет.

— Джейк…

— Хочет — согласен. Но не будет. Пока не будет, Расс. Я не позволю. Ты должен это знать.

— Что ты хочешь?

— Заставить его жить на полную катушку, а потом отобрать всё и сразу. И вызвать рецидив.

— Ты страшный человек, Джейк.

— Так точно.

— Новое выражение? — хмыкнул Расс.

— Нахватался от русского друга.

— При встрече обоснуешь. Я так понимаю, тебе нужен сравнительный анализ МРТ и КТ?

— Так… — начал я и замолчал в ожидании.

— …точно, — закончил друг — чувствовалось, что ему фраза понравилась, а я подцепил её с умыслом — ничто не делает людей ближе так, как мелкие психофишки.

— Что ещё о девчонке можешь сказать?

— Она тебе понравится.

— Ой ли? Нику не нужна мамочка. А она, похоже, именно так себя и позиционирует. Это дорога вникуда. Ник сорвётся, и это будет его конец.

— Почему?

— Потому что он её действительно любит. А своих мамочек нет.

— Считаешь, рецидив — хороший вариант? Если мы дадим толчок гамартоме в рост?.. А-а… понял. Пришлю тебе результаты сразу, как получу их от нейрохирурга.

— Нам будет трудно, Расс — придётся дирижировать через «большую лужу». Я кое-что узнал о его семье — Ника в Москве ждёт сюрприз… — Я на секунду задумался. Вполне возможно, что недостающий кусочек моего плана — Несси. — Девочке придётся сыграть по моим правилам.

— Сдаётся мне, что она заставит всех играть по её правилам, — вздохнул друг. — Я могу себе представить, насколько эти двое активны, а у Несси сейчас гормональный всплеск и большая вероятность созревания не одной яйцеклетки.

— Не девчонка, а Криптос[28].

— Так точно.

Я усмехнулся — друг подхватил фразу легко и естественно.

— Тем больше ключей она в себе содержит. Будем расшифровывать, Возможно, нам откроется полный смысл снов Джосакиды…

* * *

Секс — это искусство.

Им можно выразить всё, что испытываешь к человеку. Секс — это как кисть экспрессиониста: им можно рисовать в воображении любимой те образы, которые хочешь передать. Кисть — одна, цветов — всего семь, а нюансы и оттенки — бесконечны, как бесконечны формы и возможности творца. Но как живописцу необходимо шлифовать своё мастерство, так и умению заниматься сексом нужно учиться.

Каля-баля — это ещё не экспрессионизм. Сунул-вынул — это ещё не секс.

Секс — это маркер. Это откровенный разговор. Телом и душой. Сердцем. Когда взмах ресниц и опущенные веки говорят яснее слов. Когда дыхание и стоны — это искреннее признание. Когда движение навстречу выдаёт силу эмоций.

Этому не научит ни порно, ни манипулирующая основным инстинктом реклама. То и другое воспитывают лишь похоть и цинизм, отучают вести открытый диалог и лишают желания чувствовать друг друга. Зачем? Когда можно получить наслаждение механически — подрочить друг друга. Не смотря в глаза, не слушая стук сердец, не вдыхая и не касаясь душой.

Это монологи людей слепых и глухих, не наученных видеть красоту в несовершенстве. Это зеркальное отражение своего «я». А так хочется видеть себя идеальным. И тогда мужчина с гнилыми зубами и огромным животом насаживает на затёртый член идеальное отражение — молодую изящную девицу, подогнанную под им же созданные стандарты: 90/60/90. Регламентируется всё: размер губ — под член, чтобы смотрелись красиво, размер груди — как дополнительный объем маленькому эго.

Это не чувства. Это не секс.

Недолюбленные люди — страшные люди. Недотраханные — опасны.

Таким был я до встречи с Несси.

Недолюбленным. Недотраханным. Опасным.

Возбуждение, которое можно удовлетворить с удовольствием — это счастье. Я спешил домой, чувствуя, что хочу Несси до такой степени, что хватит одного взгляда на неё голенькую, чтобы кончить. Желание махрово нежилось где-то у основания вставшего члена, щекоча предвкушением. Я летел от Джейкоба с улыбкой на губах, представляя, как войду в свою спальню и увижу мою любимую девочку в постели, такую сладкую и тёплую, податливую и развратную. Воображение рисовало одну картинку ярче другой, хотелось трахаться с Несси пошло, грязно, чувственно и на грани возможностей человеческого тела. Я растягивал девчонку в тренажёрке — она стала гуттаперчевая, растягивал в постели — она стала открытой и порой развязной. А то, как она трахнула меня в романтическую ночь, будоражило пониманием — мы перешли какую-то грань. С Несси теперь можно всё, абсолютно, без страха её напугать или унизить. Высшая степень доверия, высшее наслаждение, самые откровенные фантазии, самые отвязные желания…

Моя Несси. Мой чувственный рай.

Рядом с ней неугасаемое вожделение — дар небес.

Я крутил руль, вдавливая педаль газа в пол, и стонал, рычал от того, как хочу её — мою маленькую женщину. Первый раз я возьму её грубо и быстро — кончу, чтобы просто сбить это дикое звериное желание трахаться. А потом буду творить с ней такое…

Краем глаза увидел мелькнувшую вывеску секс-шопа и наступил на педаль тормоза. Покрышки завизжали по асфальту, задымились тормозные колодки. Бросил машину и вошёл в бутик.

— Где массажёры для простаты и вагинальные шарики?

Мой напор с порога ввёл консультантов в ступор, но они быстро пришли в себя, и мне навстречу шагнула стройная блондинка.

— Могу предложить вам…

— Ценю и приветствую, но сейчас просто покажите и замолчите.

Девушка юркнула вглубь салона к витрине с нужным мне товаром. Я окинул взглядом ассортимент, назвал несколько артикулов и шагнул к витрине с фаллоимитаторами и вибромассажёрами. Спустя несколько томительных минут бодро направился к выходу, но слова блондинки, адресованные коллеге, услышал:

— Такой продвинутый парень! Хотела бы я быть женщиной его мечты…

Я притормозил, усмехнулся и бросил смутившейся девице:

— До женщины моей мечты ты чуть-чуть не домолчала.

Быстрым шагом вернулся к машине, выдернул из-за дворника квитанцию на штраф за парковку посреди дороги и рванул на всех парах домой.

Несси ждала меня. Ждала! Не легла спать, а устроилась в подушках с ноутбуком и что-то увлечённо читала. Её ещё влажные после душа волосы закудрявились. Я вошёл неслышно, но когда закрыл собой свет ночника, она подняла голову и улыбнулась:

— Никита…

Я сел на кровать и вынул из-за спины радужную розу.

— Несь… я тебя хочу, — протянул цветок моей девочке и убрал ноутбук с её колен.

— Чуть-чуть? — хитро прищурилась она.

Положил голову ей на ножки и предложил:

— Проверь.

Она наклонилась и поцеловала меня, нежно и долго. Я зарылся пальцами в её волосы и наслаждался язычком, ласкавшим мои губы. А Несси даром время не теряла: гладила ладошкой мой живот, забравшись под футболку, скользнула в штаны и обхватила член.

— Я оближу его и пососу… а потом… — она скользнула ниже и собрала в ладонь яйца, а я зажмурился с улыбкой предвкушения.

— А я буду развращать тебя подручными средствами, — мечтательно прошептал, двигая бёдрами навстречу её ласке.

Это просто кайф — чувствовать тёплую ладошку на члене, ловить прикосновения нежного пальчика головкой. Я несколько часов не видел мою девочку и уже забыл, что сказал, но она привела меня в чувство, чуть царапнув бедро ноготками.

— Это какими?!

— Что «какими», маленькая?

— Подручными — это какими?

— Подручными, моя девочка, это теми, что под рукой, — расплылся в улыбке, но тут же потерял её и сел на постели: — Несь… а тампон? Его же надо вытащить?

Она вернула мою голову на свои коленки и снова скользнула ладошкой в трусы. Я дёрнул шнуровку на шёлковой сорочке и стянул её Несси на живот. Голая грудь надо мной дразнила зрелыми черешенками.

— Разве не для этого ты купил «Беппи»[29]?

Хотел спросить, что такое беппи, но моя девчонка наклонилась, и её сосок ткнулся в мои губы. Я облизал его и открыл рот.

Плевать на какую-то беппи и месячные моей девочки — я буду её трахать любую, меня не напугать кровью. Есть в этом что-то дикое и возбуждающее. Я чувствовал, что Несси хочет меня, как глубоко дышит и не отнимает грудь, как плотно сжимает член и притягивает к себе мою голову, подсунув под неё руку.

Джейк сказал сойти с ума.

Слушаюсь и повинуюсь, душегуб…

Глава 23. Самолёты взлетают и против ветра

Не пугайтесь так сильно, я сам боюсь…

В частный аэропорт, где нас с Несси ждал мой самолёт Bombardier Canadair Regional Jet, нас привёз Экен. На время моего отсутствия он обычно улетал к своей жене в небольшую двухуровневую квартирку в жилом комплексе с небольшим внутренним домиком и видом на океан в пригороде Майами — Корал Гейблс. В этот раз наше направление совпало, и я, конечно же, взял его с собой. В отличие от моего небольшого рюкзака с купленными в секс-шопе игрушками и довольно увесистого кофра Несси, у Экена было три чемодана с подарками родным: жене Блэр и семье сына с двумя девочками-подростками.

Маури потерял семью ещё до моего приезда в Штаты — жена и дочь стали жертвами авиакатастрофы — и предпочитал проводить время в компании умной системы — Ани — или путешествовать, если я отлучался надолго. Я подозревал, что он, помимо игры на гитаре, увлёкся написанием книги — ему было что рассказать.

Экен подъехал на перрон почти к самому трапу. Армат и трое его людей в строгих темно-серых костюмах следили за хэндлингом[30]. Едва я вышел из машины, он подошёл поздороваться.

— Мисс Тенесси… Сэр, добрый день. Вылет через двадцать две минуты.

Я бросил взгляд на циферблат наручных часов и ответил:

— Отлично. — Повернулся к стоявшей чуть позади меня взволнованной Несси: — Пойдём.

Капитан как раз спустился по трапу на предполётный осмотр.

— Добрый день, сэр. Чудесный день для петли! Небо ясное, как очи молодой мисс…

— Тенесси, — представил я девочку и познакомил её с командиром своего воздушного судна: — Это Эйден Нортон, капитан самолёта. Сегодня только от него зависит, удастся ли сюрприз для тебя.

У Несси округлились глаза и дрогнули губы:

— Это… петля?

Такой испуганной я её ещё не видел. Она не боялась меня, когда я срывался и был для неё реально опасен, а сейчас просто посерела и как-то сжалась. Я не успел ничего ответить, зато расстарался успокоить Эйден:

— Не пугайтесь так сильно, я сам боюсь — первый раз исполню, а петля мертвее мумий в пирамидах Египта.

Он улыбнулся довольной предвкушающей улыбкой и пошёл принимать работу авиационной инженерной бригады. Я показался себе жестокий ублюдком, но утешить Несси расхотел — после такого заявления старого воздушного волка грех портить атмосферу таинственности и опасности. Тем более именно такая и должна сопровождать сюрприз, стоивший мне немалых денег и недели бессонных ночей диспетчерам Нью-Йоркских аэропортов, паре учёных физико-математических наук и лётному экипажу. Поэтому просто рассмеялся, давая понять Несси, что всё под контролем, и взял её под локоть, подталкивая вверх по трапу — был уверен, что отпусти я её сейчас, и она сиганёт подальше отсюда.

Поднявшись на две ступеньки, она бросила взгляд за мою спину и, передумав говорить, отвернулась и снова пошла вверх.

Я обернулся — Экен поднимался следом, чемоданы уже выгрузили из машины и покатили к багажному отсеку, а Дюк садился за руль «Роллс-Ройса», чтобы отогнать его в ангар, который я арендую для своих «Голубей».

Бортпроводница — Шантель Брейвис — принимала из ресторана готовые блюда.

— Добрый день, сэр Никита, миссис Тенесси…

— Добрый. Напитки в конференц-зал через десять минут после начала оперативки. Обед в кают-компанию через час после взлёта. И мне потребуются твои руки…

— Мои руки к вашим услугам, сэр, — засверкала улыбкой стюардесса.

Я кивнул и бросил взгляд на Несси. Ей всё здесь было в диковинку.

— Ты когда-нибудь вообще летала? — догадался спросить, остолоп.

Хотя высоты Несси не боится — не раз она с чашкой кофе садилась на стеклянный пол балкона над Пятой Авеню и смотрела под ноги на суету вокруг. «Я будто богиня, а внизу мои подданные. Я пытаюсь разглядеть их и угадать желания. Хотела бы я их исполнять…» — однажды сказала она. Тогда я подумал, что исполнять желания на самом деле нетрудно, когда для этого есть возможности. И раз она хочет этого…

Может быть, она на самом деле когда-нибудь, уже когда станет известным парфюмером, займётся благотворительностью. Я почту за честь поддержать её начинания на этом поприще. Моя бабушка всегда говорила, что «стоячая вода непригодная для питья. И деньги должны литься потоком, не задерживаясь. По разным руслам: напоить лесное зверьё, течь в богатых домах и домах престарелых, напоить детей в жарких странах, оросить землю в засуху. Деньги не роскошь, а средство для движения. А вот куда двигаться — каждый решает сам…» Она как-то купила мне контурные карты по географии и дала задание: изучить нужды стран и подписать притоки и основные русла рек своими названиями-целями, которые могли бы решить местечковые и глобальные проблемы. Да, моя бабушка была лучшим учителем. Её фотография всегда со мной — на заставке мобильника. Великая женщина, чья любовь нежно распутывала узлы моего подросткового одиночества и недетской агрессивности.

Застывшая в ошеломлении Несси, которую я чуть не растоптал, задумавшись, вырвала меня из уютных и печальных мыслей возгласом:

— Это… твой личный самолёт?!

Миновав кухню и узкий коридорчик, ведущий мимо первой душевой, мы вошли в кают-компанию. Для меня уже всё привычно, но не для Несси.

— Один из. Этот на перелёты по стране, рассчитан всего на двенадцать человек и максимально четырнадцать часов полёта. Для дальних сапсан побольше — на шестьдесят пассажиров. Пойдём, Несси, дальше конференц-зал… — Я взял мою девочку под локоть и повёл вглубь — она ещё успеет все разглядеть. — Здесь я провожу оперативки.

— Ты не один летаешь? — глаза девчонки, и без того большие, расширились и впитывали всё, что видели с равными долями недоверия и восхищения.

— Чаще всего. Мы поговорим об этом позже, маленькая, идём…

Я провёл её мимо массажной и спортивного мини-зала с боксёрской грушей и парой универсальных тренажёров в спальную комнату с широкой кроватью, большой гардеробной с ванной.

— Целая квартира… — ошеломлённо и как-то сдавленно прошептала Несси, оглядываясь по сторонам.

— Вот и чувствуй себя здесь как дома. По прилёту поедете с Экеном к нему в Корал Гейблс — он настоял, чтобы ты побывала у него в гостях, — я улыбнулся и поднял пальцем подбородок Несси, заглянул ей в глаза. — У него очень приветливая жена. Вечером я заберу тебя, у меня деловая встреча на банкете, так что примерь платье и посмотри, что там ещё подобрал тебе Теренс. Советую к Экену взять бикини — его внутренний дворик выходит на берег океана. А сейчас, маленькая, осваивайся. Я скоро вернусь… — повернулся выйти, но вовремя вспомнил: — Как ты себя чувствуешь?

Она сразу расслабилась и как-то облегчённо вздохнула:

— Всё хорошо, об этом не беспокойся.

Я снова коснулся её губ и быстро вышел — краем глаза заметил в иллюминатор, что на перрон подъехала машина с моей блиц-командой, нужно было до взлёта перекинуться парой слов с Арматом и Айком — старшим из бригады монтёров медоборудования, разработанным моим НИЦ, и загрузить новую программу, разработанную специальным отделом компании «Microsoft» для новейшей системы моего бортового компьютера.

* * *

Сегодня я впервые видела Никиту вот таким. Он сосредоточен, между его бровей углубилась складка, а привычно ласковый взгляд казался леденящим — синие глаза, будто застывшая небесная глубина, теперь таили в себе строгую требовательность. Ему даже в голову не пришло меня поцеловать или обнять, не говоря уже о нарушенной сложившейся традиции заняться утренним сексом. Ровным счётом ничего не напоминало того мужчину, что ночью сосал мой клитор и подмывал меня в душе, нарушая свои правила просто потому, что беспокоился о том, как я себя чувствую и не повредил ли мне в неудобные дни его неутомимый член.

И когда мы подъезжали к грифельно-серому самолёту, я снова почувствовала себя не в своей тарелке — неуверенно и робко. Элегантный суперджет — по виду вырезанный из цельного куска платины — очень подходил «новому» Никите, как остро заточенное лезвие ножа сбалансированной рукоятке. Этот остроносый красавец без всяких сомнений полосует небо уверенно и надёжно. Как уверенно и надёжно этот непознанный мужчина держит свой бизнес — я это видела в каждом движении и взгляде людей в строгих тёмно-серых и форменных костюмах. Лишь Никита был в неизменной тёмно-синей футболке и джинсах, но это не мешало мгновенно понять, кто среди этих костюмов главный ориентир, которому беспрекословно подчиняются и чьи желания и требования выполняются неукоснительно и с наилучшим результатом.

Вот таким Никиту я не знала.

И не думала, что его сопровождение в деловой поездке станет для меня настоящим испытанием. Представлялось, что мы полетим вдвоём в обычном самолёте в салоне бизнес класса, но не вот так: в стильной резиденции, отделанной красным лакированным дубом и кожей цвета топлёного молока, с анатомическими раскладывающимися креслами и безупречно чистыми светлыми ковровыми дорожками.

Даже зная примерную оценку состояния Никиты, сейчас я поняла, что пять миллионов на моем счету — это чуть ли не карманные расходы школьника. И этот самолёт — один из стаи голубей — с богатой, хоть и не помпезной отделкой и обстановкой, дал мне прочувствовать цену Никиты куда реальнее, чем рейтинг «Forbes» и статья в Википедии.

Я села на кровать, ощущая себя Алисой в зазеркалье. Все странно, непривычно и непонятно что делать. Чувствовала себя скованно, и эта спальня показалась убежищем во внезапно открывшемся мне незнакомом мире.

Небо и земля.

Только теперь я прочувствовала попасть между мной и Никитой. Она разверзлась внезапно, пугала бездонной темнотой непонимания — как вести себя на банкете, о котором он предупредил? Когда он успел озадачить Теренса моим гардеробом? И откуда команда самолёта знает моё имя? Вопросов было много. Ответ один — это мне только казалось, что Никита озабочен лишь сексом и кое-как поддерживает бизнес отца. Но теперь я поняла, что он всё просчитывает на сто шагов вперёд. Никита — стратег, который не ждёт удобные моменты, а создаёт их. Для меня — точно.

Я тяжело вздохнула, потёрла виски, чтобы унять разболевшуюся от волнения и мыслей голову, и встала открыть гардеробную и посмотреть на то платье, в котором мне предстояло выйти в свет. Но когда подошла к двери, вернулся Никита.

— Несси, иди сюда… — Улёгся перед иллюминатором на кровать на живот и похлопал рядом с собой по покрывалу. Я забралась на высокую постель и устроилась рядом, он обнял меня и подтянул к себе ближе. — Сейчас будет сюрприз для тебя — мы сделаем петлю над Нью-Йорком, потом ляжем на курс. Хочу показать тебе город с высоты.

— Так мы просто облетим город? Это не мёртвая петля?

— В каком-то смысле мёртвая. Пришлось напрячь кучу народу и рассчитать окна и трассу так, чтобы не врезаться в другие лайнеры. Сейчас нас ведут все наземные службы, а успех затеи зависит от мастерства Эйдена.

У меня перехватило дыхание, слова высохли вместе с губами, казалось, вся влага собралась на глазах крупными тяжёлыми каплями. Самолёт бодро преодолел взлётную полосу и оторвался от неё мягко и незаметно.

— Для меня? — еле выдавила и всхлипнула — напряжение половины часа полилось обильными горячими ручьями.

— Ничего невозможного нет. Просто иногда нужно больше времени, людей и денег.

Я уткнулась в плечо Никиты, не в силах сдержать рыдания от нахлынувших эмоций. Он ведь доверил и свою, и мою, и жизни ещё нескольких человек пилотам. И все они доверились ему.

Неожиданно открывшаяся сторона личности Никиты дала мне ответ на вопрос, который мучил меня всё время — как он справлялся с похотью столько лет. Теперь я знала ответ — характер. Непоколебимая воля, целеустремлённость и вера в себя и в тех, кто его окружает. А я, познакомившись с Расселом, Маури и прочими, уже убедилась, что его окружение — это те, кто пойдёт с ним в огонь и в воду, но и для кого он и сам сделает невозможное.

— Плакса. Сейчас всё пропустишь, и работа пары десятков человек обесценится.

Я не переставала всхлипывать и утирать слезы, пока стальной голубь окольцовывал мегаполис. Ник обнимал меня за плечи и показывал крыши знаменитых небоскрёбов и его пентхауса. Пролетев над статуей Свободы, он чмокнул меня в мокрую щёку.

— Всё, я ушёл. Если у Шантель будет время, она пригласит тебя на массаж — не отказывайся, иначе я не заплачу ей за этот рейс. — Никита умеет быть убедительным.

Он вышел, я даже не успела ничего ответить. Хотелось отказаться — очень. Не хотелось выходить из этой комнаты. Но Никита сегодня принялся крушить мою иллюзорную защиту от окружающего мира.

* * *

Когда вернулся в конференц-зал, все уже собрались за столом, а Шантель принесла напитки: бортпроводница, как и оба пилота — моя постоянная команда, хотя не единственная. Всегда должен быть аварийный выход. Эта командировка — тоже мой запасный выход. Чутьё не подвело и в этот раз — я будто с самого начала знал, что окунусь в Несси с головой и выдраться из этого омута, в котором тепло и уютно, будет очень трудно. Мне нужно переключиться на работу — так будет легче. И ей тоже.

Утром я заглянул в её кофр — баночки, скляночки, колбочки, палетки, исписанная толстая тетрадь с рецептами то ли масел, то ли чего-то ещё и много всякой мелочи. Моя девочка решила не терять время даром, и я решил предоставить ей его как можно больше. И встряхнуть её как следует тоже не мешало бы. Знала бы она, что я ей уготовил, наверняка выпрыгнула из самолёта.

Я сел в кресло и взял хрустальный бокал с ледяной минеральной водой, сделал глоток и стартанул оперативку:

— Итак, цель нашей командировки: открытие во флагманских магазинах восточного побережья центров для неинвазивного и малоинвазивного лечения опухолей головного мозга у детей…

Несси вошла неслышно, никто не обратил на неё внимания. Я бросил взгляд на неё и кресло у иллюминатора и продолжил говорить, удовлетворённо отмечая, что моя девочка поняла и тихо села.

— …Второе: программу ЭКО во флагманах мы теперь проводим круглый год. Посмотрим на спрос, если потребуется — подключим филиалы. Триша, — без перехода сменил тему и посмотрел на девушку из моего НИЦ, — Карриган присоединится к нам в Хартфорде, обсудите с ним и Челси все нюансы. Не стоит разбрасываться психотерапевтами её уровня просто потому, что в городе, куда она переезжает, нет нашей клиники. Это проблема? Почему было не обсудить возможность открытия?

— Сэр, — молодая женщина заметно напряглась, — мы никогда не открывали клиники под специалистов…

— Мы никогда не стояли перед фактом ухода такого специалиста, — парировал я. — Если вы способны решать вопросы лишь в рамках уже отработанных приёмов, я ставлю вас перед фактом, что готов вас потерять… Как и того, кто однажды принял вас на работу… — я смотрел на девушку не мигая, выдерживая долгую паузу. Если она опустит голову — уволена.

Но она не опустила. Вздёрнула подбородок и дерзко посмотрела прямо в глаза, даже не покраснев:

— Я приведу двух специалистов не хуже Челси. Вы готовы осваивать западное побережье, сэр?

Я улыбнулся одними лишь глазами — моя ж ты умница!

— Четверых, — поднял ей планку и взглянул на Николь. Ей говорить ничего не нужно — богиня финансовых потоков корпорации мои мысли не только читала, но и просчитывала на лету. — Мэг, Фиби, хочу поблагодарить за прекрасную программу реабилитации. Во всех пятнадцати пилотах отличный результат! Надеюсь, с детскими центрами будет ещё лучше…

Посмотрел на Проспера — представителя «Microsoft». Я мало что знал о детях, кроме того, что теперь все они повально заглючены на компьютерных играх. На последнем экономическом форуме мы не один день обсуждали с Биллом возможности его специалистов — я ставил им немыслимые и просто фантастические задачи, но его ребята справлялись.

Не первый и не последний раз я запускал цепочку процессов, над которыми ломали головы все, кто имел отношения хоть к какому-то этапу разработки нужного мне продукта. Эта невидимая сеть взаимосвязей опутывала планету второй магнитной решёткой и делала людей здоровее… чтобы тут же появился контраргумент в виде, например, нового элемента в таблице Менделеева и нивелировал все усилия. Это постоянная борьба и дружба крупных бизнесов и науки была интересна, но и выматывала. Увы, невозможно всегда быть на шаг впереди. Но самолёты взлетают и против ветра. Я попёр против урагана.

— В январе запускаем первые вирты, — с готовностью отозвался Проспер. — Программ несколько — и плоские, и в d-формате, но пока полностью готовы только мужские «игрушки» и пара опытных образцов оборудования. Вскрылись некоторые нюансы, сэр, вам будет любопытно узнать…

Парень моего возраста коснулся сенсорной клавиатуры на краю столешницы, и над центром стола развернулась чёткая голографическая 3d-модель.

— …Это схемы подключений шлема дополненной реальности и аромоскопа…

* * *

Они говорили на понятном им языке на известные им темы. Я могла лишь домысливать, о чём шла речь, и поражаться масштабу личности Никиты. Исследователь, новатор, филантроп и настоящий лидер. Семь человек сидели с ним за столом — четыре женщины и три мужчины — все в деловых костюмах, и не было в их позах напряжённости или робости перед боссом. Возможно, всё дело в том, что он один среди них был одет неформально, это будто уравновешивало его с ними. Так казалось до тех пор, пока он не обратился к брюнетке Трише. Его тон ничуть не сменился, остался доброжелательным, разве что вопросительные интонации напрягали.

Мне казалось, вместе с девушкой я прочувствовала все негативные эмоции от беспокойного волнения до липкой паники, у меня даже разболелся живот — так я напряглась, переживая за девушку. Я ждала, что она сейчас поникнет и не найдёт что ответить — Никита практически бросил ей вызов, предложив оставить ему право распоряжаться своим кошельком на его усмотрение, а не считать и экономить его деньги. Мне подумалось, он даже оскорбился на это и вот-вот накроет Тришу гневной отповедью на тему «я могу себе это позволить».

Но мне лишь показалось.

Девушка подняла брошенную ей в лицо «перчатку» и «хлестнула» Никиту в ответ. И почему-то ему это понравилось — улыбка лишь на мгновение мелькнула углубившимися ямочками на кончиках его губ, но я отлично её видела.

Произошедшее поразило меня. Я проецировала свои эмоции на Тришу, но она не испытывала их. Это были лишь мои эмоции.

Я уже привыкла, что моё общение замкнулось на Никите, тем более Стейра — единственная подруга — с головой нырнула в очередной крышесносный роман «на всю жизнь», а в такие моменты она забывала обо мне напрочь — пока её не бросал бойфренд. Тогда она вышибала клин клином, снимала депрессию травкой и дешёвым алкоголем и теряла работу, потом приходила в себя, вспоминала обо мне и снова пристраивалась в первое же место, куда её брали, пока искала что-то лучшее. Она никогда не чуралась никакой работы: могла мести дворы, мыть лежачих больных и туалеты в общественных местах, легко находила общий язык хоть с ангелом, хоть с бесом и не боялась требовать для себя лучших условий. Она бы вписалась в эту команду, я легко могла представить её в прямой юбке и строгой блузке за этим длинным интерактивным столом, каких никогда не видела раньше и даже не могла вообразить, что такие существуют. Стейра бы не растерялась, как и Триша, она тоже никогда не боялась боссов и схватывала на лету.

Я — полная противоположность ей. Мне нравится быть незаметной, я паникую, если ко мне обращается босс, и теряюсь, если что-то выходит за рамки привычного. Тяжело иду на контакт с незнакомыми — особенно сверстниками и мужчинами, не могу долго находиться среди людей и выбираю спокойную работу в ущерб зарплате — мне больше нравится смешивать масла, варить мыло и делать ароматические палочки в неприметном закутке. Необщительность мешала мне находить не только работу и друзей, но и хороший сбыт: я могла осмелиться предложить товар на реализацию в небольшой лавке даже без всякого письменного соглашения сторон с прописанными обязанностями и правами — это неправильно, но вести переговоры и требовать что-то для себя я не способна. И вот так запросто сидеть с боссом и решать производственные вопросы — это запределье моих возможностей.

Ещё невероятнее представлять себя на месте Никиты.

Я примеряла этих людей, как одежду, и чувствовала себя «в них» крайне некомфортно. В голове шумело, видимо, от напряжения поднялось давление, мне было то жарко, то по телу прокатывался озноб, и хотелось обхватить себя руками. Из «примерочной» меня выдернуло неожиданно знакомое слово…

— …Это схемы подключений шлема дополненной реальности и аромоскопа…

Я вскинулась и встретила взгляд Никиты всего на секунду, но он дал понять, что я здесь не просто так…

Глава 24. Перед смертью не надышишься

Этот полёт — финишная прямая.

А я самонадеянно питаю иллюзии.

Я не собирался привлекать Несси к работе в моей команде, и даже её откровенный интерес к аромоскопу меня не переубедил. Мог взять её в свой проект, но предпочёл устроить в «Деметер». Как говорила моя бабушка: с глаз долой, из сердца вон. Я в этой поездке ухожу в полный отрыв. От собственных чувств. От Несси. От жизни. И прописанное Джейком сумасшествие отлично вписалось в мои планы.

Я делю жизнь на «до» и «после».

— …осталось отрепетировать Smell-O-Vision, — закончил отчёт Проспер.

— Smell-O-Vision[31] не работает для всех одинаково — большое значение имеет индивидуальность обонятельной системы человека. Запахи запускают в мозге определённые химические реакции, основанные на ассоциациях: каким событиям, чувствам и эмоциям они сопутствовали, — вмешалась в разговор ольфактроник[32] Мэг. — Запах вызывает воспоминания, а не наоборот — мозг ароматов не помнит. Он — единственный орган, не имеющий обонятельных рецепторов. Они есть в предстательной железе, коже, сперматозоидах есть, а в мозге нет. Он просто записывает синергию[33], — девушка повернулась ко мне: — Сэр, сама программа необыкновенна, но я бы оставила её как часть психотерапевтического комплекса…

— Карриган дал по ней положительное заключение, — кивнула Триша в ответ на мой вопросительный взгляд.

Мэг бросила взгляд на Проспера и снова обратилась ко мне:

— Последние наши исследования вомероназального органа[34] в целях коррекции сексуального поведения после поражения гипоталамуса дают надежду на успех в этой области…

Я краем глаза следил за реакцией Несси. Тема ароматерапии задела её за живое — видел это по её напряжённой позе и чуть заметно шевелившимся губам, будто она повторяла за моей сотрудницей и старалась запомнить что-то важное для неё. Я был её интересом более чем удовлетворён. Но пришло время подкрепиться.

— Спасибо, Мэг, Проспер. Закончим после бранча[35]… — посмотрел на наручные часы и добавил: — Хотя уже не укладываемся. Перенесём обсуждение на землю… Прошу пройти в кают-компанию…

* * *

Приглашение подкрепиться я встретила вздохом разочарования — то, о чём говорила сотрудница Никиты, было для меня ново, интересно и близко моим интересам. Но это рабочая встреча расставила для меня все точки над i. Никита показал, что подкован в теме ароматерапии много лучше, чем я. Он ни разу не заикнулся о своих исследованиях, не взял меня в свою команду и не познакомил с этой девушкой ни раньше, ни даже сейчас — он просто дал понять, какой я, в сущности, в этой области ребёнок, очень наглядно и доходчиво осадил меня на место. И сделал это неожиданно и обидно, будто провёл между нами глубокую рытвину: можно бы и перешагнуть, но забыть не получится.

Единственный в своём роде создатель индивидуальных парфюмерных линий Тенесси Моори … Теперь это звучало заносчиво и смешно, потому что не имело под собой ничего, кроме голого желания и знания нескольких сотен ароматов. Никита показал мне, что я слишком самонадеянна. А начинать восхождение к мечте мне нужно с малого, поэтому выбор пал на «Деметер» — производителя монозапахов. Куда уж банальнее и проще?!

Я смотрела, как команда Никиты выходит из конференц-зала, бросая на меня заинтересованные, но доброжелательные взгляды, а он сам остался сидеть во главе стола перед виртуальной 3d-моделью мнемошлема и проекцией мозга. Невероятная технология поразила меня меньше, чем осознание личной полярной разности между нами. Мне стало очень неуютно с ним рядом, не знала, куда девать руки, и отвернулась, уставившись на облака за иллюминатором.

— Несси, подойди ко мне…

Голос Никиты прозвучал по-отечески мягко. И это только подтвердило мои мысли о его намерениях. Я встала и немного замешкалась, но всё же села не на ближайший к нему стул, а ближе к середине стола, и уставилась на голограмму, будто мне очень интересно. Никита вздохнул.

— Я знаю, о чём ты думаешь. И ты права. И даже если я понял неверно — ты всё равно права. Это наш последний полёт. Ты знала об этом с самого начала. Отвечу на вопрос, который тебя интересует: ты любишь меня, тебе будет тяжело, поэтому я хочу привезти твою семью, чтобы не оставлять одну, когда мы расстанемся. Мне некогда будет страдать. И я не собираюсь этим заниматься. Ты уже поняла — я ничего не делаю просто так. Ничего…

Он замолчал, а я посмотрела на него, злясь на себя за то, что питала надежды, за то, что влюбилась в него, за то, что не хотела верить в этот факт, хотя он раз за разом давал это понять, ведь даже манная каша по утрам — не просто так. Я хотела нарушить его привычный ритм, но он тоже — не просто так. И да, этот полёт — финишная прямая. А я самонадеянно питала иллюзии.

— Несси… — бархатный низкий голос с хрипотцой любимого мужчины огладил кожу привычно ласково. — Я хочу провести с тобой эти две недели… как прежде. И даже лучше. У меня не было таких девушек, как ты, и никогда не будет. Давай просто наслаждаться друг другом и жизнью. Две недели, Несси. Я твой со всеми потрохами. И выполню любое твоё желание.

Я вглядывалась в его глаза, в душе боролись желание уйти от него, едва приземлится самолёт, с невыносимым притяжением к этому непростому невероятному мужчине.

— Но ты же говорил, мы вернёмся в Нью-Йорк через три недели…

— Я оставлю тебя у родителей на несколько дней. Потом вернусь за тобой. Армат поможет организовать сборы и переезд.

— Ты сам сказал, что лучший багаж — Центурион.

— Тем лучше. Новая жизнь без старого хлама.

— Себя ты тоже причисляешь к старому хламу?

— Я вполне мог бы быть твоим отцом, учитывая, во сколько начал трахаться. Так что да, Несси, я старый хлам. Пойдём, перекусим, и я тебя трахну. Я ведь для этого тебя держу.

Хотелось ему врезать, но я видела его фальшиво-весёлую полуулыбку и потемневший отчаянный взгляд. Он меня любит. Но жёстко и жестоко отталкивает. Рвёт наживую.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Да. Давай полетаем. Гулять, так гулять.

Перед смертью не надышишься.

* * *

В Майами мы тоже приземлились в частном аэропорту. Нас встречали несколько машин, в одну — белый «Мерседес» — погрузили чемоданы Экена. Возле самолёта уже крутились хэндлингеры: сливали воду и авиатопливо, собирали мешок с упаковками от еды из ресторана, проверяли работу всех систем. Я стояла рядом с Экеном, который разговаривал по телефону с женой. Никита приказал капитану бросить ему на ватсап записи логбука и подошёл ко мне:

— Ну всё, поезжайте с Экеном. Хорошенько отдохни до вечера, позвоню, когда выеду за тобой.

Он даже не поцеловал меня, открыл дверцу машины и смотрел с ожиданием. Мне не оставалось ничего, как сесть на заднее сиденье. Ещё вчера он обнимал меня на глазах своего юриста, а сегодня ничем не выдавал своего влечения ко мне. Это было правильно, но почему-то обидно.

Ехать оказалось совсем недалеко, комфортная температура в салоне и тихая приятная музыка скрасили поездку. Но мысли одолевали невесёлые, и сейчас рядом с Экеном находиться было гораздо легче, чем с Никитой, хотя секс с ним после быстрого перекуса был по-прежнему невообразимо чувственный, хоть и стремительный. Мой мужчина горел и тлел, брал и отдавался так, что казалось, это был последний наш раз. Ему было плевать на женские трудности, а мне тем более. Душа ныла от раздиравших её противоречий, мне очень нужен был кто-то поговорить о нас. Я откинулась на сиденье и начала искать психолога поблизости от того места, куда ехала, но бросила эту затею.

— Тенни, пойдём…

Дорога до Корал Гейблс пролетела быстро, я не видела ничего за окном машины — перед глазами памяти мелькали совсем другие пейзажи.

— Да, идёмте…

Вышла из машины, сразу же увидев спешившую к нам женщину. Она была под стать Экену — такая же уютная и насквозь пропитанная добротой и запахом свежих булочек с корицей и парного молока. Я невольно потянула душевный аромат носом и улыбнулась в ответ на искреннюю радость встречи.

— Это моя супруга — Блэр Коррин. А это девушка Никиты — Тенесси.

— Просто Тенни — мне очень нравится, когда меня так называют. — Я обняла женщину в ответ на её по-матерински приветливые крепкие объятия.

— Пойдём, моя хорошая, устали с дороги? — обернулась она к мужу и засмеялась, встретив весёлый взгляд всплеснувшего руками мужа. — Хоть и недолго лететь, но Никита такой непростой, но очень… очень хороший человек! Да что я тебе, детка, рассказываю?! Ты и сама знаешь лучше меня!

Я… уже и не знала. Он с самого начала показался мне опасным и жёстким, потом я забыла об этом. Но первое впечатление всегда подсознательное и самое верное. Сегодня я увидела Никиту безжалостным. К самому себе — в первую очередь. Я не знала, можно ли расценивать подаренный мне дом и Центурион той самой заботой, что он дарил другим. Той же неизвестной мне Челси. Или это всего лишь выполненные условия договора? Да, дом в них не входил. Или я ошибаюсь? Ведь Никита в первый же день сказал, чтобы я «расслабилась и получала удовольствием от секса и не только». И я была бы рада, если бы это «не только» было всего лишь его любовью ко мне. Чтобы он не отказывался от меня. От своих чувств. От себя самого.

Получается, что я его…

…не знаю.

…не вижу.

…не чувствую…

— Блэр, я провожу Тенни в комнату, собери пока на стол. Эти ресторанные блюда, кроме изжоги, ничего больше не дают.

Блэр ласково потрепала меня по плечу и поспешила в кухню, а Экен повёл вверх по лестнице.

Квартира оказалась очень уютной и на удивление не захламлённой, как мой отчий дом. Мама с папой никогда ничего не выбрасывали, всегда считали, что однажды что-то может понадобиться, а покупать лишних денег никогда нет — экономили центы, чтобы собирать их в доллары и сводить концы с концами.

Комната, в которую привёл меня Экен, оказалась очень светлой, даже воздушной: большое окно — не панорама, но почти во всю квадратную стену; невесомая тонкая белоснежная занавеска, перехваченная тонкой серебристой цепочкой; кровать с коваными ажурными спинками, покрашенными серебристой краской, заправленная лёгким белым покрывалом и заваленная в изголовье подушками; туалетный столик — белый с серебристой патиной; постеры на стенах с голубыми изображениями каких-то растений; стены и пол — патинированные доски, плотно подогнанные друг к другу, большой светильник в виде ползущей по потолку лианы с серебристыми листьями и хрустальными подвесками. Дверь на балкон над внутренним двориком распахнута. Он весь в цветах и пальмах, с каменными дорожками, будто рассыпавшимися песком и растворившимися в полосе пляжа. И за всем этим — просто сказочный вид на лазурный океан и высоченное голубое небо с ярким золотым пятном солнца. Где-то вдалеке видны паруса — прогулочные яхты здесь не редкость.

— Как здесь красиво… — заворожённо прошептала, на минуту забыв о щемившем сердце и желании расплакаться.

— Сейчас нормально пообедаем и прогуляемся по городку, — предложил Экен. — Я уверен, что тебе хочется выговориться. И, дочка, я, кажется, смогу тебе помочь…

* * *

Нелегко быть козлом. Тело будто окаменело, шаги гулом отдавались в висках, словно ступал в чугунных колодках по камню в огромном акустическом помещении. Откинулся на сиденье и запустил руку в волосы — потёр кожу в том месте, где жила гамартома. Устало закрыл глаза. Надо готовиться выступить на открытии онкоцентра для детей. Снова много лишнего внимания прессы и папарацци, навязчивые девицы, готовые дать и взять у молодого свободного миллиардера… А в мыслях только Несси. Моя испуганная девочка. С взглядом, полным обиды и непонимания.

То, что сказал ей в конференц-зале, вырвалось само собой. Я много думал, как завершить наши отношения, что сказать, но все вышло не так и не тогда. Несси рушила мои планы с самого первого дня. Непредсказуемая. Неразгаданная.

Она контролирует меня. И от этого нужно избавиться. От попыток воскресить её запах, когда накрывает. Я уже даже хотел, чтобы накрыло снова, вернуть старый якорь — лёд. Придумать другой, если не сработает.

— Сэр, приехали, — обернулся с переднего сиденья Армат и вышел из машины открыть мне дверцу.

Два с лишним часа до начала торжества я мог бы провести в пятизвёздочном отеле «Four Seasons» с Несси, но с Экеном ей сейчас будет лучше. Ей нужно прийти в себя. И мне тоже.

Отель снаружи — комплекс современных зданий, а внутри — дворец, встретил приятной тишиной и прохладой. Я быстро получил свой ключ и поднялся с Арматом на двадцать девятый этаж. Президентский пятикомнатный двухуровневый люкс с видом на залив знаком до последней статуэтки. Ребята уже простучали его и ждали нас снаружи.

Я вошёл в гостиную и упал в кресло.

— Армат, закажи как обычно. И… спроси, есть ли у них кедровое молоко.

Начальник моей службы безопасности — он же человек, который может всё — поднял трубку внутреннего телефона — прямого с шеф-поваром ресторана вип-этажа, и заказал для меня кофе с коньяком и шариком сливочного мороженого. Кедрового молока не оказалось, но обещали, что к утру доставят, даже если для этого придётся доить кедр в Канаде. Юмористы.

— Сэр, самолёт вашего отца приземлится через сорок минут.

Я поморщился.

— Скажи лучше, что у нас с Хьюзом?

— Прибудет в Хартфорд, как условились.

Я ухмыльнулся:

— Ну ещё бы! От таких предложений не отказываются. «Game's» договор подтвердили?

— По всем пунктам. Передали вам лично спасибо за свежие идеи.

— Их «спасибами» только вместо гвоздей крышку своего гроба забивать… Ладно, отдыхай. И Рассела подстрахуй как обычно. Он завтра вылетает.

— Беспрекословно, сэр, — улыбнулся главный «механик» и оставил меня одного.

Кофе и мороженое принесли через минуту. Я попросил бутылку холодного белого коньяка «Lheraud Cognac Eau-De-Vie» и колотый лёд. Пока ждал, набрал номер, который дал Джейкоб.

— Приветствую, соотечественник, — лениво протянул на русском.

— И вам спокойной ночи… Никита Германович?

Чёрт. В Москве ночь, совсем из головы вылетело.

— Нет.

— Тогда звоните утром.

— Ник. — Ответил немного поспешно — мне сейчас нужно было слышать чей-то голос, и лучше незнакомый. — Никаких отчеств. Можно по фамилии.

— Хелло, Ник, — снова поприветствовал собеседник и замолк, давая мне слово.

— Познакомиться хотел… заранее.

Сердце сжимала тоска от мысли, что скоро я вернусь на родную землю, где меня никто не ждёт. Только этот человек… наверное.

— Мы давно знакомы, Ник…

Рука с чашкой кофе замерла на полпути ко рту. Я силился вспомнить, откуда мы можем быть знакомы. Форумы? Банкеты? Приезжал в НИЦ? Бизнес каким-то боком? Сотни возможных мест, тысячи чужих лиц. Но этот голос даже смутно не был знаком, как и манера говорить — моя.

— Не припоминаю…

— Запиши меня в контактах как «Внутренний голос» со своей фотографией.

— Это что, шутка?

Надо поинтересоваться у Джейка, чем мне может помочь сумасшедший русский психолог.

— Никаких шуток, Ник. Только диалог с самим собой. — Я поставил кофе на столик перед креслом. Неожиданный поворот на горке. А «мой внутренний голос» будто прочитал мысли и ответил: — То ли ещё будет.

— Даже не знаю что сказать… — снова откинулся в кресле и запустил пальцы в волосы, «погладил» гамартому.

— Ты вообще не болтлив.

— Ну извини.

— Повторяй это перед зеркалом каждый раз, когда кажется, что делаешь что-то не то.

Я невесело усмехнулся:

— Я сам что-то не то. Сама моя жизнь — сплошное что-то не то.

— Ты просто не умеешь её готовить. На живом огне её вкус получается ярче и насыщеннее. Пообещай себе кое-что…

— Себе? Обещаю. — Мне начинал нравиться этот человек-загадка.

— Приготовь самое любимое на живом огне.

— Не понял…

— Слушай свой внутренний голос.

Собеседник завершил разговор неожиданно. Просто наступила тишина. Сначала в трубке. Потом она разлилась по гостиной. Удивительно, но мне всегда казалось, что Майами — город шумный. Как и вся Америка. Весь мир. Слишком много шума и, как сказал Джейкоб, вибраций. Я шагал по мосту жизни в такт её колебаниям, усиливая резонанс, и ждал фатального разлома, но шаг не сбивал — не было команды «Сбить ногу!» А сейчас тишина разливалась из трубки по номеру, сползала густыми потёками по стенам отеля во внешний мир, унося из мыслей белый шум… Ошеломляющее упоительное ощущение продлилось несколько мгновений.

— Обслуживание в номерах! Ваша «живая вода»[36], сэр.

Передо мной встала бутылка белого коньяка. С золотыми вспышками, мягким вкусом тёмного шоколада и малины, с пряным ароматом перца и знакомого, но забытого цветка, с едва слышной ноткой дыма…

Моя живая вода.

Как моя Несси.

Без неё меня корёжило, в центре груди невыносимо пекло, во рту сохло, внутри всё кровоточило, а нервы гудели натянутыми струнами и лопались болезненно, как водянистые мозоли. Я горел в огне и не сгорал, а только мучился. Пересыхал и трескался, как безжизненная пустыня. Все самые сильные чувства вызывала только она — моя девочка, моя Несси. Но всё дело в том, что чувства — есть, а смысла — нет. Я уже как этот коньяк — выдержанный двадцать лет, терпкий, элитный и редкий. На любителя. Но даже элитный коньяк становится уксусом, если его передержать. И я уже квасился. Все сроки истекли, а решения всё не было. В тридцать пять организм уже не обновляет драйвера, а изнашивает накопленный запас системы. А у меня его никогда и не было.

Прости, Несси.

Я тебя знаю. Я тебя вижу. Я тебя чувствую.

Я без тебя умру.

* * *

Всё же встретиться с отцом на нейтральной территории — вариант более приемлемый. Видеть его в пентхаусе, который принадлежит нам пополам, или лететь к нему в Вашингтон, как ещё недавно собирался, мне не хотелось. Особняк Bramshill Manor на Оушен Парквэй и квартира на улице Ферман тоже принадлежали не мне. И я задумался о том, чтобы дорвать всё, что нас ещё соединяло.

Я чувствовал, что его новоявленная родственная связь с Наоми заменила нашу с ним — истлевшую за годы неиспользования. Моя семья — это не мать и отец. Моя семья — это бабушка, которой больше нет, Маури и Рассел, ставшие самыми близкими. Экен и Джейк. Даже Аня и гувернантка Марина Чернова были мне ближе родителей.

Несси. Она тоже моя семья — я чувствовал это всеми фибрами души. Девочка, которая вычерпала из меня что-то ненужное и наполнила собой, соединила свой кровоток с моим, сшила мышцы, и теперь они, растягиваясь на разделявшее нас расстояние, как застарелая зубная боль изматывали потребностью ощущать тепло её нежного тела, чувствовать её каждой мембраной и костью, сжимать её и проникать глубоко, настолько, чтобы растворяться в ней, становиться животворящим океаном. Наверное, вот так и ощущается вторая половинка.

И рядом с моей девочкой не может быть такой грязи, как моя мать и отец с Наоми. Поэтому встретиться с ним я согласился в ресторане отеля.

— Здорово, сын, — протянул он мне руку и встал из-за столика навстречу.

Наоми была тут же, блистала бриллиантами и поумерившейся похотью в глазах — всё же моя девочка её остудила.

— Досадное недоразумение, — сел я за столик напротив них, проигнорировав жест отцовского приветствия. — Обойдёмся без сантиментов, — приступил сразу к делу и повернулся к мачехе: — Девочки направо.

Герман прищурился.

— Я не нуждаюсь в твоём одобрении, сын.

— А я его и не выказывал, Герман, — откинулся на спинку стула и смерил его женщину тяжёлым взглядом.

Конгрессмен всё-таки принял правильное решение:

— Прогуляйся по бутикам, дорогая, купи что-нибудь блестящее и дорогое. Мы закончим через… — он посмотрел на свои часы.

— Десять минут. Нам нечего обсуждать.

— Я хотел просто повидаться, Никита…

— Значит, мы закончим уже сейчас. Если у тебя всё — я вернусь к делам.

— Что за девочка была с тобой в ресторане Наоми?

— Тебя это не касается.

— Я был бы рад невестке.

Я усмехнулся:

— Меня пугает и настораживает твоя радость.

Герман выпрямился на стуле и несколько секунд помолчал.

— А это не касается тебя, сын.

— Я тоже так решил. Ни мать, ни отец меня больше не касаются. Жаль, что я не могу выдрать из себя ваши е***чие гены, но я могу выдрать тебя из своей жизни. Тебя не очень-то там и было, так что разница незаметна. Я помню чей бизнес веду — проблем не будет, но все дела только через адвокатов. Всего хорошего.

Я собрался уходить, но конгрессмен пригвоздил меня к стулу:

— Я должен вернуть глаз ягуара…

* * *

Встреча с отцом в итоге заняла больше часа, а то, что я узнал, походило на дурной фантастический триллер, но странным образом крутилось вокруг тотема, похожего на тот, что мне привёз Джейкоб — одноглазую голову ягуара. Я слушал, скептически поджав губы, но, вернувшись в номер, достал подарок самбо, уставился в чёрный глаз и вспомнил ещё один сон…

…Лапы мягко вминают влажную после затяжного дождя траву, смывая запахи и приглушая резкие крики обезьян. Приближается первая луна после последней удачной охоты, и нюх ведёт по тропе на водопой — капибары прошли по ней недавно. Густая сельва скрывает меня и крупного каймана. Пригибаюсь рядом с тропой, касаясь пустым брюхом мокрой подстилки…

Резкий всплеск, и спугнутая добыча шарахается по тропе. Рывок, и челюсти смыкаются, с хрустом ломая череп, мгновенно и милосердно забирая жизнь капибары. На языке растекается…

…вкус крови от прокушенной губы. Я дёрнулся в кресле и уронил череп на колени, хватаясь за рот и вытирая вязкую тёмную струйку. Ощущения ошеломляюще яркие, сердце билось как после мощного рывка, тело до сих пор напряжено, а руки и ноги будто только что ступали по мокрой траве.

Я ещё несколько минут приходил в себя, тяжело дыша. Рубашка липла к телу, будто насквозь промокла, на лбу выступил пот.

— Твою мать… Двадцать восемь лет прошло… и опять…

Убрал голову в рюкзак и сдёрнул с себя одежду. Только вырядился в костюм, собираясь после встречи с Германом ехать в онкоцентр, но сейчас не оставляло чувство, что вымок под тропическим ливнем и вымазался в крови убитого животного. И, облизывая прокушенную губу, не мог отделаться от мысли, что вот прямо сейчас где-то в джунглях Амазонки чёрный ягуар насыщается ещё тёплой плотью…

— Чёртов самбо…

Глава 25. Бери выше!

Игрушки всё те же, только масштабы больше.

Корал Гейблс показался мне очень цельным городком. Нью-Йорк на его фоне виделся палатой умалишённых с маниями и величиями, с маниакальными навязанностями и депрессивными психозами. А здесь царила спокойная жизнерадостность. Это место очень подходило Экену. Во всём здесь чувствовалась лёгкость, краски казались ярче, а воздуха было больше.

— Этот городок распланировал всего один человек — основатель Джордж Меррик. Строительство началось с отеля «Билтмор», — рассказывал Экен, когда мы проходили мимо него. — В те времена он был самым шикарным и самым высоким зданием во Флориде. В нём побывали все звёзды и президенты, какое-то время жил Аль Капоне. Говорят, иногда возле лифта на тринадцатом этаже встречают приведение Томаса Уолша[37] — его убили здесь в 1929 году…

Городок действительно не производил впечатления хаотично застроенного, всё в нём — скверы, площади, пешеходные дорожки — удобно и выверено, а средиземноморский стиль отеля «Билтмор» продолжался в каждом доме и даже в названиях улиц и зданий, будто основатель подготовил архитектурные проекты на столетие вперёд, а местные застройщики и власти придерживались его плана.

— …Сейчас при отеле работает Академия кулинарного искусства, — закончил рассказ о главной достопримечательности города Экен.

— Вы там учились?

— Нет, дочка, что ты! — добродушно заулыбался мужчина. — Её открыли только в 2009 году. Иногда мне кажется, я всегда умел готовить, но чтобы работать, получать образование всё-таки пришлось — самоучкам в наше время уже не доверяют. Я учился в самой старейшей и легендарной школе «Le Cordon Bleu» в американском кампусе. До работы у Соломатов работал шеф-поваром здесь, в небольшом кафе. Идём, как раз там и посмотрим открытие клиники — Никита будет выступать.

Кафе оказалось небольшим, но по-домашнему уютным. Приятный полумрак давал глазам отдохнуть от ярких красок городка, кожаные диванчики зонировали зал и были окружены растениями и книжными полками, а над каждым покрытым скатертью столиком висели небольшие плазменные экраны, как в футбольных барах. Прохлада и негромкая музыка дополняли комфортную атмосферу.

— Здесь необыкновенно…

— Это было семейное кафе, одно из самых старых в Корал Гейблс.

— Почему «было»?

— Последний владелец был очень стар и бездетен, после его смерти кафе сменило не одного хозяина, много раз тут всё переделывали. Таким оно стало, когда его приобрёл книжный делец и открыл здесь магазин. Старожилы по привычке приходили сюда выпить кофе, и он пошёл им навстречу — поставил пару столиков и кофемашину. Говорят, в благодарность люди покупали книги, и вот так со временем книжный магазин возродил кафе и слился с ним в таком вот симбиозе.

— Вы поэтому не стали работать здесь?

— Одно время после первого владельца оно пустовало, а Шелдон — наш с Блэр сын — в то время учился в Нью-Йорке в университете. Я уехал туда работать, чтобы быть рядом.

Мы выбрали столик в углу и заказали прохладительные напитки.

— Получается, вы знаете Никиту уже давно…

— Его отец ужинал в ресторане отеля, где жил до того, как забрал его из России. Никите нужно было соблюдать определённую диету, Герман попросил меня позаботиться о его питании. Когда решил купить пентхаус, пригласил работать у него.

— Каким он был?

— Как дикий зверёныш… — Экену не нужно объяснять, о ком я спросила. Мы ведь и пошли прогуляться, чтобы поговорить о моём любимом мужчине. — Не по годам взрослым, и не по годам ребёнком. С полными тоски глазами.

— Мне кажется, он и сейчас такой.

— Да, не изменился. И он совсем не похож на отца. Заматерел, но мальчишку в себе не потерял. Игрушки всё те же, только масштабы больше, — улыбнулся он, — ты сама это скоро увидишь.

— А его мать вы знаете?

— Прилетала пару раз, но не жила в пентхаусе.

— А бабушка?

— Она умерла вскоре после переезда Никиты в Нью-Йорк.

— Никита сказал, от рака мозга.

— Даже рак можно победить, если есть ради кого жить, дочка. Она долго прожила, потому что любила Никиту. Они могли разговаривать часами.

— Как он это пережил?..

Это был вопрос, ответ на который я могла представить.

— Лучше тебе не знать этого, дочка. Это его очень личное пространство.

Экен посмотрел на меня не иначе, чем обычно, но у меня больно сдавило под сердцем. Воображение и понимание, что для него значила эта женщина, знание, как может срываться Никита, рисовали страшные картины. Душа обмерла, представляя мальчишку в отчаянии и слезах, кричащего от боли, которую невозможно терпеть — от боли потери самого близкого и любимого человека. Даже стоя в комнате, которую он воссоздал, я не понимала того, что поняла сейчас.

Экен увидел накатившие на глаза слёзы и похлопал меня по лежавшей на столе руке.

Взглянул на часы и включил местный канал. Я откинулась на спинку диванчика и во все глаза смотрела начинавшийся прямой эфир с Бейшор Драйв…

* * *

— …Повод, по которому мы здесь собрались — не причина для торжества. Детский онкологический центр — не повод радоваться. Мы с вами обязательно отпразднуем… но только закрытие каждого такого учреждения…

Бесконечное щёлканье затворов, вспышки камер, лес микрофонов и штабеля лежащих на земле репортёров раздражали. По толпе пошёл гул, Фрэнсис Суарес — мэр Майами — переглянулся с Германом Соломатом, а Армат поднял два больших пальца и чуть улыбнулся — его год назад умерший семилетний племянник стал последней каплей, переполнившей чашу моей боли, и лицом новой сети клиник.

Я подошёл к красной атласной ленте, перегородившей вход в «Дом веры, надежды и любви», сдёрнул её, уронив стойки из нержавейки, и сжал в руке комом.

— Пока мы здесь стоим, умирают дети…

Я отпустил ленту и проводил взглядом. Подхваченная морским бризом, она как струйка крови из оборванной вены, прыснула вверх и обвила ствол пальмы, будто цепляясь за последнюю надежду.

— …Мы сейчас распоряжаемся не своим временем, а бесценна каждая минута. Бесценна для маленьких пациентов и тех, кто их любит, кто рядом, когда нужен больше всего, когда больно и страшно… — Рука сама потянулась к волосам и коснулась кожи там, где жила дама почтенного возраста — коварная гамартома, — …когда тяжело и неизвестно — выживешь ли? Время — самое дорогое сокровище…

Я посмотрел на Армата, и он всё сделал, как мы решили утром, не поставив в известность ни мэра, ни репортёров. Я никогда не придерживался и не собирался придерживаться глупых пафосных традиций. Глубокие реки текут неслышно.

— …Пропустите колонну…

Репортёры засуетились, получив новый инфоповод, а толпа заозиралась и начала расступаться. К площади перед онкоцентром подъезжали машины с логотипами сети клиник.

— …Двери «Дома веры, надежды и любви» открыты для тех, кто готов помочь. Среди маленьких пациентов много детей из приютов и неблагополучных семей — им нужно наше тепло и добрые слова. Сегодня я даю старт движению «Бери выше!» Выше качество лечения! Выше цели! Выше нос! Когда мы вместе, когда есть цель, когда любишь — ничего невозможного нет!

Я широко развёл руки и поднял взгляд в небо, привлекая внимание гостей — арендованные вертолёты, пролетая над площадью, рассыпали шары-глобусы. Их было ровно столько, сколько в клинику везли маленьких пациентов, и к каждому привязана карточка с фотографией и короткой историей ребёнка, номером его палаты и датой рождения. Я верил, что отзывчивые американцы обязательно поздравят детей с днём рождения, пришлют им игрушки и, может быть, хоть однажды навестят. Иначе я разочаруюсь в этой жизни полностью, остановлю планету и сойду с неё.

Машины припарковались, медперсонал знал своё дело, привлечённая молодёжь раздавала автонаклейки с символом нового движения и первый выпуск газеты «Бери выше!» Больше я здесь был не нужен. Но стоило шагнуть со ступеньки, как меня окружили репортёры:

— Как вы прокомментируете сексуальный скандал с вашим отцом?..

— Правда ли, что у вас рак мозга?..

— Будут ли лечить иностранцев?..

— Почему первые клиники открыты именно в Майами?..

— Какой отдачи от нового движения вы ожидаете?..

Вопросы сыпались не только на меня: мэра, а тем более отца и Наоми — звёзд последних новостей, тоже не обошли стороной. Я снова взял микрофон и ответил всем и сразу:

— Пресс-конференция состоится завтра в десять утра в ресторане отеля «Времена года». Обещаю ответить на все вопросы и угостить молоком и печеньем. А сейчас прошу меня извинить…

* * *

Никита приехал за мной почти в девять вечера. В светло-сером строгом костюме и голубой рубашке. Ему очень шло, но выглядел он непривычно. Вошёл в квартиру Экена уверенно, как я бы вошла в дом родителей, и сразу очутился в объятиях Блэр.

— Мальчик мой! — женщина покрывала лицо Никиты громкими поцелуями, как, наверное, целовала бы сына после долгой разлуки. — Так рада видеть тебя! Молодец-то какой! Как выступил — нарыдалась! Проходи, расскажи — что за движение такое придумал?

Я остановилась на лестнице, уже переодетая в вечернее платье — ультрамариновое, с мелкими стразами Сваровски и яркими, как глаза Никиты, сапфирами. Теренс подобрал его точно по моему размеру вместе с туфлями, а причёску мне сделала Блэр. Она провозилась с ней больше двух часов, разделяя и вытягивая пряди, переплетая их в мягкую объёмную геометрию, вплетая канекалоны и узкую атласную ленту точно в цвет наряда. Результат превзошёл самые смелые предположения, я не могла и представить, что французскую косу можно сделать такой шикарной. Прокрутилась перед зеркалом до приезда Никиты. Лишь увидев его, входящим в дом, тронула перламутровым блеском с голографическими блёстками помадой и накрасила ресницы — стилист позаботился и о косметике.

— Блэр, завтра пресс-конференция, я всё расскажу.

— Приезжайте после банкета к нам, накормлю нормально…

— Не сегодня, — засмеялся Никита, — но я обязательно выберу несколько часов побыть у вас…

Смотреть, как титан бизнеса с платиновом костюме улыбается во весь рот, как мальчишка, и крепко обнимает жену своего домашнего повара, было чем-то из разряда «досье на миллиардера». Я пожалела, что под рукой не оказалось телефона, чтобы запечатлеть этот момент. Не улыбаться, глядя, как женщина треплет за щёки акулу бизнеса, было невозможно. Никита даже будто выгнул грудь колесом, радуясь, что им гордились, и был по-настоящему счастлив.

— О-о, кто эта девушка, Блэр? Где моя Несси? — он подошёл ко мне медленно, восхищённо оглядывая с макушки до носочков туфель. — Царица неба и океана… Просто невероятная…

Он протянул мне обе руки, я вложила в них ладони и спустилась с последних ступенек.

— …но не хватает самой малости… — он сунул руку во внутренний карман пиджака и вынул широкую плоскую коробочку. Нетрудно догадаться, что это было украшение, но чтобы такое… — Повернись-ка, маленькая, мне захотелось побыть банальным…

Я слышала, как позади в его руках щёлкнул замочек, и через несколько секунд перед моими глазами появилось колье, невероятно подходившее к линиям причёски и отделке платья. Оно завершило образ очень гармонично, будто соединило океан и небо со звёздами, растушевав горизонт светом многочисленных звёзд.

— …Это мой подарок самой красивой девушке в мире. Тенесси Моори.

— Это же…

Слишком неожиданно и да — банально для Никиты. Я даже не сомневалась, что сапфиры и бриллианты настоящие, и стою я сейчас во всём этом миллион долларов. И от этого понимания и распирало от счастья и радости, и душило волнение.

О, флаг Америки!

— …Ты сошёл с ума…

— Но это же ты свела меня с ума, Несси, — вдруг хрипло скользнул по коже его голос — Ник был сильно возбуждён, я уже научилась слышать это по голосу. Он не улыбался и глубоко дышал. — Нам пора.

Он подставил мне локоть и повёл к выходу мимо вытянувшей лицо в попытке сдержать слёзы хозяйки дома. Но всё же одна слеза скатилась по её щеке, а Никита, проходя мимо, вдруг наклонился к её уху и тихо сказал:

— Это моя девочка.

Женщина похлопала его по груди и поправила идеально лежавший лацкан.

— Храни вас Святой Валентин…

* * *

— Я ведь обещал вывести тебя в свет. Это лучшее паблисити[38], чем Нью-Йоркская тусовка селебрити[39]…

— Но мне нечем похвастаться, — возразила, отчётливо понимая, что ещё ничего из себя не представляю — я просто Золушка, встретившая принца и покатившая в карете на бал. Но сказка скоро кончится — часы неумолимо сматывали нить нашего времени в клубок.

— Мной, — искренне улыбнулся Никита, и в уголках его губ углубились ямочки, так гармонично смотревшиеся с его обликом в повседневной одежде, и так вопиюще смягчавшие образ делового мужчины, владельца крупного бизнеса.

Event-раут проходил на Brickell Avenue — космополитическом центре Майами на берегу океана, месте самой большой концентрации международных банков в США и крупных компаний на национальном и международном уровнях, всего в нескольких минутах от международного аэропорта Майами, Корал Гейблс, Кокосовой рощи и Майами-Бич. Оказалось, что здесь — в зеркальной башне Atlantis Brickell Condos — находился и один из главных офисов корпорации Никиты, и именно его команда готовила это событие.

На мероприятии такого уровня организации и размаха я была впервые. Ещё подъезжая к башне, Никита обратил на неё моё внимание.

Зеркальный небоскрёб стал эпицентром сказки. Высокие голографические технологии превратили его в серую скалу с тёмным неровным зевом пещеры, из которого на каменный выступ тяжело и неуклюже выполз серебристый с чёрным дракон, оттолкнулся от края и камнем скользнул вниз, а у самой земли расправил огромные крылья и нырнул за исполинский гранитный перст. Змей окольцовывал его собой, и у меня захватило дух — он двигался… вне границ здания и казался таким же реальным как всё вокруг. Взмывал в небо, а в следующий момент уже карабкался по стволу исполинского дерева с раскидистой кроной, в которое превращалась скала, или нырял в серебристо-голубую вуаль падавшего будто с небес водопада, тряс мощной головой и бил хвостом, поднимая тучи брызг, летевших на соседние здания и людей внизу. Это было потрясающе! Будто змей сминал пространство, каждый раз после фееричного взлёта окунаясь уже в другую реальность!

Никита взял мою руку и положил себе на бедро, сжав пальцы:

— Представляешь, если каждый дом в городе превратить во что-то такое, наполнить гармоничными запахами и звуками?

— Это фантастика! — восторженно прошептала, не в силах оторвать взгляд от грациозного исполинского дракона.

— Нужно просто следовать за драконом, он приведёт к мечте. — Никита коснулся моей щеки поцелуем.

Мы заехали на машине на верхний этаж парковки внутри Atlantis Brickell и пошли по широкому коридору с красной ковровой дорожкой. Я держала Никиту под локоть, но он вдруг остановился.

— Постой, Несси… — сунул руку в карман брюк, вытащил свой «BlackDiamond» и отступил от меня на несколько шагов. — Оставишь мне видеоавтограф?

— Никита, я вот так сразу не найду что сказать… — бросила быстрый взгляд на телохранителей и смутилась.

Я бы многое ему сказала, но не при посторонних и не в этой жизни. В этой жизни я стала слушателем на его уроках и чувствовала себя прогульщицей, которой позволили наверстать упущенное без права пересдачи.

— Ты кажешься такой маленькой, когда смущаешься, Несси, — улыбнулся он, все-таки снимая меня. — Скажи что-нибудь.

— Не знаю, что сказать…

— Ты очень красивая. Единственная и неповторимая — это правда, — он улыбался, но взгляд оставался серьёзным. — И сегодня вы впервые на красной дорожке! Какие первые мысли посетили вас, Тенесси Моори? — вдруг сменил он тон, подражая репортёрам.

— Это незабываемое впечатление! — поддержала его игру и сложила руки в восторженном жесте, воздев горе очи. — Она очень мягкая, приглушает шаги, и я не боюсь поскользнуться на гладком камне!

— Как вы думаете, Тенесси, что ждёт вас за той дверью? — он перевёл камеру на большие похожие на врата белые двери в конце коридора и вернул зеркальное око ко мне.

— Надеюсь, снова ковровая дорожка, — пошутила и состроила серьёзную задумчивую гримасу и сделала вид, что меня вдруг осенило: — Там… — сложила пистолетиком пальцы и навела на загадочную дверь, — зазеркалье, а я буду там Чёрной королевой.

— Вы хотите кровожадно казнить Валета? — иронично поднял брови Никита.

— Я хочу похитить местного принца в Страну чудес.

— Вас обвинят в колдовстве! Вы не боитесь сгореть в огне инквизиции, Тенесси?

— Я боюсь в нём не сгореть вместе с принцем, — парировала я и походкой от бедра подошла к Никите.

Его взгляд темнел с каждым моим шажком, а я эротично провела кончиком языка по краешкам зубов, и увидела, как дёрнулся кадык моего мужчины, когда он смотрел на мой приоткрытый рот. Он опустил телефон и схватил меня, прижал к себе и тихо прохрипел:

— Я трахну тебя на глазах у всех, Несси, ты будешь кричать от восторга. А потом только посмей не сгореть со мной в огне…

Его глаза — тёмная пучина страсти — полыхали молниями нестерпимого желания, я чувствовала его твёрдую плоть и впервые не знала, как реагировать. Просто смотрела ему в глаза и не могла сказать, сколько прошло времени, пока его взгляд немного остыл и Никита отпустил меня, обнял за талию и решительно повёл к новому рубежу, который приближал к развязке.

Игры кончились. Красная дорожка смягчала только шаги, но не круговорот чувств, драконивших моё сердце…

* * *

За дверью всё оказалось куда страшнее, чем я могла представить. Едва мы шагнули в фойе, нас обступили журналисты, ослепили вспышками и засыпали Никиту вопросами. Меня тоже о чём-то спрашивали, но я в общем гвалте мало что могла разобрать. Это напоминало шторм, в котором надо умудриться не захлебнуться, взбираясь на девятый вал со спасательным кругом на талии. Он по-прежнему крепко держал меня и отвечал на вопросы:

— …Наберитесь терпения, всё расскажу на презентации… Нет, это не единственный проект… В Нью-Йорке это чёрный ягуар, там архитектура города и Центральный парк больше походят на джунгли… Об этом на пресс-конференции завтра в ресторане отеля «Времена года»… Тенесси Моори, парфюмер… Без комментариев… Без комментариев… Без комментариев…

— Вы — девушка Никиты Германовича? — сунули мне микрофон под нос, и я вздрогнула и подняла взгляд на Никиту.

— …Прошу все вопросы оставить на утро, — ответил.

Он шагнул вперёд со мной, и гвалт мгновенно стих, десяток микрофонов и операторов рассыпались среди полсотни гостей. Мы шли к подвижной платформе, на которой несколько людей в дорогих нарядах опробовали шлемы виртуальной реальности, похожие на космические — голограмму такого я видела в «Голубе» в конференц-зале. На двух огромных мониторах демонстрировались их приключения в нереальном мире, и это было ещё невероятнее, чем шоу вокруг небоскрёба.

— У тебя будет возможность опробовать любую игру, но не сегодня. Идём, я должен соблюсти традиционные приличия…

Мы шли прямо к Фрэнсису Суаресу — мэру Майами, и его супруге — Глории Фонтс Суарес. Их я видела по телевизору сегодня днём. Но в их обществе стоял и другой мужчина… в компании Наоми. Сердце ухнуло в коленки невозможной тяжестью, на мгновение я повисла на руке Никиты и который раз восхитилась его силой.

— Добрый день… — мой спутник пожал всем руки. — Разрешите представить — Тенесси Моори, начинающий «нос».

— Скорее, носик, очень симпатичный, Несси, — улыбнулся Герман Соломат.

Я узнала его сразу — статьи в Википедии и «The Washington Post» и то, как держалась рядом с ним мачеха Никиты, подтвердили мою догадку. Выходка в ресторане Наоми теперь показалась мне сродни покушению на жену президента США. Никита что-то говорил, а у меня в ушах шумела от волнения и страха кровь. Только его рука на талии удерживала в этой реальности, хотя я бы с радостью накрылась мнемошлемом до пят. Мужчины что-то непринуждённо обсуждали, а Наоми сверлила меня злым взглядом.

— …Несси, осмотрись здесь, — сжал пальцами мой бок Никита, вырывая из тумана, спасительно укутавшего сознание, наклонился к моему виску и тихо добавил: — И ничего не бойся. Мне нужно обсудить дела, всего десять минут.

Глава 26. Займите очередь, сэр!

— Думаешь, богатый мужик — это безоблачная жизнь, деньги и вечеринки?

Не-е-ет, это работа потяжелее — нужно во всём соответствовать апелласьону…

Я кивнула, оцепенев от страха остаться одной, и почувствовала себя голой среди всей этой публики, будто вместе с его рукой лишилась и платья, и нижнего белья. Низ живота сжало от напряжения, когда «добрая» память подкинула сцену с Сэмом, как он вытащил меня в гостиную без трусов, где проходила вечеринка, и продемонстрировал мой торчавший клитор, задрав ногу как щенку.

Я бы свалилась с высоты шпилек, если бы меня под руку с фальшивой улыбкой не подхватила Наоми:

— Глори, мы по-родственному пошепчемся, прости нас. Встретимся в ресторане, — отсалютовала она почти опустевшим изящным бокалом и потянула меня в неприметный светлый коридорчик мимо столов с пирамидами наполненных бокалов и круглыми высокими, похожими на поганки, стойками с канапе.

Мы шли, мило улыбаясь, игнорируя журналистов. Наоми с кем-то вежливо здоровалась и мимоходом любезничала, держалась свободно и уверенно, а я будто очутилась не в том месте и не в то время — совершенно точно не на своём блюде. Но, появившись в объятиях Никиты, внимания привлекала не меньше, поэтому не могла себе позволить широкий жест рукой или неловкий взмах ногой, которые бы отправили Наоми в полёт без дракона.

Чуть увереннее я почувствовала себя, только когда она впихнула меня в светлом закутке в дамскую комнату.

— Ты откуда взялась, девка? Где он тебя нашёл? В таком же общественном туалете? — с непонятным надрывом в голосе порывисто спросила она.

Женщина в этот момент показалась мне несчастной, глаза светились влагой.

— Тот был попроще, но да, это был туалет, — ответила правду, которой Наоми не поверила, подозрительно прищурившись.

— Не могла даже подумать, что увижу тебя с ним снова. Чем же ты его взяла, «носик»? — она придирчиво оглядела меня с головы до ног. — Что за дешёвка? — царапнула она меня квадратным ногтем с безупречным маникюром по лифу платья, подцепила сапфир и резко дёрнула. Камешек остался на месте, а у меня появилось чёткое ощущение, что она не об одежде говорила, а обо мне. Совсем не хотелось с ней разговаривать. Она ревновала Никиту, и этот влажный блеск в её глазах был нездоровым. — Я сломаю тебе «нос»! Уничтожу тебя! Парфюмерша выискалась! Звезда эфира! Убирайся с небосклона, дешёвка! Обратно в свою выгребную яму! — дёрнула подбородком за мою спинку на открытую кабинку с унитазом.

Страх в какой-то момент сменился спокойной злостью.

— Так засунь меня туда обратно, — я прищурилась, боясь сжечь собственные глаза своей же яростью, — без тебя не справлюсь… мамочка.

Она задохнулась от гнева и рванулась ко мне. Убежать от неё на шпильках по гладкому кафелю я бы не смогла, видимо, мозг это предвидел, потому что я неожиданно для себя присела и закрыла голову руками… а Наоми, в рывке поймав лишь воздух, споткнулась об меня и рухнула, больно ударив меня коленкой по плечу. Туфли слетели с неё, а за спиной раздался громкий треск. Я испугалась, что Наоми проломила себе голову, вскочила и ринулась к ней, но женщина уже садилась на полу, схватившись за руку и что-то со слезами сдирая с пальца. Мне показалось, что он поломан, по руке текла кровь. Но она содрала с пальца кольцо с разбитым рубином, прислонилась спиной к перегородке и заплакала. Я взяла её руку в крови и отвела в сторону, чтобы не капнула на дорогой наряд.

— Наоми, прости, я не хотела, ни тогда, ни сейчас… Прости…

Дотянулась до рулона бумажных полотенец и вытерла её руку, сжимавшую уничтоженное кольцо. Осторожно разжала окровавленный кулак и посмотрела на остатки рубина.

— Это он подарил… Когда-то он хотел жить со мной… — её голос выцвел до болезненной бледности. — Мы подходим друг другу… — она всхлипывала, убирая волосы с лица, — могли бы жить и умерли бы в один день… — Мне это слышать было неприятно, но останавливать её я не стала — ей нужно сказать, а мне нужно знать. — Но я отказалась… — будто испустив дух, добавила она, не отрывая взгляд от кольца. — Теперь уже ничего не сделаешь.

— А тогда можно было? — я села на пол рядом с ней.

Сердце сжалось от понимания, что очень скоро, через несколько дней, я вот так же буду умирать без любимого Никиты. Только со мной он жить не захотел.

— Уже нельзя. Я принадлежала Герману.

— Почему не ушла от него?

Она взяла мою руку и положила на мою ладонь символ её разбитой любви.

— Это невозможно. Он бы смял меня вот так же… — она сжала мои пальцы, и я почувствовала острый осколок камня. — Он страшный человек. Думаешь, богатый мужик — это безоблачная жизнь, балы, деньги и вечеринки? — она горько усмехнулась. — Не-е-ет, это работа потяжелее. Вечный экзамен и тонны таблеток для памяти и обезболивающие. Ноги не болят от каблуков? — Ноги действительно болели, потому я молча сняла туфли и с наслаждением опустила ступни на прохладные плитки. Она горько скривилась: — Это ещё даже не цветочки… А ещё погоня за молодостью, дикая боль после пластических операций, стопки глянца, чтобы знать модные фишки, урвать эксклюзивное платье, следить за светскими новостями, знать в лицо всех выскочек, имена их сопляков — во всём соответствовать апелласьону… Думаешь, в сказку попала?

— Нет, не думаю… — ответила тихо.

Она пристально посмотрела на меня и усмехнулась:

— Наивная дура… — Она начала подниматься, я тоже. Не хотелось надевать туфли, в которых я ходила чуть ли не на цыпочках, но пора было уже вернуться в зал. — Иди, уже потерял тебя, наверное.

Я не знала, что делать с кольцом. Оторвала кусочек полотенца, завернула его и сунула в клатч.

— Прости, Наоми. Я правда не хотела.

— Да не ври ты хоть себе! — крикнула она. Я повернулась выйти и уже взялась за ручку двери, но она вдруг спросила: — Хочешь, отдам тебе ресторан?

— Хочу, — ответила неожиданно для себя.

— Да забирай…

Я вышла из дамской комнаты в полном раздрае чувств и мыслей. Наоми уже не казалась мне вселенским злом. Выпрямив спину, несколько раз глубоко вздохнув, выравнивая сердцебиение, я пошла на звук любимого голоса с бархатистой хрипотцой.

Никита давал интервью журналистам, и я его заслушалась…

— …игровые технологии используются для коррекции функциональных расстройств мозга с помощью мнемошлема со встроенным аромоскопом. Он разработан на основе стереотаксической системы, а игровая программа дополненной реальности решает три задачи: заставляет мозг забыть, что он болен, перераспределяет функции повреждённых опухолями участков на другие зоны и восстанавливает баланс психики пациента. Исследования подтвердили, что мозг умеет забывать болезни, и мы уже научили его забывать болезнь Альцгеймера. Игра, максимально приближенная к реальности — самый эффективный способ научить мозг новым навыкам, особенно если речь идёт о детях. Мы создаём партитуры цветов, ароматов, звуков, образов и даже вибраций, которые воздействуют комплексно…

— Вы считаете, что за аромо-, звуко- и цветотерапией будущее?

— Да, мы так считаем и уверенно двигаемся в этом направлении. Сейчас проводятся испытания ещё одной методики, тоже основанной на звуках и ароматах, и уже есть первые результаты.

— Можно ли заставить мозг забыть не только болезнь Альцгеймера?

— Конечно. Сейчас мы учим мозг забывать, что он болен раком.

— Это касается только болезней, связанных с мозгом?

— Все болезни ведут в мозг…

Масштаб бизнеса и — главное — личности Никиты открывался мне как тайный манускрипт майя: я думала, что смогла понять какие-то отдельные знаки, но они не складывались в связный текст, а каждый новый символ только вносил в мысли хаос. То, чем он занимался, было необычно, смело и ново. Никита решал личную проблему, и то, в какой области он это делал, поражало — медицина оказалась бессильна, и он много лет упорно ищет решение, исследуя биосенсорную систему человека.

Я отошла немного в сторону и наткнулась на Германа Соломата.

— Несси, значит… — он держал в руках два полных бокала с шампанским. — Угощайтесь. Урожай 1997 года, не вполне… — он окинул меня взглядом и закончил фразу: — …удачный.

Жаль, я не знала, в каком году родилась Наоми, хотя… Ник говорил, что она старше его на восемь лет.

— А как вам урожай 1976? — Конгрессмен прищурился, а я невинно хлопнула ресницами и добавила: — Мне сначала не очень, но всё же выдержанное вино оказалось весьма недурно.

— У нас совпадают вкусы, — усмехнулся мужчина.

— С кем? — поддела я его снова, вспомнив статью в «The Washington Post».

— Ну, например, с сыном, — прищурился он насмешливо, пристально глядя мне в глаза.

В памяти всплыла пикантная фотография голого собеседника, и это его в моих глазах очень… упростило. Поначалу отец Никиты всегда виделся мне хорошим человеком, раз вырастил такого сына, но потом я вспомнила, что не вырастил.

О, флаг Америки!

Плевать на сексуальный скандал — люди вольны делать в спальнях что и как хотят, но этот мужчина вызывал отторжение уже потому, что его отторгал собственный сын, его отторгала его же женщина! Я не должна так относиться к нему, это не моё дело, но он дал мне оценку «не вполне удачная», и это злило.

Я отпила шампанское.

— Уверена, это наследственное, — покрутила в руке бокал, наблюдая, как играет на свету айвори. — Говорят, детей теперь можно родить от нескольких родителей. Троих, если не ошибаюсь?

Его черты лица заострились от напряжения, скулы заходили ходуном, а кадык дёргался — Герман Соломат был в ярости, хлестал меня ядовитой плетью тяжёлого угрожающего взгляда.

— Я сломаю тебе «нос»… — процедил, наклонившись ко мне.

Я закатила глаза — они с Наоми репетировали угрозы, или люди действительно становятся настолько похожими спустя много лет совместной жизни?

— Займите очередь, сэр. И запомните — женщинам нужно уступать, — усмехнулась я и повернулась уйти.

Он схватил меня за локоть с любезной улыбкой саблезубого льва, но не ничего не сказал, а отпустил, погасив в глазах ледяной огонь.

— Несси… — Я вздрогнула, когда Никита оказался рядом и снова обнял меня за талию. — Надеюсь, я не помешал дружеской беседе? — сверкнул синей изморозью на отца.

— Нет, мы нашли общий язык, — улыбнулась я любимому.

— Пойдём, я провожу тебя за столик… — он отвёл меня от отца и наклонился к уху: — Со стороны показалось, что бились мангуст с удавом.

Я подавила вздох. Пришла на бал принца и заполучила во враги короля. Полезный в жизни навык, особенно для Золушки, мечтающей по красной дорожке пройти к алтарю с наследником престола.

— А ты? — спросила, опустив реплику Никиты о неравном поединке.

— А я присоединюсь очень скоро… Потерял тебя, когда вернулся… — в его утверждении был скрыт вопрос.

— Я спряталась в туалете и ходила босиком.

Он улыбнулся.

— Значит, тебе будет что вспомнить…

Дойдя до конца фойе, я обернулась. Наоми уже вышла из дамской комнаты и стояла рядом с Германом. Не удивилась бы, узнав, что она наблюдала за нашим с конгрессменом разговором. Но удивилась другому: не знай я, что произошло несколько минут назад и что творилось в её душе, никогда бы не поверила, что это возможно — она снова была безупречна и оттеняла, но не затмевала своего супруга, улыбалась и непринуждённо общалась с теми, кто подходил к ним, уверенно и открыто смотрела в объектив камеры очередного журналиста.

То, что она сказала мне, я осознала только сейчас. Не её слова, а выплеснутые эмоции и практически мгновенное перевоплощение от разбитой морально уставшей несчастливой женщины до леди высшего света стало убедительнее слов: быть женой мужчин с небосклона — тяжёлый труд.

Я наблюдала за ней и понимала, что учиться мне предстоит очень многому. В какой-то момент наши глаза встретились, и я увидела в её взгляде лишь холодное равнодушие.

* * *

Столик на двоих оказался на втором уровне ресторана в вип-зоне и напоминал ложу в театре. Никита оставил меня одну, свет приглушили, тихо заиграла музыка. Пока официант расставлял на столике закуски, я стояла и рассматривала сверху гостей, собиравшихся в зале. Никиту увидела в компании Проспера и Триши. Они что-то спокойно обсудили и разошлись за столики, а мой мужчина остался стоять. Наконец, все расселись, двери ресторана закрылись, и Никита взял микрофон.

— Как утверждает один мой друг, жизнь была бы невозможна без симбиоза возможностей природы и достижений техногенной цивилизации. Закатать планету в асфальт большого ума не надо, согласны? — По столикам прокатился смешок и выраженное разными способами согласие: кто поднял наполненный бокал, кто улыбнулся, кто кивнул… — Вот и я говорю — в Майами со всего света съезжаются туристы не для того, чтобы погулять по ровным дорогам, а покачаться в гамаке под пальмами, и в Нью-Йорке в Центральном парке мало кого увидишь на скамейках, а вот на траве порой ореху негде упасть — я-то знаю, о чём говорю, мне из окна видно, — улыбнулся Никита, и новая волна смеха, уже более раскованного и громкого, прошелестела по ресторану. — Знаете, я с детства мечтал оседлать дракона. Мне семь лет тогда было, я смотрел на пещеру в серой скале на другой стороне пропасти и думал: вот сейчас выползет шипастый, с длинным раздвоенным хвостом, и рявкнет так, что ущелье засыплет камнепад, и я смогу добраться до грота, украсть яйцо и вырастить своего дракона. Обязательно огненного — это я уже сегодня придумал… — Его снова поддержали смехом. Никита легко и просто разбил звенящую атмосферу официоза на мелкие осколки, словно осыпавшие наряды женщин, и теперь они сверкали бриллиантовым светом не холодно, а весело. — Сидел на траве с бутылочкой кедрового молока, слушал рёв горной реки и близкого водопада и мысленно строил каменный мост в мою Терабитию. Тогда я дал себе обещание, что обязательно оседлаю дракона…

— Ну и как, оседлал, Никита Германович? — раздался мужской весёлый голос.

— Хуже! — ошарашил мой мужчина. — Я заставил его нести яйца.

Ресторан взорвался хохотом. Кто-то выкрикнул:

— Куриные или змеиные?

— Золотые! — весело парировал Никита, и получил в ответ дружное:

— О-о-о!

Обстановка полностью расформализовалась, даже женщины расслабились.

— Жизнь, к сожалению, это не величина постоянная. Заметили, какой сегодня океан? — внимательно окинул взглядом гостей.

— Какой? — раздался голос рядом со мной.

— Такой же, как вчера, как был до Барака Обамы, Хилари Клинтон, Александрии Окасио-Кортес и прочих идиотов. Океан, к счастью, не меняется… А вот жизнь… — он дождался, пока стихнет эхо нового залпа смеха, и продолжил: — Жизнь — не постоянная величина, а контракт с двумя пунктами. Первый — ничего невозможного нет, второй: выполнил первый — бери выше. Тут без дракона не обойтись, — снова улыбнулся Никита и бросил взгляд на меня, чуть задержал его и снова заговорил: — Но своего дракона надо ещё и запечатлеть — это ещё Энн Маккефри сказала[40].

— Запечатлел своего, Никита Германович? — снова крикнул любознательный гость.

— Хуже! — повторил ответ, чем вызвал взрыв хохота и рассмеялся сам. — Я его впечатлил!

— Это чем же?

— Из седла вывалился!..

Высокие своды ресторана загустели искромётными шутками, полетевшими в Никиту со всех сторон на стрелах смеха и сияющих взглядов. Овации прокатились шумом прибоя, блеснули отражённым светом от поднятых бокалов, зажурчали звоном хрусталя и игристым шипением шампанского, лившегося золотой рекой.

Дождавшись, когда шум немного стихнет, Никита договорил:

— …Жаль, что драконов нет… — прозвучало грустно. — Зато есть мультисенсорные мнемошлемы виртуальной 3d-реальности… Шоу должно продолжаться!

Ресторан взорвался аплодисментами и медленно погрузился в темноту.

* * *

Больше терпеть сил не было. Я её хотел так, что уже ломало кости таза, яйца и член казались раздутыми как волдыри на обваренной крутым кипятком коже и болели так же. Я сжимал челюсти, чувствуя, как трескается эмаль на зубах. Взлетел на второй уровень ресторана за минуту… и пространство вокруг грохнуло вспышкой от взрыва метеорита, столкнувшегося с Землёй — шоу началось.

Я подступил к Несси сзади и крепко обхватил её талию. Она вздрогнула и повернулась ко мне.

— Это потрясающе! — Её глаза сияли ярче вспышки сверхновой, обжигали нутро и кипятили кровь. — Ты такой… ты… я люблю тебя, Никита! — её переполняли эмоции от шоу, а меня — боль и похоть.

— Ты не должна любить меня, Несси, — прошептал ей в ухо, прижав к себе её голову. — Потому что я… не люблю тебя.

Она замотала головой.

— Почему ты не любишь меня?

Вопрос поставил в тупик. Ведь это любят просто так, как данность, а нелюбовь всегда аргументирована. Но за что мне её не любить?

— Я не не люблю тебя, Несси. Я просто тебя не люблю…

Чёрт, что я несу?!

— Ты слишком много говоришь, — укоризненно покачала она головой.

— Ты права, моя девочка…

Я впился в её рот, кусая и целуя, лаская языком и губами. Сжимал в объятиях, будто отпусти я её — и жизнь кончится в тот же миг. Так страшно умирать… я знаю это, как никто другой… Я уже проходил этот ад, уже считал каждую минуту до последнего вздоха, и тонул в страхе и отчаянии. И я снова чувствовал это, снова считал дни… часы… минуты… Я точно знал остаток времени до моей смерти.

Двадцать дней, семь часов, тридцать одна минута…

И моё сердце замрёт.

А шоу будет продолжаться. Удары камень о камень первобытных людей, высекавших искру в попытке развести огонь, как отсчёт секундной стрелки. И треск трусиков Несси, содранных в жажде обладать ею, слился с треском первобытного огня. Языки пламени жадно лизали сухие ветки, а я тушил жажду поцелуями.

Голые дикари, вечно голодные и ожесточённые, и моя голая плоть как копьё, готовое вонзиться в добычу.

— Давай вытащим беппи… не хочу вбить её в матку, — прошептал, дурея от аромата моей девочки, — я хочу твоей крови… — едва мог говорить, не в силах совладать с лихорадочной дрожью дикого нетерпения.

Несси выскользнула из моих рук всего на несколько секунд, а показалось, сорвали пластырь со свежей раны. Ликовали первобытные шаманы в плясках в бубнами и там-тамами, а я подхватил прыгнувшую на руки Несси и насадил на себя, сорвавшись в крик от боли в пульсирующей плоти и от первого глотка наслаждения.

— Ты сумасшедший… — прошептала, кусая мочку и шею, и лава потекла по жилам, вырвавшись из древнего вулкана, и затопила всего до липкого пота, как затопила древнее стойбище первых людей…

…и нет никого на всей планете, кроме бушующей опасной страсти на грани, кроме нас и безумия неуправляемой стихии…

Я её любил, а себя ненавидел, я её хотел, а себя желал уничтожить, я её ласкал, а себя истязал как фанатик перед ликом Господа, я её трахал, но как же я затрахался это делать…

Земля полыхала в пожарах от метеоритных ударов, а я вбивался в неё со слезами на глазах, понимая, что уже скоро погибнем… и не спастись… Я вжимал в её тело пальцы, желая оставить часть себя в этой девочке, жить дальше, возродиться в новой жизни… Стонал от судорог в ногах и свернувшегося узла внизу живота…

— Я не смогу… не сдержусь… — шептал ей в рот, сплетая языки со стонами страсти, расплетавшей горячие языки, лизавшие плоть изнутри.

— И не надо… — ответила порывисто и сжала мышцы, — мы кончим… и всё начнём сначала…

— Я не хочу, чтобы это кончалось… — почти рыдал, содрогаясь от ужаса и наслаждения в предвкушении…

— Второй раз получится лучше… и дольше… Я обещаю… — всхлипнула, широко распахнув глаза, и закричала, выжимая меня…

…а я орошал её густо и плодородно, как стодневной ливень истерзанную жаром землю, она впитывала семена новой жизни, закрывая в себе до последней капли, защищая от опасностей возрождённую после катастрофы жизнь…

Я держал обнимавшую меня, как обезьянка — ногами и руками, любимую девочку и дышал тяжело, еле мог шевелиться, будто застыл железным деревом. Сердце металось, прыгая по рёбрам птеродактилем, душа ревела громче раненного в смертельном поединке тираннозавра, и застыл золотым янтарём блеск её глаз, навечно запечатлев в памяти этот разговор… будто не о сексе здесь и теперь мы говорили, а о… невозможном.

— Я хочу ещё… — прильнула ко мне всем телом, горячей плотью обнимая моё проклятье.

— Нет, Несси… второго раза не будет… Поехали в гостиницу. Завтра будет трудный день.

Глава 27. История сообщающихся сосудов

— Расскажешь, что делаешь?

— То же, что и ты — шампунь от похоти.

Несси долго не засыпала. Лежала в моих объятиях и, наверное, боялась пошевелиться. Мы оба чувствовали, что ров между нами увеличивался в ширину и глубину, а мы наполняли его новыми эмоциями, которые только разобщали нас. Всё как я задумал.

Но легче от этого не становилось. Наоборот. Сердцу будто ограничили пространство, сжимали в тисках всё сильнее, но оно от этого лишь быстрее качало кровь, выплёскивая его в артерии огненной лавой. Я горел, метался, не понимая, как буду жить без неё — моей Несси. Может быть, утренний секс мог бы нас снова сблизить, так хотелось крутить её в руках и попробовать ту кучу игрушек, что припёр с собой, но предпочёл передёрнуть ствол вручную, закрыв глаза и вспоминая то безумство, что мы творили на закрытом вип-балкончике.

Нужно было сосредоточиться на пресс-конференции, но грудь сдавило стальными обручами, а кулак не принёс члену облегчения. Стоило выйти из душа, он налился кипятком.

Закинув в рот горсть капсул, запил минералкой, быстро оделся и вышел из номера. День сегодня предстоял трудный. Я редко общался с журналистами лично — этим всегда занимался пресс-секретарь, но скандал с отцом требовал личного участия. Разумеется, инфоповод другой, но ведь «яблоко от яблони» однозначно подвергнется «допросу».

До начала я успевал перекусить в ресторане и скоординировать действия с Арматом — Несси нужен был кто-то, чтобы сопровождал по городу. Не сидеть же ей в номере до вечера, пока я вернусь.

— Доброе утро, Никита, — услышал откуда-то сбоку голос Наоми. Обернулся и обнаружил её в одиночестве с чашкой кофе за столиком у окна. — Присоединишься?

Её голос звучал совершенно спокойно, а взгляд — на удивление — не убивал похотью. Я поморщился, но присоединился к ней.

— Герман изволит почивать? — поинтересовался для проформы.

— Час назад вернулся в Вашингтон, — поставила чашку на блюдце и сложила локти на столе, скрестив пальцы

— А ты решила погреть кожу на берегах Флориды?

Она на секунду прищурилась и как-то понимающе качнула головой.

— Нет, у меня осталось небольшое дельце… Родственное, так сказать.

— То есть ко мне, — утвердил, зная, что, кроме отца и — к несчастью — меня, никого у неё нет.

— Нет, не к тебе. С тобой… — она вздохнула и обхватила палец с кусочком пластыря, — всё закончено.

Я не понимал, что за загадки она мне загадывает, да и разгадывать не собирался, но прозвучало это как-то обречённо и тоскливо.

— Надо же, а утро действительно доброе, — усмехнулся.

— Ну-у, хоть у кого-то… Мне пора. Спасибо за компанию.

— И на пресс-конференцию не останешься? — поддел, лукаво улыбнувшись.

— Избави бог!

Наоми грациозно выскользнула из-за стола и ушла, оставив меня в одиночестве. Я попросил чашку зелёного чая и подумал, что на завтрак надо было ехать к Экену, он бы сварил манную кашу.

Армат с ребятами спустились спустя несколько минут, персонал ресторана под руководством моей команды уже готовили ресторан, а акулы пера настраивали оборудование.

— Сэр, всё готово, — подошёл пресс-секретарь. — Всех зарегистрировали, пресс-киты раздали, вот опросники и «рыба».

— Хорошо. Десять минут… — я взглянул на часы, — и начнём. Садись, давай прогоним каверзы, я что-то сегодня не в форме…

Быстро прогнав со мной основное, Дюк прошёл к накрытому синей тканью столу с ровным рядом микрофонов. Закончив вступление с планом «прессухи», он представил меня:

— Никита Германович Соломат, президент корпорации и научно-исследовательского центра «Аппалачи»…

Пятнадцать минут, когда я рассказывал о мнемошлеме, планах развития онкоцентров и оздоровительном движении «Бери выше!», казалось, тянулись вечность. Эти темы вызвали интерес СМИ, и заданные журналистами вопросы радовали глубиной погружения в тему. В непринуждённой атмосфере время пошло быстрее, Дюк рулил процессом ловко и мудро, знал всех по именам, заполнял паузы и разряжал обстановку уместными шутками. Его помощь сегодня оказалась бесценна — настроения не было совсем, мне мерещилось, что это видели все, как бы я ни старался скрыть это.

— Сэр, мы можем завершить сейчас, темы исчерпаны, — шепнул Дюк.

— Нет, продолжим. — Я обратился к журналистам: — Готов ответить каждому… — окинул взглядом тридцать человек, ловивших каждое моё слово, подавил вздох и закончил: — …на один любой вопрос. Времени осталось немного, поэтому прошу формулировать чётко.

— Оу… — выдохнул Дюк, и я почувствовал, как он напрягся, хотя его уверенная поза это скрывала. — В добрый час…

— Сара Бельман, «The Washington Post», — представилась черноглазая девушка, похожая на подростка. — Никита Германович, как вы прокомментируете сексуальный скандал с вашим отцом? — наверное, все услышали ехидцу в её голосе.

— Хотел бы понять, в чём именно заключается скандал? В том, что уважаемое издание, которое читают не только в Соединённых Штатах, опускается до уровня жёлтой прессы? Я думаю, что широкая мировая общественность по достоинству оценила ваше умение «держать свечку», как говорят в России, — спокойно парировал я и вдавил в девушку тяжёлый взгляд.

Я готов был к шквалу вопросов именно об отце, но или ответ исчерпал тему, или она уже исчерпала себя сама, а дальше всё повернулось немного в другое русло:

— Дюран Сорес, «Genetics», — поднялся матёрый журналист, неоднократно писавший о проектах моего института. У нас с ним сложились не самые хорошие отношения. — Не секрет, что у вас гамартома гипоталамуса. Известно, что она чревата в первую очередь когнитивными расстройствами и преждевременным половым созреванием. Скажите, считаете ли вы себя психически здоровым человеком, и не является ранее развитие причиной ваших беспорядочных сексуальных связей?

По телу от головы до паха прокатилась волна жара, показалось, я затягиваю паузу, и Дюк уже начал наклоняться к микрофону загустить тишину — я видел это будто в замедленной съёмке. За эту секунду перед глазами пронеслась вся моя жизнь от Ани до Несси. В памяти мгновенно всплыл день, когда Несси вернула в мою жизнь напиток из детства. Тот день, когда я почувствовал себя живым и почти здоровым. Сконцентрировавшись на молоке, сделав глоток, я легко подавил ярость и расслабился.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Угощайтесь кедровым молоком, — улыбнулся я и поднял бутылочку с напитком — шеф-повар ресторана «Времена года» сдержал обещание и выдоил пусть не канадские кедры, а российского поставщика, по счастливой случайности базировавшегося во Флориде. — Далай-лама однажды сказал: «Прежде чем осуждать кого-то, возьми его обувь и пройди его путь, попробуй его слезы, почувствуй его боли. Наткнись на каждый камень, о который он споткнулся. И только после этого говори, что ты знаешь, как правильно жить». Да, я болен, и наверняка это как-то сказывается на моей психике — в этом вопросе я полностью доверяю своему психотерапевту Джейкобу Карригану — он в представлении не нуждается. Но именно то, что чувствую я, заставляет искать возможности не дать почувствовать это другим детям. Да, моя болезнь — причина моего одиночества. И, отвечая на однажды заданный вами же вопрос, я отвечу сейчас: я завещал свой мозг своему исследовательскому центру. Я не хочу, чтобы кто-то ещё испытывал то, с чем живу я.

Я улыбнулся открыто и добродушно. Всё, что потом спрашивали журналисты, казалось таким простым и обыденным, я не задумывался над ответами. Шутил и сыпал цитатами. Атмосфера сбросила напряжение, будто армия противника скинула с плеч направленные на меня пулемёты — так воспринимались микрофоны и объективы камер. Я, оказывается, боялся именно этого вопроса. Потому что задавал его себе и не хотел на него отвечать. Дюран Сорес — мой личный враг, эксцентрик и пиранья, подкованная в теме исследований генетики и мозга, сейчас не загнал меня в угол, а помог расправить плечи и принять себя.

— Андрэ Джонсон, «Журнал Американской медицинской ассоциации». Мнемошлем — это попытка бороться с гамартомой?

— Знаете главный принцип айкидо? Использовать силу противника против него самого? Мнемошлем построен на этом принципе. Мозг нельзя обмануть, он — венец человеческой эволюции, с ним нельзя договориться. Но он любит учиться, он как ребёнок — готов исследовать и впитывать всё новое. Почему бы не воспользоваться этим?

Поможет ли мне мультисенсорный шлем? Как проходит мой день? Какие препараты мне приходится принимать? Как я оцениваю качество своей жизни? О чём я мечтаю? Что я ем на завтрак? Почему решил угостить журналистов кедровым молоком?.. Вопросы сыпались, и они были искренними. Я чувствовал себя среди людей, которым действительно было интересно моё состояние, планы на жизнь и мироощущение. Я был обезоруживающе искренен.

И пропустил удар в солнечное сплетение:

— Кто для вас девушка в синем, которая сопровождала вас вчера на ольфактив-шоу?..

* * *

Никита вернулся в номер после пресс-конференции с улыбкой на губах.

— Как прошло? — спросила, чувствуя напряжение между нами.

— Отлично, маленькая! — подхватил меня на руки и покружил, превратившись в того Никиту, которого я знала «до». — Будто гору с плеч сбросил! Чем хочешь сегодня заняться?

— Я бы просто повалялась перед телевизором, поела мороженого и выспалась.

Можно было поехать к Экену — они с Блэр настаивали на этом, позвонив как раз перед возвращением Никиты, но мне после вчерашнего раута не хотелось ничего, да и им сами наверняка хотелось побыть вдвоём.

— У меня на каждый день запланированы приключения, но днём ты можешь делать что хочешь. — Мой мужчина опустил меня на кровать и сдёрнул через голову рубашку, снял брюки. — Мне надо в центр, пробуду часов до шести. — Он быстро переоделся в привычные джинсы и синюю футболку, нацепил на затылок тёмные очки и мазнул пальцем по кончику моего носа. — Пиши мне смски, если будет скучно, договорились?

— Я могу написать целый роман, — хитро прищурилась, склонив голову набок.

— Почему бы и да? Я уже прямо вижу название подарочного издания в трёх томах: «История сообщающихся сосудов в смс»! — Я фыркнула, а Ник чмокнул меня в щёку: — Ничего смешного, маленькая, так и есть. Ты наполняешь меня собой, я наполняю собой тебя. Если ты сегодня можешь дать только десять процентов себя, то я выкладываюсь на девяносто, и наоборот — но всегда только сто процентов. Иначе отношения не строятся — запомни это, моя Несси. Главное, чтобы не было всегда десять на девяносто.

— Сколько сегодня тебя? — спросила, не чувствуя в себе душевных сил дополнять его сегодня даже до половины.

Никита сел рядом со мной на постель и обнял за плечи.

— Нужно выравнивать баланс, маленькая. Лучше, если мы расстанемся на середине. Другое соотношение убьёт нас обоих.

Я подняла на него взгляд:

— Тебя тоже?

— Да. Ты многое значишь для меня. Поэтому… Мавр сделал своё дело — мавр может уходить.

— А если я не хочу ждать этот чёртов день? — спросила очень тихо.

— А ты не жди. Выпотроши меня по максимуму. Во всех смыслах. Зачем-то же я тебе попался.

— А если я попрошу у тебя всё?

— Я отдам.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Я предъявлю счёт, — недоверчиво смотрела на него.

— Я оплачу. Мне пора, маленькая. Если захочешь погулять, Армат организует тебе сопровождение. Можно на машине. Всё что захочешь. — Он немного крепче прижал меня к себе и шепнул в ухо, будто нас мог кто-то услышать. — Сегодня будет много секса. Я очень соскучусь к вечеру.

Он ушёл, а я ещё долго сидела и смотрела в пол без единой мысли в голове. Потом позвонила в ресторан и заказала суши и бутылку белого вина, мороженое с пьяной вишней и шоколадным ликёром. Настроение надо было как-то поднимать, и я решила сначала наесться, потом перед телевизором заняться своими маслами — пора было приниматься за парфюм для Никиты: гель для душа, шампунь, крем после бритья, ароматизатор для волос и тела, мыло и туалетную воду.

* * *

Я заехал в центр ненадолго. Сегодня меня интересовали семейные палаты и гостиница для персонала и родственников больных детей. Выкупленное здание оборудовали лишь необходимым, и сегодняшний день я решил посвятить личным встречам с людьми.

— …Спасибо вам, сэр, вы святой человек… — Слушал уже, наверное, двадцатую по счёту благодарность и задумался — не позвонить ли папе римскому, чтобы канонизировал меня при жизни? — Я бы работать хотела, ведь что-то покупать всё равно приходится.

— Разве вам не хочется находиться с ребёнком больше времени? — удивился. — Сыну это важнее всего.

Я точно это знал, вся моя жизнь тому подтверждение. Я пытался уберечь детей от ошибок таких же, как мои, родителей, но уже двадцатый раз убеждался, что во мне жив неисчерпаемый идеализм. Людям нужны деньги, чтобы жить: заплатить кредиты, отремонтировать дома, купить одежду, отложить на светлое будущее, сокрытое в темноте неопределённости.

— Всё так… — понурив голову и теребя край рубашки, тихо отвечала женщина. — Но вот выйдет он из больницы, а у меня ни работы, ни отложений. И что делать? Ему вот одежду надо, обувь, похудел сильно…

Я слушал её и понимал — всё верно. И помочь ей некому: ни мужа, ни других родственников. А что я мог сделать? Проще простого отвалить денег тысяч тридцать — средний доход американца за год. Но таких уже пришло больше десятка, а у меня только в этом центре полторы тысячи пациентов. А дети из приютов? А из трущоб, у которых родители не могут найти работу или не хотят? Дармовые деньги расхолаживают, но и дать всем даже черновую работу — я не центр занятости.

— Ясно. Запишите фамилию и номер комнаты… и телефона. Есть телефон? — Почему-то подумалось, что вряд ли у неё есть сотовый, но женщина написала на листе бумаги всё, что я просил. — Если там ещё кто-то есть, скажите, одного приму ещё и на сегодня всё.

Женщина вышла, и почти сразу же вошла другая. Меньше всего я ожидал увидеть её.

— Линда? — Я откинулся в кресле на высокую кожаную спинку и побарабанил пальцами по столу. — На что жалуешься? — ухмыльнулся недобро.

— Пришла поздороваться, — она села и закинула ногу на ногу.

— Что ты делаешь здесь?

— Работаю. — Я недоверчиво вздёрнул бровь. Эта женщина внесена во внутренний чёрный список, и её не должны были взять на работу, и я сильно сомневался, что кто-то из её родственников болен. — Это для Линды Брукс закрыта дорога в империю Соломата, а для Линды Фостер Саммерс — нет, — ехидно пояснила и окинула меня томным взглядом из-под наращённых ресниц.

Меня насторожило её откровенно наглое поведение в сочетании с новой фамилией. Поверить, что несильный, но нечистоплотный в методах конкурент заинтересовался этой дамой, не мог — не в его вкусе. У Линды ни отпадной фигуры, ни большого ума, а Дарнелл Фостер Саммерс всегда окружал себя девушками не старше двадцати, при том что самому за полтинник. И Линда даже внешне не приближалась к породе тех девушек: длинноволосых и рыжих, с зелёными глазами и ногами от ушей. Да и по темпераменту сидевшая напротив женщина близко к тем кострам не стояла — я, было дело, трахал одну из них, и штучка та была сродни извержению вулкана. Риз — так её, кажется, звали. Однажды она просто исчезла. Линда рядом с ней — дохлый хомяк.

— Зачем пришла? — повторил вопрос.

В сказку про поздороваться я не верил. Интуиция подсказывала, что надо бы позвать Армата, но я решил всё обсудить с ним позже.

— Посмотреть на тебя такого… — она окинула меня скептическим взглядом, — …делового при жизни… последний раз.

Она встала и направилась к двери, виляя тощим задом — куриная жопка аппетитнее.

— Собралась отчалить через Стикс? — на мгновение в душе шевельнулось беспокойство.

Не поворачиваясь, Линда показала мне средний палец и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Мелькнула мысль — это закрылась крышка моего гроба.

* * *

— Время поездки придётся сократить, сэр.

Армат внимательно выслушал мой рассказ о встрече с Линдой и неприкрытой угрозе. Спустя минуту после этого его ребята занялись просмотром записи с камер видеонаблюдения в гостинице и клинике — с кем контактировала и чем она занималась.

Дарнелл Фостер Саммерс — шакал, смелый только в стае, он не может завалить мастодонта, каким был в бизнесе я, но способен нанести мелкие «раны», и это нужно брать в расчёт. Что их с Линдой объединило, предстояло узнать.

— Думаю, что и наезд на отца тоже его рук дело. Какой-то на самом деле пшик вся эта шумиха, будто пробный удар…

Я стучал пальцами по столу, думая, не грозит ли это чем-нибудь Несси?

— Логичное допущение, — согласился «механик». — Проверим.

— Сокращаем маршрут и время. Здесь пробудем как планировали, потом в Хартфорд на два дня и домой. В Тенесси не полетим.

Придётся Несси встречать родителей в своём доме.

— Сэр… есть вариант заставить Саммерса активизироваться…

* * *

С базой и флёром парфюмерной линии для Никиты сложностей не было — я продумала эти ярусы ещё «до». А вот с «сердцем», которое должно работать так, как задумано мной, предстояло потрудиться.

Потому что у меня был один шанс, и я не хотела оказаться в лиге неудачников.

Я села на пол перед телевизором и увлеклась составлением композиции настолько, что очнулась, только услышав голос Никиты — он вернулся раньше на несколько часов.

— Ох, как у нас тут пахнет… — повёл носом и сел рядом со мной на пол. — Расскажешь, что делаешь?

— То же, что и ты — шампунь от похоти, — я улыбнулась. — Почему ты не говорил, что твой центр одним из первых начал изучать влияние ароматов на мозг?

— Ты ведь читала Википедию, — пожал он плечами. — Это неважно, Несси, — он перетянул меня к себе на колени, а его голос зазвучал возбуждающе низко.

— А в самолёте стало важно?

— Ты говоришь, как маленькая обиженная девочка, — улыбнулся он и провёл кончиками раскрытой пятерни по моему лицу ото лба до губ. — Миллионы и всемогущий Центурион не сделают тебя успешной. Ты должна решить, что хочешь: сидеть и собирать духи и шампуни, или чтобы тебя запомнила за что-то более серьёзное.

— Мне кажется, я никогда не смогу, как ты.

— Почему?

— Я не лидер.

— Ты забыла? — поднял он бровь. — Я тоже.

— Ну да! Вон как тебя слушаются…

— Нет, меня не слушаются. Каждый член команды делает свою часть работы. Это как высадиться на неизвестной планете — успех зависит от профессионализма каждого и общей цели. Но она должна быть важной и интересной для всех. Команда — это фанатики, преданные не лидеру, а себе. А ты просто используешь особенности каждого для достижения общего.

— Но ведь твоя цель — не чувствовать сексуальный голод. А им это зачем?

— Хороший вопрос. Это как в отношениях: ты можешь быть любящим, заботливым, верным, но это ровным счётом не значит ничего, потому что отношения зависят от двоих, и цели могут быть разные: один удобно пристроился, второй боится одиночества — ну это если так, навскидку, — Никита отмахнулся рукой от не самых приятных примеров. — Каждый человек — эгоист. Проспер хочет создать уникальную программу, инженеры хотят, чтобы разработанное ими медоборудование было самым лучшим, психологи хотят, чтобы их необычные методы работали быстрее и давали наилучший, по сравнению с традиционными приёмами, результат. И всё это встраивается в мою цель. Поэтому я просто слежу, чтобы стрела летела в мишень. Но это не отменяет и промежуточных побед — вот так и появляются детские онкоцентры.

— А тебе мнемошлем поможет? — спросила с надеждой.

Этот вопрос был важен для меня, ведь я готовила для Никиты его аналог, но в форме парфюмерной линии. Я уже выбрала ароматы, которые помогут ему: кедр — успокоит и напомнит о детстве; сандал — нормализует гормональный фон, его аромат позитивно воздействует на гипофиз, регулирующий сексуальность; иланг-иланг — очень быстро успокаивает гнев и навязчивые мысли; жасмин — усилит иланг-иланг и поддержит нервную систему; ваниль — сдержит от психических расстройств и срывов; а прохладный терпкий аромат ландыша напомнит обо мне…

Вздохнул тяжело:

— Если бы… — устало откинул голову на постель.

Никита был не в настроении, складка между бровей углубилась, а по лицу то и дело пробегала тень.

— Что-то случилось? — тревожно спросила, заглядывая в любимые синие глаза.

— Нет, маленькая, просто все эти встречи с журналистами и запуски новых клиник всегда выматывают.

— Хочешь, я сделаю тебе массаж?

— Ммм, чудесно… — он схватил меня губами за сосок, торчавший через тонкий трикотаж маечки. — Я тоже сделаю тебе массаж…

— Тогда в душ, принц драконов. Я всё ещё хлюпаю, — сморщила нос.

— Лишь бы принц на белом коне не оказался всадником апокалипсиса, — Никита скользнул рукой мне в трусики и погладил уже влажные от возбуждения складочки. Его глаза потемнели от расширившихся зрачков. Они казались тёмно-фиолетовыми. — Мне это нравится…. Смотри… — отодвинул меня немного и положил руку на вздыбленный пах. — Я только подумаю, что ты ещё мироточишь, и хочу тебя как сумасшедший.

— Ты и правда сумасшедший, — я улыбнулась.

— Я когда первый раз увидел тебя без трусиков, знаешь что подумал? — вдруг спросил, смутив меня, но ответа и не ждал. — Что ты чудо чудное, диво дивное. Помнишь, спросил, чувствуешь ли ты острее, а потом, ты не поверишь, к своему ужасу понял, что ты девственница. Я, наверное, тогда застрял на твоей крови… — Никита ткнулся лицом мне между грудей и глухо простонал: — Несси-и-и… я лишил тебя невинности три раза за один день… с ума сойти…

— В попу было больно, — упрекнула я его, — а в рот… странно… да ещё с виски и вином вперемешку. Наверное, только ты мог такое придумать, — зарылась пальцами в его волосы.

— Хочешь отплатить мне тем же? — хитро прищурился.

— Предлагаешь изнасиловать тебя клитором? — вытаращила глаза.

— Хм… я об этом не подумал даже… моя распутница… А сможешь?

— Мне больше нравится насиловать твой рот, — призналась и почувствовала, как загорелись щёки и сладко заныло в паху.

С приходом месячных я стала ненасытной, и Никите это нравилось. Он тоже готов был не вылезать из постели.

— А мне нравится, когда ты это делаешь… — проникновенно прошептал и наследил поцелуями от соска до подбородка.

Через минуту мы, целуясь и ласкаясь, раздевали друг друга. Никита подхватил меня на руки и унёс в душ.

— Повернись ко мне, маленькая… — Прошептал в ухо, лаская губкой с пеной мою грудь, живот и промежность. Я прижалась спиной к стеклу душевой кабины, и Никита поднял мою ногу. — Подхвати рукой под коленкой и держись… вот здесь, — обхватил моими пальцами металлическую штангу. Нарисовал поцелуями фрактал на груди и животе и опустился передо мной на колени, тронув мокрую от воды и вожделения плоть: — Красивая моя… Смотри, как я делаю это…

Он пропустил клитор между пальцев и сжал у его основания, не отрывая взгляд от моих глаз, развёл пальцы, раскрывая меня и без того распахнутую, и пощекотал кончик языком, зажав его губами. Мышцы внизу живота и внутри меня сокращались с каждым его движением, хотелось зажмуриться, но я смотрела, как язык Никиты скользит по складкам и облизывает вход в тесную глубину.

Я не ожидала, что он протолкнёт язык внутрь и накроет пульсирующее кольцо губами, углубляя интимный поцелуй. Застонала от сильного возбуждения и желанной ласки. Никто другой никогда не сделает это так пошло и красиво одновременно. Я задвигала бёдрами навстречу, ярко чувствуя движения внутри. Закрыла глаза и тут же почувствовала, как сильно сжались его пальцы на моих ягодицах — Никита не позволял не смотреть. И я снова смотрела то на его губы, то в тёмные хмельные глаза.

Отпустил меня, немного не доведя до оргазма.

— Рано, маленькая… Сделай для меня кое-что…

Он открыл створку и сунул руку в рюкзак, что-то вытащил и вскрыл упаковку.

— Что это? — я опустила ногу и взяла странный предмет.

— Вибромассажёр простаты. Он вставляется вот так… — вложил в мою руку правильно. — А на эту кнопочку потом надо нажать.

— Это же…

Язык не поворачивался сказать это.

— Да, ты правильно поняла. Просто сделай это. Я хочу. Только пойдём в комнату. Потому что пока ты будешь насиловать меня, я буду трахать тебя. — В следующую секунду я вместе с рюкзаком оказалась в его руках. — Помнишь наш трахолётик, моя стюардесса? Пилот готов повторить подвиг и взять новую высоту. Не боишься острых ощущений? — спрашивал таким низким глухим от возбуждения голосом, что я на мгновение зажмурилась.

Никита уложил меня поперёк огромной постели, свесив мою голову, и провёл головкой члена по моим губам.

* * *

Бросил рюкзак к её ногам — не стал сразу доставать все игрушки, чтобы не пугать Несси. Да, я знал толк в извращениях. Хотел испытать с моей девочкой всё, дать ей прочувствовать все грани секса. Хотел, чтобы она знала, как это — чувствовать себя затраханной до изнеможения, до «не хочу, не могу, не буду», до того состояния, что недоступно мне.

С блаженством погрузил член в тёплый ротик и с наслаждением смотрел, как Несси облизывает и сосёт его. Это тянущее ощущение, что она пьёт меня, нравилось безумно. Плотный плен губ и краешки зубов бодрили и вызывали под кожей нашествие мурашек. Развёл ноги и навис над ней, склонившись над постелью, дотянулся до лубриканта и вымазал массажёр в её руке.

— Не бойся, моя девочка, — улыбнулся ей ободряюще и нарисовал шестьдесят девятую позицию, накрыв её тело собой.

Согнул её ножки и закинул коленки себе подмышки, раскрыв мою лягушонку с торчащим клитором… и с удовольствием ощутил её язык на анусе — моя малышка старалась сделать мне приятнее. Расслабился, наслаждаясь её несмелыми ласками между разведённых ягодиц, и ласкал сам, вылизывая всю её и балуя вниманием напряжённый клитор.

Прохладный кончик массажёра коснулся тела и чуть вдавился внутрь. Я подался ему навстречу, помогая Несси побороть смущение и страх, давая понять, что хочу этого на самом деле. Когда прохладное силиконовое основание прижалось к телу, почувствовал первые удары вибрации по простате.

— Высоси меня досуха, моя королева… — прошептал и застонал от удовольствия, погрузив член в любимый ротик.

Задвигался медленно и глубоко, как она могла принять, выскальзывал и тёрся о её язык поджавшимися яйцами и ломившимся от похоти зверем. Впился в её промежность, чувствуя вкус крови, и вылизал её, дотягиваясь до заплечной сумки. Достал ещё утром подготовленный двойной фаллос и, смазав его, вошёл в мою девочку. Она замерла, почувствовав двойное проникновение, и я дал ей привыкнуть к новым ощущениям, понемногу погружая неотличимые от настоящих члены в её попу и мокрое лоно, чуть выскальзывая и углубляясь ещё дальше, пока не втолкнул до конца. Нажал кнопку, выбрав для начала мягкий виброрежим, и услышал, как охнула и застонала Несси.

— Никита… О, флаг Америки!..

— Нет, маленькая, это полный привод…

* * *

Это была дикая необузданная вакханалия похоти и разврата! Никита трахал меня один за четверых, наслаждал до полного онемения ног и потери голоса. Ночь мелькнула и исчезла, взобравшееся на небесную гору солнце ласкало наши тела, распалённые жаждой наслаждения и ласками. Мы давали друг другу передышку только под прохладными струями воды в душе, стекавшими по ногам уже горячими ручьями. Это был не секс, а оргия! Никита пальцами рисовал на моём теле маршруты для поцелуев, прокладывал новые трассы укусами и сводил все дорожки к центру моего естества. Я каждую секунду погибала и возрождалась от его горячих ласк и движения во мне двух членов, выгибалась как похотливая кошка, молила продлить сладкую пытку, и Никита продлял, сдерживая свои оргазмы виброкольцом, но ввергая меня в бесчисленные экстазы. Плоть, казалось, воспалилась, и я бурно реагировала на каждое прикосновение. Мой мужчина был внимателен и постепенно снижал интенсивность ударов…

— Раздвинь ножки, моя красивая… и я буду тебя трахать… ещё разок…

Он скользнул потным телом по моей спине и вошёл в меня сзади. Медленное скольжение возбуждало постепенно и тяжело, я чувствовала, что этот раз последний, я уже вымотана и опустошена, с пальчиков ног до макушки обласкана и вытрахана в лоно и попу до не могу. Даже челюсти уже онемели принимать член Никиты в рот, а язык не шевелился.

Мой мужчина набирал темп, делая рывки чуть резче и глубже, подсунул руки под бёдра и развёл широко… и забился в меня быстро и грубо, смешивая хриплое сорванное дыхание со стонами и рычанием. Выскальзывал и входил в попу и продолжал двигаться, проникая пальцами в лоно и массируя волшебную железу. Я снова томилась и плавилась в пекле предоргазма, извивалась и кричала, подбрасывая ягодицы выше и сочно ударяясь о его пах…

Мир взорвался от нашего крика, разлетелся на цветные стекляшки и сложился в нереальный узор калейдоскопа. Голова кружилась от слабости и переизбытка ощущений. Мы дышали тяжело, как загнанные звери, истекали потом и не могли говорить. Лишь чуть отдышавшись, Никита опрокинулся на раскуроченную постель и тяжело выдохнул:

— Первый раз… я делал это первый раз, но это… невероятно здорово!

Я повернула голову к нему, но выразить удивление на лице уже не смогла, просто спросила:

— Ты про марафон?

Он хрипло рассмеялся и вытер ладонями ручьи пота, заливавшие глаза:

— Испортила мальчишку, распутница…

Я тоже засмеялась. Мы лежали и хохотали до слёз, сбрасывая с тел остатки напряжения.

Глава 28. Разденешься — внимания к тебе станет меньше

Не все, что выпукло — 3d.

Пять дней в Майами наполнились ароматами парфюма, который я собирала для Никиты, и запахом нашей страсти. С завязанными глазами и связанными руками ощущения обострялись многократно, мы вели себя развязнее, доверяя друг другу, и от этого чувственность раскрывалась, как цветок с тысячей лепестков.

— Несь, у тебя на меня полный набор компромата, — стиснул меня в объятиях, пожирая глазами моё лицо. — Я реально помешался на тебе. Сдвиг по фазе на π пополам — так шутят школьники в России… — сказал и почему-то нахмурился.

— Что случилось? Тебе неприятно вспоминать свою страну?

Никита прижался губами к моему лбу и не ответил.

Он все дни приходил чем-то встревоженный, но ничего не говорил. Ему много звонили, чаще всего это был Армат и Николь, но иногда я слышала, что он разговаривал с Германом. Никита неизменно уходил на открытую террасу, и я никогда не слышала разговор, но, бывало, после них он куда-то уходил на час-два и возвращался мрачнее тучи. А однажды пришёл ещё до полудня и быстро побросал наши вещи в сумку, а игрушки выбросил вместе с рюкзаком.

— Несь… Я думал, что всё решится быстро, и ничего менять не придётся, но мы не полетим к твоим родителям. Сейчас в Хартфорд, завтра в Нью-Йорк… — У меня подкосились ноги. — Я бы и туда не полетел, но надо закончить дела…

— С Челси… я помню, — выдохнула и схватилась за грудь — от неожиданного известия сдавило сердце. Нам вместе осталось всего ничего.

— И с Челси… да… Поехали в аэропорт.

* * *

Старинное здание пятизвёздочного отеля «The Goodwin» больше походило на замок из красного гранита, заблудившийся в высотной современной архитектуре из металла, стекла и серого камня. Внутренне убранство соответствовало внешнему, как и атмосфера в холле, коридорах и номерах. После «Времён года» в Майами Несси показалось, что она попала в сказку. Она восторженно разглядывала и ощупывала бархатную обивку мягкой мебели, тяжёлые портьеры с кисточками и царственные силуэты мебели. Впрочем, восторг быстро угас.

Солнце клонилось к закату, когда мы заняли де-люкс и заказали еду из ресторана.

— Несси, я завтра с утра я уеду в представительство моей компании, а к тебе заглянет Джейк. Он немного… необычный человек.

— Такой необычный, что об этом стоит предупреждать?

— Он индеец со своим мировоззрением.

— Зачем он придёт?

Ожидаемый вопрос, но не говорить же ей.

— Я рассказывал ему о тебе, вы просто познакомитесь… поболтаете. В общем, чтобы тебе не было скучно.

Несси пожала плечами, соглашаясь. А у меня сердце обливалось кровью.

* * *

Не так я себе представляла разговор с психологом. Никита хоть и сказал, что Джейкоб своеобразный человек со сложным характером и своим видением мироустройства, но мне это казалось, скорее, привлекательным. Эти мысли развеялись на первой минуте разговора.

Он вошёл в номер без стука в одних купальных плавках и босой, взял стул, поставил на середину гостиной и безапелляционно заявил:

— Сядь сюда.

Если бы не знала, кто этот парень с длинным хвостом чёрных волос на затылке, испугалась бы. Хотя озноб нехорошего предчувствия все-таки по позвоночнику прокатился. Села на предложенное место, почувствовав себя голой на сцене Бродвейского театра.

— Двадцать один, значит…

Джейкоб сел на подлокотник кресла, сложил руки на груди и изучающе прошёлся по мне взглядом. Медленно, откровенно и тяжело. Будто рентгеном просветил до мозга костей и обмазал ядом замедленного действия.

— …А ему без двух минут тридцать пять. Ты знаешь, что у него жизнь идёт год за два? Что за игры ты задумала, Тенесси?

— Я ничего не задумала…

Меня испугало мгновенное преображение парня в цербера. Ещё час назад, когда Никита нас знакомил, он сиял доброжелательной улыбкой, а голос его не полосовал как дамасская сталь, а шелестел как листья под мощным телом ползущего питона. Он был в рубашке, и только теперь я увидела страшную татуировку полностью, словно оживавшую при малейшем движении его крепкого тела. Голова змея на плече, казалось, приподнималась, и его глаза гипнотизировали странным светом. Джейкоб, практически голый, чувствовал себя совершенно уверенно, а я радовалась, что накинула на бикини халат.

Джейкоб неожиданно встал и грациозными движениями хищника обошёл меня вокруг, сжимая в спирали своего цепкого внимания, остановился в шаге напротив и резко его уничтожил. Я не поняла, как он оказался рядом и… принялся без стеснения обнюхивать меня, водя носом по линии роста волос к виску.

Я дёрнулась от него, но Джейкоб припечатал меня к стулу, резко сжав мои плечи, и продолжил изучать мой запах своим — ни капли в этом не сомневалась — звериным нюхом. Его ноздри, будоража кожу, едва не касаясь её, медленно соскальзывали от виска к уху, по щеке к губам и шее. Кожу будто кололо тонкими иглами, я оцепенела и не поняла, как его руки скользнули с плеч вместе с халатом, а верх бикини оказался развязан. Черные треугольники тонкой ткани сползли с грудей, а руки оказались спелёнаты шёлком.

Я снова рванулась от Джека… и оказалась в одних трусиках-стрингах и пояске на голом теле — халат и верх купальника остались в руке парня. Я метнулась в спальню, чтобы запереться там и одеться, но он ловко поймал меня и закинул на плечо, крепко обняв мои ноги, и мой зад с узкой полоской ткани между ягодиц оказался у его лица.

— Пусти!

— Чем пахнешь, Несси? Якорь ставишь, детка? Ты подумала своей неумной головкой, что будет, когда вы разбежитесь?

Я не сразу поняла, о чём он говорил, а когда осознала, взорвалась:

— Да пошёл ты! — постаралась вывернуться из его рук, но меня будто не человек сжимал, а пятиметровый питон.

— Значит, так и есть, — саркастически и осуждающе констатировал парень.

Почувствовала себя подлой преступницей, собравшейся лишить любимого человека шанса на выбор, привязать к себе любой ценой. И то, что его друг разгадал меня и от этого взбесился, вызывало лавину эмоций: догадка, что я помешала Джейкобу работать с проблемой Никиты, сменилась уязвлённым самолюбием и пониманием, что и Никита тоже всё понимал и знал. Стало очень неприятно и стыдно, будто поймали в самый момент подготовки к «воровству» не какой-то вещи, а свободы личности. «Похищение» века сорвалось.

Парень прошёл со мной в холл, а оттуда в комнату с тренажёрами и массажным столом — узким, как лавка, с регулируемой высотой. Стряхнул меня с плеча себе на руку, и я взвизгнула от внезапного ощущения свободного падения и обхватила его шею, не успокоившись, даже когда почувствовала под спиной его крепкую руку — сердце колотилось так сильно, что шумело в голове. Джейкоб уложил меня на голубую простыню и предупредил:

— Не дёргайся — привяжу. Пока мы просто говорим.

Меня била мелкая дрожь, я прикрыла руками грудь и попыталась сесть, но Джейк взял меня за запястья, отвёл их в стороны и заставил лечь. В этот момент мне казалось, что я в личном аду, и не самое страшное, что со мной может случиться — это что друг любимого мужчины меня изнасилует. Хотелось кричать и плакать от того, что Никита позволил этому ненормальному делать всё это со мной, что оставил нас. Сказал, всего на час, но всё зависит от меня. А я не понимала, что от меня зависит. От меня не зависело ничего!

Но сопротивление смяло чувство вины — самое сильное орудие манипулирования, противостоять которому я не умела. Слёзы текли по щекам от досады и злости, от страха и обиды, от ощущения, что я бабочка против торнадо, ничтожество против человека, который может заставить целую цивилизацию делать то, что он захочет. И я самонадеянно решила эту человеческую глыбу подчинить себе. Хотя даже в моей специализации они оба — Никита и Джейкоб — профессиональнее меня. Мысли метались от одного к другому, я не представляла, как посмотрю в глаза любимому мужчине, понимая, что он всё время знал, что я делала и зачем.

Я оцепенела и, казалось, лишилась способности двигаться. Могла только смотреть на этого парня с экзотической утончённо-хищной внешностью и едва дышать. Он больше ничего не сказал, отвернулся к этажерке, взгляд змея соскользнул, и меня отпустило, будто тугие кольца ужаса опали. Я снова рванулась, но Джейкоб резким и сильным движением придавил меня рукой к массажной лавке, нажав на низ живота. Я взвыла и ударила его по руке.

— Ты зря меня боишься, Несси, — он взял бутылку с массажным маслом и зубами оторвал пробку. Прохладная густая струйка узенькой змейкой проскользила по животу и бёдрам, по грудям и рукам. Вернув бутылку на место, Джейкоб, не отпуская меня, потребовал: — Развяжи и сними трусики.

Его снова изменившийся голос, теперь звучавший густым мёдом, вздыбил кожу пупырышками. Парень смотрел в глаза, снова парализуя мою волю. Я не шевелилась, а он не спешил лишать меня последней иллюзии защиты.

Положил руки на мои бёдра и начал делать массаж без всяких подтекстов, разминал мышцы быстро и ловко, нигде не задерживая руки дольше необходимого. Бикини он всё-таки развязал, я и не заметила как. А когда заметила, потянулась прикрыть клитор рукой.

— Не нужно, Несси, — сказал тихо и так, что от его мягкого тона затряслось внутри от понимания, что… он возбуждён. — У тебя красивая промежность. Ник любит ласкать её? — Его руки скользнули по внутренней стороне бёдер, и я невольно сжалась, но он отвёл ладони и скользнул по рукам от запястий к плечам и…

— Не твоё дело! — прошипела сквозь зубы и откинула его руки, уже накрывшие верх груди.

— Моё дело. Ник — это очень моё дело, девочка. Практически личное. О чём ты думала, когда подходила к нему в кафе? — голос снова изменился — теперь в нём звучала сдерживаемая ярость, а нажим пальцев стал сильнее.

— Ни о чем!

— Миллиардер с мировым именем, молодой, свободный, брутальный… Ты охотница за состоянием, Несси?

Джейк не смотрел в центр моего естества, он держал мой взгляд, продолжая разминать живот, и каждое новое скольжение его рук оказывалось всё ниже. Я с содроганием ждала, когда он коснётся промежности, в душе кипел бульон эмоций и чувств, обжигал до испарины, омывал горячими приливами сердце, что я захлёбывалась и всхлипывала, судорожно хватая воздух и скрючивая пальцы, цепляясь ими за край стола и сжимая простыню.

— Я не знала ничего о нем!

— Какую игру ты ведёшь? Чего от него добиваешься?

— Ничего!

Чего можно добиться от Никиты? От человека, который ломает все планы и растворяет намерения самым неожиданным образом? От человека, который может застроить солнечную систему пятизвёздочными курортами и читает меня, как букварь?!

— Ты мне не ответила — ты думала, что с ним будет, когда вы разбежитесь? Зачем якорила его на свой запах?

— Хочу, чтобы он вернулся ко мне! — швырнула ему в лицо правду — скрывать и отрицать уже бессмысленно.

— Зачем? У тебя играют гормоны, а он первый твой мужчина…

— Я люблю его! — крикнула и отпихнула его руку, опасно низко спустившуюся к моим интимным складочкам. — Он тоже меня любит — я знаю это!

— Ты хоть понимаешь, что за жизнь ему устраиваешь? Ник — однолюб. — Я даже задержала дыхание — эта новость меня обрадовала. — Радуешься? — мгновенно понял индеец. — Чешет твоё женское эго: «Он всю жизнь будет любить только меня, мы проживём сто лет счастливо и умрём в один день»… — точно угадал он мои мысли. — Глупая! Никита — самый худший вариант для жизни, и не только потому что он однолюб. Или, думаешь, твой запах его удержит? Или секс с тобой такой, что он забудет о своём голоде? Ты так хороша в постели, Несси? Ещё вчера невинная, думаешь, уже способна утолить его голод? Ты серьёзно думаешь, что он никогда тебе не изменит? Будешь везде таскаться за ним, чтобы подставиться, едва его возбудит мимопроходящая девка, мозолить глаза и раздражать до чёртиков и скандалов, что он назло начнёт трахать кого попало. Ты о такой жизни мечтаешь, Несси? Ты думаешь, твои гормоны будут вечно бурлить, и ты всегда будешь ему отдаваться с жаром и желанием? Так не будет! Но ты ведь не думала об этом?! Так ты его любишь, да, девочка? Тебе плевать на него! Лишь бы привязать его к себе. Думаешь, твой клитор и отданная девственность — это «ах какая прелесть»?

Он всё-таки скользнул пальцем по сокровенному, хоть и не по самой чувствительной сердцевине, но очень близко, и я ударила его по лицу.

— Отпусти, придурок!

Он рассмеялся так весело и зло, что мне стало страшно. Я подскочила на лавке, беспрепятственно выбежала из комнаты и рванула в спальню. Джейк не пошёл за мной. Я схватила махровый халат с логотипом отеля и быстро надела его, рывками смахивая с щёк крупные слёзы. Они лились бесконечным потоком, а грудь распирали сдерживаемые рыдания. Больше всего я хотела сейчас оказаться на другом краю Земли, не видеть больше этого садиста-психолога, безжалостно препарировавшего мои мысли и душу.

Я несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, унимая сильно бившееся сердце, и подошла к двери в гостиную. Прислушалась — тихо. Подождала ещё пару минут и осторожно выглянула — Джейка не было. Халат лип к щедро намасленному телу, и я пошла смыть с себя его и ощущение чужих рук.

Дверь ванной была открыта, я замерла на пороге: Джейк методично вскрывал мои шампуни, гели, пены, кремы и масла и выливал их в раковину. Я потеряла дар речи и пришла в себя, только когда он посмотрел на меня, не прекращая вандализм. В его руках быстро опустели последние бутылочки, остальные валялись в ведре. Джейк включил воду, вымыл руки и спокойно сказал:

— Если ты думала, что я позволю тебе испортить ему и без того безрадостную жизнь, ты ошиблась. Ты мне неинтересна, а Ник мне друг. Когда захочешь что-то сделать ему — вспомни обо мне. Мойся, одевайся, я зайду через десять минут. Он ждёт нас в одном месте. По пути договорим о твоей беспросветной глупости.

Он отодвинул меня с прохода за плечи и вышел из номера. Я опустилась на пол перед ведром с пустыми упаковками и разревелась…

* * *

— Как она?

Я ждал Джейкоба в его номере. Ходил из угла в угол, сердце обливалось кровью от ревности и жалости. Я знал, что будет делать Джейкоб. Агрессивная стратегическая психокоррекция — единственный вариант избавить мою девочку от «комплекса клитора» за один раз. У нас просто не было возможности проводить с ней серию сеансов.

— Ещё не закончили. Сейчас позвонит…

Договорить он не успел — зазвонил мой айфон, на экране высветилось фото моей девочки.

— Да, моя… Вы уже закончили с Джейком?

— Нет! Он вернётся! — она рыдала в трубку и кричала, а у меня сжималось сердце и кулаки. — Скажи, чтобы он больше не приходил, пожалуйста, Никита!

— Хорошо, Несси. Он больше не придёт, только приведёт тебя ко мне… — Я сглотнул комок и отключил телефон. С трудом повернулся к Джейку. Он уже надел шорты и майку, нацепил тёмные очки и мокасины. — Я убью этого ублюдка…

Если бы не её бывший — Сэм — нам бы не пришлось подвергать Несси такой жестокой терапии. Руки чесались набить ублюдку рожу.

Друг подошёл ко мне, сжал плечо:

— Она сама справится. Дай ей право взять реванш.

И вышел из номера. А я налил третью порцию виски со льдом.

Мою девчонку ждало новое потрясение.

* * *

Стояла под душем и ревела, давая волю эмоциям. Явно провела под тугими струями не десять минут, постепенно успокаиваясь и убеждая себя, что всего лишь не хотела, чтобы Никита забыл меня. Чтобы мой запах пробуждал воспоминания обо мне. Ведь он любит, и это давало надежду, что он однажды вернётся. А второй аромат… я ведь видела, как он действует на него. Ведь в тот день он будто ожил, улыбался и был спокоен.

Когда вышла из душа, снова голая — испачканный маслом халат уже бросила в шахту прачечной — не ожидала увидеть Джейкоба в кресле в гостиной.

— Что, стучаться не учили? — спросила зло и прошла, почти не стесняясь наготы — уже плевать, лишь бы быстрее оставил меня в покое

— Ты не слышала. Не торчать же мне под дверью. — Он не опустил взгляд ниже моего лица.

Джейк уткнулся в свой телефон, так и не взглянув на меня больше. Я вошла в спальню и села на постель. Никуда идти не хотелось, но была надежда, что этот псих просто проводит меня и оставит с Никитой. Сейчас с ним тоже будет трудно находиться, но я хотя бы смогу объяснить ему всё — нужные слова, казалось, уже нашла. Вздохнула и надела юбку до пят и майку на тонких бретелях, а под них — кружевное белое бельё. Собрала мокрые волосы в хвост и вышла с биосумкой на плече.

Мы вышли из номера, спустились в холл отеля. Джейк повёл меня не к главному входу, а по широкому длинному коридору к прибрежной территории «Гудвина». Несколько бассейнов с визжащими ребятишками, шезлонги заняты туристами, но мой спутник уверенно шагал мимо, взяв меня за руку. Мы вышли на пляж с белым песком и пошли по нему в сторону небольшой бухты, скрытой за густыми зарослями пальм и поздно цветущего кустарника. Миновали небольшую облагороженную и, похоже, искусственную речушку по горбатому широкому мостику, прошли по тропе сквозь заросли брахей, гиофорб и вашингтоний[41] и оказались… на нудистском пляже.

Если бы Джейк не держал меня, я бы рванула обратно. Я и рванула, но этот псих был к этому готов.

— Пойдём, нам дальше…

Я была в диком шоке. На нас, пока мы шли куда-то в гущу голых тел, смотрели, мерещилось, все. Больше всего было мужчин всех возрастов — от молодых парней до дедушек. Но ещё больше удивлял пирсинг на самых неподходящих местах. Я не сразу поняла, что откровенно разглядываю члены с гвоздиками и даже висюльками, сверкавшими на солнце, некоторые органы походили на увядшие початки кукурузы — такие же бугристые, и это было дико и непривычно. Я смотрела на это и откровенно недоумевала — зачем?! Депиляцией заморочился мало кто, особенно женщины. Их тут и так едва ли набралось бы треть от общего числа загоравших, и они совершенно не стеснялись волос не только на лобке, но и подмышками, и на ногах — некоторые были просто плюшевые. А фигуры… Что мужчины, что женщины — далеко не все могли порадовать глаз красивыми линиями. Но никто не комплексовал: играли мячом, лежали с раздвинутыми ногами, сидели по трое-четверо-шестеро в вальяжных позах — я наедине с Никитой некоторые не сразу смогла принять.

О, флаг Америки!..

Я не заметила, как Джейк остановился, и налетела на него.

— Не хочешь привлекать к себе внимание — раздевайся, — спокойно сказал он и подал пример. — Хочешь быть незаметной в волчьей стае — становись волчицей.

Это я поняла ещё на банкете. Снять юбку и майку проблем не было, но вот кружевной комплект — последнее, что давало иллюзию уверенности и безопасности… Джейк — уже голый — сидел на своей одежде.

— Первый раз — необычные ощущения. Разденешься — внимания к тебе станет меньше. Просто повернись ко мне и снимай бельё. Меня же ты уже не стесняешься?

Его насмешливая улыбка смелости не добавила, зато всё объяснила:

— Ты специально это в номере сделал, да?

— Тебя раздеть?

— Иди к чёрту!

— Нудисты не занимаются сексом на пляже, но всё же не думаю, что ты захочешь ждать Ника одна.

— Где он?

— Найдёт нас, не переживай. Так ты снимешь бельё или так и будешь торчать смугленькая в белом центральной фигурой?

Я села на юбку и расстегнула лифчик — это было гораздо проще, чем решиться обнажить сокровенное. Скрестила ноги и подтянула коленки к груди, обхватила их и сжалась в комок — о, флаг Америки! Это просто бред! — пряча от окружающих, что трусики я так и не сняла.

Джейк улёгся на песок и прикрыл глаза от солнца рукой.

— Всё равно ты трусиха. Через четыре часа вы с Ником улетите, никто из этих людей тебя больше никогда не увидит.

— Такой умный. Тебе череп не жмёт? — Парень просто улыбнулся и оставил меня в покое. Я сидела и вглядывалась в мужчин — искала Никиту. Но его не было видно. — А Ник точно придёт?

— Он где-то здесь, — сразу отозвался Джейкоб.

— Ты как его друг и врач считаешь нормальным, что он здесь?

— А где, ты думаешь, он находит себе партнёрш? Здесь все равны, товар, что называется, лицом. Никаких пуш-апов, всё по-честному. Не все, что выпукло — 3d, знаешь ли, а Ник — парень разборчивый, сексуальный гурман. Ты вот — деликатес, если категориями кулинарии говорить, хотя он любит манную кашу.

— Ты мне это хотел сказать?

— Песочные замки, Тенесси, — парень сел, загрёб сухой песок пятернёй и пропустил его сквозь пальцы, — строения недолговечные. Что ты можешь предложить Нику? Ты сидишь среди нудистов и боишься расстаться с трусами. Ты ненадёжный причал, пришвартовываться к тебе всё равно что «Титаник» к ветке кипариса привязать. Думаешь, если Ник постоянно возбуждён, то трахаться — высшая цель его жизни? Достаточно ему вовремя отдаться — и накал проблемы снижается?

— Почему ты так разговариваешь со мной?

— Ты появилась и убила всё, чего мы достигли с ним за много лет работы просто ради своей прихоти. Он многого себя лишил, его организм вымотан, как и психика. Ты это вообще не учитывала. Однолюб, Тенесси, это не милый романтик. Это тиран и диктатор, лютый собственник. Как он тебя называет? «Моя», «маленькая», «девочка»? Думаешь, ты его любишь, он тебя любит — и это залог счастья? Чем ты можешь поддержать его? Шампуни от похоти ты вряд ли умеешь создавать. Так что ты можешь дать ему, если даже трусы снять среди таких же голых не можешь?

Каждое его слово било наотмашь. Выдуманная романтическая поездка с любимым превратилась в борьбу за себя. Оперативка в конференц-зале, банкет, теперь вот этот пляж — всё вместо приятного времяпровождения стало настоящим испытанием. Я терялась всё сильнее, а поддержки в Никите не находила. Он занимался делами, а потом возвращался в гостиницу и просто меня трахал.

И Джейк прав: я не профессионал в ароматерапии — это то, что я с удовольствием исправлю; я не светская львица — но со временем профессионализм поможет чувствовать себя увереннее. Он не просил ни о чём таком, чего бы уже не сделали окружавшие меня на пляже люди и он сам. Он лежал рядом голый и контролировал эрекцию. А я… овца в волчьей стае, и продолжала цепляться за своё руно, не желая понимать, что не трогают — своих. Пусть с куцым хвостом и пятой лапой, но нужно стать волчицей.

Нужно сделать первый шаг.

Просунула пальцы под кружевную резинку и всё же сняла трусики. Но по ощущениям — сдёрнула с себя кожу. Джейк снова откинулся на спину и прикрыл глаза рукой. А я напряжённо переводила взгляд с одного нудиста на другого и постепенно успокаивалась — на меня обращали внимание ничуть не больше, чем на остальных. Ну, может, чуточку больше, потому что женщин здесь было меньше.

Через несколько минут я устала сидеть без движения, заелозила. Мой, казалось, задремавший спутник вдруг сел и тут же встал, и его пах оказался на уровне моего лица. Я отвела взгляд, а он молча куда-то пошёл. Я вскочила и схватила его за руку:

— Ты куда? А Ник?

— Искупаться хочу. Пойдём, если одна боишься.

— Я… не могу.

— Тогда сиди.

Он вырвал руку и отвернулся, уверенно зашагав к воде. Я заметалась взглядом от него к вещам, снова посмотрела на его крепкую спину и ягодицы, увидела краем зрения, как поднимается, глядя на меня, какой-то парень, и рванулась следом за Джейкобом — оставаться одна боялась больше, чем пройти эти десять метров голой между людей. Почти догнала его у кромки воды, когда тот, кто встал, заступил мне дорогу. Я встретилась с ним взглядом, и у меня подкосились ноги.

— Сэм?!.

— Неська…

Глава 29. Тяжёлое обещание

— Ты просто не умеешь её готовить. Пообещай себе кое-что…

— Себе? Обещаю.

— Приготовь самое любимое на живом огне.

Его взгляд ожидаемо упал тяжёлым камнем мне в промежность. Я вздрогнула и еле поборола желание прикрыться руками. Бросила взгляд на Джейкоба. Он стоял ко мне лицом по колени в океане, расставив ноги чуть шире плеч и положив руки на бёдра большими пальцами вперёд, будто сунул их за шлёвки брюк. Индеец выглядел открытым и расслабленным, и я уже знала, насколько его вид обманчив, но словно откуда-то извне пришло понимание, что если Сэм позволит себе что-то лишнее, Джейкоб защитит меня, хотя вряд ли с радостью. Я вообще ему, похоже, не слишком нравилась.

Перевела взгляд на Сэма, и неожиданно с глаз будто пыль смахнули. Моргнула, думая, что это ощущение пропадёт, но нет, даже звуки стали отчётливее, а краски окружающего мира будто освежились.

Я вдруг успокоилась, будто кто накрыл разум защитным покрывалом, и посмотрела на промежность парня — его член вставал, а под моим взглядом этот неуместный здесь процесс заметно ускорился. Сэм переступил с ноги на ногу, прикрыл возбуждение рукой — ему явно было неловко, а мне… вдруг стало всё равно. Нечего было сказать бывшему, и я уже собиралась пойти к индейцу, но там, где он только что стоял, уже никого не оказалось. Поискала его глазами, но не нашла его и снова повернулась к Сэму. Холодно окинула его взглядом, и рука сама воткнулась в бок, а вес переместился на одну ногу, давая возможность второй ступнёй топнуть по песку, в потом и зарыться в него пальцами.

Я бы вся зарылась от насмешливого взгляда бывшего, но подбородок против воли сам вскинулся выше, а глаза зло и настороженно прищурились. Сознание будто раздвоилось: одна часть чуть ли не билась в истерике, а вторая закипала и требовала реванша. И эти эмоции оказались сильнее страха нового унижения. Да и защитный жест Сэма — в родном Вудлейке он вряд ли бы прикрылся рукой — обнажил его беззащитность, а явно появившееся желание, когда он посмотрел на мой клитор, придало уверенности в себе. Эти его реакции удивили.

— Хочешь меня? — насмешливо опустила выразительный взгляд на его ладонь, прикрывшую пах. — С чего бы это? — адресовала вопрос и себе тоже — с чего бы это я так разухарилась?

Улыбнулась снисходительно, вернув вопросительный взгляд на его лицо.

— Видел тебя по телеку.

— А-а-а, во-от оно что-о… — понимающе протянула и поджала губы.

— Что? — презрительно циркнул в сторону слюной Сэм.

— Тебя всегда привлекали богатенькие девочки…

— Что-о-о?! — возмущенно оскалился бывший. — Прошлась с миллиардером под ручку и решила, что сама чего-то стоишь? Ты без него всё та же курица! — он расхохотался.

А меня будто иглой прошило — он прав, я всё то же пустое место. И деньги Никиты не сделали меня достойнее, я всё та же Несси из небольшого городишки. И наш договор — ничуть не меньшее унижение. Никита выполнил всё до последнего пункта.

Эти мысли пронеслись ракетой и сбили непривычный для меня уверенный настрой. Но я взяла себя в руки, хоть лицо и застыло маской, а губы свело судорогой.

— Ты сам признал, что стою, — парировала как могла спокойно, снова выразительно, но теперь медленно скользя взглядом по поджарому телу бывшего к его члену, который уже невозможно было прикрыть рукой — он встал. На меня.

— Ты хочешь меня… — ошеломлённо прошелестела, хлопнув ресницами.

А чудо чудное никак на парня не среагировало. Разве что наоборот — клитор словно сжался, прячась и не желая возбуждать того, кто однажды высмеял и унизил прилюдно. Ярость вновь закипела, меня даже бросило в пот, а вот Сэма почему-то мелко трясло, его всего обсыпало мурашками, даже бёдра покрылись ими, а член качнулся в мою сторону.

— Я тебя всегда хотел. Дашь облизать его? Соглашайся, Неська, я вылижу тебя, как твой миллионер не сможет. Ты думать о нём забудешь, сама будешь пищать, чтобы я трахнул тебя языком, чтобы сосал тебя, пока не потеряешь сознание от удовольствия… — Он сокращал расстояние между нами — всего-то два шага — медленно, наступал, словно я уже согласилась, и теперь уже мурашки поползли по моей коже, но не от возбуждения, а от отвращения, что вот-вот он коснётся меня. Передёрнула плечами невольно, чувствуя, как поднялись на голове волосы, а по задней стороне шеи потёк пот. Как я могла влюбиться в это беспринципное чудовище?! — Пойдём со мной, Неська, я буду трахать тебя день и ночь напролёт, и тебе будет мало…

Я оттолкнула его двумя руками, потому что он подошёл уже настолько близко, что головка почти коснулась моего паха:

— Передёрни ручкой, придурок… — прошипела сквозь зубы, вся напрягаясь, готовая дать отпор, если только рискнёт прикоснуться ко мне.

Развернулась и пошла к тому месту, где раздевалась. И было плевать, что голая и на меня смотрели. Чувствовала взгляд Сэма на себе, но ни одна клетка кожи не дрогнула. Мне нравится моё тело, я люблю свой огромный клитор, а теперь, когда даже не дёрнулся на Сэма — ещё больше. Да, я особенная! Пусть захлебывается слюнями и дрочит, урод!

— Пойдём. Нечего здесь делать, терпеть не могу эти нудистские лежбища. — Джейкоб стоял и ждал меня уже в плавках.

Я вспыхнула от возмущения:

— Сам притащил меня сюда! — швырнула в лицо со злым сарказмом.

— Не благодари, — улыбнулся вдруг по-доброму, встретив мой гневный взгляд.

— Никиты здесь и не было?! — наконец, дошло до меня.

— Я, как его друг и врач, считаю, что ему здесь категорически делать нечего, — почти слово в слово повторил то, что я сказала ему чуть раньше.

Я была слишком напугана, чтобы сразу понять, что ни за что бы Джейкоб не позволил другу прийти сюда! Это как надо было бы ненавидеть его, чтобы заставить сидеть среди голых тел?! Я могла бы понять это и сама, но теперь оправдывала себя тем, что индеец давил на меня, не давал собраться с мыслями, он меня вывернул наизнанку, раздел догола во всех смыслах, обнажил самые глубинные страхи и заставил пережить самые неприятные моменты в жизни…

Хотелось орать и бить нахального индейца, и я бы его разодрала его в клочки, чтобы он хоть приблизительно почувствовал всё, что в его обществе пережила я. Но всему виной был не он!

Никита! Он провёл меня через мой личный ад. Я, остервенело натянув майку и юбку, бежала в гостиницу, рыча от ярости и обиды, слёзы застилали глаза, истерика грозила затмить разум…

* * *

— Лови свою фурию. Отхватишь на полную катушку.

— Я знаю, брат. Как прошло?

— Как надо, — в голосе Джейка слышалась улыбка. — Она молодец, Ник.

— Отлично, — я усмехнулся. — Спасибо тебе и Армату. До сих пор не пойму, как можно не увидеть, что сын много лет насилует дочь… — меня передёрнуло от отвращения к Сэму. Как Несси умудрилась влюбиться в подонка? — Так что он в итоге выбрал?

— «Game's». Сказал, уж лучше подставлять задницу клиентам в вип-кабинах за деньги, чем служить подстилкой заключённым. Ребята из клуба уже забрали его.

— Я не сомневался… — И ещё не сомневался в том, что это «заключение» куда унизительнее. Не зря я подкинул пару идей колумбийцу — владельцу клуба. — Присмотришь за ней? — грудь сдавило от предстоящего разрыва с Несси. — Она и меня, и тебя теперь ненавидит, — вздохнул.

— Она умная девочка, всё поймёт. — Я чуть заметно кивнул, но Джейк этого, конечно, не видел, зато напомнил: — Ты только не забудь — у тебя двадцать минут, пока холодный огонь[42] станет горячим.

Я отбросил телефон в сторону и разделся догола.

Пришло время жечь мосты.

Она влетела в номер ураганом и набросилась на меня, вся в слезах.

— Зачем ты это сделал?! Кто тебя просил?! Что ты за зверь такой, а?! Как ты мог?! Ты ведь знал! Знал, что я не могу видеть его! Зачем?!

Она кричала и хлёстко лупила меня по груди, оставляя отпечатки ладошек. Кожа уже горела огнём, сердце считало рёбра, а внутри все выцветало и трескалось.

Нас расщепляло. Делило пополам. Разбрасывало клочьями.

— Потому что это конец, Несси, — собственный шёпот оглушил и три сотни раз ударился о каждую кость внутри, ломая и лишая внутренней опоры.

Притянул девчонку к себе за талию, и она выгнулась, отталкиваясь от меня. Её прикосновения сотрясали душу, как удары дефибриллятора, мокрый несчастный взгляд выжигал кровь, оставляя чёрные сгустки, выпадавшие душным пеплом.

— Что? — взгляд Несси метался по моему лицу.

— Не люблю тебя, понимаешь? Я привёз тебя трахать, помнишь? Я трахал, и мне было хорошо. Но всё кончилось. Пойми это, Несси!

— Ненавижу тебя! — сквозь слёзы и сжатые зубы выплюнула она.

Больно слышать эти слова, но так будет лучше.

— Это самое правильно чувство, маленькая. Ты должна меня ненавидеть. Потому что я — козёл.

Она ударила меня по лицу… ещё… и ещё. Я крепко держал её за талию, а она била и била, и снова била. Хлестала отчаянно и безжалостно, и плакала. А я молился всем богам, чтобы била сильнее, чтобы лицо горело от ударов маленьких ладошек, а не от той муки, что испытывал. Всем сердцем, крушившим рёбра, помогая Несси меня уничтожить, я хотел, чтобы её боль стала слабее. Чтобы любовь ко мне она сублимировала в ненависть.

Маленькая моя… Я старше на четырнадцать лет… Я потасканный больной мужик. Я не нужен тебе, моя Несси. Ты не сделаешь мне больнее пощёчинами — это невозможно. Моя королева. Моя девочка. Моя самая желанная маленькая женщина. Я бы умер в твоих объятиях прямо сейчас. Я рад быть растерзанным тобой в клочки до смерти. Потому что уже растерзан тобой. Но так будет лучше для тебя, моя любимая Несси.

Она устала хлестать меня и вырываться, уткнулась лбом в плечо и тихо плакала, заливая мою грудь слезами. Они текли горячими дорожками, а казалось, что из меня вытекает жизнь. Из разорванных вен и артерий, из каждого капилляра, и всё внутри наливалось пустотой.

— Ненавижу тебя… — прошептала обессиленно.

Её голос охрип и сорвался, прошёлся по коже буграми мурашек. Я гладил Несси по волосам, не в силах надышаться их ароматом.

— Ненавидь меня сильнее, моя маленькая Несси. Ненавидь со всей силой… всей душой… — поднял её лицо ладонями и посмотрел в глаза. В них все ещё сияли золотые искорки. — Скажи ещё, как сильно ты меня… ненавидишь.

— Люблю тебя…

Дрогнули мокрые ресницы и губы, и я сорвался. Содрал с неё юбку вместе с майкой, подхватил под бёдра и усадил на консоль. На секунду зажмурился, закипая от беспорядочных поцелуев любимой девчонки.

— Несси…

Она меня искусала и зацеловала, моя распутная невинность, моя сказка и быль, моя легенда и песня, моя жизнь и смерть…

— Люблю… не могу без тебя жить, — шептала, дрожа всем телом.

Я выпил это признание с её вздохом, собрал губами и вычерпал языком. Но мне было мало.

— Я сам что-то не то. Сама моя жизнь — сплошное что-то не то.

— Ты просто не умеешь её готовить. На живом огне её вкус получается ярче и насыщеннее. Пообещай себе кое-что…

— Себе? Обещаю.

— Приготовь самое любимое на живом огне.

Протянул руку, пальцем пробил фольгу на крошечной баночке и опрокинул содержимое в ладонь — не больше чайной ложки, провёл по левой груди и животу Несси.

— Верь мне… — сказал твёрдо, глядя в заплаканные глаза, и ворвался одним ударом в тёплое лоно.

Едва коснулся заветной глубины, кожа девчонки вспыхнула голубым огнём. Несси закричала от страха, забилась в моих руках, стряхивая языки пламени, но лишь размазывала их и по мне тоже. Я держал крепко, чувствуя, как пульсирует член, сжатый сократившимися от ужаса мышцами.

— Ты ненормальный… — прошептала ошеломлённо, поняв, что её не обжигает.

— У нас меньше двадцати минут, маленькая. Потом мы сгорим по-настоящему.

— И пусть… — прошептала и прильнула ко мне всем телом.

Доверилась. Снова. В который раз. Моя сумасшедшая девчонка…

Я выскользнул и снова туго вонзился в упругую плоть, подхватив Несси на руки.

Это был наш прощальный Jive, огненный танец двух сердец, Hustle соединившихся в одну душ[43].

Я умер. Погиб. Захрипел, не в силах дышать и говорить, прижал в себе мою девочку и упал с ней на постель, разметав синий огонь по покрывалу. Накрыл собой Несси, чувствуя, как скользит шёлком по коже её ладошка, сплавляя наш разорванный кровоток, сливая нас каждым капилляром, каждой венкой и артерией. Катался с ней по одеялу, объятый пламенем, ласкал томившее в огне тело любимой, рычал яростно, сгорая в последних минутах близости, и мысленно проживал нашу жизнь от первой встречи до этого мгновения, когда вот так же горел в благодатном огне её любви, жил и знал — осталось всего несколько коротких минут…

— …ещё скажи, как ты любишь меня, маленькая… люби меня сильнее, моя Несси. Люби всей душой — мне это необходимо. Пока ты меня любишь — я жив… Скажи ещё, как сильно ты меня любишь… Пожалуйста…

И я любил её. Всем телом, каждой мыслью. Любил дыханием и взглядом. Любил каждым движением и словом. И сходил с ума от счастья и отчаяния. Я хотел быть в её мыслях, в её сердце и молитвах.

Господи! За что ты наградил меня и наказал?!

Целовал Несси, а сердце рвалось от горя, душа металась от тоски, тело болело от предчувствия пустоты и одиночества. Я догорал, тлел, осыпался пеплом.

— Люби меня, Несси… пожалуйста…

— Люблю… всегда буду любить тебя… Никита…

Мы разделили оргазм на двоих. Она кончала, а я вжимался в неё, приподняв и прижав к себе её бёдра, и изливался не тягучим потоком, а мощными выстрелами. И от этого оргазм был длиннее и ярче, будто моя девочка забрала оба и разделила ощущения поровну…

* * *

Всего сорок восемь минут от взлёта в аэропорту Хартфорда до посадки в Нью-Йорке.

Двадцать дней, семь часов, тридцать одна минута…

Новые обстоятельства не дали провести это время вместе, расстроили планы и Несси. Мы многое не успели, но пять вечеров в Майами я постарался сделать значимыми и запоминающимися, я дал ей все ключи… если она захочет получить ответы на вопросы, которых пока нет. Моя юная, но мудрая девочка почувствует, сможет понять.

Так надо. Так правильно. Так безопасно для неё.

Так больно…

Я вёл Несси из гостиницы к машине, крепко держа за руку. Сердце полыхало в стихийной огненной буре, штормило мысли. Мы шли от номера к машине, от машины к «Голубю» будто босыми ногами по раскалённым углям. Пока мы оба в шоке. Плохо будет потом. Обоим. Но Несси будет тяжелее. Бедная моя девочка… Я собственной рукой вёл её в личный ад.

Она отводила глаза, если я встречался с ней взглядом. Отворачивалась всем телом, если смотрел на неё. Свернулась в кресле, подобрав под себя ноги, и смотрела в иллюминатор. Искусала все пальчики, сгрызла все ногти. Украдкой вытирала слёзы и давила всхлипы. Невыносимо было это видеть. Но я смотрел на неё. Только на неё. Все сорок восемь минут. И вспоминал всё, добивая себя…

Лохнесси…

— Назови причину, почему ты ещё тут?

— Потому что никто не хотел меня, как ты. Достаточно веская причина?

— У меня сегодня отличный день! Отпразднуйте это, Маури.

— Я видел ваш «день», сэр. Он действительно отличный! То, что вам нужно…

— А бывает, что ты не хочешь?

— Нет. Не бывает.

Она не поверила.

— Я… не игрушка!

— Не игрушка. Ты — моя девочка.

— Ты ведь и правда хрустальная, Несс. Нельзя тебя наполнять чем попало.

— …я очень хочу, чтобы со мной ты чувствовал себя спокойно…

— Что ты знаешь о спокойствии?!

— Достаточно ясно указал мне моё место… Козёл.

— Запомни это. Я другим не буду.

— Отвезу её домой. Она меня дестабилизирует.

— Да и правильно. Хорошая девчонка, она тебе не по плечу. Вот Линда — твоя тема: пришёл, трахнул, выкинул… Просто тебя впервые торкнуло по-настоящему. А ты — трус.

— Всё что ты должен знать: она то, что тебе нужно. А мы все: ты, я и Джейк — то, что нужно ей.

Я знаю тебя. Я вижу тебя. Я чувствую тебя.

— Сэр Никита дарит мисс дом?

— Сэр Никита подарил бы мисс и Марс с разбитыми садами…

— Но мисс не желает ни сады, ни Марс. Миссис желает ваше сердце, сэр Никита.

— Я — узник, Экен.

— Просто пообещай, что выполнишь две мои просьбы.

— Всего две?

— Поверь, мало не покажется…

— Конечно, я обещаю сделать всё, что попросишь.

— …Она мой бином Ньютона. С какой стороны ни посмотри.

— Дурман она. Охрененный чистейший дурман. Но какой-то… просветлённый, что ли.

— А если я попрошу у тебя всё?

— Я отдам.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Я предъявлю счёт.

— Я оплачу.

— Она молодец, Ник. Она умная девочка, всё поймёт.

— Кто для вас девушка в синем?

***

«Голубь» мягко приземлился у своей «голубятни». Два часа на хэндлинг — и снова в полёт. Для Несси и Экена зафрактован чартер. Почти в одно время вспорхнёт стая стальных птиц и разлетится в разные стороны. Мне нужно за два часа многое успеть.

Я снова вёл Несси за руку. Будто на эшафот. Но она сильная, справится. Экен будет рядом. Я был ему безмерно благодарен за то, что он предложил моей девочке погостить у них с Блэр до её выхода в «Деметер». Те самые дни, что мы не провели вместе.

— Никита… — упёрлась Несси у выхода из аэропорта, — я не поеду в тот дом.

Взгляд исподлобья едва тронул моё лицо и тут же упал под ноги. Она осторожно вытянула ладошку из моей руки, а показалось, что выдернула позвоночник.

— Несси… — я обернулся к её небольшому багажу, который грузили в машину.

— Я возьму только свой кофр, — взглянула и снова потупилась она. — Помнишь, ты обещал мне выполнить две просьбы?

— Конечно, маленькая… — застыл в ожидании просьбы.

— Возьми шампунь и остальное… пожалуйста, — всё-таки подняла глаза и встретилась со мной взглядом. — Я, конечно, не Триша и не Мэг, и вряд ли что-то изменится…

— Я и не думал отказываться, Несс… — провёл по её щеке и увидел, как покрылась пупырышками её кожа. — А второе?

— Не приходи в тот дом… в Гринвич-Виллидж. Не ищи меня там.

Я сглотнул ком. Её слова падали каплями серной кислоты на открытую рану, развезшуюся на месте подранной души. Сердце будто остановилось.

— Не приду.

Тяжёлое обещание.

А я хотел прийти. Потом, когда будет можно…

Повернулся уйти, и сделал пару шагов, словно выдираясь из её жизни наживую, выдирая наживую из себя её. Это всё выше моих сил.

Может быть, передумать? Может быть, я впервые ошибся? Может быть…

— Несси… — решительно повернулся.

Она стояла и смотрела на меня так, что сжалось в пулю сердце, прострелило ею навылет, выдирая души клок, словно разрывной.

Она отрицательно замотала головой и одними лишь губами прошептала: «Уходи…»

Отвернулась и сама пошла прочь.

* * *

Я взяла такси и поехала в бар к Стейре, не сразу вспомнив, что её уволили. Звонить ей не хотелось, и решила завернула такси в «Olive Tree». Наоми уже сообщила управляющему о передаче мне ресторана, и я решила свободное до возвращения в Корал Гейблс время провести там. Не знала, что буду делать, но в этом городе мне больше некуда пойти. Как-то быстро вся моя жизнь замкнулась на Никите. Всё, что было «до» и вне него, существовать перестало. Я растворилась в этом мужчине и теперь не знала, куда себя день и чем занять.

Келли, которую Никита поставил администратором, снова работала официанткой. Но я доверяла его решению и первое, что сделала, поговорила с управляющим о кадровых перестановках. Пока я больше ничего сделать не могла, поэтому просто сидела и тупила над документами, пытаясь сгрести себя в кучу. Я будто онемела, даже не сразу поняла, что поговорила с управляющим спокойно, выдвинув требование естественно, будто делала это всегда. Всё стало просто и неважно, потому что я лишилась единственного, что имело для меня настоящую ценность.

Чашка с кофе так и осталась стоять на столе, когда я вызвала такси, чтобы вернуться в аэропорт. Экен и Никита уже были там, ждали меня у стойки администратора. Вместе мы прошли в зону вылета.

— Несси… — прижал меня к себе уже не мой мужчина и прильнул губами ко лбу. — Всё будет хорошо, ты же теперь знаешь — не каждый огонь обжигает…

Я подняла на него взгляд и тут же опустила — глаза налились слезами, всхлипнула и смахнула их пальцами. Никита поцеловал меня в губы коротким рваным поцелуем, подхватил небольшую спортивную сумку и быстро вышел из зоны посадки. Я подошла к огромному толстому стеклу и упёрлась в него лбом, провожая любимого взглядом.

«Голубь» ждал его с опущенным трапом, возле которого стояла Шантель. Никита взбежал по ступенькам, следом так же быстро поднялась стюардесса. У багажного отсека ещё возились, что-то грузили, хотя трап уже поднялся. Спустя несколько коротких минут багажный люк закрылся, машина уехала, и сизокрылый самолёт покатился на взлётную полосу.

Я плакала, чувствуя на плече руку Экена. Наш вылет через пятнадцать минут после ещё одного лайнера — огромный белоснежный самолёт с российским триколором принимал в свою утробу пассажиров. Я лишь мельком посмотрела на громадину и вернула взгляд к «Голубю».

Он уже бодро понёсся по полосе… оторвался от земли и сложил шасси… Я всхлипнула и почти отвела взгляд, когда что-то грохнуло, задребезжали стёкла и…

…«Голубь» полыхнул ослепительно оранжевой звездой и выпал на землю стальными метеоритами…

Эпилог

Самые плохие дни — это самые лучшие дни

— Армат, всё это не помешает мне общаться с Несси?

— Нельзя, сэр. Ни у кого, а у неё тем более, не должно остаться сомнений, что вы погибли. Сам по себе Дарнелл Фостер — шакал. Против вас играет кто-то другой. За мисс Тенесси могут наблюдать. Она станет неинтересна и будет в безопасности, только если вы не акцентируете на ней внимание. Вы и так на пресс-конференции сказали о ней слишком много…

— Ты не представляешь, чего хочешь от меня… — покачал я головой и схватился за неё, запустив пальцы в волосы.

«Механик» лишал меня возможности любого контакта с моей девочкой, даже одностороннего…

* * *

Никита…

Рассветы без солнца. Ночи без звёзд. Цветы без запахов. Я без тебя.

Без чувств. Ни боли. Ни тоски. Ни желаний.

Меня нет. Не может быть в мире, где нет тебя.

Горящие перья прекрасного «Голубя» пеплом осели на сердце. Мой Никита. Я сгорела с тобой в огне. Ты ошибся. Он не обжёг — он сжёг меня дотла.

Время застыло. Я — центр калейдоскопа с острыми осколками воспоминаний. Каждое режет артерии, полосует душу.

«Несси…»

Твой голос… такой родной, любимый. Он больно тянет куда-то, будто дёргает нерв или бьёт током. Но тебя нет. Твой зов лишь в моей памяти… Ты и есть моя память. Я сама — только память…

«Несси…»

Больно шевельнулось тяжёлой глыбой в выжженной пустоте души, сорвало многогранность безразличия, раскрошило острые углы, медленно повернулось на тихий голос. Он звучит с нечеловеческой болью, откуда-то издалека. Зовёт меня, страдает и кровоточит…

Мой Никита. Тебе очень плохо… Я чувствую это…

«Несси…»

Шаг к тебе… очень больно… невыносимо тяжело… и страшно… Страшно вдруг ошибиться и вернуться в мир, где тебя нет…

«Несси…»

Очень тихо… Светло. Непривычно.

— Моя королева…

* * *

США, Нью-Йорк

Несколько месяцев спустя

Бывают дни, когда всё не так. Когда просыпаешься за час до звонка будильника в выходной. Или когда на плиту убегает последний кофе и обжигает руку. Когда намылишь голову, а воду выключают на весь день, и ты опаздываешь на судьбоносную встречу. Когда брюки становятся тесны, а бумажник вместе с ключами от дома и последней сотней долларов вытаскивают из кармана. Когда никто не берёт трубку или некому позвонить.

Это хорошие дни. Когда хуже некуда, всегда происходит поворот к «лучше и быть не может». Это как самолёт выруливает на взлётную полосу, чтобы покорить высоту, так и госпожа Жизнь скидывает балласт ненужных людей, отменяет уже бесполезные встречи и обнуляет грехи. В такие дни нужно просто заказать «стюардессе» шампанское, откинуть спинку кресла, взять в руки книгу, прочитать которую не находилось времени, или включить фильм, который давно хотелось посмотреть.

Самые плохие дни — это самые лучшие дни.

Бывают дни, когда всего понемножку. Когда чай в меру горяч и сладок, но на автобус опоздал всего на минуту. Когда потерял ключи от машины, и потому не попал в аварию. Когда опоздал на работу, а начальник задержался. Когда сгорел дом, но выиграл в лотерею миллион. Когда укусила собака, и влюбился в медсестру, которая поставила укол от бешенства.

Это обычные дни. Где-то на середине взлёта. И если хорошего больше, значит, самолёт всё ещё набирает высоту. Это дни восхождения на Олимп в храм госпожи Фортуны.

Бывают дни, когда всё получается. Автобус распахивает двери прямо перед тобой. Деловые встречи и подписанные контракты засыпают возможностями, как взбесившийся банкомат купюрами. Когда все собаки в намордниках, начальники в отпусках, а любимые рядом. Когда все берут трубку и рады тебя видеть, слышать и дать взаймы, хотя тебе не надо. Когда даже погода подчиняется твоим желаниям.

Это плохие дни. Это — дно. Это то самое «лучше и быть не может». Это — вершина Олимпа. Туда можно забраться, но невозможно удержаться — у богов нет любимчиков.

И тогда начинается обратный путь к «хуже некуда». Это пришла пора затишья. Это дни для сохранения достигнутого. В такие дни каждый рывок — как выстрел в заснеженных горах. Хватит одного, чтобы накрыло лавиной, смело, смешало с грязью и погребло под слоем проблем из-за не вовремя принятых в панике решений.

Это дни тишины. Дни, когда спускаться надо осторожно, когда каждый вбитый крюк — гарантия безопасного спуска на комфортную для дыхания точку.

Всё движется по кругу и синусоиде, выписывая спираль жизни.

Мой самолёт выруливает на новую взлётную полосу. Прошло моё время собирать камни. Пришло время вернуть их на место. Я погладил одноглазый тотем и откинулся в кресле.

История должна закончиться там, где она началась.

Примечания

[1]

Сатириазис — патологическое повышение полового влечения у мужчин в виде постоянного чувства полового голода и безудержного стремления к половым сношениям, готовность к сексуальным реакциям под влиянием даже незначительных (хотя и адекватных) внешних раздражителей. Жизнь такого мужчины постепенно превращается в ад, а секс является самой главной целью в жизни. Часто состояние, которое испытывает человек при сатириазисе, сравнивают с ломкой у наркомана. Наркоману, чтобы справиться с ломкой, нужно вколоть себе очередную дозу, а человеку, который болен сатириазисом, нужно всего лишь с кем-нибудь заняться сексом. И совсем неважно, с кем и где. Сатириазис у мужчин наряду с нимфоманией у женщин является одной из форм гиперсексуальности. Для страдающих сатириазисом характерна частая смена сексуальных партнёров и отсутствие длительных сексуальных связей. Привязанность мужчины к своей «проблеме», приводит к психологическим отклонениям, таким как замкнутость, неконтролируемая агрессия, бисексуальность, фетишизм и т. д.

[2]

Боро (англ. Borough) — единица административного деления города Нью-Йорк. Боро Нью-Йорка: 1. Манхэттен, 2. Бруклин, 3. Куинс, 4. Бронкс, 5. Статен-Айленд/

[3]

Аутлет (Outlet) — На прилавках аутлетов можно найти не только одежду, замеченную недавно в бутике, но и коллекции, не поступившие в магазин. В чем его отличие от дисконта и стока? Дисконт — это магазин нераспроданных посредниками коллекций прежних сезонов одного бренда, сток — невыкупленная посредниками у производителя коллекция, а аутлеты могут быть мультибрендовыми магазинами с демократичными ценами, куда привозят вещи с дисконтов и стоков.

[4]

Abercrombie & Fitch (Аберкромби и Фитч) — культовая американская торговая марка знакома даже людям крайне далёким от мира моды. Бренд уже отпраздновал столетний юбилей. Одежда этой марки яркая, вызывающая, дерзкая, молодёжная, преобладает стиль casual — повседневный, свободный, лёгкий, универсальный, подходящий для мужчин, женщин, детей и подростков.

[5]

Пентхаус — многокомнатная двухэтажная квартира на верхних этажах дома, выходящая на плоскую крышу. Вход в пентхаус отдельный — обычно это собственный лифт. Почти в каждом пентхаусе есть небольшой зимний сад, часто бассейн, смотровая площадка.

[6]

Скайлайн (ударение на обе «а») — линия города; урбанистическая панорама или вид на город со стороны. Вид на город сверху не является скайлайном. Основу скайлайна составляют доминирующие небоскрёбы.

[7]

Э́двард Мунк (д.р.12 декабря 1863) — норвежский живописец, график, один из первых представителей экспрессионизма.

[8]

MIT (Massachusetts Institute of Technology) — Массачусетский технологический институт, мировой лидер в области точных наук и технологий. Университет и исследовательский центр, расположенный в Кембридже, штат Массачусетс, США. Также известен как Массачусетский институт технологий и Массачусетский технологический университет. MIT подарил миру 80 Нобелевских лауреатов, а также множество выдающихся учёных и инженеров.

[9]

FRO-YO — это замороженный йогурт (frozen yogurt), настоящий американский тренд. Продаётся не только в кофейнях и ресторанах, но и на улице буквально на каждом шагу. Главный ингредиент — натуральный йогурт, приготовленный на основе молока с добавлением фруктового пюре или сахара.

[10]

Пушер — уличный торговец наркотиками.

[11]

Слэклайн — экстремальный вид спорта, в котором канат не натянут, а свободно закреплён и значительно отклоняется от прямой линии не только вниз под действием силы тяжести, но и в обе стороны из-за движений канатоходца.

[12]

Международная космическая станция — самая дорогая вещь, когда-либо созданная человечеством.

[13]

Африканский бриллиантовый каракс.

[14]

Ирина Самарина-Лабиринт.

[15]

Боз-ар — эклектический стиль архитектуры, продолживший традиции итальянского ренессанса и французского барокко. Для архитектуры стиля боз-ар характерна строгая симметрия, иерархия «благородных» (входы, лестницы) и утилитарных пространств, эклектическое использование элементов из французской и итальянской архитектуры.

[16]

Карта «Центурион» — самая дорогая пластиковая карта, выпускаемая компаний American Express. Держатели карт «Центурион» обладают рядом привилегий. При оформлении карты её владелец автоматически получает статус платинового клиента компании US Airways и доступ к любым залам ожидания в аэропортах, в том числе к залам «Центурион». Кроме того, им становятся доступны особые условия проживания в отелях-партнёрах программы Fine Hotels and Resorts. Главным преимуществом подобной карты пользователи Quora считают круглосуточное обслуживание. По слухам, American Express может организовать для владельца Black Card бронь столика в любом ресторане, билета на любой авиарейс, места в гостинице — когда бы ни пожелал держатель.

[17]

Автор слов «Взорви меня» Михаил Шитов

[18]

Ирина Самарина-Лабиринт.

[19]

«Чёрный алмаз» от Sony Ericsson создавал дизайнер Джарен Гох. Модель с технологией органических светодиодов отличается фактически неразрушимым корпусом, экраном и начинкой от Sony. Она украшена двумя бриллиантами — один на кнопках навигации, другой сзади. Цена телефона — 300 тысяч долларов.

[20]

Конфуций.

[21]

А.А.Фет «Я приду к тебе с приветом», 1843.

[22]

Ацтеки верили, что за игривое и дурашливое состояние при опьянении отвечает отдельный бог — Макуиточтли. Вселившись в человека, этот дух заставлял его совершать глупости и хулиганить. По всей вероятности, ацтеки — единственная нация, у которой был отдельный покровитель пьяных шалостей.

[23]

Ниферы — это люди, которые любят свободу, новые ощущения, и вообще любят жизнь. У ниферов свой стиль в одежде. Это широкие пошарканные джинсы, скейтерские кроссовки с широкими разноцветными шнурками, свободные футболки разных цветов. У парней-ниферов можно часто увидеть проколотые уши, длинные распущенные волосы, которые иногда бывают окрашены. У девушек-ниферов часто встречается пирсинг и множество серёжек на ушах.

[24]

Самбо — ребёнок мулатки и индейца. Мулат — ребёнок негритянки и европейца (соотношение крови ½).

[25]

1 стоун = 6,350 кг.

[26]

Малока — большое общинное жилище индейцев Амазонки.

[27]

Лэнгли наиболее известен тем, что здесь находится штаб-квартира Центрального разведывательного управления США, также известная как Разведывательный центр имени Джорджа Буша. Часто слово «Лэнгли» употребляют как синоним ЦРУ.

[28]

Криптос — скульптура с зашифрованным текстом. Работа американского художника Джеймса Санборна, расположенная перед центральным офисом ЦРУ в Лэнгли, штат Виргиния. Начиная с момента открытия скульптуры, 3 ноября 1990 года, вокруг неё постоянно ходят дискуссии о разгадке зашифрованного сообщения. Несмотря на то, что с момента установки прошло уже 28 лет, текст послания всё ещё далёк от расшифровки.

[29]

«Беппи» — это удобная альтернатива обычным тампонам, разработанная медиками для привычной активности в «эти дни».

[30]

Весь процесс подготовки самолёта к очередному вылету — это строго регламентированная последовательность операций, объединённая под единым термином — «Ground Handling». Хэндлинг.

[31]

Smell-O-Vision — специальная система в нескольких американских кинотеатрах для сопровождения происходящего на экране запахами.

[32]

Ольфактроник — учёный, изучающий влияние запахов на мозг.

[33]

Синерги́я — усиливающий эффект взаимодействия факторов…

[34]

Во́мероназа́льный о́рган (ВНО, вомер) — отдельный рецепторный орган, связан напрямую с зонами гипоталамуса, участвующими в регуляции сексуальное поведение и выработки сексуальных гормонов.

[35]

Brunch — поздний завтрак, когда по времени он может перерасти в обед.

[36]

«Lheraud Cognac Eau-De-Vie» — благородный белый коньяк, выпускаемый семейным коньячным домом Леро. Название можно перевести как «живая вода».

[37]

Томас Уолш — знаменитый нью-йоркский гангстер.

[38]

Паблисити — популяризация, пропаганда, продвижение товара или бренда на рынок. В данном случае герой подразумевает под брендом героиню.

[39]

Селебрити — американский историк и культуролог Дэниел Бурстин писал: «Селебрити — это люди, знаменитые тем, что они знамениты… Ходячие псевдособытия». Человек-селебрити, как правило имеет отношение к так называемым «сливкам общества», весьма богаты и отличаются эпатажем, скандальностью и необычностью поведения, зачастую они талантливые политические деятели, актёры и актрисы кино, эстрады, театра, литераторы, но случается, что они являются частью «золотой молодёжи» и время от времени о них сообщают в СМИ в связи с очередным участием в скандале.

[40]

Главный герой отсылается к циклу книг «Всадники Перна» Энн Маккефри.

[41]

Разновидности пальм.

[42]

Холодный огонь (также «холодное пламя», «низкотемпературное пламя») — одна из низкотемпературных разновидностей пламени в химии. Используется также в фейерверках и для создания различных спецэффектов.

[43]

Jive, Street jazz и Hustle — танцы.

Content

Ульяна Громова
Дело всей жизни. Книга первая

Пролог Таблетка от похоти, лекарство от боли, средство от безысходности…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Предмет договора

Глава 1. Сатиры не ведают платонической любви, они сразу переходят к сексу

Глава 2. Толстый и твёрдый

Глава 3. Дайкири с малиной и перцем

Глава 4. Хрусталь в огнях Лонг-Айленда и Манхеттена

Глава 5. Ночью легче продаются души дьяволу

Глава 6. Разве это трудно и страшно — трахаться с удовольствием?

Глава 7. Жара… влажность… все дела…

Глава 8. Недотраханные люди

Глава 9. Небеса обетованные, или Золотая миля

Глава 10. В теле нет лишних сантиметров

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Души прекрасные порывы

Глава 11. Кайфовый момент

Глава 12. «Кусай, девочка, загрызи меня, порви…»

Глава 13. Ничего невозможного нет

Глава 14. Я знаю тебя. Я вижу тебя. Я чувствую тебя

Глава 15. Всё дело — в голове

Глава 16. Больше знаешь — крепче мстишь

Глава 17. Бикфордов шнур горит

Глава 18. Я могла бы расшатать Йеллоустон

Глава 19. Слепок запаха

Глава 20. Во всём виноват Макуиточтли

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Не каждый огонь обжигает

Глава 21. От счастья до депрессии — одна мысль

Глава 22. Секс — это искусство

Глава 23. Самолёты взлетают и против ветра

Глава 24. Перед смертью не надышишься

Глава 25. Бери выше!

Глава 26. Займите очередь, сэр!

Глава 27. История сообщающихся сосудов

Глава 28. Разденешься — внимания к тебе станет меньше

Глава 29. Тяжёлое обещание

Эпилог Самые плохие дни — это самые лучшие дни

Примечания