Громова Ульяна

Дело всей жизни. Книга вторая

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Символ пустоты, наполненной до краёв

— У индейцев майя ноль — символ пустоты, наполненной до краёв… — Я скривился — и тут майя. Просто рок какой-то. — У меня пара ответов завалялись. Вопросы к ним подобрать не могу… — подтолкнул к конструктиву собеседник.

— Как пустота может быть наполнена? — хотелось разобраться в себе, и кого как не свой внутренний голос об этом спрашивать?

— Кувшин лепят из глины, но используют его пустоту; пробивают двери и окна, и только их пустота даёт свет и выход. — Манускрипты майя я бы расшифровал быстрее. — Ты изучаешь мозг, но продолжаешь сомневаться в тонких материях. В этом твой диссонанс, — добавил собеседник.

Глава 1. Я сам всё это сделал с нами

Язык — проклятие человеческое.

Он от мозга отвязан, разве вы не замечали?

Думаем — одно, а говорим — другое, разве не так?

Ложь во благо и во спасение, ложь из милосердия,

из жалости, из любви, от мести — люди постоянно лгут себе и другим.

США, Нью-Йорк

Никита…

Рассветы без солнца. Ночи без звёзд. Цветы без запахов. Я без тебя.

Без чувств. Ни боли. Ни тоски. Ни желаний.

Меня нет. Не может быть в мире, где нет тебя.

Мой Никита.

Горящие перья прекрасного «Голубя» осели пеплом. Ты ошибся. Он не обжёг — он сжёг меня дотла. Я сгорела с тобой в огне. Мы вместе осыпались пеплом.

Время застыло. Я застыла.

Никита…

***

Россия, Москва

Сжимал в трясущейся руке «Black Diamond» и едва удерживал разум в голове, а себя — в кресле самолёта. Меня трясло, как голого в Антарктиде, но не от холода. Я всеми фибрами души чувствовал, что с Несси творится что-то неладное. Мысленно звал свою девочку, не понимая, сам цепляюсь за неё, утопая в боли от разрыва с ней, или её не отпускаю куда-то, откуда не возвращаются. Сердце билось везде — от кончиков пальцев до вставших дыбом волос. Казалось, я и есть сердце, и бьюсь один за неё и за себя, и не биться не имею права. Страшно подумать, что случится, если успокоюсь, если меня перестанет трясти, если перестану задыхаться. Я жил сейчас за двоих — за себя и мою Несси.

Смотрел на дрожавшую руку и молился и Богу, и Кришне, и Аллаху, и Вэкэн Танке и дьяволу во всех его обличиях, лишь бы меня знобило, колотило и выворачивало наизнанку и дальше. Не понимал, что происходит, но точно знал — моя девчонка за гранью, и я — единственный, кто её удержит. И тянулся к ней всем своим существом, чувствуя, что глаза налиты слезами.

Рыкнул на подошедшую узнать, всё ли со мной хорошо, стюардессу — безумно испугался, до сжавшегося в спазме живота, что потеряю это невозможное по всем законам физики ощущение связи с моей любимой девочкой. Во рту высохло, сознание мутилось, желудок сжался в горошину, а кровь… вместо неё текла боль в чистом виде, питала каждый атом и била в виски кувалдой.

«Несси… Несси… Несси…» — шептал без устали во внутреннее пространство, в эфир, цеплял зов к магнитной решётке Земли и пускал воздушным змеем в космос, в ноосферу, в виртуальную реальность…

«Несси… Несси… Несси…»

Бесновался в глухой, никому не видимой истерике, и неотвратимо осознавал — меня без Несси нет. Если с ней что-нибудь случится, если оборвётся эта нить, я просто открою дверь самолёта и шагну в бездну.

«Несси… Несси… Несси…»

Она — мой грааль. Мой дурман. Звал и не чувствовал ответа, кричал в страшную пустоту, блуждал в ней слепо и глухо, прислушиваясь к ощущениям — я и сам был пуст, исчерпан до дна.

Моя девочка не отвечала, ментальное море застыло, не давая даже мелкой ряби надежды. Мой бином будто перестал существовать. И это ввергало в липкий ужас…

Девять часов между небом и землёй тянулись дольше всей моей жизни. Лишь оторвавшись от земли и проводив взглядом останки горящего «Голубя», я понял, какую совершил ошибку. Роковую, дикую, бесчеловечную. Бил себя кулаком по колену и порывался развернуть российский лайнер, приземлить его и броситься к моей девчонке.

Плавильный котёл в душе выплёскивал огненную кислоту смешавшихся противоречивых чувств, чадил, забивая чакры, и ошпаривал мысли едким туманом. Не оставлял меня, и когда я уже слонялся по аэропорту Шереметьево, натыкаясь на людей, их чемоданы и какие-то предметы.

Я знал, что будет тяжело и больно, но что вот так…

В три часа ночи идти никуда не хотелось, хотя «Центурион» обеспечил бы мне президентский номер в лучшей гостинице. Просто всё это сейчас не имело никакого значения: плевать на комфорт и всё вокруг, на все свои возможности. Я завис в безвоздушном пространстве, и единственное, что делало меня живым — этот мой личный ад. Я был уверен: чем больнее мне, тем легче моей любимой девочке, моей королеве. Её образ прошивал душу золотистыми искрами ясного взгляда, я чувствовал вкус её губ и ладошку на плече, вдыхал её воображаемый аромат и трясся от сводившего с ума желания прижать её к себе и больше не отпускать.

Но всё что сделано — имеет цель. И я обязан пройти весь путь до конца. Иначе дело всей моей жизни развеется прахом. Я не индивид. Я симбиот себя самого с теми, кто из года в год тянул меня из похоти, симбиот с особой связью, сцепившей меня и Несси. Теперь я знал наверняка — она и есть то, ради чего я всё это делал, как бы дико, жестоко и бесчеловечно это ни получалось. Она — мой тотем. Тот человечек, ради которого я укрощу в себе чёрного ягуара и…

…больше никогда не сорвусь.

И моему мозгу придётся подчиниться.

Никогда раньше собственная жизнь не казалась мне бесценной. Когда она принадлежала только мне, я ею не дорожил, но теперь я сшит с моей любимой девочкой, теперь кровоток один на двоих. Сердца — как сиамские близнецы, души — как две половинки целого. Я больше не распоряжаюсь собой, мои решения теперь напополам, мои желания теперь наполовину. Но Несси не дополняет, её просто нет. Чужая боль не болит, чужие желания не волнуют… пока эта боль и желания не становятся твоими.

Я боялся признаться себе, что боль для неё оказалась слишком невыносимой, её душа не вместила, разлетелась осколками.

…Ты ведь и правда хрустальная, Несс…

И это я разбил её. Эгоист, поджавший хвост, испугавшийся боли, которая придёт когда-то. Впервые в жизни я получил шанс быть счастливым и любимым, и я отказался от него. Я не лидер. Я устал. Смертельно устал бороться. Но это не оправдывает того, что я трус.

Трус. Я даже лишить себя этой усталости не смог. Пустить пулю в висок и шагнуть с небоскрёба не сумел — внутренний голос находил причины этого не делать, порой глупые, но от этого и самые убедительные. Я цеплялся за «сначала надо на отца переписать бизнес и собственность», «ещё не доделан проект, а вдруг вот он…», «надо помыться, чтобы потом не мучились с моей бездыханной тушей…» — идиотские причины не покончить со всем немедленно. Внутренний голос тихим шёпотом перекрывал крики отчаяния. И даже попытка «шёлковой» смерти по иронии госпожи Судьбы тоже провалилась с треском трусов. Теперь я с отвращением вспоминал, как вызвал пару десятков проституток из самых завалящих борделей и трахал их без презерватива, глотая таблетки для потенции с одной лишь целью — заразиться СПИДом и сдохнуть. Никто в мире с такой надеждой, как я, не ждал, когда эта зараза прицепится. Не прицепилась.

А вот сейчас я почувствовал, что не могу сдохнуть. Лишился этого права. Вместо него появился страх. И больше всего — за мою Несси.

Проще всего купить обратный билет и упасть ей в ноги. Но…

— Армат, всё это не помешает мне общаться с Несси?

— Нельзя, сэр. Ни у кого, а у неё тем более, не должно остаться сомнений, что вы погибли. Сам по себе Дарнелл Фостер — шакал. Против вас наверняка играет кто-то другой. За мисс Тенесси могут наблюдать. Она станет неинтересна и будет в безопасности, только если вы не акцентируете на ней внимание. Вы и так на пресс-конференции сказали о ней слишком много…

— Ты не представляешь, чего хочешь от меня… — покачал я головой и схватился за неё, запустив пальцы в волосы.

«Механик» лишал меня возможности любого контакта с моей девочкой, даже одностороннего.

Утро встретил вместе с дождём. Стоял у входа и смотрел в небо, не чувствуя под ногами землю. Между небом и землёй. Между похотью и любовью. Между желанием быть с Несси и уберечь её от своего общества. Эгоизм скулил о праве на пусть недолгую, но счастливую жизнь с любимой девушкой, но я ведь сам поборол минутную слабость.

Она снова оказалась сильнее, смогла прогнать меня и уйти сама.

Мой внутренний голос говорил…

Чёрт. Быстрым шагом вернулся в здание аэропорта и купил сим-карту. Легко запоминавшийся номер — 8 919 999 0000 — обнулил сомнения.

— Утра, внутренний голос, — хмуро бросил в динамик.

— Четыре ноля? Символично, — ответил Максим.

— В чём смысл? — не понял.

Для меня ноль — это я сейчас. Полное ничто и никто. Пустая оболочка с фаршем незримых и невесомых, но уничтожающих меня проблем. Человек без друзей, дома и понимания, что делать дальше, как жить, и — главное и самое важное — как не отпустить агонию.

— У индейцев майя ноль — символ пустоты, наполненной до краёв… — Я скривился — и тут майя. Просто рок какой-то. — У меня пара ответов завалялись. Вопросы к ним подобрать не могу… — подтолкнул к конструктиву собеседник.

— Как пустота может быть наполнена? — хотелось разобраться в себе, и кого как не свой внутренний голос об этом спрашивать?

— Кувшин лепят из глины, но используют его пустоту; пробивают двери и окна, и только их пустота даёт свет и выход. — Манускрипты майя я бы расшифровал быстрее. — Ты изучаешь мозг, но продолжаешь сомневаться в тонких материях. В этом твой диссонанс, — добавил собеседник.

Дверь в пустоту надо было прорубать, а я бился о стены снаружи, но чтобы найти мою Несси, нужно оказаться внутри. Русский друг Джейка даже не представлял, как он прав.

Я просто нажал иконку отбоя вызова и кивнул первому попавшемуся таксисту.

***

Через час уже смотрел апартаменты в Башне «Око» Московского делового центра. Двухуровневая квартира, отделанная в индустриальном стиле металлом, стеклом и натуральным камнем тёмных сортов меня более чем удовлетворяла: не надо заморачиваться дизайном и покупкой мебели, а «Мерседес», место на парковке, клининг и карта доступа в спортивные залы и спа-салоны исключали даже мелкие неудобства. Вполне мужской характер интерьера и совершенное — разумеется, не такое, как эксклюзивная «Аня» — интеллектуальное наполнение меня устроили, а вид из окна с семьдесят шестого этажа заставил почувствовать себя Кинг Конгом на вершине башни Всемирного Торгового Центра. Странно, но в своём пентхаусе я себя гигантским чудищем, покорённым нежной красавицей, не ощущал. А здесь я чужак, и потому искал прибежища в привычных каменных джунглях — в русской пародии на Манхеттен.

Выставив коменданта башни с подписанным договором аренды, прошёл в ванную и увидел презентованный кондоминиумом серый банный халат и набор полотенец. Аккуратно выставил на полку перед зеркалом подарок Несси — большую стеклянную бутылку с жемчужно-серым содержимым — концентрированным шампунем.

Гель для душа, крем после бритья, ароматизатор для волос и тела, жидкое и простое мыло и туалетная вода — грифельно-серые флаконы — поставил рядом. Задумчиво разглядывая сделанные Несси подписи, трогал пальцем неровные выпуклые буквы не дыша — ком закрыл горло плотным клапаном. Моя девочка, будущая королева парф-индустрии, сделала для меня то, на что искреннее возлагала куда большие надежды, чем оно могло осуществить. Я прекрасно знал состав каждого средства, знал, как оно должно работать, но чтобы контролировать похоть, одних ароматов мало.

Мозг нельзя обмануть, он — венец человеческой эволюции, с ним нельзя договориться.

Скинул с себя одежду прямо на пол, встал в душевую кабину и включил воду, ничуть не заботясь о её температуре: горячая не сделала бы хуже, а холодная всё равно бы вскипела на распалённом внутренней агонией теле.

Ударил по дозатору, и он, выпустив воздух со всхлипами, похожими на рваные вздохи Несси в оргазме, выдал цинково-перламутровую кляксу шампуня.

Когда просил домоправителя показать «что-нибудь серое», выбирал квартиру под цвет шампуня от похоти, как какая-нибудь гламурная дура выбирает авто под цвет сумочки или помады.

Поставил ладонь боком, бездумно глядя, как стекает к запястью и дальше по руке к локтю густая капля… совсем как по бедру моей девочки стекала моя сперма. Член дёрнулся, болезненно быстро налившись похотью. Я зашипел от досады:

— Что ж ты, тварь безмозглая, встаёшь всё время, а?! Когда ты уже сдохнешь, сука-а-а?!

Рёв вырвался из горла неожиданно, будто прорубил глотку, сдерживавшую до сих пор вопль отчаяния. Я сполз по мокрой стеклянной стене и задохнулся в рыданиях и крике. Орал, как сумасшедший, лупил мраморную стену костяшками в кровь и не мог остановиться. Бился в пустоту к Несси, метался в безумной лихорадке в кабине, как зверь в клетке, выл в припадках бессилия. Я ненавидел себя за «я не люблю тебя, Несси», за «я привёз тебя трахать», ненавидел за слёзы и отчаяние в её глазах, за страх и встречу с Сэмом, ненавидел за «побежишь на аборт как миленькая», за унижение нелепым договором… За то, что она видела бесславный конец «Голубя» и считала меня мёртвым.

Я сам всё это сделал с нами.

Вода смывала тёкшую из ран кровь, смотрел на неё в тупом онемении и мечтал вот так слиться в канализацию, где внутреннее состояние уравновесилось бы с внешним наполнением окружающего мира. Я вывалился из кабины на пол ванной, едва волоча себя к штанам, достал телефон и включил видео, снятое в Майами. Лёг, положив голову на холодный окровавленный мрамор, нажал кнопку повтора, смотрел на мою красивую девочку в синем платье, мою королеву, и тихо обливался слезами, не обращая внимания на нараставшую в голове боль.

— Несси… моя Несси… прости… люблю тебя, моя девочка… прости… Несси…

Шептал и слушал любимый голос, пока горячая вспышка, как удар иглой в мозг, не выбила телефон из пальцев.

***

— Ник, ты куда меня привёл? — шёпотом спросила Несси, крепко держась за мою руку.

— Космический центр NASA имени Джона Кеннеди, — широко улыбнулся, отвечая на вопрос, не требовавший ответа. — Здесь проводят уникальные эксперименты и тренируют космонавтов.

Мы вошли через служебный вход, начальник охраны лично встретил нас и проводил туда, где никогда не бывать ни одному туристу — в подземную лабораторию, в которой совместно с моим исследовательским институтом проводится изучение воздействия на мозг абсолютной тишины и темноты. Это один из важных научных экспериментов, которые стали возможны благодаря конгрессмену Герману Соломату. Он вообще никогда не отказывал в помощи, если она касалась моих исследований мозга, а сотрудничество с NASA — часть моего масштабного проекта.

— Это я поняла, — снова шёпотом ответила моя девочка, — но сейчас мы куда спускаемся?

— На минус третий этаж. Тебе понравится, — я притянул её к себе за плечи и потёрся носом о запашистые волосы.

— Здесь всё так… обычно, — немного разочаровано протянула она, когда мы из лифта шли по коридору с встроенными светильниками.

— А ты как себе представляла?

— Что-то вроде ангара, площадки над большим просторным помещением с летающей тарелкой… — прыснула смехом и зажала ладошкой рот.

— Это в кино. А тут всё просто вот так.

— Фи, — дёрнула показушно плечиком, посмотрела на меня искоса и засмеялась.

Я улыбнулся и чмокнул свою Неську в висок. Моя девочка такая трогательная и так похожа на пытливого ребёнка.

Нас привели в единственный в своём роде сурдобокс: акустическая установка полностью гасит вибрацию и звуки до стопроцентной тишины — можно сколько угодно орать, но изо рта не вылетит ни звука, не колыхнёт пространство. И всё это дополнено такой же стопроцентной темнотой.

Закрыв за нами полутораметровую в толщину панель-дверь, нас оставили стоять посреди уникальной камеры. Может быть, моя девчонка о чём-то спрашивала, но я не мог это слышать — для неё самой голос звучал лишь в её голове. Можно было и не закрывать глаза, но я закрыл и замер, крепко прижав к себе Несси. Она ещё не знала, что сейчас случится, а я был здесь не первый раз…

Всего несколько минут требуется мозгу, чтобы испытать сенсорный голод. Он — венец эволюции — существо очень хитрое.

Несси в моих руках вдруг передёрнуло, и она вцепилась в меня так, как, наверное, жертва аллигатора в хлипкий берег.

Мы ухнули в никуда. Ноги не чувствовали опоры, перед глазами вспыхивали цветные пятна, а по коже будто расползся муравейник. Несси цеплялась за меня и дёргала ногами, по лицу хлестнули волосы — она закрутила головой, запаниковала. Ощущения действительно ужасные. Мы будто повисли в бездне, а мозг, лишившийся главных источников восприятия окружающего мира, заставлял тело бесноваться, распускать хоть какие-то волны и вибрации, чтобы считать пространство подобно эхолоту.

Я крепко держал мою испуганную девчонку, мы крутились с ней в глобальной пустоте, и всё, что у нас было — запах наших тел и мы сами. Я держался спокойно и уверенно, хотя мозг уже подкидывал галлюцинации: мелькавшие тени, шорохи, странные ощущения — всё, чего нет и быть не могло, но вынуждало двигаться, чтобы мозг мог сориентироваться.

Несси сначала рвалась от меня, в то же время вцепляясь так, что я боялся за её ногти, потом затихла и крупно дрожала, прильнув ко мне всем телом. Тогда я ослабил хватку, подтянул её на руки и почувствовал, как она обняла горячими дрожавшими ладошками моё лицо, неловко ткнув в глаз и ухо, тюкнула губами куда-то в уголок рта, потом рядом с носом и сползла губами к моему рту — даже такие простые движения в абсолюте темноты и беззвучия получаются с трудом. Невозможно сделать шаг, нереально понять, где верх, низ и есть ли под ногами опора. Дезориентированный мозг неспособен дать верные сигналы мышцам, а внутренние органы сбиваются с естественных ритмов.

Несси не целовала меня, что-то пыталась сказать: прижав губы к моим, она двигала ими и заставляла меня повторять эти движения снова и снова. Не с первого раза и с трудом, но я, казалось, понял, некоторые слова: «страшно», «помоги», «уйдём»…

Перехватил её на одну руку, а второй провёл ото лба до губ.

Я знаю тебя.

Я вижу тебя.

Я чувствую тебя.

И, зная, что не услышит, ответил ей движением губ по её губам:

— Я люблю тебя. Я рядом.

Смял её рот поцелуем, таким, чтобы забыла о страхе, чтобы стать центром её вселенной, единственной опорой и спасением…

Через несколько минут, когда уже казалось, что прошла вечность, тихий шелест механизма панели сообщил о конце сеанса. За дверью было темно, как в любой комнате с выключенным светом. Мозг практически мгновенно сориентировался, и всё встало на свои места: пол, потолок, уверенное владение телом. Я опустил Несси и вывел из камеры. Глаза постепенно привыкали к освещению, медленно разгоравшемуся до нормального.

— Как вы? — спросил сотрудник лаборатории, скользнув взглядом по мне и внимательнее вглядываясь в лицо Несси.

Она ещё тяжело дышала и дрожала, её ладошка в моей руке вспотела.

— Страшно… — ответила еле слышно слабым хриплым голосом. — Кричала и даже звука не произнесла… — Несси передёрнуло, она прильнула ко мне.

— Язык — проклятие человеческое, — чуть улыбнулся учёный. — Он от мозга отвязан, разве вы не замечали? Думаем — одно, а говорим — другое, разве не так? Ложь во благо и во спасение, ложь из милосердия, из жалости, из любви, от мести — люди постоянно лгут себе и другим.

Парень довёл нас до лифта, я подал ему руку:

— Спасибо, Тейлор…

— Всегда рады вам, сэр.

— Никита, зачем это было? — спросила Несси подавленно, когда закрылись двери кабины. — Это же просто какая-то дикая пытка!

— Так и есть. Дольше сорока пяти минут люди не выдерживают, а пытка тишиной и темнотой известна со времён средневековья, — ответил, стерев с её щеки крупную слезу. — Что ты чувствовала?

— Не чувствовала… не чувствовала, что владею собой… собственным телом.

— Ты и не владеешь, — ответил серьёзно. — Мозг заставлял тебя видеть и слышать то, чего нет… — Она кивнула, пытливо заглядывая мне в глаза распахнутыми своими. — Никто не владеет своим телом. Только он… — коснулся кончиком указательного пальца своего лба. — Чем больше я его изучаю, тем больше верю в то, что мозг — отдельный разум. Он приспособил тело для своего существования, как человек с ограниченными возможностями приспосабливает под себя экзоскелет. С мозгом нельзя договориться, его трудно обмануть. Его можно только заинтересовать. Я всю жизнь ищу то, что станет ему интереснее, чем играть с моим членом. Думал, что уже нашёл… — вздохнул.

— Ты сюда за этим приходишь? Чтобы поспорить со своим мозгом? Взять контроль над ним? Приручить или приучить слушаться? — Я кивнул. Удивительно проницательная девочка. Она обняла меня и посмотрела так серьёзно и доверчиво. — Ты держал меня крепко даже в этой пустоте. Ты владеешь своим телом лучше, чем сам думаешь.

***

День ещё не очень-то и разгорелся, когда я пришёл в себя в холодной луже — вода лилась мощными прохладными струями, брызгала на пол и уже собралась подо мной лужицей. Наверное, холодок и привёл меня в чувство. Телефон спасли мои штаны и футболка, впитавшие воду. Сгрёб себя в кучу и снова сунул под душ. Сбитые руки саднило, но это не беспокоило. Я, как мазохист, цеплялся за другую боль, заставлявшую сжиматься всё, что ниже пояса, будто с размаху сел яйцами на железную перекладину. Эта боль расходилась по телу, как волны от брошенного мною же камня.

Сунул в машинку джинсы с футболкой, когда, наконец, выгребся из ванной, оставив её в жутком виде. Надел халат и прошёл в спальню. На постель рухнул плашмя, ткнулся лицом в подушку. Зажмурился сильнее, до калейдоскопа звёздочек перед внутренним взором, огладил мыслями боль в сердце, словно подбросил в топку дров.

Потому что только я могу вытащить мою девочку из той страшной бездны тишины и темноты, в которую сам и опрокинул её.

Глава 2. Море волнуется — раз

У меня всё просто отлично! Любимая работа — где-то там.

Идеальные отношения — были. Отличный город — за океаном.

Уютная квартира — не моя. Зато шикарно подобранные транквилизаторы.

США, Нью-Йорк

Никита…

Рассветы без солнца. Ночи без звёзд. Цветы без запахов. Я без тебя.

Без чувств. Ни боли. Ни тоски. Ни желаний.

Меня нет. Не может быть в мире, где нет тебя.

Мой Никита.

Горящие перья прекрасного «Голубя» осели пеплом. Ты ошибся. Он не обжёг — он сжёг меня дотла. Я сгорела с тобой в огне. Мы вместе осыпались пеплом.

Время застыло. Я застыла.

Никита…

«Несси… Несси… Несси…»

Твой голос… такой родной, любимый. Он больно тянет куда-то, будто дёргает нерв или бьёт током. Но тебя нет. Твой зов лишь в моей памяти… Ты и есть моя память. Я сама — только память…

«Несси… Несси… Несси…»

Больно шевельнулось тяжёлой глыбой в выжженной пустоте души, сорвало многогранность безразличия, раскрошило острые углы, медленно повернулось на тихий голос. Он звучит с нечеловеческой болью, откуда-то издалека. Зовёт меня, страдает и кровоточит…

Мой Никита.

Тебе очень плохо… Я чувствую это…

«Несси… Несси… Несси…»

Шаг к тебе… очень больно… невыносимо тяжело… и страшно… Страшно вдруг ошибиться и вернуться в мир, где тебя нет…

«Несси… Несси… Несси…»

***

Россия, Москва, МДЦ, Башня «Око»

Проснулся ближе к ночи.

Москву заморосило мелким нудным дождём. Он рисовал длинные дорожки нитками жемчужных капель, размазывая по стеклу вид на город. В душе моросило сильнее, я стыл и горел одновременно, тело наполняла болезненная слабость. Смотрел на вечерний город с двумя реками: перламутр — от фар, и расплавленное золото — от габаритных огней. Они текли и путались, вязали макраме улиц и плели сети перекрёстков, украшая их бликами уличных фонарей и флажками светившихся окон.

Прошёл в кухню, похлопал дверцами пустых шкафов и выключенного холодильника, прихватил с барной стойки журнал-меню из ресторана и сел в кресло. Взял сотовый, чтобы сделать заказ, и он внезапно зазвонил в руках. От неожиданности дёрнулся всем телом и едва поймал выскочивший из руки телефон. Стянутая кожа на разбитых костяшках лопнула, открывая ещё свежие раны.

— Добрый вечер, Ник, — сказал Внутренний голос.

— Это как посмотреть, Макс, но слышать рад.

— Как устроился?

— Пещеру нашёл, колёса последней модели приложили, а элементарно банку кофе поставить в шкаф не удосужились.

— Тут тебе не там.

— Я уже понял.

— Привыкай. Могу помочь?

— Денег дашь? Сомневаюсь, что ноутбук и джинсы с сыром мне продадут за баксы.

— Адрес скинь, привезу сыр и кофе по курсу ЦБ РФ.

— Приятно иметь дело с внутренним голосом, — я улыбнулся.

— А говоришь, вечер недобрый, — вернул улыбку в трубку собеседник и завершил звонок.

Трудно у меня было не только с российскими деньгами, я прилетел с полупустой спортивной сумкой: тотем, «Центурион», bluetooth-зарядка для телефона, парф-набор — подарок Несси, органайзер и пачка документов… Даже трусы не взял.

Миллиардер без трусов.

Это мысль насмешила. Сначала коротко хохотнул, потом ржал до слёз и колик в животе. Чувствуя, что накрывает истерия, глуша клёкот в груди, достал капсулу антидепрессанта и швырнул в рот.

У меня всё просто отлично! Любимая работа — где-то там. Идеальные отношения — были. Отличный город — за океаном. Уютная квартира — не моя. Зато шикарно подобранные транквилизаторы.

Ванная оказалась ближе, вошёл запить таблетку от безумия и увидел бардак и свои брошенные мокрые вещи и полотенце.

— Красавчик… — пробурчал и сунул одежду в стиральную машинку. Чертыхнулся — даже порошка нет. Налил гель для душа.

До приезда Макса строчил в сотовом длинный список покупок от авторучки до самолёта, вспоминая, как рассказывал Несси о покупке сковородок.

От гостиницы «Four Seasons» с заходом в торговый центр психоправ добрался за сорок минут. Бумажный пакет с банкой кофе, сыром и сырокопчёной колбаской в острой обсыпке, десяток яиц, молоко и что-то ещё из продуктов заинтересовали гораздо меньше новенькой крутой машины — ноутбук «Getac».

Ультрапрочный и лёгкий, с новейшей системой безопасности, включая эффективную многофакторную аутентификацию — гарантия защиты от шпионов и вторжений, непрерывная работа батареи на месяцы, распознавание лица владельца и клавиатура с дактилоскопическими датчиками, искусственный интеллект, в мгновение считывающий параметры окружающей среды и способный вызвать любую аварийную и спасательную службу…

— Ничего себе… — сказал я себе. То, что надо, чтобы серфить по сети без опасения местоопределиться.

— Какая мимическая экспрессия! — весело ухмыльнулся Максим. — Не знаю, в какой суп ты попал, парень, но даже в России возможна жизнь… — На стол легла банковская пачка пятитысячных купюр. — На первое время… — он отошёл к панораме и посмотрел на город с высоты птичьего полёта. — Высоко сижу, далеко гляжу, — весело улыбнулся, глядя на утонувшую в ночи Москву и поредевшие техногенные реки.

— Хотелось как привык. Думал, будет легче, — я усмехнулся и встал рядом.

— Бывает, конечно, что лечат зуб, когда болит живот, но не бывает, чтобы это помогло животу, — заметил Макс.

— А как же «поместить в привычную обстановку»?

— Жирная роспись в непрофессионализме.

— А как надо было?

— А надо было как внутри, так и снаружи.

— То есть в ад? — хмыкнул я.

Макс ответил просто:

— Значит, в ад. Ты в компьютерные игры играл?

— Было дело в далеком детстве.

— Раз ты родился в России, значит, выбрал сложный уровень.

— И что же мне делать?

Воедино пока ничего не связывалось, раздрай в душе мешал думать логически. Мне нужен был толчок, направление пинком.

— А чего хочется?

Я хмыкнул.

— Мне всегда хочется только одного — трахаться.

— Так трахайся, — просто ответил Макс.

— Это твоя профессиональная рекомендация? — усмехнулся я.

— А ты думал, я тебе член бантиком перевяжу и в музей пылиться отправлю? Хочешь трахаться — трахайся, но делай это от души, на полную катушку. — Я недоверчиво посмотрел на гостя. Он даже не повернулся, так и стоял перед окном и смотрел на город, но лёгкая ухмылка дала знать, что мой взгляд и недоумение не остались незамеченными. — Я тебе не ты, чтобы запрещать что-то. Как твой внутренний голос, подсказываю: забудь про эту пустую фишку со льдом — это уже не сработает. И если трахаешься — делай это с ощущением, что перебрал, — Максим повернулся и посмотрел на меня внимательно. — Понял, парень? От секса тебя должно скручивать тяжёлое похмелье.

— А похмеляться надо?

— Я тебе больше скажу — уходи в глубокий запой.

Джейк сказал сойти с ума.

— Смерти моей хочешь? — иронизировал я с горькой усмешкой.

— Ты когда пацаном был, кем стать хотел?

— Байкером, — помолчав, вспомнил подростковые забавы. — А ещё думал назло родителям стать ресторанным певцом.

— И что тебе мешает? — вздёрнул бровь Макс, повернувшись ко мне всем телом и глядя на меня с искренним интересом. Я растерялся. — Ты подчинил жизнь поиску решения проблемы, которую этим же и подпитываешь. Всё остальное для тебя перестало иметь значение, так, Ник? — он смотрел с ироничной улыбкой. Как на идиота, который с пеной у рта доказывал, что прав.

— Хочешь сказать, я всю жизнь занимаюсь не тем? — прищурился, уже понимая, что он в чём-то прав.

— Один математик потратил пятнадцать лет, чтобы вычислить семьсот семь знаков после числа «Пи», а вскоре появился компьютер и вычислил их за сорок секунд, — заявил Максим.

— Ты и есть тот компьютер? — уточнил я.

— Я драйвер…

***

В этот поздний вечер мы долго разговаривали. Максима интересовали исследования мозга, а меня он сам. Когда проводил гостя, налил кофе, устроился в кресле напротив панорамного окна с видом на Москву-реку, включил ноутбук и открыл онлайновые версии американской прессы.

«Последний полёт “Голубя”»

«Бери выше!»

«Смертельный взлёт!»

Заголовки и статьи крупных СМИ не отличались оригинальностью, но успокоили уверенностью в моей гибели: «…ведётся следствие…», «…по просьбе отца трагически погибшего дата и место захоронения не разглашается…», «…предварительная версия — неисправность двигателя…», «…оглашение завещания состоится…»

В глянцевое озеро бросили глубинную бомбу, осталось ждать произведённого эффекта. Я уже собрался закрыть новостные страницы, когда внимание привлекла колонка «Ещё на эту тему»: «Проклятый наследник. Самолёт летит в Россию».

«…бизнесмен мирового уровня заслуживает большего внимания к своей персоне хотя бы после смерти. Никита Соломат никогда не был медийным лицом и вышел из тени буквально за несколько дней до трагической гибели. Не прошло и суток, как движение миллиардера подхватила вся Америка. “Бери выше” — теперь не просто слова, это символ веры в себя и будущие достижения, это веяние нового времени, второе дыхание великой американской мечты! Русский олигарх стал новым символом Соединённых Штатов!

Но что мы о нём знаем? Какая связь между стремительным расцветом империи Соломатов и нашумевшей почти тридцать лет назад историей о краже ‘ока’ ягуара и убийстве шамана племени майорунов в Южной Америке? Кровавое наследство и проклятый наследник.

Следите за журналистским расследованием!

Бродяга, внештатный корреспондент».

Сердце внезапно сдавило, боль толкнулась в спину и отняла руку, скрутилась узлом под рёбрами. Я лёг на диван. Стало хуже — теперь не хватало воздуха. Я завалился на бок и сжал грудь, закрывая глаза…

***

Две недели прошли как в тумане. Я горел в агонии, бросался на стены, разбивал руки в кровь, снова и снова окунался в тёмную бездну и звал Несси. Сны больше походили на бред, реальность не сильно отставала. Смутно помнил, что мне звонил отец и Макс, какие-то обрывки фраз, много виски из ресторана — пустые бутылки из-под «Макалана» двадцатипятилетней выдержки разных объемов стояли на столе Манхэттенскими небоскрёбами. Я пил и забывался, и беспрерывно на автоповторе прокручивал видео с Несси.

«Getac» и этим утром разбудил меня её голосом:

— Я боюсь в нём не сгореть вместе с принцем…

— Не каждый огонь обжигает… — прохрипел сухим голосом, проведя раскрытой пятернёй по её изображению ото лба до губ. — Люблю тебя, моя Несси…

Я будто вышел из комы. Состояние было таким же: дикая слабость, головокружение, невыносимая усталость и глухая пустота внутри. Я ощущал острую потребность в горячем бульоне или стакане холодного молока. Душ освежил, но запах перегара сбивал с ног. Я оброс неопрятной бородой, волосы и ногти тоже отросли. Сильно похудел и осунулся и не мог вспомнить, что и когда последний раз ел.

В душе будто что-то выболело, выгорело и осыпалось пеплом на самое дно. Он ещё обжигал, но я уже чувствовал, что могу жить. Будто сообщающийся сосуд стал наполняться, и мне больше не надо давать сто процентов себя.

Айфон нашёл не сразу — он завалился между диванными подушками. Позвонил в ресторан, а когда, наконец, наелся и немного навёл порядок в голове, лёг на постель и позвонил Максу. Он ответил сразу, будто ждал звонка:

— Жив?

— Жив.

— Перерыв?

— Возрождение.

Скрутился эмбрионом под лёгким тёплым одеялом и провалился в сон без сновидений.

***

США, Нью-Йорк

Кто-то держит меня на руках. Крепко обнимает. Я чувствую это и не чувствую одновременно — тело отмечает чужое присутствие, но не спешит реагировать. Я застыла оплавленной бесформенной массой.

— …Кто для вас девушка в синем?..

Девушка в синем… Я…

— Моя королева.

Родной голос… Нежный, тёплый. Чуть хриплый от взволнованного вздоха. Искренний…

«Несси…»

— Моя королева…

«Скажи ещё раз… пожалуйста…» — прошу и не слышу себя, еле могу разлепить сухие губы, слёзы льются из глаз обжигающей густой лавой. Чьи-то тёплые пальцы вытирают их.

«Несси…» — родной голос шепчет прямо в душу, очень тихий, с невыносимой болью, на пределе отчаяния.

— Моя королева… — Дёргается изображение на огромном плазменном экране. Снова и снова возвращает мне ласковое: — Моя королева…

Никита… Смотрит прямо в глаза. Он за столом, накрытым синим полотном. Как моё платье. Сердце делает первый удар, сокрушая ребро — рвётся к нему.

— Кто для вас девушка в синем?..

Никита молчит целую секунду, опускает взгляд на сукно и проводит по нему ладонью… Я чувствую это движение. Оно скользит по коже, вызывая мурашки, стирая стылое бездушное оцепенение. Меня лихорадит, зубы стучат, я не могу совладать с телом, оно мне не послушно.

«Теперь ты знаешь — не каждый огонь обжигает…» — шепчет голос памяти.

Глаза болят от света, я медленно закрываю их и тяжело открываю снова.

— Моя королева… — смотрит с экрана прямо мне в глаза… и чуть-чуть улыбается. С такой нежностью…

Я бы стекла бессильно и растворилась, но…

Джейкоб. Это у него на руках я сижу. Его тело — моя опора, его руки — мой скелет. Он держит меня крепко и смотрит внимательно. Жестокий дьявол. Я должна ненавидеть его… но мне всё равно.

Рассел… Он сидит на корточках передо мной и держит мою ладонь в своей. Его глаза влажно блестят. Он слабо улыбается и что-то говорит — я не слышу, потому что сердце запускается, оглушая шумом кровотока, и бьётся с тихим эхом… едва слышным… слабым…

— …тебя будет ребёнок, Несси… — Его слова вдруг обретают звук, и я понимаю, что он повторяет это снова и снова. — Ты понимаешь меня, Несси? Ты беременна. У тебя будет ребёнок… твой и Никиты.

«Несси…» — эхом звучит последний раз и угасает в глубине души.

Потому что я вернулась туда, где нет Никиты.

Маури. Блэр. Экен. Я поднимаю залитые слезами — а кажется, что кровью — глаза и перевожу взгляд с этих лиц. До разума медленно и трудно доходит: «У меня… будет… сын… Никиты…» Это не укладывается в голове, не примиряет меня с этим миром. Душу разрывает в лоскуты от огненной боли. Я не могу жить без любимого…

— …ребёнок Никиты… Несси… Ты слышишь? — настойчиво повторяет Рассел, а Блэр плачет безудержно, и Экен, обнимая жену, тоже кривится, сдерживая соль. — Маленькое чудо, Несси… Ты понимаешь, о чём я говорю? — сжимает Расс мою руку.

На меня обрушиваются звуки, запахи, свет, эмоции… Я на минуту слепну от красок ненужного мне мира, глохну от стука забившегося сильнее и увереннее мятежного сердца.

— Он жив… Несси… Никита жив… — Джейкоб фиксирует моё лицо ладонями и смотрит в глаза, а я с трудом держу на нём взгляд. Он повторяет, пока до меня не доходит: — …Жив!

«…скажи, как ты любишь меня… люби меня сильнее, моя Несси. Люби всей душой… Пока ты меня любишь — я жив…»

— Люблю тебя… мой Никита… — шепчу, разрывая немые губы, боясь поверить… давая любимому шанс на жизнь. Иначе мне нечего делать здесь… без него.

— Когда «Голубь» взорвался, он уже садился в другой самолёт. Никита жив! — слышу голос Джейкоба.

— Он не любит меня… — шепчу, не понимая, почему он поступил так жестоко.

— Любит. Очень любит.

— Он бы сказал…

— Он сказал это тысячу раз. По-разному сказал. И я сказал тебе об этом. Вспомни, Несси. Ты ведь сама знаешь, что он любит тебя.

«Ник — однолюб… Ты его любишь, он тебя любит…»

— Он сказал, второго шанса не будет… — протолкнула через горло слабые хрипы.

Я не сопротивлялась — просто очень нужно, чтобы меня убедили в этом. Мне нужен якорь в этом мире. Мне нужно ради чего-то жить.

— Правильно сказал. У него только один шанс, Несси. Ты. Ты — его единственный шанс.

— У нас с Никитой… будет сын… — приняла я эту реальность.

Он жив.

А значит, и я могу жить…

***

Я пришла в себя в психиатрической клинике. Меня ещё не выписывали, и Джейкоб, сколько мог, всегда был рядом. Мы сидели или гуляли в парковой зоне с выходом на Гудзон, много разговаривали о Никите — мне это было важно, я должна была выговориться, чтобы не сойти с ума от высасывавшей душу пустоты и боли.

— …Джейк, я думаю, если бы мы расстались просто… то есть просто бы разошлись, то это было бы насовсем. А теперь чувствую, что это… Я не знаю, как объяснить…

«Моя Несси…»

Мне казалось, я схожу с ума, потому что голос Никиты вдруг раздавался в полной тишине ночью, когда я не могла уснуть. Его голос будил, когда я, измученная, всё-таки засыпала. Он звучал так тоскливо и отчаянно, с такой нежностью и душераздирающим стоном, что я вскакивала и долго не могла прийти в себя. Сердце сокрушало рёбра, казалось, на них уже не было живого места, и каждый удар отдавался ноющей болью.

И я умоляла его тихим шёпотом: «Люблю тебя… ты жив… жив… вернись… пожалуйста…»

— Это естественно, что совместно пережитый сильный стресс делает людей ближе.

Я медленно повторила про себя слова парня, вдумываясь в то, что он хотел сказать.

— Ты думаешь… он чувствует то же самое? — спросила с робкой надеждой.

Я цеплялась за каждое сказанное им о Никите слово, собирала их в копилочку в уголке души, чтобы потом в одиночестве прислушаться и снова, и снова пережить сладкое волнение, которое нечаянно дарили друзья любимого мужчины. Из микроскопических и неявных смыслов я бережно собирала разбитую надежду на наше с Никитой счастье.

Не могла простить себе то беззвучное «Уходи». Казалось, в тот момент Никита передумал, а я сама его оттолкнула, оглушённая отчаянием.

— Такова психология человека, — взглянул на меня Джейкоб, чуть дольше задержав внимательный взгляд. — Психологи называют это «феномен стресса». Реакция на стресс запускается гипоталамусом, в кровь выбрасывается много гормонов, подавляющих воспалительные и прочие негативные биологические процессы. Наверное, знаешь, что матери практически мгновенно выздоравливают, если заболевает их дитя? Это своего рода направленная сублимация эмоций, главенствующих в момент стресс-фактора. Обратный стресс. Прости, что напоминаю, но именно он помог тебе в Хартфорде.

— Я уже поняла, что это было мне во благо. Но это было жёстко, если не сказать жестоко. Агрессивно…

По коже пронеслись мурашки, стоило вспомнить, что мне устроил этот милейший, как оказалось, парень в нашем с Никитой гостиничном номере. А уж эта спланированная, как я уже поняла, встреча с Сэмом…

— Ты не знаешь, как я могу быть жесток, когда точно знаю, что это принесёт нужный результат. — Я задумалась. Наверное, отпилить гниющую ногу без наркоза — если что-то случилось в джунглях вдали от стационарных условий — это жестоко, но в итоге спасает жизнь. Кивнула своим мыслям и услышала вздох Джейка. — Несси, пообещай мне кое-что… — Я вопросительно вздёрнула бровь. — Однажды ты выслушаешь меня, как бы дико и бесчеловечно ни было то, что я тебе скажу.

Я пожала плечами и снова кивнула. Всё ужасное уже случилось, и не по его вине…

…Море волнуется — раз…

Океан дышал глубоко и возбуждённо, рокотал голосом Никиты, иссиня-чёрная пучина неба светилась ярко-синими, как его глаза, звёздами. Тяжёлые шершавые волны, собравшие на мелководье белый песок, оглаживали тело ласково, как ладони моего мужчины. Я смотрела в тёмную бездну на созвездия, сложившие его черты: нахмуренные брови со складкой между ними, ямочки в уголках губ и на подбородке, пронзительный взгляд, отражавший нашу с ним сингулярность[1].

Закрыла глаза, расслабляясь и отдаваясь океану…

Яркий оргазм всё ещё посылал по телу сладкие волны, а мы с Никитой упоительно целовались, словно и не заметили этой вспышки чувственного безумия. Всё началось с какой-то русской детской считалочки, а закончилось…

…Море волнуется — два…

Это не закончилось. Мы оба переполнены, каждый дал сто процентов себя, и налитая чаша любви кипела, как котелок сказочной колдуньи, ведь невозможно вместить в себя вдвойне, а мы вместили. Любили друг друга неистово и неустанно, никаких остро возбуждающих поз, лишь крепкие объятия и бесконечный поцелуй, лишь его движение во мне. И сладкие оргазмы под песнь китов.

Они неспешно кружили совсем рядом, то скрипели, то заливались соловьиными песнями, то посвистывали или вскрикивали. В ярком свете луны мы видели их силуэты, когда они с любопытством поднимали над водой огромные головы и будто звали нас протяжным рокотом. Удивительное эхо, неземное, странное, будоражило и будило в душе что-то возвышенное, восторженное. Казалось, эти исполины плавают и в океане, и в тёмном небе. Что они слились — небо и океан. Как слились в одно мы с Никитой — небо и земля.

— Несси… — шептал Никита мне в губы, — загадывай желание, самое заветное. Оно обязательно сбудется. Самое невозможное… — он смотрел в глаза синими звёздами, лаская губами моё лицо.

И я загадала.

Лишь с рассветом растаяли в глубине левиафаны, будто и не было их.

— Никита… мне кажется, что этой ночью случилось что-то особенное…

— Случилось, моя девочка… Когда киты поют людям свои песни, это приносит счастье.

— А ты загадал желание?

— Конечно, я не мог упустить такой случай.

— А мне не положено знать?

— Мне кажется, оно у нас одно на двоих…

Глава 3. Сила человеческого безразличия

Человек — такая скотина, к хорошему враз привыкает.

Россия, Москва

Когда летишь с моста вниз головой, раз и навсегда понимаешь, что всё в жизни, решаемо, кроме одного — ты уже летишь с моста.

А я улетел. Для Несси — умер. Умер для самого себя.

Мне самое место на кладбище человеческих отбросов, но пока я собирался на то, где похоронили мою бабушку.

Большая кружка антидепрессо — кофе с горстью пилюль — не изменила ничего ни внутри — я всё так же был болезненно пуст, ни снаружи — Москва моросила незаметным, как грусть, дождём.

Вёл пошло-красный «Мерседес» по Живописному мосту, три часа прокатавшись по улицам, и после двадцати лет жизни в Соединённых Штатах и путешествий по многим странам смотрел на Москву другими глазами.

Она разрослась, но её негласное деление на пять условных зон никуда не делось: центр — для чиновников, запад — для олигархов, юг — прислуга, север — середнячки, а всё, что восточнее центра — рабсила и полный отстой. Практически карта самой России, наглядное пособие отношений власти страны и простых людей. И новостройки ничего не изменили: всё архитектурно-красивое, неповторимое и элитное стремилось на запад, восток же всё больше походил на гетто с хостел-районами, похожими на выгребные ямы. В масштабах России выгребали всё: от детей для зарубежных семей до недр.

Мне хватило пролистать московские каналы, чтобы понять, что зомби-апокалипсис уже случился. Здесь, на моей родине. В России. Но разве зомби объяснишь, что он зомби? Для него всё нормально, привычно, по кругу, стабильно: работа — за еду, другие вот вообще без работы сидят, а тут хоть какая-то копейка; предел мечтаний — Крым, лет за пять на три дня отдыха точно накопить можно, а ещё доехать по дешёвке с BlaBlaCar; необходимость — пальто, авто, стиральная машина, собрать детей в школу и вылечить зубы — в кредит; и вишенкой — дети по стопам родителей. Полный комплект апокалипсиса. Политические телешоу и дебаты — чтобы зомби выпустили пар и не догадались, что безработица и дефицит продуктов создаются искусственно, что засилье тупой литературы и кино — звоночек о повальной запланированной реформами образования умственной отсталости: люди то, что они едят, и это не о котлетах и фуа гра, это о пище для мозга. Мне ли этого не знать? Впрочем, что взять с зомби? Их всё глубже загоняют в урбанистские ущелья с патриотичными названиями «ЖК Сергей Есенин», «ЖК Соловьиная роща», «ЖК Мичуринский»… Но всё элитное тяготеет к «ЖК Манхеттен», «Английский квартал», «Ривьера», «Барселона», «Французский дворик» и многочисленные паласы, плазы, хаузы…

Барвиха, где моя семья купила особняк, когда бизнес неожиданно и очень круто пошёл в гору, когда мне было лет шесть, тоже делится на районы — Территории: Кантри-Про, Барвиха-Хиллс, Барвиха-Виладж, Сады Майендорф… С советских времён вожди строили здесь свои резиденции, а в постсоветские времена на Рублёво-Успенском шоссе случился бум строительства элитных коттеджей.

Наш особняк был далеко не бумовским, а самым что ни на есть генсековским. Построенный полу-амфитеатром, с чёрными мраморными лестницами, ведущими к круглой чаше фонтана из того же камня, в центре которого скульптура чёрного ягуара, лежащего над водой на толстой ветке.

Но туда я сегодня не собирался. Свернул с МКАДа на Рублёвское кладбище.

Могилку под старой липой на перекрёстке центральной и второй налево аллей нашёл сразу: невысокий цоколь из серого гранита, из него же полированная плита, чёрный кованый ажур и двойной памятник — супруга бабушки я помнил плохо, он был хирургом в Центре сердечно-сосудистой хирургии, но за собственным сердцем не следил, и умер однажды прямо во время многочасовой операции.

Цветов я не купил, что сказать мёртвому человеку, который любил меня и которого любил я — не знал. Просто сел на гранитную скамью у изголовий, сложил руки на столике и уронил на них голову. Мелкий дождь совершенно не мешал молчать и нервоточить…

— Ёк теремок… Эй, парень… — кто-то потряс меня за плечо, — парень, ты как?

Запах мокрых грязных тряпок отравил едкой амброй. Я поднял голову и выпрямился. Бомж в стоптанных ботинках, при жизни вполне неплохих, в не менее живописной куртке без молнии и вытянутом свитере под ней участливо смотрел на меня ясными зелёными глазами под седыми патлами. Лицо не опухшее, застарелым перегаром от мужика не пахло, жилистые руки удивительно чистые.

— Жив пока…

— Родные? — бомж бросил взгляд на памятник. Я кивнул. — Ни разу не видал тебя раньше.

— А ты следишь за посетителями, что ли? — я ухмыльнулся.

— Та не, — махнул рукой мужик и поморщился, — могилки убираю, мне копеечку дают… Всех уж по именам знаю, кто да к кому ходит, почитай, прижизненные истории каждого мертвяка тоже. — Он поставил на асфальт большую китайскую клетчатую сумку, и она красноречиво забрякала пустой тарой, а сверху скинул небольшой рюкзак. — Не подумай чего, — заоправдывался бомж, — банки у меня тут пустые.

Я удивился:

— Зачем они тебе?

— Ёк теремок, так яблоки варить, да сливы. В холода с кипяточком-то веселее жить. Я вот машину помыл, на сахар соточку заработал, — заулыбался мужик, и я мимолётно поразился белизне его ровных зубов.

— Ты всегда тут, что ли?

— Шесть лет уж, ёк теремок, — поскоблил под бородой мужик, — меня тут знают уже. А на столике этом я чаёк пью и с упокоенными беседую.

Я улыбнулся:

— Понимаю, всем не хватает того, кто выслушает.

— Та не, парень. Ты недооцениваешь силу человеческого безразличия. Выслушают — запросто, но не услышат.

— А мёртвые услышат?

— А вот мы сейчас чайку погреем и узнаем, — он глянул на фото на памятнике и подмигнул бабушке и деду, как старым знакомым.

Вошёл в оградку и взглядом спросил у меня разрешения присесть. Я ответил тоже взглядом. Что-то в этом бездомном разрывало привычный шаблон. Мужик присел на каменную скамью напротив, достал кусок фанеры и положил на него какую-то круглую железку, расправил на ней запчасти и вставил небольшой баллон с газом. Из сумки появились литровая кружка из нержавейки, еще две поменьше, бумажный кулёк с чем-то и непочатая бутылка минералки без газа. Я молча наблюдал, как бомж налил воду и зажёг горелку, открыл таинственный кулёк и пластиковой ложкой насыпал смесь каких-то трав, цветов и сушёных ягод, залил кипятком и ошарашил:

— Не боись, все чистое. Даже скотине кормушки чистят, а я того больше — человек, однако. Одёжа грязная, но то потому, что сушить теперь негде, — вздохнул тяжело. — Не побрезгуешь? — лукаво усмехнулся.

Подвинул мне кружку, и я молча взялся за ручку. Не побрезгую.

— Лёха я, Борисов. Когда-то Леонидычем был. Сейчас солнце выглянет, — уверенно объявил без перехода и подул в кружку, разгоняя травинки.

Я сделал то же самое и вдохнул аромат лесной клубники, осенних яблок, сосновой хвои и каких-то трав.

— Спасибо, — сказал искренне и рискнул сделать первый глоток, стараясь не обжечь горячим металлом губы. — Ммм, необычно. Никита, — потянул мужику руку.

Бомж по-простому ответил на рукопожатие и вскинул белозубую улыбку к небу, и я с удивлением понял, что моросить перестало, а солнце заметно пригрело.

— Я ж и говорю — любим мы с твоими чаи погонять да душевно поговорить…

…Мы просидели, наверное, часа два. К их исходу я знал содержимое сумки Алексея Леонидовича Борисова как своей: спецназовский нож — дорогая игрушка, но весьма функциональная; надувной матрас и ручной насос; самодельный тент из целлофана; небольшая кастрюлька и миска из нержавейки; задёрганный толстый ежедневник с привязанной к нему чёрной ручкой; банка варенья из сосновых шишек — от бронхита хорошо помогает, которым часто болел мужчина, как он сказал; пара одноразовых стаканов и расчёска; шампунь в тюбике, крем для рук и зубная щётка; небольшая аптечка из дешёвых лекарств, среди который заметил внушительную пачку активированного угля — им бомж зубы и чистит, как он пояснил, увидев мой заинтересованный взгляд; нашёлся и сотовый — легендарный «Нокия 3310», но к нему не оказалось зарядки; пакетик с рыболовными снастями; катушка ниток с парой иголок… Он бы выжил и в глухой тайге. Русский мужик, с которого система содрала «шкуру» и выбросили на улицу, как ненужный опустошённый резервуар, хотел очень мало:

— …сколочу арбу, утеплю — вот и дом будет, чем не американский трейлер? Я уж и рассчитал всё, под буржуечку продумал всё. Я ж инженер-конструктор, всё могу сам…

Я в этом уже не сомневался. Если бы он не мог, и не могли вот так выживать на минимуме ещё сто пятьдесят миллионов, эту страну уже бы лихорадило. Её всегда что-то лихорадило, как бабу в горячке, которую лупит муж. Ответила ему пустой сковородой по голове для острастки, утёрла кровавые сопли и пошла в доме марафет наводить да пироги милому печь — подумаешь, деньги в казино американское носит да посматривает за чужой женой, всё равно свой, хоть и убить порой хочется. И не знаешь, гордиться дурой-бабой или за голову хвататься, но очень она хозяйственная да башковитая — половнику сто применений найдёт, ложкой деревянной бытовую магию творить сможет — голь на выдумки хитра.

Я слушал этого человека и диву давался — да, твою мать, доколь?! Ведь мог жизнь этого человека круто поправить — достоин он, как и всякий другой, и чашек из кружевного фарфора, и перин на лебяжьем пуху, и носков шерстяных на мытых ногах, протянутых к камину. Но разве изменит это что-то? Мудро ли дать рыбу, а не удочку? Нет. Потому что простая из ивовой лозы уже не прокатит, надо чтобы она и стреляла, и ведро воды из колодца доставала, и зонтиком раскрывалась, а иначе это роскошь, непозволительная церковным служкой — друганом драчуна-мужа. Вот и дрочит он жену, на жену и на их совместное будущее.

— …в автосервисе пообещали покрышки отдать да диски старые — колёса справлю… — продолжал о потребном Алексей. А я рассматривал его внимательно и не понимал — что я делаю здесь? Почему не в Европу, не в Африку, не в Антарктиду — что сюда припёрся? В страну, выбравшую себе роль жертвы. Стокгольмский синдром мирового масштаба. — …если бы ещё пахану не отстёгивать… — прорвался в мысли расстроенный голос мужчины.

— Кому? — переспросил, думая, что ослышался.

— Так всё ж поделено, — откровенничал он, — помойки и доходные места для милостыни. Пахан следит, чтобы чужой не совался — убить могут. Кто бомжа искать станет? Платить, что живёшь на его территории, не станешь — поминай, как звали. Милостыньки половину не отдашь — исход один…

Он говорил и говорил, а у меня перед глазами полетели чёрные мухи, от бешенства заломило виски. Я думал, уже увидел дно. Но нет, то был люк.

— …это ж живые обманули, документы отобрали, кости переломали да в поддворе бросили, а мёртвые тихие, мы вместе тлеем. Только Лехе Борисову даже крест деревянный никто на могилке не воткнёт. Да и могилка будет ли…

— Лёх, ты не пьёшь, выходит, и не куришь, как посмотрю?

— Отчего ж? Снег ляжет — без выпивки никак. Понемногу, чтобы не околеть. А курить не курю, как забомжевал, так и бросил — лишних денег нет, каждая медяшка на счету.

Я окинул взглядом могилки бабушки и деда и только понял, что нет ни внутри, ни вокруг оградки ни завалов прошлогодних листьев, ни грязи, что за много лет неизбежно скопилась бы от снегов и дождей — очевидно, тут убирали.

— А видел здесь кого? Кто-то навещает? — кивнул на памятник.

— Та не, ты первый. А что чисто — так это я убираю, не свинья ж в гости ходить да срам разводить. Чаёк в чистоте пить приятно, да упокойным благом ответить.

Хоть крышу над могилками ставь, твою мать, для этого мужика! Я встретил взгляд его, такой, что словами не передать, сколько в нём всего намешано: и решимости, и мудрости, и простоты…

— Так ты, выходит, шесть лет ухаживаешь?

— Та не, лет пять. Первый год бомжевал на площади трёх вокзалов, всё домой уехать хотел, в Иркутск. Да напрасно. Потом уж оскопытился и на Рублёвку перебрался, насмотрелся про Сифона и Бороду, думал, тут легче будет, — хохотнул беззлобно. — Так отхватил от местных, что еле уполз, вот на погост этот. Уж, думал, тут подохну, так хоть номерок дадут, как прикопают. Но Бог зол — оклемался я, да тут и остался.

— Ты, выходит, в долги меня загнал…

— Ёк теремок, та какие долги? — перебил, замахав рукой мужик.

— Ну как это? Убираешь, мёртвые тебе вон и тучи разгоняют… — я достал бумажник, вынул рыжую пятёрку и протянул ему банкноту.

Бомж отпрянул:

— Забери свои богатства! Куда я с ними? В первом магазине скажут — обворовал кого, да ментов вызовут. А те отлупят да отберут. Не надо, соточку дашь на сахарок, и спасибо.

Я вернул бумажку в бумажник. Бомж поставил меня в тупик.

— Может, ко мне поедем? Поешь, помоешься как надо?

Бомж затряс головой:

— Не, парень, человек — такая скотина, к хорошему враз привыкает. Потом из тепла и сытости на улицу — это как заново всё потерять.

Я вздохнул.

— А есть магазин поблизости?

— Удумал чего? — прищурился Алексей Леонидович.

— Водки куплю тебе, снег ляжет — пригодится.

— Вот это спасибо! Это приму! — заулыбался. — С могилок не пью, нашему брату туда отраву сыпят, как собак травят, — сморщился. — А магазин вон через лесок по тропе с километр, — махнул рукой вдоль МКАДа.

— Не уходи, скоро вернусь…

…В замкадье нашёлся не только продуктовый магазин, но и сток с одеждой. Пятёрку разменял, когда покупал водку и две пары толстых шерстяных носков, потом зашёл в аптечный закуток, купил что-то от кашля — вспомнил про бронхит бомжа.

Когда вернулся, Алексей снова согревался чаем. Я сел и поставил перед ним бутылку водки и положил носки, больше похожие на валенки — толстые, высокие, плотные.

Бездомный довольно крякнул:

— Угодил. Ноги-то я совсем спортил, хорошее дело… — крутил подарок, улыбаясь.

Я взглянул на часы — до конца дня ещё далеко. Вздохнул. Надо бы заглянуть в супермаркет, пройтись со своим списком.

— Ладно, Алексей, пора мне. За могилку вот, возьми… — вытащил из бумажника разменные купюры и сунул ему в руку, — …не откажись, я правда благодарен. Да и старикам не так одиноко было с тобой, — улыбнулся. — Я ведь скоро улечу, одни останутся снова. — Я встал и уже вышел за оградку, но вернулся, снял с руки часы — эксклюзивный «Rolex», белое золото с платиной, подарок Германа — и положил перед бомжом. — А это за правду жизни.

***

США, Нью-Йорк

Из «Mayo Clinic» меня выписали лишь через пять дней. И я сразу угодила в руки Рассела:

— Я предупреждал, — ответил он на мой тяжёлый вздох и недовольный взгляд.

— Я должна была выйти на работу в «Деметер» ещё неделю назад.

— Но ты же звонила, что попала в клинику? — спросил врач и захлопнул за мной дверцу своей машины, когда я кивнула.

— Но я чувствую себя хорошо…

Возражала слабо, потому что осознание, что у меня будет ребёнок, сменялось неверием. Я подходила к зеркалу в общей комнате в клинике и смотрела на себя сбоку, гладила живот, прислушиваясь к ощущениям, но ничего не чувствовала. Не знала сама, какие эмоции искала в себе, но ничего, кроме тоски по Никите, не находила.

Я вдруг перестала слышать его голос. И это оказалось хуже, чем просыпаться от него, не засыпать из-за него, не вздрагивать, озираясь в поисках его владельца. Я словно лишилась чего-то необходимого и всё ещё ждала его. Меня раздражали громкие звуки и скопления людей, иногда сами по себе на глаза накатывали слёзы, иногда я качалась, сидя на постели, словно лелеяла, баюкала свою тоску как куклу. И всё время прислушивалась.

Будто этот голос мог ответить мне на главный вопрос — что делать с этой жизнью?

Она напоминала кубик Рубика в руках неумелого спидкубера[2]: стоило собрать одну её сторону — распадалась другая.

— Вот и замечательно! — сказал Рассел, а я уже и забыла, что ему говорила. — Сегодня по максимуму обследую тебя, утром сдашь анализы, если всё действительно хорошо — выпущу тебя из клиники…

Он что-то ещё говорил, но я не вслушивалась. Шла с мужчиной по знакомому коридору, и всё тут напоминало о Никите. Первый визит, от которого я так хотела отказаться и не могла не воспользоваться. Потом второй, когда поняла, что не зря струсила и не продала почку. В тот день я узнала, что забеременеть для меня сродни чуду.

И вот я снова здесь. Беременная. Просто восьмое чудо света.

— Давай сразу на кресло, — завёл меня в свой смотровой кабинет Рассел. — Готовься, я распоряжусь подготовить тебе палату…

Никогда раньше я не поднималась на второй этаж клиники Рассела и потому, когда он провожал меня после осмотра в бокс, смотрела по сторонам во все глаза, немного отвлёкшись от мыслей о Никите и будущем ребёнке. Хотя поймала себя на том, что невольно выдохнула с облегчением, что видимых причин для беспокойства нет. О том, как отразится на сыне — я откуда-то знала, что родится мальчик — моё пребывание в запределье, старалась не думать. Да и этот преследовавший меня в пустоте бессознательности голос любимого мужчины, часто звучавший потом и в этой реальности, меня подсознательно тревожил. Я боялась, что свихнулась, но многочисленные тесты, которым подверг меня психотерапевт и Джейкоб, показали мою полную адекватность. Самое основное, что мне прописали: полноценный сон, прогулки, положительные эмоции в кругу близких людей, чтобы избежать нового стресса, хорошее питание, витамины и, чему я удивилась, новые впечатления и занятие любимым делом.

Только я сейчас сомневалась во всём. Сон? Я плохо спала, потому что мне снился горящий «Голубь» и вздрогнувшее от взрыва здание аэропорта. Еда? Не было аппетита. Картошка и клюква казались одинаковыми на вкус. Прогулки? Где? В Центральном парке? Он только кажется огромным, а на деле эти три с половиной квадратных километра никак не скрывают вид на небоскреб, увенчанный пентхаусом Никиты. Круг близких людей? Сейчас меня окружали друзья Никиты. Стэйра словно уступила им приоритет. Да и слушать её восторженные рассказы об очередном ночном увлечении сейчас было выше моих сил.

В этом городе — самом огромном на планете — мы с Никитой не были почти нигде, но каждый шаг напоминал только о нём. В каждом манекене я видела его: так же повернута голова, отставлена нога, застыла улыбка… Матово-синий, почти чёрный цвет уже давно принадлежал только ему, и так много его вокруг оказалось — в покраске авто, на клумбах, на рекламных щитах, в одежде прохожих — что я уже не замечала, как из глаз начинали струиться слёзы. А от ярких огненных вспышек на лайтбоксах я просто внутренне шарахалась, мгновенно вспоминая о взрыве и словно в замедленной съемке оседавших вместе со мной на землю ошмётков «Голубя».

— Проходи, Несс. Это самая лучшая палата в клинике, она всегда пустует, но оборудована уютно.

Это на самом деле была какая-то особенная палата. Все остальные просто разделялись между собой тонкими глухими перегородками и отделялись от широкого коридора стеклянными стенами с приятного теплого цвета светлыми жалюзи. Только кабинеты врачей скрывались за обычными стенами и дверями, как и санитарная часть.

И вот эти больничные апартаменты. В них оказалось три комнаты: небольшая для отдыха с плазмой на стене, кожаной мягкой мебелью и балконом, выходящим на шумную Пятую Авеню, еще одна — обычная спальня с широкой кроватью, столиком около неё и шкафом-купе, и третья — больше похожая на рубку космического корабля из фантастического фильма с креслом-трансформером анатомической формы и каким-то подвижным оборудованием.

— Что это? — спросила, обводя взглядом мониторы, сенсорные панели, реанимационную установку, огромный овальный прибор, на членистой мощной лапе державшийся под потолком над креслом. Встроенные точечные светильники подсказали, что это за махина.

— Это оборудование из научного центра Ника… — пояснил Рассел. — Может быть, не следовало тебя селить именно сюда…

— Нет-нет, я всё равно хотела с тобой поговорить, как это… происходит, — перебила, но не смогла подобрать нужное слово.

Но мужчина понял меня:

— А я собирался рассказать. Ты должна понимать мотивы его поступков, потому что выглядят они… не совсем хорошо. Вернее, иногда совсем не хорошо, и… Несс, может быть, попросим Экена приготовить что-нибудь? Честно сказать, еда у нас тут хоть и съедобная, но всё же больничная.

— Я не против. Но не хочу есть, — пожала плечами. Вряд ли я распробую и оценю сейчас говядину в клубничном соусе или индейку с виноградом. Подумав об этом, встрепенулась: — А когда у меня начнётся токсикоз?

Рассел улыбнулся мягко, подошёл и положил мне на плечо руку, легонько сжал, чуть наклонившись и заглядывая в глаза:

— Я понимаю, почему он замкнулся на тебе.

— А я на нём? — выделила себя.

Да, я на Никите замкнулась — горько усмехнулась — иначе бы в психушку не загремела.

— Вы два идеально подобранных сообщающихся сосуда.

Он просто сказал, а у меня сердце оборвалось…

— …уже прямо вижу название подарочного издания в трёх томах: «История сообщающихся сосудов в смс»! — Я фыркнула, а Ник чмокнул меня в щёку: — Ничего смешного, маленькая, так и есть. Ты наполняешь меня собой, я наполняю собой тебя. Если ты сегодня можешь дать только десять процентов себя, то я выкладываюсь на девяносто, и наоборот — но всегда только сто процентов. Иначе отношения не строятся — запомни это, моя Несси. Главное, чтобы не было всегда десять на девяносто…

— Сколько сегодня тебя? — прошептала, повторяя заданный тогда Никите вопрос.

— Нужно выравнивать баланс, маленькая… — ответила за Никиту память…

Глава 4. В жизни, которой я не жил, всё оказалось не так

— Как раз собирался заглянуть на ужин.

— Тогда вези его с собой.

Россия, Москва

До «Афимолл Сити» добрался быстро, побродил по этажам, знакомясь с представленными брендами. Удовлетворённо вздохнул, увидев знакомую линию «Abercrombie & Fitch», вошёл в бутик и отдался в руки местного стилиста. Выглядел я чуть лучше Лёхи: дико оброс, похудел, под глазами пролегли тёмные круги, а тонкие морщины выдали возраст с довеском. Но девушка в салоне улыбалась мне искренне, тонко и уместно шутила и не обращала внимания на мои ужасно длинные ногти и непослушные патлы. Я привычно подошёл к джинсам, но стилист ненавязчиво склонила меня к рубашкам, брюкам и туфлям, подобрав полный гардероб в полуделовом стиле в непривычных мне цветах.

— Смотрите, как идеально согрел взгляд кирпичный и охровый. Вот эта куртка снимет напряжение делового облика. Сюда одинаково подойдёт строгое полупальто и вот это…

Она сняла с вешала куртку строгого силуэта спортивного покроя очень тёмного, ближе чёрному, насыщенного цвета хаки. Когда я всё же взял пару синих джинсов, девушка сменила их на иссиня-чёрные и приложила к ним бело-голубую, чёрную и бордовую рубашку. Я мысленно усмехнулся — эта страна начала меня ломать ещё в полёте, а сломав, ввела в курс местной жизни устами бомжа, теперь вот снесла напрочь привычный имидж, и — я был уверен — внутреннее моё содержание тоже полностью перезагрузится стараниями Макса.

Через два часа вышел из бутика и направился в салон красоты, оставив покупки, чтобы привели в готовый к использованию вид и позже доставили в мои апартаменты. Запонки, галстуки, ремни и прочее я оставил выбрать стилисту. А вот что сделать с волосами и бородой — уже знал точно.

«Измени причёску — изменится жизнь» — действует одинаково на женщин и мужчин, поэтому ровно через три минуты я уже торчал у стойки администратора в салоне красоты.

— Добрый день, чем можем быть полезны? — Несмотря на мой явно непрезентабельный вид, девушка сияла улыбкой и сочилась доброжелательностью.

— Стрижка волос и бороды, депиляция, массаж и маникюр с педикюром.

— Сейчас свободна Ирина — лучший в городе мастер ногтевого сервиса, но… вы у нас первый раз… — Я дёрнул бровью — девушка приятно удивила! — …Должна предупредить, что она очень своеобразный человек… — закончила администратор уже тише.

— Пилит ногти по локти? — я ухмыльнулся и чуть не поперхнулся, услышав в ответ:

— Ну… практически.

— Беру! Ведите! — стукнул пальцами по полированной столешнице ресепшна, ставя точку.

Девушка выпорхнула ко мне и быстрым шагом проводила вглубь салона в кабинет загадочного мастера.

— Мне нужно всё, — сообщил, с любопытством рассматривая мастерицу.

В черных джеггинсах и футболке, высокая, с густыми каштановыми волосами до лопаток, завившимися на концах, с большими карими глазами и чувственными губами красивой четко очерченной формы она оказалась привлекательной. Длинные ресницы, четкий овал смуглого лица, красивый лоб и изящная шея, длинные руки и ноги, аппетитная попа и грудь… И взгляд — открытый, уверенный, не расточавший ни неприязнь, ни доброжелательность. Она не улыбнулась, не нахмурилась, лишь жестом указала мне на кресло и села за стол. Я устроился напротив и протянул обе руки. Ирина взяла их, внимательно рассмотрела, налила в ванночку воду и опустила в нее мои пальцы.

Она действительно оказалась отличным мастером, хотя довериться ей, это как прокатиться на американских горках: на первый взгляд небрежная манера обращения с моими пальцами заставляла адреналин выплёскиваться в кровь литрами, но девушка не то что не порезала, даже не кольнула меня, хотя ей хватило ровно полминуты быстрыми движениями отхватить кусачками мои неприлично отросшие ногти. Такой манерой она напомнила мне Теренса — иллюзия небрежности скрывала высокое мастерство. Я словно побывал в нирване, когда она массировала кисти рук, ступни и каждый палец из двадцати. Горячее парафиновое обёртывание окончательно примирило с нудной моросью за окном, захотелось бабушкиных котлет, манной каши и…

— Ирина, а вы умеете готовить? — спросил вкрадчиво, вкладывая в слова намёк. Я уже засунул розовые и мягкие, как у младенца, пятки в носки и обувался. Девушка, снова закладывая инструменты в стерилизатор, обернулась и вопросительно вздёрнула бровь. — Я бы отведал борщ в вашем исполнении.

— Напрашиваетесь? — усмехнулась, и я впервые услышал её голос.

— Зазываю, — возразил.

— А-а… — протянула, кивнув, — это всё объясняет. — Доброжелательность с её лица словно ветром сдуло. Холодным тоном она поинтересовалась: — Я могу что-то ещё для вас сделать… в профессиональном плане?

— Простите, Ирина, и в мыслях не было. Только борщ!

— Фуд-корты этажом ниже.

Она отвернулась, а я, растерянный, позорно ретировался в руки косметолога, а потом, лишённый проклюнувшихся волос на яйцах и лобке, попал и в вотчину брадобрея. Мне никогда не приходилось знакомиться с девушками и уж тем более вести с ними какие-то беседы. Снова пожалел, что изучил вдоль и поперёк Камасутру, но понятия не имел, как развлечь женщину. Болтливым я затыкал рот членом, некрасивых поворачивал к себе спиной, а красивыми любовался, пока трахал. Я привык, что мои желания исполняются, мои приказы выполняются и вообще все уже налажено, и каждый без лишних слов знает, что мне нужно.

В жизни, которой я не жил, всё оказалось не так. Я оказался к ней не готов.

— Тут очень много… — сообщила мне администратор салона, выдирая из размышлений на тему «как не облажаться в следующий раз, зачем он — этот следующий раз — мне нужен, и с какой стати меня задела холодность Ирины»? Ответ я знал — он уже мелькнул сделанным выводом, но мне не нравился. — У меня не наберется сдачи.

Я нахмурился и сфокусировался на девушке:

— Вы на дому ногти пилите?

— Да, конечно.

— А могу я увидеть график Ирины?

— Да, вон там.

Я подошёл к электронному помощнику. Ира работала шесть дней по восемь часов в плавающем режиме. Интересно, когда она живёт? Или, как и я, почему-то топит себя в работе? Я вернулся к ресепшну:

— Запишите сдачу на мой счёт.

***

США, Нью-Йорк

Рассел оставил меня одну до вечера — сегодня он вызвался дежурить, подозревала — чтобы не оставлять меня одну. Меня не запирали в стационаре, я могла выйти погулять, но никуда не хотелось. Постояла немного на балкончике, села на тёмно-коричневый удивительно мягкий диван, обтянутый нежной на ощупь натуральной кожей, обвела взглядом комнату: кобальтовые шторы и мягкое покрытие на полу, шерстяной плед и чехлы на подушках в коричневую и синюю клетку с освежающими бежевыми и голубыми полосками, точечные светильники рассеивали прохладный голубоватый свет, дополненный мерцавшей на плазменном телевизоре заставкой спокойного, судя по цветам — иссиня-чёрному и индиго, — Карибского моря. И мне самой здесь было удивительно спокойно, процессы в организме словно замедлились, что стало даже зябко от морозного оттенка света.

Обстановка напоминала кабинет Никиты в пентхаусе.

Я сразу поняла, что Рассел решил положить меня в его бокс. Ожидала увидеть что угодно, но не целую комнату, забитую оборудованием для исследования деятельности мозга: система для магнитной стимуляции альфа-вспышками, хроматографы, сканеры, 3d-принтер, допплерограф, аппарат транскраниального воздействия током… На всё это Никита возлагал надежды, разрабатывал со своей командой, чтобы утихомирить свою похоть… и всё равно ушёл глубоко в ароматерапию. Видимо, уже не надеясь на технический прогресс, ища помощи у природы.

Раньше я воспринимала проблему Никиты интуитивно, а сегодня, когда увидела полтора десятка приборов, меня просто оглушило.

Теперь я понимала его отчаяние.

И на свой шампунь от похоти больше наивных надежд не возлагала.

***

Россия, Москва

Щелчок по носу не умалил голода, и потому сразу после салона красоты я забрёл в продуктовый гипермаркет. Ходил по рядам и так и не положил в корзинку ничего. Всё здесь отличалось от привычных продуктов, а ориентироваться на цены не значило получить качественную еду. С минуту таращился на цыпленка-гриль, понимая, что эту пахнувшую непонятно чем отраву есть точно не смогу. Готовая еда вообще не вызывала доверия, особенно когда из кухни противни с ней выносили повара в грязных фартуках. Они не моют руки, а только вытирают их о свою униформу?!

Рука сама потянулась за «Чёрным алмазом», а палец ткнул на иконку быстрого набора номера.

— Мне нужен гид по продовольствию, — сообщил, не здороваясь.

Я игнорировал и это правило этикета: вежливость между знакомыми людьми заключается не в приветственных фразах, а во многих других нюансах.

— Как раз собирался заглянуть на ужин.

— Тогда вези его с собой.

Макс только хмыкнул и завершил вызов.

Я взял плитку горького шоколада знакомой марки и прошёл на кассу, а потом долго стоял, облокотившись на перила, и рассматривал атриум. Сердце привычно заходилось в тахикардии, пульсация в висках крушила череп, общая слабость каруселила перед глазами огни торгового центра. Я знал этот состояние — предвестник близкого цунами, который сорвёт крышу.

Я слишком долго не трахался.

Прикрыл глаза, сосредотачиваясь на звуках ненавязчивой музыки, мысленно ныряя в прорубь. Но воображаемая шуга настойчиво сменялась золотыми вспышками, словно я смотрел в глаза моей девочки — отражённый витринами свет многочисленных лайтбоксов и вывесок проникал даже сквозь закрытые веки. Всё начинало раздражать, в голове словно разрасталась шаровая молния, и её разряды-щупальца прошивали тело, мышцу за мышцей, целеустремлённо подбираясь к паху.

Мне нужно было уйти отсюда, пока я ещё мог держать член в узде, потому что ещё немного…

Быстрым шагом вышел на улицу и полной грудью хапнул сырой воздух, подставляя лицо мороси. Дышал глубоко, как показывал когда-то Джейк, мысленно поднимая выше и выше почти добравшееся до яиц щупальце злобного мозга. Иллюзия, дававшая такое же иллюзорное послабление — мозг не обвести вокруг извилины.

Звонок телефона заставил вздрогнуть. Вытащил его из кармана и не глядя ответил:

— Я.

— Добрых суток, сын, — услышал тёплое даже без тени претензии. Герман звонил каждый день, но я лишь сбрасывал звонки и не перезванивал на пропущенные — я горел в агонии и не мог впустить в неё кого-то ещё. А когда она исчерпалась и сменилась глухой тоской, неожиданно был рад услышать его. Особенно сейчас, когда больше всего нужен был якорь в этой реальности. — Как ты?

— Жив.

— Живи на всю катушку, сын, ты отлично поработал! Я вник в дела и, надо сказать, восхищён! На западном побережье через месяц открытие первой клиники. Мэг и Аиша дорабатывают маршрут поезда здоровья.

Этот вопрос мы обсуждали с командой на последнем совете в Майами.

— Таймлайн?

— Семь месяцев.

— Я уже вернусь. Пришли мне ссылки на резюме. В Штатах недостаток врачей нужной квалификации.

— Рассматриваем кандидатов из Канады, Мексики, Европы и России.

— России?

— Почему удивляешься?

— Просто я вижу эту страну прямо сейчас и очень сомневаюсь…

— У тебя есть шанс лично встретиться с кандидатами.

— Логично. К тому же я не против прокатиться по Европе.

— Слышал, Москва плывёт, а на днях резкое похолодание. Одевайся теплее, сынок.

— Ты интересуешься прогнозом погоды?

— Всем, что связано с тобой.

Мне стало неловко сейчас снова отвергать заботу отца, поэтому я решил сменить тему:

— Расскажи, как продвигается «следствие»…

***

США, Нью-Йорк

Год, два месяца и одиннадцать дней. Ровно столько отмерил депрессии дневник Рассела. Врач оставил мне потрёпанную толстую тетрадь, когда уходил вчера после нашей долгой беседы о Никите. О том, как мой любимый мужчина парил друга в русской бане на Аляске, о его неудачных проектах — меня интересовали именно они, о его последних разработках, на которые он снова возлагал надежды — цвето-, звуко- и аромапунктуру для стабилизации эмоционального и физического состояния.

Никита усложнял себе задачи, искал, чем заинтересовать свой мозг.

Теперь я понимала всё: его срывы и дикое чувство вины; его потребность держать меня рядом и трахать, едва возбуждение становилось слишком навязчивым; его «побежишь на аборт как миленькая», «мне всегда будет мало, и однажды я убью тебя», «что ты знаешь о спокойствии?!» — каждое слово Никиты, жест, поступок, взгляд… Ту ярость в глазах, что сменялась щемящей теплотой — потому что он ненавидел зависимость от меня, которая рождалась вместе с любовью ко мне. Потому гнал, расстелил мне красную ковровую дорожку и снабдил всем, чтобы я добилась успеха. Потому взял с собой в деловую поездку — показать, что знает все мои мысли, и преподать урок на будущее, ведь не зря он охотно и подробно отвечал на мои вопросы о работе с командой, о том, как ладить с людьми и достигать нужного результата, о том как не лидеру стать им. Каждый день с Никитой, каждое событие, каждое слово — всё было уроком.

— Я ничего не делаю просто так, Несси…

И даже тот вечер, когда он заставил меня изнывать от возбуждения в компании нескольких мужчин, центром внимания которых стала я — это была попытка дать мне почувствовать хоть мизерную долю того, с чем он жил. Я ведь поняла это тогда, но не могла знать, насколько чужая боль не болит, пока не становится твоей болью…

И его вопрос…

— Скажи, что мне делать, Несси…

…сейчас обрел несколько оттенков.

Джейкоб был прав. Я — эгоистка, которая решила, что знает лучше самого Никиты, что ему нужно. Что ему доступно «…в горе и в радости, пока смерть не разлучит нас…» Я слышала и не слышала, когда он говорил «оставь мне мою кашу»…

Он остался в этой своей каше, вытолкнул меня из своей жизни, сжёг все мосты.

Но перед этим сделал всё, чтобы я смогла добиться успеха. И я уже простила ему ту встречу с Сэмом. Никита научил меня любить себя, а Джейкоб — смотреть в лицо своим страхам. И та поездка в Хартфорд… она была только ради этого. Никита не забыл, что я ему сказала о Сэме в наш первый день. Лишь пара фраз, короткий эпизод жизни — но он не забыл, не простил, помог…

Слёзы лились из глаз на страницу открытого дневника с ужаснувшими меня строчками: «…Ник по-прежнему не хочет разговаривать, ничем не интересуется и повторяет одно и то же:

Там хорошо.

Там ничего не болит.

Там ничего не хочется…»

Меня колотило как в ознобе, и все те ощущения чего-то потустороннего, которые обрушил на меня мой мозг в сурдокамере в космическом центре NASA имени Джона Кеннеди, ожили сейчас. Непослушное тело колотило, руки вцепились в старые страницы, я снова слышала тихий зов…

Несси…

Только Никита знает, как страшно в пустоте… и как

Там хорошо.

Там ничего не болит.

Там ничего не хочется…

Никто, кроме него, не мог вытащить меня из нигде. Он снова держал меня крепко. Я шла на его зов, возвращалась к жизни. Мне дали стимул для нее — сказали, что Никита жив… А вот сейчас положили в его медбокс и вручили в руки толстый дневник совершенно непонятных записей о его состоянии: цифры, назначения, показатели приборов и результаты обследований… И только одна понятная до спазма в сердце короткая заметка:

«…Ник по-прежнему не хочет разговаривать, ничем не интересуется и повторяет одно и то же:

Там хорошо.

Там ничего не болит.

Там ничего не хочется…»

— Зачем? — спросила вошедшего в бокс Рассела. — Раннее утро после бессонной ночи не радовало, я не понимала: — Что мне делать теперь? — спросила шёпотом.

— А что собиралась? — спросил врач, понимая, что я не об этой минуте.

— Теперь уже неважно…

…всё то, что я собиралась делать. Что я собиралась ждать Никиту, жить в квартале Гринвич-Виллидж в доме, который он мне подарил, чтобы меня легко было найти…

Теперь всё это стало неважно. Потому что ничего этого не будет. И не нужно было принимать в дар этот дом и Центурион с привязанным счётом, пополненным на немыслимую сумму — пять миллионов!

Прав был Сэм: я — глупая курица. Вообразила, что смогу этим всем спокойно воспользоваться, что заслужила тем, что понимала Никиту…

Я ничего не понимала. И его не понимала. Почему я решила, что любовь к Никите оправдывает мою меркантильность, что всё это — дом и деньги — мелочи, которые лишь облегчают жизнь, позволяют исполнить мечту?

— А что изменилось, Несси? — помолчав, спросил Рассел.

— Всё изменилось… — ответила. — Разве не для того ты положил меня в его бокс, дал свой дневник? Не просто же так?

Врач кивнул чуть заметно и быстро погасил мелькнувшее в его взгляде непонятное мне удовлетворение:

— Не просто. Ты должна понимать Ника, чтобы вырастить его ребёнка достойным приемником его бизнес-империи. Нельзя, чтобы дело всей жизни Ника закатилось, его проекты нужны людям… — Мужчина осёкся, встретив мой гневный взгляд.

— Я что, инкубатор, что ли? — прошипела, ошарашенная откровениями друга Никиты. — Пусть сдаст сперму, и сотня женщин родит ему сотню приемников!

— Охотницы за капиталом? — хмыкнул Рассел. Сегодня он меня удивлял. Это словно был совсем другой человек, настолько циничный, что его холодными рассуждениями обморозило до корки на душе. — Только любящая мужчину женщина способна воспитать своего ребенка достойным продолжить дело жизни его отца!

— Расс! Ты себя слышишь?! — вскочила я с постели, уронив с колен дневник и запустив пальцы в волосы. У меня просто в голове не укладывалось, мозг вскипел от возмущения! — Это же… это не этично!

— Разве? — на губах мужчины мелькнула насмешливая улыбка. — Я сделал всё, чтобы ты смогла забеременеть. Ты сама этого хотела — ребёнка от Никиты. Это правильно и понятно — желать родить от того, кого любишь. А в твоём случае это такое же чудо, как если бы по небу плавали киты. Что же неэтичного в том, что я выполнил то, ради чего давал клятву Гиппократа?

— Потому что цели твои…

— Мои?! — повысив голос, перебил Рассел, с усмешкой вздёрнув бровь.

Я замерла… А когда ступор от вперившихся в меня глаз мужчины отпустил, ошеломлённо переспросила:

— Ты считаешь… я хотела ребёнка от Никиты ради… чтобы…

У меня не было слов. Я бы испепелила этого нахального друга любимого мужчины, если бы прямо сейчас мозг не жгла мысль, что так это и выглядело. И что Никита не просто так запрещал себе иметь наследников — я ведь уже и сама это поняла. Но вот так просто брошенная в лицо правда выглядела настолько неприглядной и такой же циничной, что я сама осела на постель серым пеплом.

— И я дал тебе то, что ты хотела. Ты хотела, Несси! Потому что любишь его, он любит тебя. И сколько бы он от себя ни бегал — не убежит. Да, я, возможно, «превысил полномочия», — выделил он фразу голосом, — но не сделал ничего, что разрушило бы жизнь твою, твоего ребёнка и моего друга! Но решать тебе. И если ты намерена сохранить беременность… — он отступил от двери в сторону и широким жестом пригласил на выход: — …будь добра сдать анализы и пройти все назначенные тебе процедуры.

Решать, конечно же, было мне. Но разве я могла убить ребёнка от любимого мужчины? Разве я могла рисковать, возможно, единственным шансом иметь детей? Я просто загнала себя в угол. Рассел лишь делал свою работу, был, как всегда, предан дружбе. Но почему-то не оставляло ощущение, что использовал, сделал меня своей сообщницей, пошёл против друга… наверняка впервые.

Зачем? Почему?

Я не знала ответов. И в эту минуту решилась бы на аборт. Но принимать такие решения на горячую голову?.. Я и так наделала ошибок. У меня еще было время остыть и подумать. Может быть, пройти обследование в другой клинике. Без заинтересованных лиц.

Я встала и ошпарила врача взглядом. Проходя мимо него, остановилась и, ткнув пальцем в его грудь, прямо посмотрела в глаза:

— Он тебе этого не простит… — отчеканила. И подумала: «И мне тоже». — А я припомню, — добавила. — И я улетаю домой, в Теннесси, — и пошла дальше.

И показалось, что вместе с шорохом закрывшейся за спиной дверью услышала глубокий вздох облегчения.

— Я напишу тебе направление в нашу клинику в Вудлейке…

Глава 5. У кажого свои причуды

Когда знаешь изнанку фокуса, в чудо уже не веришь.

Морось не спасла город от грозы. Тучи исчерпали запас выносливости и обрушились на землю мгновенно и мощно — тонкие злые молнии шипели, выжигая лужи, башни МДЦ накрылись иссиня-цинковой насквозь пропитанной водой ватой облаков. Я вымок до нитки за считанные секунды, пока добежал до парковки в своей башне. Поднялся на лифте, не прерывая разговор с отцом. Наверное, впервые за последние десять лет мы говорили так долго, легко меняя темы, и я не испытывал к нему негативных эмоций. Видимо, нужно оторваться от родителя, лишиться друзей, работы, любимой, привычной жизни, чтобы увидеть в отце того, с кем можно поговорить о чём угодно.

— …система безопасности не впустит меня на сетевой диск, да и входить со своим паролем нежелательно, — прервал я из-за бегства от стихии возникшую в разговоре паузу.

— Скопировать файлы тоже, — подтвердил отец. — С моим паролем не пройдешь по IP-адресу…

— Тот самый момент, когда такая мощная защита только мешает, — усмехнулся я. — Нужно организовать утечку, мне нужен доступ к моей папке и финансовым документам.

— Аня? — предложил Герман.

И я хлопнул себя по лбу — ну конечно! Аня — вот кто даст мне полный доступ! Отец просто включит мой новый лептоп в домашнюю сеть через VPN-туннель!

Я уже поднялся в квартиру, наследил мокрыми носками до ванной, и от нее голыми ошкуренными пятками до спальни — хотелось быстрее сдернуть с себя всё и до приезда Макса принять горячий душ.

— Так и сделаем. До связи, пап.

— Жду сеанса, сын.

Я разделся догола, прихватил чистое и сухое и успел принять душ аккурат до стука психолога в дверь.

Он вручил мне пакет с продуктами:

— Картошку чистить умеешь?

— Справлюсь, — кивнул.

И мы сразу же принялись за дело.

— Ты на днях упомянул мнемошлем. Я весь следующий день штудировал новости и наткнулся на твою статью. Ты пишешь, что можно считать практически решённой проблему болезни Альцгеймера и уже принялся за Паркинсона, но о результатах упомянул вскользь… — предложил он тему разговора, пока шинковал лук для зажарки.

— Тогда ещё рано было говорить о результатах, была только одна игровая программа для паркинсонов, — кивнул я.

— Статья датировалась позапрошлым годом… — подталкивал к диалогу Макс.

— Да, сейчас уже есть результаты. Я в последней поездке как раз начал набрасывать проект пансионатов для практики осознанной ходьбы.

— Как это происходит?

— Мы одеваем паркинсонов в специальные костюмы и ставим на беговые платформы. Для них разработаны очки дополненной реальности. Программы многоуровневые, самая простая — пройти по тропе, наступая на плитки определённого цвета. Костюм регистрирует малейшие реакции тела, приложение тут же реагирует — заставляет осознать движение в игре, как пример, раскачивая плитку. Постепенно мозг автоматизирует правильные движения здорового человека. Когда это срабатывает, мозг получает стимулирующую награду. Он не сделает ничего, пока не оценит, что хорошего ему за это будет. Иногда достаточно дать эту мотивацию, чтобы пациент начинал двигаться нормально.

— У каждого свои причуды.

— Да, точно, — умыл лицо холодной водой и принялся за морковь, пока Максим крошил очищенные грибы. — Джейкоб предложил использовать гипноз — мозг не различает фантазию и реальность. Знаешь, иногда мотивации оказывались неожиданными.

Я усмехнулся, вспомнив, как самбо рассказывал об одном пациенте, мотивацией для которого стал обычный серый кролик. Оказалось, что у него была давняя навязчивая идея поймать дерзкого зверька. Всего-то нужно было дать ему эту возможность. Мозг порой чудит.

— Почему это не работает с тобой? — задал ожидаемо неожиданный вопрос Максим.

— Когда знаешь изнанку фокуса, в чудо уже не веришь.

***

Если бы на Земле не было гроз, их бы стоило брать напрокат в другой солнечной системе. Пока Максим готовил сырный суп с копчёностями и опятами, я включил камин, сварил глинтвейн и продлил заказ на ливень. Он как раз усилился к тому моменту, как гость разлил по бульонным чашкам густой суп и посыпал его петрушкой и смесью сухариков с острыми специями.

— Ты посмотри только, как штурмует! — кивнул на окно Максим, устраиваясь в кресле перед камином. — Закрытые парковки все забиты, минут десять караулил место, пока одна пара укладывала в багажник покупки.

Отдохнувший дождь порывисто бросался на башни, словно они последний бастион на его пути к хаосу. Город за мокрым стеклом растёкся сюрреалистичной картиной, а я накинул сверху штанов махровый халат и сунул босые ноги в мягкие тапки. Хоть дома и тепло, но от бешеной стихии хотелось оградиться несколькими слоями уюта — ещё свежи были ощущения от текших за шиворот холодных ручейков.

— Гротескно, — подтвердил и уселся в кресло по другую сторону кофейного столика. — В России всё колеблется между трагикомедией и фантастическим алогизмом.

— Не любишь её?

— Не за что. Если сорвать с неё весь глянец чьего-то бизнеса, останется голытьба и разруха. Страны нет, есть прайд олигархов и их крестьяне. Люди ходят по улицам ветхими оболочками, набитыми множеством проблем. Мировой бизнес должен работать для народа, а здесь он работает против и за счёт него. Уверен, если бы рабство не отменили, ваша элита дарила бы людей друг другу как скот и тягловую силу. Но у того и другого короткий век, а олигархи решили выжать из людей даже высохшие жилы. Я ненавижу эту страну. Ты вот в первую нашу встречу сказал, что надо не как привык, а как на душе — в ад. Я как раз в него и прибыл.

— Ни разу не посещал страну с тех пор?

— Я бы лучше пригласил тебя в Нью-Йорк, но Джейкоб и Армат как спелись — «улетай», «так надо»… Герман поддержал, что удивительно, насел. Никогда раньше он не был таким категоричным. Если бы не улетел сюда, меня бы закрыли в Шоушенке, чтобы не путался под ногами… — Я на минуту задумался, допивая глинтвейн. — Что-то во всей этой истории не так, чувствую нутром, но не могу понять…

— Придёт время — всё узнаешь, — отмахнулся от моих сомнений Макс. — Ладно, Ник, мне пора. Завтра улетаю на несколько дней в Европу по делам бизнеса, но всегда на связи, — гость встал и потянулся, бросил взгляд за окно. — Я в такую погоду люблю Булгакова перечитывать или пазлы собирать.

У меня брови поползли на лоб:

— Пазлы?!

— Кусочки одной картинки.

— Я знаю, что такое пазлы, — усмехнулся.

— Ты уверен? — загадочно иронизировал психолог, роняя в мою душу странные сомнения. Я не был идиотом, совершенно точно знал, что такое пазлы. В чём подвох? — Не провожай, — бросил Макс.

***

Голые ступни бесшумно ступают по влажной после дождя подстилке сельвы. Ночь рисует карту джунглей тонким шлейфом ароматов растений и запахов животных, людей и дыма. Среди них один, взбудораживший сладостью и терпкостью… знакомый и волнующий саму суть. Вспрыгиваю на толстую ветку, забираюсь повыше и тяну воздух носом…

Несси.

Стекаю чёрной кляксой и рвусь со всех лап на внутренний зов по проложенному метками коридору. Лапы едва касаются земли, не бег — полёт. И не разобрать — лапы или ноги, человек или ягуар — всё слилось, пропиталось и перемешалось, всё ощущается остро и тянет вперёд, на грань обитания. Теряю след и на бегу больно цепляюсь ногой за расстелившиеся по земле лианы и ловчие сети плотоядной травы, качусь кубарем, вновь вскакивая чёрным хищником, ловлю шлейф и, как на поводке, мчусь к ней.

Несси.

Грудь рвёт и распирает, так что кажется, нити тайных троп не для массивной ширины большого зверя, но отчётливый след и запах, затмивший все остальные, открывает второе дыхание. Вспарываю девственное лоно джунглей, мощной стрелой пронзая их естество, гонюсь за флёром и… теряю силу и скорость… Падаю на живот и, сдирая в кровь до ломающей суставы боли руки, тащу себя к брезжившему впереди силуэту.

Несси.

Вытягиваюсь в тонкую струну, отрываюсь от звериного тела и не могу оторваться… Знаю, что лишь распавшись надвое, выживу… и потеряю часть себя, затемнею пустотой…

«…пустота даёт свет и выход…»

Несси!

Отчаянный крик и рык смешались в глотке полузверя-получеловека. Сердце почти не бьётся, затихает, осознавая тщетность погони…

Несси…

Оборачивается и замирает… вскидывает подбородок… Её ноздри расширяются, и сладкие губы цвета какао с молоком чуть дрожат в улыбке. Мягко ступает босыми ногами по узкой тропе, грациозная и манящая, вся извилистая и волнующая.

Несси…

Подходит к обессилевшему, кладёт тёплую ладошку на мокрый загривок… проводит по спине и боку. Переворачиваюсь на спину, подставляя живот и шею, мурчу от ласкового поглаживания, не отрываясь от её глаз.

— Люби меня, Несси… пожалуйста…

— Люблю… всегда буду любить тебя… Никита…

Нежная ладошка скользит между ушей, по морде, подхватывает подбородок. Она наклоняется, лижу её губы и щеки, шею и снова губы. Мурлычу жалобно, выпрашивая ещё ласку моей королевы. Смотрю в глаза, заливающие меня золотым светом, так что от счастья сдавливает грудь… Улыбаюсь и жмурюсь от радости — нашёл… догнал… моя…

— Люби меня, Несси… пожалуйста…

Она наклоняется и прижимается губами к моему рту, и я обхватываю её руками… но они хватают воздух.

Несси!

***

Проснулся от рывка, уже сидя на кровати и не понимая, кто я и где. Сердце считало рёбра, легкие будто разорвало в клочья. Растёр ладонями лицо, с трудом осознавая себя. Сон настолько реальный, что город за панорамным окном не сразу укладывался в сознание, я, как животное, ловил ноздрями растаявший с видением запах джунглей. Немного придя в себя, упал в подушки и закрыл глаза, перебирая в памяти уже угаснувшие ощущения. Бродил на грани сна и яви и не знал, зачем просыпаться. Хотелось похоронить этот день в постели, смотреть этот сон снова и снова, чувствовать ее снова и снова…

Нужно было как-то встряхнуться, выбраться из болота ничегонеделания. Планировал в России поработать с результатами исследования во́мероназа́льного органа[3], которые получил от Мэг… Да много всего собирался. Но в итоге август подкатился к своей середине, душа просила покоя, сердце — любви, тело — секса, а я игнорировал этот триумвират, впрыскивая в настроение дозу равнодушия, круто замешанную на виски с кусками льда. Всё настойчивее прорывалась мысль послать к чёрту всё, вернуться в Нью-Йорк, к Несси.

Но похоть крошила психику, испепеляла выдержку. Я не мог вернуться. И от этого неуловимой тенью снова проскальзывали мысли о суициде. Сколько всего я ещё должен принести в жертву гамартоме?! Осталось просто распустить узду и отдать оставшиеся крохи разума. Меня разбирало неуправляемое бешенство, хотелось всё крушить и орать, как будто это что-то исправит. Несси давала мне силы держать себя в руках. Но её нет. Есть только шампунь от похоти и…

Джейк.

Рука привычно потянулась к телефону, палец лёг на кнопку моментального дозвона, и уже через два гудка я услышал:

— Внимательно…

— Спасай, бродяга… — просипел в ответ.

— Дыши, Ник, — мгновенно отозвался Джейк. — Давай за мной, вдох… выдох…

— Я не могу дышать… без Несси не могу, слышишь, придурок?! — заорал. — Я возвращаюсь. К чёрту всё!

Отбил вызов и закрыл ладонями лицо. Нужно успокоиться, взять себя в руки. Я куплю билет на ближайший рейс, вернусь — и гори оно всё синим пламенем! Я не могу без неё! Ни жив, ни мёртв. Сомнамбула без смысла существовать…

***

США, Нью-Йорк

Звонок управляющего кафе застал меня врасплох, и бронь билета на самолёт пришлось отменить, едва я вышла из кабинета Рассела.

— Мисс Тенесси, у нас возникли проблемы с инкассацией, и могут быть штрафы из-за превышения лимита наличных. И надо менять терминал на привязанный к вашему счёту. Мы теряем посетителей. Пожалуйста, появитесь в кафе срочно!.. Нет договора на вывоз мусора и…

Я не была готова к такому, совершенно ничего не понимала: что делать, с чего начать, за что хвататься… Все прочие мысли ушли на второй план. Управляющий всё сыпал и сыпал вопросы, сообщал о проблемах, требовавших срочных решений, а мне просто хотелось забиться в угол, закрыть голову руками и реветь.

О флаг Америки! Зачем я согласилась забрать это чёртово кафе?!

Меня теперь трясло от страха, что я слишком много на себя взяла, и не знала, кого просить о помощи. Единственный, кто хоть как-то крутился во внутренней кухне фуд-бизнеса — это Стэйра! Я не была уверена, что подруга знает всё досконально, но если хотя бы подскажет, с чего начинать — я спасена! Мне надо немного времени просто прийти в себя, сконцентрироваться и что-то делать.

Пока набирала номер подруги, подумала, хватит ли выручки кафе решить все проблемы? И мне нужно было где-то остановиться, пока не улечу домой.

— Неська-а-а! — радостно закричала в трубку Стэйра. — Я тебя потеряла! Почему ты была недоступна?! Ну отвечай же! Что ты молчишь?!

— Ты же не даешь вставить даже слово! — снова приложила я к уху трубку, когда она, наконец, замолчала. — Мне очень срочно нужна твоя помощь.

— Моя?! А что надо делать?

— Ты можешь подъехать прямо сейчас в кафе «Olive Tree» на Макдугл стрит? Это на углу Парка Вашингтон-сквер Юг и Запад.

— Мне надо добраться до метро и…

— Возьми такси, я оплачу! Только лети быстро! Пожалуйста!

— Ну хорошо-хорошо! Уже бегу!.. Такси! Такси! — Я услышала душераздирающий звук клаксона — видимо, Стэйра бросилась под колёса машины, чтобы её остановить — потом было слышно, как она сообщала адрес, хлопнула дверца…

Да, подруга умеет быть убедительной и не обращать внимания на пустяки вроде протеста какого-то там водителя… Я невольно улыбнулась. И немного воспряла духом — уж с ней-то мы точно разберёмся со всеми проблемами в кафе.

Стоило о них подумать — настроение снова почернело.

Своё такси я остановила немного раньше — хотела поговорить со Стэйрой до того, как увижу управляющего и на меня снова прольётся ливень вопросов и проблем. Да и подыскать гостиницу поблизости тоже не помешало бы. Когда машина уехала, я обнаружила, что стою в двадцати метрах от браунстоуна, который для меня купил Никита. Я видела его только на видео и фото, которые он показывал, но раньше часто гуляла тут и знала северную сторону Парка Вашингтон-сквер. Мечтала, но никогда бы не поверила, что однажды буду здесь жить…

Тряхнула головой — о чем я думаю?! Я не буду тут жить! Не после того как Сэм смешал меня с грязью, сказав «Прошлась с миллиардером под ручку и решила, что сама чего-то стоишь? Ты без него всё та же курица!» Потому что так и есть, именно так я и решила. И выдала себе индульгенцию от нытья совести, что взяла и этот дом, и пять миллионов двести тысяч долларов.

И как это выглядит для всех, утром дал понять Рассел. А еще раньше — Джейкоб. А до всего — самая первая — Стэйра. Её на первый взгляд невинное «Вот это тебе повезло, подруга!» значило, что «богатого папика надо раскрутить на полную катушку». Сама бы она так и сделала.

А я разве так не сделала?

В груди глухо мощными, тяжелыми и от того небыстрыми ударами долбило сердце. Оно будто захлебнулось кровью и не справлялось с той порцией адреналина, что выплеснулось от всех этих мыслей. Я сжала кулаки и закусила до боли губу, сопела, смотря на красивый фасад браунстоуна. Ещё пять минут назад рука тянулась за ключом, а ноги несли к ступенькам у входной двери — хотя бы просто посмотреть, почувствовать, что это могло бы быть моим, представить, как бы я тут жила, посмотреть на вид из окна, может быть, выпить кофе, сидя на нём. Всего пять минут — а перед глазами пронеслось так много, и так много увиделось не так. С глаз и разума будто розовые очки содрали.

Я ведь не придала значения тому «договору». Это казалось игрой, шуткой, нелепицей. Я, шутя почкой и клитором, подписалась под каждым словом, а Никита выполнил всё до последнего произнесённого вслух звука. Ну и я тоже — разве не удовлетворяла его в любое время в любом месте? Даже — о, флаг Америки! — в Центральном парке посреди белого дня! А эти покупки в аутлете в первый вечер нашего знакомства?.. Он четко обозначил мою цену сразу — три доллара на распродаже никому не нужного барахла! Никита дорого заплатил не потому, что я сама столько стою, он заплатил за свой комфорт!

Горько признавать, но я действительно глупая курица. Глупая беременная курица.

И как же больно это признавать… Как же стыдно… Рассел прав — я же сама этого хотела, сама об этом его просила…

Я отвернулась от браунстоуна со злыми слезами на глазах. Поискала взглядом знакомую вывеску и решительно направилась купить новую сим-карту. Не хотела, чтобы Рассел или Джейкоб звонили мне. А они будут. Расс — потому что он мой врач…

О, флаг Америки! Никита ведь в добавок ко всему оплатил мою медстраховку на год!

Наверное, весь Нью-Йорк слышал, как я отчаянно взвыла.

А через десять минут выходила с новым сотовым номером и телефоном — мои сбережения сохранились, их хватит еще на месячную аренду дешёвой меблированной комнаты и билет на самолёт. К деньгам Никиты я дала себе зарок не притрагиваться.

И на место встречи со Стэйрой на угол Парка Вашингтон-сквер Юг и Запад шла уже совсем другая Несси.

***

Россия, Москва

Долго не решался позвонить Несси — хотелось появиться перед ней живым и невредимым, но терпения уже не было. Мне необходимо было прямо сейчас услышать её голос, узнать, что у неё всё хорошо…

Узнать, что у меня всё хорошо.

Что ничего между нами не изменилось.

Тронул цифру быстрого вызова, но автоответчик оператора равнодушно сообщил: «You just dialed the number, which is not in use. Please check your directory or dial 0 for assistance»[4]. И в трёхсотый раз — то же.

Внезапно телефон в руке ожил, и сердце оборвалось — Несси! Но, взглянув на имя на экране, горько усмехнулся и ответил:

— Я возвращаюсь.

— Welcome home! И не хочешь узнать, как пройдёт оглашение завещания? Редко кому выпадает удача узнать истинные лица наследников, — иронизировал самбо, ковыряя моё любопытство. — Всего пара недель до раздела пирога, Ник.

Пара недель… Это много или мало?

— Хорошо… — неохотно согласился, хотя уже выбрал рейс на Нью-Йорк и ввёл свои данные для покупки билета — осталось нажать кнопку «Оплатить». — Пару недель я подожду.

***

Это был последний наш вечер в Майами. Несси закончила флеранжировать над парф-линией и очень жалела, что не успела сделать что-то ещё, а я утешал её, как умел, лаская и балуя, зная, что уготовил для неё на следующий день в Хартфорде. Боль в сердце поселилась уже тогда, напрягала, подкатывала тошнотой и отзывалась в висках.

Моя голенькая нимфа нежилась в джакузи, как карамелька в игристом вине, как золотой узор на чёрном мраморе чаши. Я опустился на дно перед ней и развёл её ножки.

— Вымоешь мне голову шампунем от похоти? — улыбнулся лукаво, дразня клитор любимой пальцами, не сводя взгляд с её губ.

— Не хочу, чтобы он подействовал именно сейчас… — откинула голову на бортик и смотрела из-под полуопущенных ресниц с улыбкой Моны Лизы.

Пузырьки воздуха окружили её груди воздушным ожерельем, остро захотелось подарить моей королеве нитку редкого жемчуга.

— Несь… — простонал и подхватил её грудь, играя с соском, ловя им пузырьки. И кровь пенилась вот так же от желания заняться с ней сексом немедленно, — ну помой мне голову, а? — ткнулся ртом в её грудь, присосался, как клещ, обхватив любимую и перетягивая к себе на руки.

Несси выдавила в ладошку две капли шампуня и запустила обе руки в мои волосы. Приятное волнующее тепло от ласковых прикосновений прошло по телу и передалось воде рябью. Казалось, что это я пускаю пузыри от удовольствия, как слюнявый юнец.

Несси массировала кожу на голове, скользила мыльными ладошками по шее сзади, а сердце заходилось от любви к ней, позвоночник продёргивало до основания члена от желания, казалось, что он обрёл стальной стержень и не повесит голову даже к рассвету. А до него ещё как на воздушном шаре до России, и в то же время времени осталось очень мало.

— Мррр… — урчал, закрыв глаза, чуть откинул голову, подставляя губы, — поцелуй меня, маленькая.

Ждал глубокий поцелуй и даже приоткрыл рот для сладкого язычка, а получил… касания, будто крылышек бабочек, выпорхнувших из живота, и лёгкое дыхание, чуть хмельное от её любимого вина «Совиньон Блан 1973 год». Губы Несси порхали по моим губам и вокруг них, по самым краешкам, дополняя ощущения воздушной сказки.

Перед глазами навязчиво вставало видение, как я достаю тоненькое изящное колечко, надеваю на пальчик Несси и прошу стать моей навсегда, и арка из белых цветов, и ряды скамеек с белоснежной ковровой дорожкой между ними, и почему-то звуки этнической музыки майорунов, такие чистые и проникновенные, как сам момент… Это желание пекло грудь, а слова толкались на кончике языка, и пришлось сжать губы, чтобы не вылетели вот так же легко, как эти воздушные разбойники, теперь собравшиеся ниже пояса вокруг упругих округлостей моей девочки.

— Никита… — прошептала она.

— Что, моя сладкая? — спросил почти беззвучно.

— Что ты сейчас хочешь?

Подарить тебе букет из чёрных и золотых роз и такой же жемчуг. Жениться на тебе. И это признание чуть не сорвалось с языка, но ответил я совсем другое:

— Новую жизнь.

Я этого отчаянно хотел.

Её глаза расширились от удивления. А я смотрел на неё и думал, что ей бы очень пошло чёрное с золотом — хоть что: машина, платье, цветы, украшения, бельё, комната… Почему я не подумал об этом, когда готовил ей дом? Чёрное и золото — это шикарная оправа для моей красивой девочки.

— А что хочешь ты? — прошептал, касаясь её губ дыханием.

Она почему-то смутилась и покрылась пупырышками:

— Новую жизнь…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Репертуарная матричная реконструкция

— Распечатываешь рецидив?

— Тебе лучше не знать.

— Страшный ты человек, Джейкоб Карриган, — покачал головой Расс. — Не могу даже предположить, что ещё ты попросишь меня сделать.

— У меня все ходы расписаны…

Глава 6. Сатир должен умереть

Если мир не хочет получить нового сексуального маньяка,

я должен кого-нибудь трахнуть. Или спятить.

США, Нью-Йорк

— Так это твой миллиардерчик поджарился?! — воскликнула Стэйра, и я еще не успела ничего ответить, как она неприятно ошарашила: — Неплохо ты девственность пристроила, подруга! А я-то всё думала, что ты из себя недотрогу ломаешь, а оно вон что!

— Стэйра! — воскликнула я, пытаясь пресечь её желчное словоизлияние, хватаясь за виски и на несколько секунд прикрывая глаза — перед ними от того, что несла девушка, сначала полетели чёрные мухи, а потом всё вдруг закрутилось. Мне до тошноты стало плохо от её слов, я сглотнула и с трудом пропихнула из вмиг пересохшего рта: — Что ты такое говоришь…

— А что я не так говорю, а?! Gold digging whore![5] Месяц покувыркалась с богатеньким — и в шоколаде! Кафе, вон, отхватила! На кой оно тебе вообще сдалось?! Нашлась тут золотая писька! У меня просто нет слов, какая ты лживая шлюха!..

У меня тоже не было слов. Мне бы что-то сказать, но я словно онемела с ног до языка, только тошнота бурлила на подступах к горлу.

О, флаг Америки! Если бы я только могла предположить, что подруга окажется такой мелочной завистливой дрянью! Уже тихо радовалась, что не сказала ей о своей беременности и что Никита жив — Джейкоб строго-настрого запретил об этом даже думать. И про счёт на пять миллионов и дом утаила — как кто свыше отвёл. Но я не говорила и о том, кто мне отдал кафе — Стэйра сама додумала.

— …Слу-у-ушай, дорогая! Так это ж золотое дно! — никак не могла она успокоиться. — Ты только представь, как на его смерти можно заработать! Я так и вижу громкие заголовки: «Последний любовный полёт миллиардера!» или «Как Никита Соломат девственность покупал», а ещё лучше «Накрылся золотой пиздой!» ил…

Я сама не поняла, как впечатала в её лицо с размаху ладонь, аж самой от хлёсткого удара обожгло руку. Стэйра как-то странно хрюкнула, словно подавилась словами, и вылупилась на меня в шоке. А я испугалась своей с ней откровенности и злилась на себя, что выложила подробности наших с Никитой отношений. Это ужасно некрасиво, а из-за того, что он не среднестатистический американец, а человек, за которым ревностно следит пресса, тем более сейчас, когда делали инфоповод из всего, что с ним связано — это совсем плохо.

О, флаг Америки! Да за что мне всё это?! Какая же я глупая курица!

Жизнь просто слетела с катушек, будто вместе с «Голубем» сгорела моя удача. Наверное, стоило остаться до конца своих дней в психушке, судьба уже вычеркнула меня из своего списка и никакие не то что блага, а просто спокойные моменты мне уже не полагались. Она уже разлиновала чистый лист для кого-то другого и теперь мстит за то, что снова живу.

— Только попробуй это сделать! — процедила яростно сквозь зубы, сунув Стэйре в лицо фак. — И я тебе такую жизнь устрою, что Земля адом покажется. Поняла?! — почти выплюнула, наклонившись и едва не касаясь своим носом её.

Она оттолкнула меня и окинула прищуренным взглядом, от которого под кожей медленно пополз озноб нехорошего предчувствия:

— Да пошла ты! Целка бриллиантовая!

Она развернулась на каблучках и, всё ещё прижимая к щеке ладошку, пошла прочь.

Я потрясла своей ушибленной рукой — она горела огнём. Нетрудно представить, что чувствовала Стэйра. Я зло усмехнулась — похоже, у неё вылезет синяк на пол-лица. Быстро зашагала из Парка Вашингтон-сквер, где мы прогуливались, пока я ей исповедовалась, и вошла в кафе.

Управляющий с мученическим видом что-то пытался объяснить разгневанному гостю. И просиял, как только увидел меня:

— Мисс Тенесси! Вот я говорил — нет у человека наличных, а у нас нет договора эквайрингового обслуживания…

— За счёт заведения, — перебила я мужчину и кивнула недовольному гостю, стоявшему с кредиткой в руке. — Прошу простить за временные неудобства. Выберите напиток в подарок или можете взять еду на вынос — бесплатно, в качестве комплимента от заведения. — Перевела взгляд на управляющего — он раздражал меня ещё с того дня, как я пришла сюда перед роковым полётом «Голубя». Какой-то излишне суетливый, услужливый, а эти его истерики с наездами вообще оставляли двойственное впечатление, будто ему есть что скрывать. В голову пришла мысль, что Никита был прав, когда сказал, что его нужно уволить в первую очередь. Я повернулась в зал — гостей сидело около десяти человек, лишь пара мужчин что-то выпивали, остальные с бизнес-ланчем. Громко три раза хлопнула в ладоши и громко объявила: — Прошу минуточку внимания! Всё, что сейчас у вас на столах — за счёт заведения! Прошу побыстрее закончить ланч — кафе закрывается! — и повернулась к управляющему: — Принесите мне на последний столик все просроченные договора. Будем разбираться…

***

Россия, Москва

Едва утром проснулся, дотянулся до сотового и позвонил Несси. Но оператор заученно повторял одно и то же: «You just dialed the number, which is not in use. Please check your directory or dial 0 for assistance». Я терялся в догадках — что случилось? Несси заблокировала номер? Почему? Что там, чёрт возьми, происходит?!

Сел на постели, потёр лицо ладонями, разгоняя кровь, чтобы быстрее проснуться. До оглашения тринадцать дней. Хоть в календаре красными крестиками зачеркивай. Сердце отбивало аритмию, давление упало в трусы, мозг опустел — мне нужна доза антидепрессо и тёплое тело любимой девочки. Как продержаться до встречи с ней? Где она? Что за ерунда происходит с её номером?

Шампунь не глушил, а возбуждал. Мастурбация в душе по утрам — почти ритуал, но уже мало успокаивал. Неудовлетворение копилось, яйцам всё время было тесно, головку ломило, штаны трещали. Нужно было что-то с этим делать. Продержаться месяц без секса — для нормального человека в порядке вещей. Для меня — чревато психосоциальным расстройством. Если мир не хочет получить нового сексуального маньяка, я должен кого-нибудь трахнуть. Или спятить. Ни первый, ни второй вариант меня не устраивал. Но я не хотел никого, кроме Несси. Умом. Телу плевать кого еб…

— Отказать…

Закинул в рот антидепрессант и догнался таблеткой липолиевой кислоты и парой капсул витаминного комплекса. Натянул спортивные штаны и футболку, на ноги — мягкие борцовки, взял клубную карту и поднялся в фитнес-зал, расположенный этажом выше.

— Доброе утро… Никита Германович, — бросила сухо девушка, взглянув на мою карту.

— Доброе.

— Могу я предложить вам белковый коктейль или массаж?

— Не дави из себя любезность с утра пораньше.

Повернулся, чтобы пойти в зал, но услышал:

— Пф… Не дождётесь! Мне проценты за это капают!

Я сначала опешил, потом усмехнулся:

— Тогда запиши на мой счёт пару порций и предложи тем, кто их никогда не берет. Угадаешь со вкусом — получишь новых клиентов. Но есть одно условие…

Я оскалился, не в силах сдержать лукавую улыбку, и завис на паузе…

— Что за условие? — наконец, после пары секунд раздумий осторожно спросила, вздёрнув красивую узкую бровь.

— Массаж мне сделаешь.

— А сто грамм секса с собой не завернуть?! — фыркнула так возмущённо, что я снова чуть не поперхнулся приступом смеха.

Девушка смотрела на меня нахально, ни капли не смущаясь своей выходки.

— Сто грамм?! — переспросил, ухмыльнувшись. — Нет, мисс, боюсь, столько не потяну.

Я отвернулся и пошёл к тренажёрам, недоумевая, как умудрился в огромной стране напороться уже на вторую девушку с остреньким язычком!

Хотя о напороться и язычке лучше вообще не думать.

Немного разогрелся, встал на беговую дорожку и включил канал BBC News на плазме напротив. Датчик считывал мой пульс, скорость, шаги, сожжённые калории и расстояние, а на большом экране транслировался обзор новостей: «Миссия Demo-2 стартовала с мыса Канаверал…», «Кто такой Дональд Трамп?», «Протесты против расизма и произвола полиции…», «Культ тела и бразильская подтяжка ягодиц», «Секс, скальпели и липосакция», «”Умный город”: как Нью-Йоркская мэрия следит за жителями»… Что-то ещё говорили и показывали, я узнавал улицы Манхеттена и вдруг поймал себя на мысли, что ищу за репортёром на заднем фоне…

…Несси.

Я бежал, бежал, бежал… Бежал всё быстрее по улицам экранного Нью-Йорка, выискивая в толпе её лицо и точёную палисандровую фигурку. Бежал к Несси, стремясь удовлетворить эту сиюминутную потребность лететь к ней прямо сейчас, а не вычеркивать дни до вылета домой. Бежал к ней, потому что она — мое высшее наслаждение, самые отвязные фантазии, самые откровенные желания… оргазм самой моей жизни. Мы были вместе так мало, но она значила для меня так много…

Бег не помог сбросить напряжение, я взялся за штангу, выгонял кровь из нижней головы в верхнюю. Время застыло, воздух сопротивлялся, пахло железом, потом и кровью — прокусил губу, но все равно не сдержал натужного рычания. Я был на грани… Срывал мышцы, чтобы не сорвало психику. Последний жим был особенно тяжёл. Гриф штанги гнулся, а мои руки уже нет.

Я выжал груз. Неподъёмный. Против всех возможностей человеческого организма. Мог попасть в книгу Гиннеса, но это моя личная победа. И она, хоть и вымучила, но вселила уверенность — я могу. А значит — сделаю.

Сатир должен умереть.

***

США, Нью-Йорк

В кафе я просидела допоздна, и этот день не прошёл впустую. Зашла на сайт Секретаря штата Нью-Йорк, заполнила регистрационную форму sole proprietorship[6], оплатила пошлину и сверилась по реестру, нет ли придуманного мной названия для кафе в списке уже имевшихся — решила сменить концепцию заведения и сделать полный апгрейд. Ещё нужно было подумать над дизайном, но что это будет салун Дикого Запада — решила точно. Получив идентификационный бизнес-номер, отправила оригинал заявления Секретарю экспресс-почтой. Оставалось открыть счёт в банке и оплатить лицензию — этим собиралась заняться с утра.

Лишь закрыв кафе и вдохнув прохладный августовский ночной воздух, поняла, что единственное чего не сделала — не нашла гостиницу. И куда сейчас идти — понятия не имела. Сотрудники уже разошлись, лишь Келли задержалась на минутку.

— До завтра? — улыбнулась девушка.

Я уже понимала, почему Никита собирался повысить её в должности — помимо обезоруживающей искренней улыбки и непосредственности она имела профильное образование, была бесхитростна и обаятельна. Самые точные ответы и дельные советы исходили от Келли. А самое для меня важное — она не демонстрировала свое превосходство, не наблюдала, как я бьюсь в непростой для себя ситуации, а тактично и охотно подсказывала и помогала, будто невзначай подсовывала именно то, что нужно сделать вперед, отсеивала несущественное и как-то так незаметно организовала мою работу, что все решилось будто само собой. Слушала ее внимательно, хотя лекций девушка не читала. Хватало пары слов, чтобы я понимала, за что браться дальше. Мы как-то сразу научились слышать друг друга.

— Да, Келли. Спасибо за помощь. Я бы не справилась без тебя.

— Да что ты! Организационные моменты — самое простое! Все сложности возникают только с клиентами. Ну-у, у нас ещё были с проверяющими службами. Боб постоянно закатывал им банкет за счёт заведения и давал взятки.

— Келли, будь готова завтра принять дела у управляющего! — мгновенно дозрело решение, и прозвучало оно как-то слишком отчаянно.

Девушка положила мне ладошку на плечо и просто сказала:

— Хорошо, Несс. Доброй ночи.

Мне бы научиться так спокойно и без ложной скромности принимать то, чего я по своим же внутренним убеждениям достойна. Вздохнула.

Келли подошла к своему мотоциклу. Возле на своём её ждал Коннор Мур — бармен. Он весь день бросал на меня взгляды, и когда я их встречала, не тушевался. Бармен следил, чтобы у меня на столе всегда стоял свежий смузи или горячий чай. От еды я отказывалась — в горле после встречи со Стэйрой застыл ком, а организм словно встал колом, и лишь струйка жидкости могла просочиться тонкой ниткой по пищеводу. Холодные напитки с мятой и лаймом немного облегчали навязчивую тошноту, но за день во рту скопился вкус цитруса, и от него уже тоже воротило.

Я вся будто вибрировала от внутреннего напряжения. К вечеру оно только наросло — от усталости и обилия информации раскалывалась голова, подрагивали руки и кривились в горькой гримасе губы. Мне срочно нужна была перезагрузка.

Проводив взглядом Келли и Коннора, пошла через Парк Вашингтон-сквер. Шумная компания молодых людей испугала, и я юркнула по дорожке вбок, на северную сторону, и через тридцать шагов вдоль линии браунстоунов замерла напротив одного.

Вот же он — мой дом.

Очень хотелось войти в него. Я боролась с этим желанием утром, а сейчас, когда темнота придавила город, а я не позаботилась о ночлеге, он оказался единственным местом, где я могла отдохнуть. Мне невыносимо хотелось войти, зажечь счет, включить телевизор, принять душ, сделать гамбургер…

— Нет, я же себе обещала… — прошептала и уже отвернулась, но вспомнила, как достойно приняла новую должность Келли.

Из темноты вышла та шумная компания парней и направилась в мою сторону. Я оказалась у двери в считанное мгновение, сунула ключ в замочную скважину, ввалилась в холл, захлопнула дверь и лихорадочно закрылась на замок и цепочку. Схватилась за грудь, под которой от испуга бешено билось сердце. Почувствовала себя воровкой, а когда сначала на сенсорном табло сигнализации засветился красный огонёк, а потом и заверещал сигнал, чуть не выскочила на улицу. Пальцы словно заикались, не желая нажимать на нужные символы.

Первый всхлип, когда сняла дом с охраны, вырвался сам собой, я даже вздрогнула от него. Следующий последовал сразу за ним. С трудом сдерживая истерику, я буквально прокралась в гостиную, сдернула защитный пыльный чехол с дивана и легла, дрожа и сжавшись в комочек. Ощущала себя дворняжкой, забравшейся в чужой дом скоротать ночь.

***

Спустя неделю

Я захлопнула папку с раскладками кобблеров[7], джулепов[8] и смэшей[9] — наконец, все организационные вопросы решены, и утром кафе откроется для посетителей без всякого пафоса.

Теперь в нём царила атмосфера самого настоящего Дикого Запада: ободранные до коричневого кирпича стены украшали старые потресканные вывески, колеса от телег, простреленная доска с объявлениями о розыске ковбоев-преступников и граффити. Зонированное сложенными между двумя решетками с крупными ячейками поленьями пространство заполнили обшарпанные кожаные диваны и лавки с массивными столами, освещенные десятками разнокалиберных лампочек на ржавых цепочках — я вспомнила детскую комнату Никиты и повторила этот дизайнерский приём, как и карту Дикого Запада на полу. А вместо штор окна наполовину закрывали тематические инсталляции и кронштейн с одеждой тех времен.

Мне можно было гордиться собой — я неплохо сэкономила, и на моем счету осталась большая сумма денег, можно было бы полностью закрыть ученический кредит, но я решила пока не делать этого.

Много старых вещей мы с Келли и Коннором нашли на Фре́шки́ллс-парке — мусорном полигоне в боро Статен-Айленд — и скупили буквально за один-два доллара по объявлениям в газете. Рама от мотоцикла «Harley-Davidson», конская сбруя и сёдла дополняли антураж, как и пара телег посреди зала, на которых я решила расположить горячие и холодные закуски — как выяснилось, моя команда поваров готовила вкусно, но медленно. Менять я их не хотела — просто не понимала, как отбирать претендентов на их место, потому пошла по пути наименьшего сопротивления: теперь они спокойно будут готовить и выносить готовое на телеги. Гостям салуна «Wild West» — новая вывеска дерзила кроваво-красным неоном — нужно просто один раз оплатить «тарелку» и есть, сколько влезет. Еда подразумевалась самая простая, потому цены на нее установила низкие, а вот на значительно расширившийся ассортимент напитков — достаточно высокие.

Я рассматривала готовый зал и волновалась. Келли принимала поставку продуктов, повара расставляли все по правилам товарного соседства, в обновлённой морозильной комнате уже висели тушки животных и рыб.

Отдала папку с раскладками коктейлей Коннору и уже собиралась забронировать билет на ближайший рейс на самолет до Вудлейка, когда в дверь кафе бесцеремонно постучали.

— Там же висит табличка, что мы закрыты? — уточнила у Коннора.

— Конечно, Несс, — подтвердил парень. — Не волнуйся, я разберусь.

Он отложил полученную от меня папку на барную стойку и пошёл к двери. На повторившийся громкий настойчивый стук в зал вышла Келли:

— Кому-то невтерпеж, — улыбнулась и вдруг нахмурилась: — Интересно… теперь смена имиджа кафе — новость, достойная BBC News и The New York Times? О, и The Washington Post, и Daily News… — перечисляла она, подойдя ближе.

У меня закружилась голова. Конечно же, не смена вывески заведения привела сюда журналистов. Готова была придумать миллион причин, какие угодно, даже самые нелепые, по которым тут появились акулы пера, но истина ворвалась в открытую барменом дверь стремительно и ударила безжалостно:

— Телекомпания Newsday! Ответьте, сколько Никита Соломат заплатил за вашу девственность?!

***

Россия, Москва

Сегодня утро отменили. Городом овладел полный сплин. Гроза, кромсавшая небо на лоскуты, которые куда-то быстро, как стадо овец, волком гнал сильный ветер — единственное, что освещало улицы — в десять часов темень стояла, будто и не август на дворе. Я и проснулся от грохота, свиста и стука капель по стеклу. Таких крупных, что когда новый разряд освещал жуткий, но до дрожи великолепный пейзаж, казалось, что они нанизаны на тонкие серебристые нити, и от порывов ветра их колышет и швыряет на дома, разбивая водяной хрусталь вдребезги. Я чувствовал запах невероятной свежести, будто внизу расстелился ковриком не мегаполис, а Амазонская сельва. И впервые в жизни мне захотелось зажечь живой огонь и компенсировать холодное дуновение жаром и уютной, в отличие от щелчков молний, трескотнёй дров.

Я уже минут сорок стоял и любовался не на шутку разошедшейся стихией, выстраивая планы на оставшиеся до возвращения в Нью-Йорк шесть дней.

Смотрел на себя будто издалека и со стороны: башня посреди апокалипсиса как последний оплот жизни, светлый квадрат окна почти на самом верхнем этаже и маленькая фигура человека с расставленными, словно в качку на корабле, ногами и опущенными вдоль тела руками — в одной позе смирение с судьбой и упорное желание выстоять.

Да, наверное, это обо мне.

Биокамин я все-таки зажёг. Поставил рядом тарелку с кусочками горького шоколада и кешью. Устроился в длинном кресле, укрыл ноги пледом и открыл ноутбук — самое время поработать над своими проектами и полистать американскую прессу.

Вбил в Yahoo свое имя, пробежался по заголовкам, открыл и… перед глазами всё поплыло, когда на первой полосе увидел «Интервью из первых уст: как Никита Соломат девственность купил».

«И снова пикантная история в семье конгрессмена Германа Соломата. На этот раз стали известны подробности о его погибшем сыне Никите. Из первых уст интервью по телефону с девушкой в синем, незадолго до своей смерти представленной погибшим миллиардером светской тусовке…»

Я читал исповедь Несси и отказывался верить. Всё от первого секса до взорвавшегося «Голубя». Как она берегла девственность, чтобы продать подороже, как подцепила в кафе миллиардера Никиту Соломата…

В памяти восстало всё: как она отдалась в туалете, спокойно поехала со мной, снесла моё насилие, как безоговорочно взяла и «Центурион», и документы на дом… Всё теперь стало понятно. Я просто идиот, который попался на старый, как мир, трюк меркантильной девицы.

Редко кому выпадает удача узнать истинные лица…

Дочитать не смог — меня душил горький истеричный хохот, сдавивший горло как строгий ошейник, глаза словно заволокло пеленой — я перестал видеть и не сразу понял, что это слёзы. Мне казалось, я схожу с ума — то хохочу, то плачу. Тело словно отказало — я не мог подняться с кресла, чтобы разнести всё вокруг в крошево и выключить свет.

Выключить себя. Чтобы маленькая фигурка в светлом квадрате окна погасла.

Нет больше яркого квадрата в неприступной крепости посреди бушующей стихии жизни. Есть хаос и крушение. Не было больше смысла и желания зачеркивать красными крестиками дни до возвращения в Нью-Йорк, я пометил им — неоновым и жирным — наши отношения с Несси.

Глава 7. Все ходы расписаны

США, Нью-Йорк

Джейкоб

— Значит, так выглядит «заставить его жить на полную катушку, а потом отобрать всё и сразу»? — с сомнением, пристально глядя мне в глаза, со скрытой претензией спросил Рассел.

— Всё будет как должно быть. Я не сделаю больше того, что он сможет мне простить, — похлопал друга по плечу. — Нужно позвонить, а тебе самое время поддержать нашего малыша.

— Прффр, — выдал возмущенно врач, вызывая у меня улыбку — правильная реакция сформирована, нужно потихоньку убирать костыли Ника, он слишком навалился на них своим немалым во всех смыслах весом, просто подмял под себя и не желает жить сам. Отобрать подпорки просто, непросто научить без них ходить. — А что с Несси? — нахмурился тревожно. — Нельзя рисковать…

— Приоритет — Ник. Ему не нужна мамочка.

— Слышал уже. Распечатываешь рецидив?

— Тебе лучше не знать.

— Страшный ты человек, Джейкоб Карриган, — покачал головой Расс. — Не могу даже предположить, что ещё ты попросишь меня сделать.

— У меня все ходы расписаны.

— Ник давно знаком и потому предсказуем, но Несси… Её гормоны и вся эта ситуация… — снова усомнился во мне друг, и его нельзя в этом винить — знание моих методов психокоррекции могли его шокировать.

— Она помчится домой, — ответил на его попытку предвосхитить события.

Врач ждал подробностей, но я показал ему сотовый в своей руке, напомнив, что должен сделать звонок. Он длинно вздохнул и потянулся за своим. Уже выходя из гостиной, я услышал тщательно скрываемую усталость за добродушным «Хелло, Ник…»

Нелегко столько лет разделять депрессию другого человека. Рассу давно пора разобраться со своими проблемами. Он — второй, кого я уберу с дороги.

Открыл телефонную книгу в сотовом и нажал иконку нужного контакта:

— Макс, начинаем репертуарную матричную реконструкцию.

***

Россия, Москва

— Ник, ты лучше других знаешь, что дурь проще выколотить. Или найти кому хуже, чем тебе, и помочь, — взывал Расс к моему здравому смыслу.

— Я в порядке, остынь.

Друг, казалось, был взволновал больше меня. Я будто воочию видел, как он расхаживает по кабинету или, скорее всего, судя по Нью-Йоркскому времени, по своей комнате. Настолько хорошо его знал, что мог описать каждый жест, мимику и взгляд, знал каждое слово, что он мог произнести — ни одно уже сказанное не стало новостью.

Но я не мог представить Несси. Просто не мог. Как она сидит и взахлёб рассказывает о том, как я трахнул её в кафе… Только не она. Не укладывалось в голосе. Такой Несси я не мог представить. Образ алчной суки, возникший, когда читал интервью, так диссонировал с той девушкой, которую я знал, что всё это в голове не укладывалось…

Я неожиданно для себя понял — всё это время ни на минуту не сомневался, что наша с Несси история не окончилась, что мы встретимся, когда я вернусь в Нью-Йорк, и снова будем вместе. Верил, что в этот раз всё получится. Может быть, потому что было ради кого ползти до цели всей моей жизни.

Но теперь я расчертил свою жизнь на крестики и нолики. Обнулил и пометил ими отношения, планы, мечты, которые касались Несси.

— Знакомы мне твои порядки… — вздохнул друг, и я через тысячи километров знал, что с этими словами он сел на диван и потёр пальцами нахмуренный лоб. — Ты точно норм?

— Да, Расс. Я точно норм.

— Ты её любишь? — вдруг спросил.

— Какое теперь это имеет значение? — устало отошёл от панорамного окна и сел в кресло.

— Любовь всегда имеет значение.

— Это мне говоришь ты? — хмыкнул. — Ты же полетел в Канаду порвать отношения с Лолой. Мы оба улетели, чтобы всё порвать… — Грудь сдавило невралгией.

— Ничего у меня не вышло, Ник. Пока летел — кипел, готов был столько всего сказать. Прилетел, увидел — все слова застряли. Смотрит стоит глазищами своими огромными, вроде с вызовом, а за ним боли целая галактика, так и слышал в голове ее мысли: «Что, бросить меня примчался? Давай начинай, скажи, что слабак, что сдался, что не нужна тебе такая».

— Ты же не сдался?

— Я не слабак, порву жилы на душе, вены на сердце, а сделаю её моей.

— Все гораздо проще, Расс, — вздохнул натужно и длинно, выхлёстывая из груди дурной воздух отравленных мыслей, — ещё в восемнадцатом веке русский поэт сказал: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей».

— Может, русские женщины такие — ты там ближе, тебе виднее, а наши другие, — справедливо возразил друг.

Я и сам представить не мог, чтобы Несси бегала за кем-то, кто её отверг или обидел — американки гордые, в Штатах личность — не пустой звук.

Моя золотая девочка… Несси…

Сердце вырвала. Мир напополам.

— Расс, давай, отбой, — завершил звонок, положил телефон на стол рядом с ноутбуком и откинулся на спинку кресла, уставившись на город.

Я ещё помнил, как ныло сердце, как разрывалось, как не мог найти себе места, когда улетал в Москву. Помнил, как скучал по Несси потом, когда выплыл из тумана, в который ввергал себя алкоголем, потому что в забытье видел мою девочку. Там — в запределье — мы были вместе. Я словно открывал портал в другое измерение, туда, где мы любили друг друга и не выпускали из рук, мыслей и сердец.

А сейчас я чувствовал другую тоску. Она застыла в уголках глаз, притаилась за слизистой, набухла и слепила. Сердце разорвалось и пробило грудь острыми осколками.

Мне больно всегда. Боль — моя жизнь.

Рассел прав — её нужно из себя выколотить. И боль, и жизнь. Нарваться на отморозков — дать отпинать себя в фарш. Я дико хотел сорваться. И ярость уже пеленала мозг в красный саван, в груди столкнулись холодный циклон разочарования с горячим торнадо дурной силы.

Мой разум пекло. Меня накрывало… И выволокло на улицу.

Я шёл, не зная куда, сжимал кулаки и искал того, кто меня уничтожит.

Я уже уничтожен.

Что же ты с нами сделала, Несси?..

***

США, Нью-Йорк

Я совершенно ничего не могла сказать, чувствовала себя до такой степени виноватой перед Никитой за свою идиотскую откровенность со Стэйрой, понимала, что сейчас выглядела провинившейся собакой, сгрызшей ботинок хозяина, и ничего с этим сделать не могла. Стыдно было поднять взгляд на репортёров, на Коннора и Келли, смотревших на меня и не понимавших, что происходит и что им делать, мои веки словно налились свинцом, я зажмурилась и вдруг почувствовала, как кто-то взял меня за плечи.

Тут же защёлкали камеры, засверкали вспышки, журналисты что-то надиктовывали в свои микрофоны, комментировали всё, что видели, и снимали кафе.

Открыла глаза и подняла на Коннора умоляющий взгляд. Он склонился к моему уху:

— Что происходит? Вызвать полицию?

Замотала головой и закрыла лицо руками, словно могла затолкать обратно хлынувшие из глаз крупные слёзы. Освободилась из рук Коннора, выступила вперёд — надо что-то ответить, покончить с этим ужасом раз и навсегда. Репортеры сразу оживились, вспышки слепили залитые слезами глаза, в голове уже, как ложки, ножи и вилки в пустой кастрюле, звучала какофония вопросов:

— Это ваше кафе?

— Это ваш новый парень?

— Да, — ответила на первый вопрос, но не вовремя отчётливо ввернувшийся в секундную паузу второй забрал ответ себе.

— Это кафе вы открыли на деньги, которые заплатил Никита Соломат?

— Вы любили погибшего миллиардера?

— Нет, — снова не успела ответить и схватилась за виски, пытаясь унять пульсацию и шум в ушах от поднявшегося давления.

— Сколько вы получили денег?

— Что вы продадите теперь, когда лишились девственности?

— Вы будете делать гименопластику[10]?

Меня окружили плотным кольцом, казалось, я мяч, который кидали из рук в руки отпетые хулиганы и ждали от меня любого неосторожного движения, чтобы начать насмехаться, сделать больно, вывернуть слова наизнанку вместе с сердцем. Перед глазами всё завертелось в сумасшедшем калейдоскопе, в ушах стоял белый шум, перед глазами десяток лиц размножился в бесконечные алчные маски, уродливые от истинных эмоций.

Даже стервятники, смотрящие на умирающую добычу, имеют больше сострадания и такта.

Неожиданно меня кто-то выдернул из кошмарного окружения, прижал к себе и оторвал от пола, разворачивая. Я вцепилась в этого кого-то, ещё не понимая, кто это, но чувствуя поддержку тогда, когда уже казалось, меня растоптали. Вспышки камер сверкали, щелчки громыхали, как выстрелы в самую душу разрывными пулями. Мою слабую выдержку и накатившую от страха сказать что-то невпопад немоту прорвало, я заревела так, как не ревела никогда в жизни.

Плакала не я. Плакали мое сердце, моя душа. Истекала прозрачной кровью моя уничтоженная надежда, что обойдётся. Что мы с Никитой ещё сможем быть вместе.

***

Россия, Москва

Отрицание. Первая стадия принятия неизбежного. Я не видел, куда шёл с обращённым внутрь себя взором. В сознании отпечатались только мелькавшие огни уличных фонарей, возмущенные звуки клаксонов, какие-то окрики. Все потеряло значение. Гулом в ушах нарастали голоса Рассела и Джейкоба: «…отличить гормональную бурю от глубокого чувства практически невозможно…» Несси не виновата ни в чём, это я хотел поверить в то, что меня можно любить.

Но как она могла?! Пусть ошиблась, пусть поняла это после моей «смерти», но выплеснуть настолько личное, принадлежавшее лишь нам двоим, в прессу… Это так не увязывалось с той Несси, которую я знал. Она не показалась мне трусливой девочкой, никогда не юлила, так искренне и смело призналась, что хочет первого в ее жизни секса, смело поехала со мной, не задавая вопросов, наскребла смелости трахнуть меня в парке, вылить газировку на голову Наоми, не броситься в истерику, когда насиловал ее, когда встретила Сэма…

А тут сама набрала номер газеты и как на духу выложила журналистам все, что было между нами. Трусливо. Подло. Зачем? Будто и не она это сделала. Так на нее не похоже.

Но я для нее умер, как и для всех остальных.

Я снова в клетке. Только размером побольше. Целая страна. И снова ограниченный круг людей. Макс, Джейк, Расс, отец. Все те же. И гамартома.

И мне настолько плохо от тоски по Несси, от гнева на нее, на себя, что я почти не чувствовал похоти. Она свербела, но на фоне всего остального теперь воспринималась назойливой неизбежностью, с которой жить легче и не так больно и тяжело, как с пониманием, что Несси ошиблась в своих чувствах ко мне.

Потому что я ее люблю.

Потасканный, больной, медленно умирающий, почти неадекватный. Ни в чем не уверенный — ни в том, что смогу победить болезнь, ни в том, что стоит это делать, ни в том, что хочу жить, ни в том, что эта жизнь без Несси имеет смысл. Уверенный лишь в одном — я люблю эту девчонку отчаянно и без надежды разлюбить. Она — та, с кем я хочу быть до конца своих пасмурных дней.

Сознание запеленало красным маревом неуправляемого гнева. Меня накрывало с дикой силой. Я толкнул дверь какого-то клуба, на ходу сбросил куртку в руки гардеробщицы и шагнул в мешанину извивавшихся в танце тел, музыкальных битов, вбивавшихся в грудь, как разряды дефибриллятора, заставляя жить искусственно, вдыхая в легкие пары порока, а не чистый воздух.

Нахлынувшее со старо-новой композицией дежавю опрокинуло меня в ожившие воспоминания десятилетней давности. Снова цепкие коготки цеплялись за рубашку, ремень и руки, снова в уши сыпался нарочито сладкий шёпот женских голосов, обещавших райское наслаждение, снова, словно змеи, извивавшиеся в развязных танцах тонкие длинные тела с горящими глазами…

В виски долбила кровь, пронзая мозг словно иглами, перед глазами — багровые реки и пятна едва различимых в пульсирующем свете лиц. Умеренный ритм музыки подменил удары сердца, задавая тон, я повиновался ему и задвигался в кишащей массе чужих тел, не цепляясь взглядом ни за что, позволяя вырывать куски из моей плоти, оставлять следы и метки, присваивать меня и отвергать. Мне было плевать, чьи губы прижимались к моим, чьи пальцы блуждали по шее, пробирались под рубашку и пояс штанов. Я ничего не чувствовал, словно кожа превратилась в непробиваемый панцирь без нервных окончаний, словно я всего лишь жидкий камень, подвластный музыке.

Моё тело крутило и ломало под неё, как крутило и ломало меня всего внутри от тоски и невыносимой боли, от тяжёлого ощущения ненужности, отчаяния и одиночества.

Меня будто выпотрошили и так и оставили с развороченной грудью и вынутым сердцем, из обрывков артерий которого теперь по капле вытекала моя жизнь. Тело становилось легким и эфемерным, я переставал существовать. Биты музыки дробили останки на молекулы, которые хаотично разбрасывало лучами стробоскопа.

***

США, Нью-Йорк

— Все вышли, быстро, быстро! — вдруг твердо и громко потребовал Коннор, расставив широко руки и тесня телом толпу на выход. Вспышки все еще ослепляли, намертво прижигая позор к коже несмываемыми татуировками, каждая вспышка камер как щелчок бича по сердцу, длинный стрекот как протяжка, сдирающая кожу, каждый вопрос как вскрытие вен. — Это частная жизнь, вы не имели права приходить сюда и задавать эти вопросы!

Громко хлопнувшая дверь и два щелчка замка словно спустили что-то внутри с предохранителя, будто выбило пробки из сосудов выдержки, сорвало крышку с резервуара со смесью адовых эмоций. Я схватила со стола сотовый и набрала номер Стэйры. Вынеслась на пандус, забыв, что еще недавно там шла разгрузка продуктов, и когда услышала, что бывшая подруга приняла вызов, хотела заорать, но горло перехватило удушающей яростью, и я процедила с такой ненавистью и решимостью, что по собственной коже побежали мурашки:

— Уничтожу. Я. Тебя. Уничтожу. Гадина. Ты ответишь за свою ложь, пусть это будет последнее, что я сделаю в этой жизни.

— Это не я! Неська! Я ничего не делала! — отчаянно закричала подруга. На моих губах расползлась и застыла злобная усмешка. Трусливая тварь. Ненавижу. — Да, я наговорила тебе, но я не делала ничего, чем грозилась! Поверь мне, Несь! Ты же меня знаешь…

— Да, теперь-то я тебя знаю.

Я завершила вызов и так и стояла, невидящим взглядом прожигая забор перед собой. Казалось, сердце не билось, а на лице застыла зловещая гримаса куклы Чаки.

— Тенесси, все хорошо? — услышала голос Келли. — Я могу чем-нибудь помочь?

Девушка стояла в открытых дверях и, обняв себя, неуверенно гладила свои предплечья, будто замерзла, хотя на улице было душно.

— Да, Келли, ты можешь мне помочь…

***

Россия, Москва

Мне нужно было удвоить дозу употребления реальности. Изломанный внутри и корчившийся в конвульсиях душевной боли снаружи, я искал глазами завершившую бы мою агонию неприятность. Она нашлась, оформившаяся в упругую блондинку в коротком платье, лениво потягивавшую коктейль на диванчике. Девушка явно пришла сюда не одна — это чувствовалось по тому, как она себя держала, но сейчас сидела в одиночестве. Я отцепил от своего тела чьи-то руки и направился к ней, как самоубийца к краю крыши высотки. Поцелуй, которым я смял ее губы, выдернув из-за низкого столика, длился недолго и сменился моим полетом на этот самый столик. Я удачно приложился к нему спиной и перед хуком слева и сразу справа успел увидеть тот двигатель, что так меня окрылил.

Парень был моложе и не один. И из его глаз мне улыбалась скорая смерть. То, что я себе прописал. Когда трое разъярившихся дружков вытаскивали меня на улицу, не сопротивлялся. Удар под дых вышиб из легких воздух, апперкот добавил красок лицу, прием карате впечатал в машину, истошно заверещавшую сигнализацией, будто это били не меня, а ее. На помощь я не рассчитывал, и не нужна она была.

Но пришла, откуда не ждал, когда меня запинывали под напуганную иномарку три пары мужских ног. Я уже предвкушал конец и не стремился закрываться, когда раздался не то вопль, не то визг, вонзившийся в мозг раскаленной иглой:

— Ублюдки! Вы убьете его! Не трогайте! Пошли вон!

Я с трудом открыл затекшие глаза. Передо мной металась мелкая бледная моль с лысым черепом, худая, как скелет, вся острая и белая от кожи до платья. Она присела рядом, закрывая меня своим тщедушным телом, расставленными, будто ощипанные крылья, руками. Я видел длинный позвоночник, выпиравший из-под ткани, и рассмеялся глухо и обреченно, харкая кровью, перевернулся на спину и хохотал до слез.

— Блаженные какие-то, — услышал мужской голос сквозь свой смех и тонкое рычание отважного существа рядом, бросавшегося на ноги моих несостоявшихся спасителей, как смелая собачонка на свору бойцовских псов. — Пойдем, Тёмыч, ну их к чертям.

Мне прилетел еще один слабый пинок, и краем заплывшего глаза я видел, как повисло это белое нечто на черной штанине посмевшего оставить за собой последнее слово. А спустя пару секунд это белесое повернулось ко мне и принялось гладить осторожно по голове и причитать:

— Они ж убить тебя могли, вот же дурак ты! Это ж Артем Борцов, это его клуб, а ты полез к его девушке, а он и убить мог. Хорошо, что просто не пристрелил…

Оно частило словами-пулями, строчило как из заклинившего автомата с бесконечным магазином, и пыталось меня поднять. Машина уже заткнулась, пошел холодный дождь. Я сел, привалившись к колесу. Сил не было совсем, болело все тело. Выгнулся с трудом, подставив лицо каплям, чтобы хоть немного прийти в себя и смыть кровь. Дышал с хрипом. Когда моль обшарила мои карманы, даже не сопротивлялся. Лишь смотрел, как скрылась она за дверью клуба, ухмыльнулся криво и тут же закашлялся, со стоном склонившись вбок, чтобы выхаркнуть сгустки крови. Казалось, я кровяная колбаса с костным остатком, все внутри тряслось и распирало, будто вот-вот взорвется нутро и вывернет на асфальт кишки.

Но вывернуло желудок. Рыгал горечью и чем-то еще, а по плечу скользила маленькая слабая ладошка. Выпрямился, и маленькое анорексичное тело подперло меня под мышкой и тяжело потянуло вверх. Будто на острый кол оперся, с огромными голубыми глазами и прозрачными ресницами. Если бы не впалые острые скулы и подбородок, существо можно было бы назвать красивой девушкой — только высокий голос, каким она недавно визжала, служил единственным признаком принадлежности ее к противоположному полу. Белая, как лист бумаги, она могла бы служить закладкой в книге, настолько была тонкая. Поверни боком — порежешься, если не заметишь и ненароком напорешься.

Дверца машины открылась, меня бережно опустили на заднее сиденье, на колени упала моя замшевая куртка, за которой эта моль и бегала в клуб, выудив из кармана номерок. Я глухо застонал и упал на бок, скручиваясь в петлю эмбриона. Закрыл глаза.

— Потерпи до больницы, — озабоченно попросила моль, усевшись за руль.

— Не нужно в больницу, — прохрипел, не желая упускать шанса сдохнуть от разрыва печени или селезенки, и сказал, где живу.

***

США, Нью-Йорк

— Начинается посадка на рейс на номер…

Меня никто не провожал на самолёт. Я никого не хотела видеть. Не была дома год. Обещала маме приехать в сентябре, но до него и осталось всего ничего. Представляла, сколько у них с отцом ко мне вопросов, а я так долго избегала разговора с ними. Теперь же мне нужен был кто-то, с кем легче будет пережить личный крах, зализать раны и собраться с мыслями и силами.

О Никите я старалась не думать, хотя это просто невозможно. Я бежала из города, боясь, что после вала статей о проданной девственности он не задержится, где бы ни был, и прилетит встретиться со мной, чтобы посмотреть в глаза. Впервые я не хотела видеть его, потому что было страшно увидеть в синем взгляде осуждение и холод. Я не чувствовала себя готовой объясняться с ним. Что вообще тут можно объяснить? Единственное, что лучше слов — призвать Стэйру к ответу за раскрытие тайны личной жизни. Последнее слово произносит поступок.

И я это сделала. Келли нашла мне хорошего адвоката, и половину оставшихся от запуска кафе денег я заплатила ему, тихо радуясь, что не поторопилась закрыть студенческий кредит.

Ночь после нашествия журналистов я провела с Коннором и Келли. Сидела за спиной девушки на ее мотоцикле, а она гоняла по улицам ночного Нью-Йорка. Огни мелькали перед застланными слезами глазами, я ничего не видела, не наслаждалась скоростью. После вспышки ярости чувствовала себя опустошенной и потерянной.

В какой-то момент мы втроем оказались на диком берегу Гудзона в Инвуд Хилл парке. Оставили мотоциклы на парковке, спустились к воде и сели на траву.

— Несс, поешь. Я прихватил бургеры и лайт Колу, — развернул вынутые из спортивной сумки свертки Коннор.

Есть не хотелось, но я носила под сердцем малыша, и нужно было думать о нем. Я могла сколько угодно тешить себя иллюзией того, что еще ничего не решила и, возможно, прерву эту беременность, но в глубине души прекрасно знала, что это всего лишь попытка сделать выбор, не имея его. Я не смогла бы лишить себя этого ребенка. Это ведь плод моей любви к Никите…

— …Продолжается посадка на рейс номер…

Тяжело вздохнула и встала с кресла, поправила платье и прошла в автобус, который подвез пассажиров к трапу. Поднявшись на верхнюю ступень, остановилась и огляделась — ничто больше не напоминало о том, что не так уж и давно здесь взорвался «Голубь».

Сердце сдавило, горло будто перехватило холодными пальцами. Я часто заморгала, стряхивая с ресниц слезы, и вошла в салон. Три с половиной часа полета молча смотрела в иллюминатор. Вышла из салона самая последняя, самая первая — из зоны прилета, потому что весь мой багаж умещался в рюкзак за спиной. Вещи из прошлой жизни оказались балластом. Я взяла из неё лишь рабочий ноутбук, любовь к Никите, будущего ребенка и планы на новую, самостоятельную жизнь…

Глава 8. Я тебя погуглила

«Надо проверить на паразитов, вирусы, бактерии, грибки, прионы,

радиацию, токсины, химикаты, а может, подхватили с порносайтов.

Я проверю интернет, а вы все остальное»

Доктор Хауз

Россия, Москва

Три дня назад, когда я открыл глаза и понял, что все-таки лежу в больнице, первыми эмоциями были ярость и дикое разочарование. У меня оказалось сломано три ребра, одно проткнуло обломышем легкое. Неглубоко, но операцию делать пришлось. Зубы оказались все на месте, но один придется наращивать.

Я был в шаге от цели — и снова фиаско. На этот раз — по вине лысой моли.

Она походила на фрика. Тощая, острая, угловатая, череп казался большим на покатых коротких плечиках, впалые скулы подчеркивали и без того огромные глаза настолько чистейшего голубого цвета, что я не сразу поверил, что это не линзы. На лопатках татуировки — крылья ангела, второй рисунок я разглядел на ноге. Тогда, на улице у клуба, он мне показался просто мазками грязи, а оказалось, это рисованный спрут обвивает ее лодыжку, «растоптанный» пяткой. Я бы не рассмотрел ничего этого, не приди девушка навестить меня в палату после перевода из реанимации. Короткое светлое платье с низким драпированным вырезом на спине открывало торчащие кости над плоской задницей, а голые ноги довершали странный образ не по погоде одетой девушки — августовское солнце совершенно не жарило, а при открытом окне ночью в палате становилось даже холодно.

— Зачем пришла? — спросил недовольно, увидев неожиданную посетительницу, вошедшую в палату без медицинского халата.

— Довольно недружелюбно, — заметила она без тени улыбки и присела на край моей кровати.

Смотрела на меня распахнутыми глазами, изучала лицо и молчала.

— И где же апельсины? — ухмыльнулся.

— Самоубийцам не полагается, — парировала так же спокойно.

— А зачем вмешалась?

— Ты измазал всю мою машину кровью, кто-то должен оттирать, — пожала плечиками. Я хмыкнул и отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена. Но бледная моль оказалась на редкость навязчивой. — Я тоже жить не хотела. С моста в реку прыгнуть не смогла — не хотелось вонять тиной. Со смотровой площадки делового центра не получилось — слишком много народу вечно топчется, а в дурку за неудачную попытку попасть не хотелось. По ночам шлялась, думала, может, маньяк какой встретится — тоже мимо. А вот убить себя чужими руками не догадалась.

— Я просто баловень судьбы, — горько усмехнулся. — Одна неудачница спасла другого неудачника.

Гостья ни разу не улыбнулась. Сложила ногу на ногу, оперлась верхними косточками на край кровати и начала качать черта[11].

— Ну почему же я неудачница? — возразила почти равнодушно. — Я как раз справилась. Не знаю, что там у тебя, но все можно изменить, пока не сорвался с края небоскреба.

— Шла бы ты по своим делам, Ангел, — вздохнул. — Нечего тебе здесь делать.

— Я тебя погуглила. Ты, оказывается, уже и так мертв… Это из-за неё? — она вернула взгляд на моё лицо, уставилась прямо в глаза. Хотел было послать нахалку откровенно, но голубые озера охладили. — Она красивая, — констатировала просто. — И сильная — такого бугая свалила, — впервые она хмыкнула.

— Зовут-то как? — зачем-то спросил.

Наверное, мне нужен был кто-то, чтобы поговорить о Несси. Все, что скажут отец, Расс, Джейк и даже Макс, я знал, и мне не хотелось ни слышать их, ни снова демонстрировать им свою слабость и уязвимость. Я с этим и без того перегнул. А вот это нечто почему-то показалось самым подходящим объектом, чтобы услышать… что-то новое? Мнение со стороны? Да еще и женский взгляд. Хотя назвать эту закладку женщиной язык не поворачивался. Черт возьми, я ее даже не хотел. Абсолютно… Просто странный ноль эмоций…

— Алёна, — ответила девушка.

— Что с тобой случилось? — окинул ее говорящим взглядом с лысого белого черепа до выпиравших на стопах сухожилий. Просто анатомическое пособие, а не человек.

— Рак, — ответила просто. — Волосы отрастут.

Она улыбнулась, наконец. И эта улыбка пухлых губ — единственное объемное на ее теле — оказалась очень красивой и заразительной. Белые зубки мелькнули в приоткрывшемся ротике, глубокие, похожие на скобочки, ямочки забавно дополнили улыбку, а голубой свет, брызнувший из глаз, почти ослепил. Настоящий Ангел. Надо же…

— Что еще ты про меня знаешь… Алёна?

— А ты? — она склонила голову вбок и посмотрела мне в глаза…

***

США, штат Теннесси

Я училась чинить свое сердце, собирать себя по частям заново, справляться без тех людей, о которых думала, что они всегда-всегда будут рядом. Жизнь показала, что никто по-настоящему не рядом, что нужно со всем разбираться самостоятельно. Никто не поставит на ноги меня и моего ребенка, кроме меня самой.

Я знала, где дом Никиты, у кого спросить о нём, где его встретить. Но даже если бы он был в соседней комнате, не нашла бы в себе сил войти туда по собственной воле.

Я пристрастилась к кофе, хотя всегда любила чай на травах. Ведь почему мы — парфюмеры — нюхаем зерна кофе? Чтобы забыть прежний аромат и вдохнуть новый.

У каждого периода жизни свой запах. Наш короткий роман с Никитой пах сексом, кедром и соленой Атлантикой. Он пах «Совиньон Блан 1973» и дымом барбекю, грозой и первобытным огнём. И мне нужно было забыть эти ароматы, чтобы не изводить себя воспоминаниями.

Запах вызывает воспоминания, а не наоборот — мозг ароматов не помнит.

Последние дни я все чаще прокручивала в голове то, что услышала на борту платинового «Голубя», то, что обсуждала команда Никиты. Всё записалось в памяти и всплывало в самый неожиданный момент, мне казалось, я стала лучше понимать себя, часами сидела перед монитором и читала статьи о мозге, и в первую очередь — работы Никиты. Подписалась на новости его компании и Научно-исследовательского центра, вдоль и поперек изучила всё, что нашла о сатириазисе.

Потом ходила, не в состоянии думать ни о чем больше, сидела на постели, обхватив колени руками и думала, думала, думала… Не искала возможности спасти любимого мужчину, просто хотела понимать его по-настоящему. Искала ответы на свои вопросы, особенно на главный — могло у нас все сложиться иначе?

И понимала, что… не знаю.

Но понимала и будто сама чувствовала изводившую его похоть и боль. И отчаянное желание прекратить ее.

Там хорошо.

Там ничего не болит.

Там ничего не хочется…

— Неська! — услышала зов отца с первого этажа. — Иди сюда! Помоги матери на стол собрать! Да поговорить надо, слышишь?! Хватит от родителей рожу воротить, миллионерша подпольная! Ишь, пизда золотая!

Поджала губы — отец крепко выпил. После закрытия алюминиевого завода и ГЭС в городке работы не стало, и мама с папой полностью зависели от меня и случайных заработков. Но вместо того чтобы беречь заработанное, стал прикладываться к виски.

Я здесь уже третий день, и до сих пор мне удавалось избегать разговора. Но, видимо, не сегодня.

Спустилась вниз и прошла в кухню. Брата не было — подросток совсем отбился от рук, и за эти дни, что была дома, я видела его пару раз. Они с друзьями собирались на пустыре за закрытым заводом и стреляли по банкам, катались на скейтах и разрисовывали город граффити. Вроде у него появилась подружка. За год Майкл обогнал меня в росте на голову и раздался в плечах. Не думала увидеть его дома в такой час, но он был тут же. Я тяжело вздохнула — ни одного вопроса не прозвучало от парня в эти дни, но раз он здесь, выделенное мне на передышку время точно завершилось, и он тоже хочет знать, какого черта вокруг меня творится в инфопространстве.

Мама уже сама выставила все для ужина, бутылка красного вина красовалась посередине традиционных семейных блюд. Я села, Майкл, как всегда раньше, напротив, папа и мама по двум другим сторонам стола. Мне было неловко. Как бы я ни готовилась к этой минуте, так и не смогла решить, с чего начать. Как рассказать родителям и брату о том, что отдалась незнакомцу в туалете? Что согласилась на нелепый договор? Ведь всё это лишь подтвердит, что я продала свою девственность.

Кусала губы, не глядя ни на кого, опустив глаза и руки на колени, мяла подол домашнего платьица, чувствуя, что по щекам льются слезы.

Майкл положил мне на тарелку какую-то еду, налил в высокий стакан домашний чуть кисловатый освежающий напиток, перебродивший на корках хлеба. Отец распечатал вино, наполнил бокалы себе и матери и, так и не приступив к ужину, тоном, не допускавшим возражений, потребовал:

— Давай, дочь, жги. Или как у вас это у вас, молодых, говорят?

В его тоне было столько сарказма и укоризны, что я опустила голову еще ниже, а мать зашипела на него.

Я набрала полную грудь воздуха, несмело подняла взгляд и обвела им родных — тут или с разбегу в правду с головой, или никак. Но останавливало лишь одно:

— Майкл, — умоляюще посмотрела на него, — я не могу при тебе. Пожалуйста…

— Нет, Несь, ты моя сестра, и если тебе плохо — а тебе очень плохо, я же вижу — я должен знать почему.

— Но это… я не могу… это потому что…

Я заикалась, не зная как сказать, что все дело в моей физиологии, что вся эта история, по сути, началась, когда я родилась. Сказать брату, что моя «золотая писька» не так устроена? Нет, это невозможно!

Я замотала головой, слезы сильнее брызнули из глаз.

— Если ты о том, что ты… особенная, — чуть помедлив, нашел он слово, — то я знаю. — Я сглотнула и снова подняла на него взгляд. Он смотрел прямо мне в глаза, спокойно и уверенно. — Я, когда поменьше был, подглядывал за тобой в ванной, прятался в тумбе… И все время живу с тем, что как у тебя — нормально, так и должно быть.

Видно было, что ему стоило труда признаться, и я была ошеломлена, что он не струсил, а словно разделил со мной все самое тяжелое, просил откровенность за откровенность и давал понять, что принимает меня любую.

Я зажмурилась, и так, не открывая глаз, иногда всхлипывая и спотыкаясь на словах, начала:

— Был день независимости, я искала, кому пристроить партию мыла, которую сделала, и зашла в бар к Стэйре…

***

Россия, Москва

Алёна приходила каждый вечер. Разувалась, забиралась на кровать, усаживалась в ногах на спинку и складывала ступни, как ладошки. Она становилась похожа на ощипанную курицу на насесте, и я разглядывал ее снова и снова. Привыкнуть к ее внешнему виду оказалось невозможно. Я каждый раз находил новые углы и выпирающие кости, а сама она становилась все белёсее. Когда опускалась ночь, Алена приобретала ее оттенок, а лысая голова отражала свет луны.

Я называл ее Ангелом, почему-то казалось, что если добавить ее рукам маховых перьев, она станет похожа на прекрасного лебедя и грациозно взлетит. А пока она сидела на спинке-жёрдочке и развлекала меня разговорами.

Сегодня она принесла с собой фланелевую пижаму. Не стесняясь, разделась догола и даже дала себя рассмотреть: выпирающее ребра навевали мысли о замученных детях Холокоста; на месте груди торчали лишь соски и ореолы — бледно-коричневые и размером с грецкий орех; такой же голый, как и череп, лобок выпирал вперед; гениталии казались слишком большими для нее, потому что бедер не было — ноги отстояли друг от друга на ширину ее промежности, а задница была плоской, с впалыми дольками, по форме похожими на апельсиновые. Свободное одеяние — светло-серое в розовый мелкий цветочек — скрыло не все углы и выступы.

— Расскажи мне о своей первой девушке, — попросила Алёна.

Она никогда и ничего мне не приносила, но часто оставалась до тех пор, пока я не засыпал.

— У меня их было несколько, — ответил, подумав. — О какой ты хочешь услышать.

— Выбери сам, — пожала плечами.

Я задумался. Первая — это Аня, которую я трахнул за углом школы? Или Наоми, которая вошла в мою семью? Или Рут, которая, похоже, единственная любила меня безусловно? Или Лола, которую полюбил Рассел? Или блондинка, которой я чуть не сломал шею в «Game's»? Или… был кто-то еще, но я не помнил имен. Не помнил, как они выглядели. И почему были первыми. Моя жизнь оказалась разлинована ими, а я сам исполосован.

Или самая первая была, есть и будет Алёна? Ангел без крыльев, которому хотелось подарить красоту, силу и жизнь.

— Мне кажется, ты была первой и будешь ею, — задумчиво ответил, на самом деле веря и чувствуя то, что говорил. — Кажется, я знал тебя всю жизнь. Наверное, потому что разговор с тобой — это как беседа с собой. Я могу быть нелогичным, ты все равно понимаешь. Я упускаю что-то, и кажется, что ты знаешь это что-то и этим восполняешь пробел. Кажется, что нас связывает что-то большее. Глубже, старше, чем попытки самоубийства и немощь тел. Я не могу понять, что это такое, и не хочу. Мне с тобой просто, спокойно. Кода ты уходишь, кажется, уходит какая-то часть меня. Я чувствую себя не приспособленным жить, когда думаю о том, что ты больше не придешь. Я говорю сейчас, и мне это кажется бредом, но я знаю, ощущаю, что ты понимаешь меня. А еще понимаю, что между нами что-то происходит… важное, нужное обоим… неизбежное… Чувствую какую-то неясность, но она не мешает… будто так и должно быть…

Алёна слушала внимательно, замерев ушастой горгульей, даже ноги на спинку кровати подобрала. Комнату заливало синим, я не мог понять, откуда этот глубокий тёмный свет взялся, но девушка в нём будто мерцала. Я протёр глаза, потому что она казалась чем-то нереальным, но внутреннее тепло, которое разливалось во мне, когда она была рядом, успокаивало и… что-то гарантировало.

Девушка опустилась на постель и невесомо подползла ко мне, вытянулась поверх одеяла вдоль моего тела, скрутилась под мышкой, положила голову мне на грудь, опоясала конечностями как веревками и молча лежала.

Я закрыл глаза, поглаживая шелковистый ворс ее пижамы, перебирал кончиками пальцев большие для такого хилого тельца позвонки — оно не грело, не возбуждало, не имела веса.

Я сам не понимал, что нашел в этом существе.

***

США, штат Теннесси

Я рассказала родным всё. Даже пожалела, что не записала свой длинный, растянувшийся почти на два часа монолог, на диктофон — получился бы аудио-бестселлер, тем более стараниями Стэйры терять мне уже нечего. Кто сказал, что подруга должен быть идеальной? Сама её придумала — сама, доверившись своей фантазии, разочаровалась. Теперь уже было даже странно, что я с самого начала решила поведать ей свою историю. Да и вообще, разве была она мне подругой? Я была ее ручной зверушкой, которую она подкармливала и с которой играла между новыми любовными похождениями.

Перебирала пальцами подол платья, думая обо всем этом, а за семейным столом разлилась тишина. Первый в себя пришел Майкл. Встал, обогнул стол, подошел ко мне и, наклонившись, прижался губами к виску, обняв за плечи. Потом просто вышел. Сначала хлопнула дверь его комнаты, через минуту — входная.

Отец молча выпил бокал вина, так и простоявшего все это время на столе. К еде тоже никто не притронулся. Початки кукурузы остыли, куски мяса и клубней топинамбура подсохли, лежа в лужицах стёкшего жира, а кисловатый напиток согрелся. Я одна, не замечая, отхлебывала его, чтобы промочить горло.

— Ничего, Неська, жили небогато, и дальше проживём. А шалаву эту из головы выбрось, миллиардеру этому уже всё равно на том свете, а ты себе нервы не мотай — нечего суды устраивать. Майкл тебе комнату уступит для детской, я сам с ним поговорю, а ему пора свой дом иметь, а пока в мансарде поживет, давно хотел ее. Ремонт там сделаем, время есть еще. Осталось у нас, Дженна, в заначке из тех денег, что Неська присылала? — потребовал грозно у матери ответ. Она кивнула. — Сыну дом купим, — постановил решительно. — А ты больше в Нью-Йорк ни шагу! — по столу кулаком грохнул, глядя на меня насуплено. — Говорил же, нечего там делать! Еще Теодор Драйзер писал о таких овечках, ничем хорошим эти заработки в больших городах не заканчиваются! — оседлал своего конька папа…

Я молчала и изредка всхлипывала, пока не в силах успокоиться, хотя словно груз с души сняла, когда рассказала все. Кроме того, что Никита жив. Это меняло все. Потому я не спорила с отцом — не время сейчас говорить, что не отступлюсь, и судом уже адвокат занимается, и кафе не брошу. И сына я не хотела больше растить в нищете. Это с Сэмом я готова была разделить такую жизнь, а теперь нет, что-то во мне изменилось. Никита расширил горизонты, показал перспективы… он вообще многое для меня значил и значить будет. Но я сама должна сделать себя.

***

США, Нью-Йорк

На Тринити плэйс на двести черт знает каком этаже в офисе крупнейшей мировой корпорации «Appalachian», дарившей людям счастье материнства, здоровье и надежду детям с раком мозга, слетелась стая чаек. Будто самбо зычно крикнул и созвал их на пиршество.

Индеец с тяжёлым проницательным взглядом и острыми чертами лица тоже был здесь. Убранные назад длинные жёсткие пряди сплетены в косицу, украшенную перьями, голову опоясало хитрое плетение узких хлопковых лент. Голый татуированный торс и короткие штаны бросали вызов собравшимся господам и дамам в одежде от кутюр. Джейкоб молча сидел в углу, но всем казалось, что этот самбо весьма среднего роста занимал все помещение. Его энергетика давила, а зоркие глаза сверкали потусторонним огнём.

— Час икс, — тихо обронил, и распорядитель наследодателя кивнул.

Стоило конгрессмену выпрямиться в кресле, как внимание присутствующей здесь пары приклеилось к папке в его руках.

— Ну что ж, речи во славу моего сына все произнесли на кремации, поэтому приступим к оглашению и покончим с этим грустным делом… — Герман сообщил о том, что завещание носит публичный характер, представил двух свидетелей — Армата и Наоми, в чьём присутствии оно было составлено, зачитал основные положения и перешёл к главному: — «…Маури Эсбэ Джоунсон и Экен Бэнкс Коррин получают содержание в размере двадцати тысяч долларов ежемесячно в течение десяти лет. В правообладание Расселу Крашу переходит сеть клиник в штате Нью-Йорк и штате Флорида и сумма в размере…»

Самбо не слушал отца своего друга, его внимание было полностью поглощено Властелиной Романовной Соломат — матерью Никиты, и её нынешним супругом — Владимиром Егоровичем Котовым. Джейкоб подмечал малейшие нюансы их невербального общения, читал их эмоции по микромимике и никак не выражал свои мысли, застыл, словно экзотическое украшение, очень не подходившее лофтовой обстановке.

Конгрессмен будто специально оглашал завещание неспешно, ставил точки взглядом и начинал с красной строки, переводя его на следующего наследника.

— «…Моему отцу — Герману Соломату — в собственность переходит весь остальной капитал, сети клиник и исследовательский институт. Список имущества прилагается. Каждому наследнику надлежит самостоятельно закрыть налоговые вопросы. Вступление в наследство наступит ровно через шесть месяцев после моей смерти. В ясном уме, трезвой памяти и в присутствии свидетелей заявляю, что данное волеизъявление окончательное и оспариванию не подлежит. Завещание полностью теряет силу только в одном случае — если я, Никита Германович Соломат, заявлю об этом любым из существующих и предусмотренных законом способом», — Герман не сопроводил чёрный юмор сына каким-либо комментарием, закрыл папку и прямо посмотрел на бывшую жену.

Их взгляды схлестнулись и, казалось, затрещали, рассыпая острые ледяные осколки давних отношений. Когда упомянутые в завещании наследники и свидетели вышли из комнаты переговоров, оставив членов семьи и индейца одних, тишину и неприязнь можно было черпать ложкой — до того они сгустились в горькое желе.

— Что за бред? — зло и резко, как удар топором, треснул голос спутника женщины. Герман лишь слегка вздёрнул в недоумении бровь. — Ты прекрасно знаешь, кто отец Никиты! Это завещание не имеет силы!

Индеец всё так же молча наблюдал за происходящим и казался расслабленным. Но зрачки его темно-янтарных глаз расширились, открыв чёрную воронку в бездну его колоссального расчётливого ума, мышцы напряглись, словно перед броском змеи. Голова его эфирного тела едва нагнулась, словно самбо взял невидимый след. Он уже плёл свои сети, связывал в узлы людей и выстраивал грядущие события. Но всё это осталось незамеченным супружеской парой из холодной России.

Женщина на минуту сжала губы, а потом вскинула подбородок и выстрелила залп ненависти в конгрессмена:

— Ты прекрасно понимаешь, Герман, что я оспорю завещание! Я — его мать! И имею полное право на наследство! И не только я! У Никиты есть брат!

— Ещё один брошенный за ненадобностью ребёнок? — усмехнулся мужчина и откинулся в кресле. — И где он?

— Я не обязана отчитываться перед тобой! Я представляю его права!

— Властелина, ты всегда была невнимательна к Никите, и даже преследуя свои интересы, не услышала первого условия вступления в наследство — наследник должен присутствовать на оглашении лично.

— Но Стас — член семьи, и суд рассмотрит его права…

— Если он сам обратится в суд. Но позволь напомнить второй пункт условий Никиты: «…Все прочие заявившие права на наследство получают свою долю по решению суда штата Нью-Йорк из долей остальных наследников».

— И это прекрасно! Потому что я и Владимир заберём у тебя всё!

Герман лишь покачал головой.

— Увы, дорогая. По закону штата он имел неоспоримое право упомянуть в завещании лишь одного родителя.

— Если они состоят в браке, — ехидно парировала женщина.

— Разумеется, — с готовностью согласился конгрессмен спокойно и уверенно. Женщина побледнела и нервно обхватила себя руками. Это не укрылось от внимания самбо. Он уже всё понял. И вся логическая цепь прорисовывалась в его мозге яснее солнечного дня в сельве. — Ничего не желаешь мне объяснить, жена моя? — нагло ухмыляясь, добил Герман.

— Откуда ты знаешь? — прошептала женщина и будто стала меньше, а весь её лоск померк.

— Состояние Никиты — одно из крупнейших в мире. Несмотря на то, что он не относился к нему серьёзно, он прирождённый бизнесмен, хотя отриц… отрицал это. Неужели ты думаешь, что я не проверил каждый твой вздох с последней нашей встречи?

— Тем лучше! — снова вскинула подбородок женщина. — Отдай мне половину по-хорошему или я заберу всё! Твой второй брак признают недействительным, а ты вылетишь из Конгресса, как пробка из бутылки «Мадам Клико», которой я отмечу свою победу!

— А вторую половину отдашь мне, — вставил своё слово её спутник и бросил на женщину такой пронизывающий до костей ледяной злой взгляд, что даже самбо шевельнулся в углу. Чем и привлёк внимание не обращавшей на него внимания пары. — А что эта мартышка тут делает?! По какому праву…

— Заткнись! — грохнул по столу кулаком Герман, осыпав всю решимость своего бывшего водителя прахом. — Властелина, — обратил на женщину гневный взор, — ты сама вырыла всем яму! Если сегодня же подпишешь бумаги на развод, я заплачу тебе миллион долларов.

— Ха! И что я с ним делать буду? Ты знаешь прекрасно, сколько стоит особняк на Барвихе! Неужели ты думаешь, что твой занюханный миллион в России что-то стоит?! Да его на год нормальной жизни не хватит!

— Тогда ты не получишь ни цента. Как и ты, Владимир. — Герман так посмотрел на мужчину, что у того от напряжения на висках вздулись вены, а лицо покраснело. — Вопрос исчерпан. И ещё, Властелина, ты официально отказалась от своего второго сына и представлять его интересы не можешь. По закону только Никита мог признать его наследником второй парантеллы…

— Я останусь единственной наследницей, Герман! Плевать на жалкие крохи, розданные всяким неудачникам-прихлебателям…

— Молчи, дура! — вскочил Герман, выходя из себя от бешенства. Он так рубанул по папке с завещанием кулаком, что лакированная столешница из лиманского орешника прогнулась, и лак чуть не треснул. — Мой сын жив лишь потому, что эти «неудачники» сделали для этого всё! Они! А не ты, сука! Прилетела тут делить его состояние! Где ты была, когда Никита лежал в коме?!

— Я не могла прилететь! — почти взвизгнула женщина.

— Ты забыла, какими словами отказалась? Напомнить?!

— Да пошёл ты!

— Только после тебя, дорогая! Оглашение окончено, прошу…

Дверь открылась, на пороге появилась большегрудая блондинка лет сорока пяти.

— Прошу прощения, — её взгляд задержался на лице Германа, в глазах засветилось узнавание не последнего на политическом Олимпе человека. — Я Линда Фостер Саммерс, претендую на наследство Никиты Соломата по линии первой парантеллы.

— Вы его дочь? — съязвил Герман, окидывая нарочито оценивающим взглядом неожиданную нахалку.

— Нет, я беременна от него.

Глава 9. Таблетка от похоти

— Мисс Саммерс, вы отдаёте отчёт своим словам? — Герман вернулся в кресло и откинулся на спинку. — Это серьёзное заявление.

— Я отдаю отчёт своим словам и готова пройти тест ДНК, — с вызовом ответила Линда.

— Какой срок? — конгрессмен вперился взглядом в стройную фигуру грудастой женщины.

— Пока недостаточный, чтобы провести тест, но лично мне он и не требуется — я сама собрала биоматериал и прошла процедуру ЭКО в одной из клиник вашей сети.

— Сама собрала биоматериал?.. — Герман вскинул бровь и выпустил из глаз залп презрения. — То есть мой сын тебя трахнул, ты себя оплодотворила и пришла заявить права на его наследство. Я ничего не упустил? — голосом мужчины можно было резать льды Арктики вместо атомного ледокола. Линда заметно занервничала, но голову держала гордо. — Разрешение Никиты на использование его… биоматериала… есть? — жёстко спросил представитель интересов сына.

— Это не имеет значения, суд всё равно будет на стороне ребёнка, — парировала женщина.

— Безусловно. Как и то, что суд рассмотрит мой иск о мошенничестве с биоматериалом моего сына.

— Это коснётся меня. Ребёнок всё равно получит наследство.

— Хорошо, — неожиданно согласился Герман, — когда наступит достаточный для пренатального теста срок, позвоните моему секретарю… — он швырнул через весь стол тончайший прямоугольник из чёрного пластика, — и сообщите адрес клиники. С удовольствием сдам анализ ДНК, — конгрессмен одарил Линду слащавой улыбкой, которая тут же исчезла с его лица. — Всем до свидания.

Линда Саммерс подхватила со стола визитку и первая вышла из конференц-зала.

Властелина смотрела на мужчину во главе стола глазами с расширившимися зрачками.

— Лицемер! — швырнула ему в лицо и направилась к двери.

Когда она и её спутник ушли, двое оставшиеся ещё какое-то время молчали. Наконец, Герман повернулся к самбо…

***

Россия, Москва

— Мне пора, — прозвучало мягко и как-то… виновато?

Я задержал ее тонкую руку. Алена выглядела измученной и очень слабой, как блеклая тень самой себя. Она с каждым днем будто выцветала, а я так привык, что она не блистала красками с самого начала, что не увидел, что она стала еще острее, меньше, фантомнее.

— Не хочу тебя терять.

Приподнялся на локтях и тут же со стоном опустился — голова заболела, ребра завибрировали болью. Внутри затрясся фарш. Хотелось цепляться за это тщедушное тельце, не отпускать, во мне все противилось её уходу. Ее пальцы утекли сквозь мои, как наше с ней время.

— Ты не должен никого терять. И себя не должен терять. Жизнь слишком короткая, чтобы лишаться себя, любви, друзей, родителей, боли и даже потерь. Я-то это знаю… Мы увидимся. Только обещай, что больше не будешь пытаться убить себя. Иначе к кому мне возвращаться? — её голос выцвел окончательно, я угадал по губам последние слова, но казалось, что слышал их.

— Ангел… ты моя Ангел…

— Я всегда буду рядом…

Алена как легкий медленный мазок ветерка по полу выскользнула в узкую щель приоткрытой двери.

Я больше ее не видел. Мне ее не хватало, я каждый вечер верил в чудо, но оно не случалось. Меня будто лишили дыхания, но вдохнули силы. Я быстро пошел на поправку, будто кто-то попросил за меня Всевышнего. Мог думать только об Алёне, чувствовал, что она рядом, но не мог найти, как ни выискивал среди чужих лиц. Со временем стало казаться, что она всего лишь мой горячечный бред, сон в лунные ночи.

Визиты Макса, разговоры с отцом, Джейком и Расселом — все было лишь фоном. Я дико скучал, злился на Алену за своё одиночество, в котором она оставила меня, скучал по её голосу, похожему на тихий освежающий ручеек в невозможную жару, скучал по глазам, как два горных чистейших озера. Меня ломало от жажды по ней, я пересыхал без нее. Я ее не любил как любят женщину, она просто возместила собой то, что было отбито, уничтожено во мне. Я словно потерял часть самого себя, с которой мог бы жить, любить, растить детей, быть здоровым, работать. Она просто должна быть, как отражение, когда всегда знаешь: стоит кинуть взгляд — оно всегда там, на всех гладких поверхностях. Как тень, по которой в любой час можно ориентироваться в пустыне жизни и выйти к оазису счастья и умиротворения.

Слонялся из кабинета в кабинет в день выписки, проходя какие-то исследования. Снова КТ, МРТ, энцефалограмма, УЗИ головного мозга, тесты, анализы, опросы, осмотры… Ничего не имело значения.

И вовсе потеряло, когда шёл по подземному переходу из одного корпуса ЦКБ в другой, чтобы забрать выписку и уйти… куда? Я не хотел уходить, будто пока я здесь, оставался шанс на чудо.

Шёл по длинному каменному переходу мимо таблички «МОРГ», у стены стояли каталки, на одной из них лежало укрытое простынёй тело. Я прошёл мимо, лишь мазнув взглядом. И замер как вкопанный, пройдя дальше несколько метров.

Слишком узкие худые ступни не закрывала простыня. Бирка из рыжей медицинской клеенки на пальце.

Вернулся и прочитал: «Белова А.В. Онк. отд, 28 лет, №…, время смерти 15.03 21.09.2019…» Сорвал простыню и словно ослеп.

Алёна. Голая, на бедре зелёнкой продублирован текст с бирки.

Словно увидел отражение, а оно не повторило мои движения, а застыло и никак не реагировало. Удивило и напугало. Я растерялся, стоял и смотрел на опущенные веки, на посиневшие губы с замершей в уголках слабой улыбкой. Алёна совершенно растаяла за те дни, что я не видел её. Казалась облачком, даже как-то словно сгладилась вся, будто ничего в ней уже не осталось, за что жизни было бы зацепиться, словно лишилась даже скелета. Будто отдала свои последние силы мне и ушла тихо, не желая расстраивать, но так много пообещав и обязав меня сдержать слово своей жертвенностью.

Ангел…

Слёзы лились из глаз сами, как бы я ни сглатывал их. Поднял ее на руки, совершенно бестелесную, воздушную, словно ветер, убаюкивал и что-то шептал. А каменный холодный панцирь тихо монотонно гудел, утягивал ее из моих рук в ту самую нирвану, в которой

…хорошо.

…ничего не болит.

…ничего не хочется…

Уж я-то знал.

— Положите труп на место… — кто-то потряс меня за плечо. — Кто вы такой и как сюда попали? — потребовали отчета строго, будто я предстал с ней на руках перед Всевышнем, сам принес Алёну на Его Суд, но: — Вам здесь не место!

Взглянул на улыбку в уголках мертвенно застывших губ и сфокусировал взгляд на том, кто говорил со мной. Крупный мужчина в очках, руки как у мясника. На бедже ужасающее слово «Патологоанатом». Мясник, терзающий тела посмертно.

Но Алёна — Ангел. Она давно во мне, а я держал лишь временную оболочку. Передал ее в руки ошалевшему от этого мужику и унёс с собой облачко, в самом себе.

Мне больше нечего было делать здесь. Мне здесь не место.

Ангел обещала вернуться. И я чувствовал, что она сдержит слово.

***

Россия, Москва, Башня «Око»

Вошёл в квартиру. Душ, переодеться, сварить кофе — всё заняло двадцать минут. Стоял перед панорамным окном и, делая большие глотки терпимо горячего напитка, вспоминал, что увело меня из этого дома.

Я сейчас вернулся другим. Казалось, все что случилось — не со мной. Включил ноутбук посмотреть новости и заказать билет на самолёт в Германию, когда зазвонил телефон.

— Пап… — ответил на русском. — Как всё прошло?

Оглашение состоялось пару недель назад, отец звонил рассказать, но я отложил разговор на потом. Я вообще все в своей жизни отложил на потом, а оно — это потом — всё не наступало. Не приближалось, а лишь отдалялось прямо пропорционально упущенному времени. Пора с этим заканчивать.

— Не без сложностей. Но всё это пустое, ты как?

— Не без потерь.

Умиротворение, что дарила Алёна, будто влилось в кровь вполне физической субстанцией, меня будто надежно накачали антидотом к самому себе. Непривычное ощущение — будто горячий лоб к холодному стеклу — дарило прохладное облегчение, успокаивало взвинченность и порывистость. Я еще не освоился с этим новым чувством, совершенно не похожим ни на какое другое, не исследовал все его возможности, не умел жить с ним, не знал, как к нему подступиться и что с ним делать. Но мне нравилось оно, хотелось его пробовать на вкус, как какой-то напиток с многообразием нюансов, вроде бы знакомых, но в новом исполнении.

Я мог бы еще долго разбирать это ощущение на ингредиенты, как ароматы, но отец вернул мое внимание себе:

— Нам, сынок, нужно очень серьезно поговорить. Но это когда вернешься. Пока у меня есть вопрос… — Он замялся, и это было так непохоже на безжалостного политика, что я напрягся: неужели вот они — долгожданные новости о заказчике покушения на меня?

— Ну? — подтолкнул продолжить, чувствуя странную смесь предвкушения и тревоги, будто кто взял за яйца так, что сжался анус.

— Линда Фостер Саммерс… Какие отношения вас связывали?

— В жизни не поверю, что наш редкий, от силы четыре раза в год, трах так тебя заинтересовал…

И всё-таки речь о покушении… А чего я ждал? Разговоров о Несси? Ее предательстве?

— А что она от тебя беременная — в это веришь? — выбил разом из-под ног семьдесят восемь этажей башни отец.

— Кто беременный? Несси? — Окатило радостным возбуждением, я рухнул в кресло, на лбу выступила испарина, а рука потянулась на сайт авиакомпании поменять билет на ближайший рейс в Нью-Йорк.

— Причем тут Несси? Линда. Она…

— Линда? — я от души рассмеялся… хотя перед тем на секунду сердце сжалось, что обманулся. Такое разочарование накатило, что я запрокинул голову и зажмурился до искр из глаз. — Не гони самолеты!

— Рассел тряхнул все клиники штата Нью-Йорк — она сделала ЭКО, биоматериал предоставила свой…

Отец говорил и говорил, а мне рисовалась картинка.

Линда уже была беременна, когда явилась ко мне в Майами. Вот откуда у неё взялись самоуверенная наглость и чувство превосходства. Она планировала убрать меня, но у самой ни возможности, ни ума на это не было.

А Дарнелл Саммерс уже много лет назад объявил меня врагом. Когда я зашёл с сетью клиник в Северную и Южную Каролину, где он был единственным крупным игроком — поставщиком подобных моим услуг и чувствовал себя уверенно, я задавил его бизнес честной конкуренцией. Услуги в моей сети стоили дешевле, а некоторые я предоставлял бесплатно и на уникальном оборудовании — мой научный институт разрабатывал прорывные идеи, которые вытащили нас даже в космическую индустрию. Диверсии, подкупы и раздутые скандалы, вбросы в жёлтую прессу и даже митинги с осадой филиалов, иногда заканчивавшиеся поджогами, сильно портили мне кровь, но юристы корпорации «Аппалачи» практически раздели Дарнелла Саммерса до трусов. Он ушёл из домашнего региона на западное побережье и начал практически с нуля.

И вот теперь на западное побережье заходил и я.

Похоже, они с Линдой объединили силы, чтобы убрать меня и прибрать к рукам мой бизнес. Это слишком крупная игра для этой новоиспечённой пары, но Дарнелл с тех пор поумнел, а Линда после последней нашей встречи, похоже, осталась слишком униженной и оскорблённой. Вот почему Дарнелл Саммерс связал себя узами брака с Линдой — наследство, на которое претендует мой ребёнок, никак нельзя упускать из рук.

Что Линда могла сохранить презерватив с моей спермой — я не сомневался, но все же тест на отцовство нужно будет сделать.

Ирония жизни — то, чего всячески так долго избегал, меня настигло.

— Сын?.. — позвал отец, когда пауза затянулась.

— Поздравляю, пап. Скоро ты станешь дедушкой…

Тупо втыкал взгляд в плавающую заставку на ноутбуке.

Я стану папой…

Не потому что сам этого захотел, а потому что дурная баба размечталась отломить кусок от моего состояния. Я даже теперь все готов отдать Несси, носи она моего ребенка, но это было бы чудо. Мне в этой жизни чудес не отвешено. А у Линды я заберу то, что принадлежит мне по праву…

***

Я изучал соискателей и собирался до возвращения в Нью-Йорк провести серию собеседований. Одно из них в России, здесь — в Москве. Резюме Джейкоба «Стоит внимания» на анкете слишком молодого парня, еще студента Кембриджского университета, меня заинтересовало. Но что-то напрягало в фото парня. Не его возраст — талантливых нужно забирать еще щенками, а черты лица.

Светская хроника, Инстаграм, Фейсбук… Через два часа я изучил кандидата во всех ракурсах, знал всех его друзей и подруг, близкую и дальнюю родню, где живут и чем занимаются, где он сам учится, что любит поесть, на какой машине ездит и ещё полторы сотни мелочей, из которых сложился профайлер золотого во всех отношениях мальчика. Но главное, я узнал, что сегодня он отмечает в клубе «Гавана» день рождения друга, а уже утром вылетает назад в графство Кембридж. Я мог бы встретиться с ним там, но не хотел откладывать встречу, хотел увидеть Стаса немедленно.

Найдя адрес клуба, я переоделся и уже через сорок минут прошёл фейс-контроль.

Клуб оказался довольно большим и оправдывал название пальмами в кадках, портретами Че Гевары, дымом сигар «Cohiba» и коктейлями с ромом «Legendario», «Santiago» и «Paticruzado» — лучшими марками этого напитка в мире. Пёстрая цветовая гамма мягких сидений на ротанговой мебели утонула в темноте, но крутившиеся светомузыкальные шары добавляли ярких красок, ощупывая вспышками даже самые укромные уголки. Знойный кусочек Кубы среди промозглой московской осени.

Я медленно шёл мимо окружённых буйной растительностью вип-зон, всматриваясь в лица парней. Стаса узнал сразу, как увидел. Остановился около столика и встретился с ним взглядом. Улыбнулся и протянул ему руку:

— Никита Германович Соломат. А ты Станислав Александрович Горячев?

Парень смотрел на меня немного нахальным, но любопытным взглядом.

— Соломат… Я где-то слышал вашу фамилию… — он пожал мне руку.

— Найдёшь несколько минут для разговора?

Я окинул взглядом притихшую компанию, смотревшую на меня с интересом. Две девушки рядом со Станиславом разглядывали меня разными взглядами: одна — словно ощупывала длинными пальчиками всё тело, вторая — немного настороженно. Я улыбнулся ей, и она выпустила руку парня.

— В бар? Там должно быть потише, — предложил он и пригласил вежливым жестом пройти вперед.

Бар спрятался в нише за световым дождём и плотным занавесом, здесь действительно было тише, и несколько высоких табуретов оказались свободны.

— Вы партнёр моего отца? — спросил Стас, едва мы уселись. — Кажется, я вспомнил, где слышал ваше имя…

Я кивнул:

— Компания твоего отца поставляет очень важные уникальные компоненты для медицинских приборов моего научного центра. Я знаю, что ты учишься на наноинженерном факультете и у тебя уже сейчас есть пара интересных разработок, но, как я понял, тебе не хватило, так скажем, мотивации, понимания, насколько важно то, что ты делаешь. Как ты себе представляешь сферу применения музыкально-цветовой синестезии?

— Туманно, — честно признался парень. — Я заметил, что некоторые слова для меня имеют цвет, и решил поработать с этой особенностью.

Я кивнул — понимал, о чем он говорит, потому что сам слышал все оттенки цветовой палитры. Именно потому считаю и говорил об этом на пресс-конференции в Майами, что за аромо-, звуко- и цветотерапией будущее, и мой НИЦ уже ведет исследования в этом направлении.

— Цветной слух — редкое явление, считается анахронизмом, утерянной человечеством способностью, передаваемой по наследству. Хотя, например, из современников Владимир Набоков и его жена Вера Слоним были синестетиками и передали эту способность своему сыну. Скрябин и Римский-Корсаков тоже из числа людей, у которых в головном мозге зрительный и слуховой центры ощущений были объединены. Существует музыкально-педагогическая система Брайнина, способствующая развитию хроместезии у детей, но она лишь вызывает предпосылки образного восприятия. Твоя первая разработка — ноу-хау, которое позволит с минимальным инвазивным вмешательством соединить эти центры у глухих людей и научить их слышать музыку, речь, окружающие звуки — полный поток информационного шума, которые зрячие не замечают, но мозг его обрабатывает и позволяет человеку нормально ориентироваться. Вторая твоя разработка сложнее — работа с естественными вибрациями вообще дело очень тонкое, но твоя ошибка в том, что ты разделил эти два проекта, потому что недооцениваешь важность вибраций для нормального функционирования мозга.

Говорил, а сам вспоминал слова Джейкоба:

— У всего сущего свои вибрации. Можно проткнуть камень пальцем, если вибрировать, как он. Любая болезнь — живая, и тоже вибрирует. Всё живое можно уничтожить…

Мне определённо нужно подробнее побеседовать с самбо.

— Вы предлагаете… — Стас задумался, я ему не мешал, сделал знак бармену и попросил стакан минералки со льдом. — Если объединить их… — медленно приходил к нужному и правильному выводу парень, — то-о-о… глухие смогут слышать речь и музыку посредством света, а слепоглухие… посредством расшифровки вибраций… то есть практически нормально функционировать… Но почему вы мне это говорите? Зачем вам отдавать мне эту идею?

Потому что ты мой брат, Стас. И очень похож на нашу мать.

Но тебе еще рано знать о том, кто мы друг другу.

***

«Ни один вид на свете не создает пары на всю жизнь.

И не надо про лебедей, они изменяют как и все,

просто у них пиар лучше, чем у кроликов»

Доктор Хаус

Мы разговаривали еще несколько минут. Я не стал надолго отрывать парня от его компании, попрощался и предложил связаться с ним позже. Никак не мог отделаться от странного ощущения. Судьба забрала у меня Несси и Алёну, но подарила брата. Или за это надо благодарить мою мать? У меня возник закономерный вопрос к Джейкобу, и я уже собирался уйти из клуба и набрать его номер, но рядом раздался девчоночий голос:

— Никита…

Я повернул голову и посмотрел через плечо — девушка из компании брата, та, что анатомировала взглядом, растворившим одежду, словно в кислоте. Молодая совсем, безумно сексуальная. Каштановые густые волосы ложились на плечи тяжёлыми волнами, соскальзывали на большую для её комплекции грудь и оттягивали аккуратную головку назад — иначе как объяснить вздёрнутый высокомерно подбородок и беззастенчиво изучавший моё лицо взгляд? Красивая до невозможности, глаз не отвести. Скользнул взглядом по изгибу бедра и застыл — тончайшая ткань, мягко очерчивающая даже родинки, не спотыкалась на нижнем белье. Во рту мгновенно пересохло, будто не выпил я пять секунд назад холодную воду. Тело бросило в жар, член зашевелился, а руки зудели аккуратно завернуть платьице, что на ладонь выше колен, и проверить свою догадку. Но это опасная затея — даже будь там три слоя белья, меня уже ничто не остановит. Я слишком долго хожу недотраханный.

— Чем могу помочь? — прохрипел беспомощный перед жарившим внутренности возбуждением.

Отвернулся перевести дыхание и переключиться на пониженную скорость захвата заложницы.

— Я бы хотела уехать отсюда. Стас сказал, вы уже уходите. Не могли бы меня подвезти?

— Нет проблем.

— Меня Варя зовут, — протянула она ладошку с красивыми длинными коготками.

Я это знал. Как и то, что она — сводная сестра Стаса: google мне все сообщил.

Взял ее за пальцы и поднёс ладошку тыльной стороной к губам, девушка улыбнулась. Наши взгляды коснулись, смелее проникли на территорию личного пространства друг друга и утонули в невесомости морали и запретов. Я буду трахать её, пока не иссохнет член и не превратятся в горошины яйца.

Давненько меня так не накрывало. Шевельнулась тенью мысль о Несси, но не остановила. Больше нет. Мне нужна была таблетка от похоти.

— Куда едем? — спросил, понимая, что она может назвать любую точку планеты — окажется все равно у меня в спальне.

— Да какая разница? — пожала плечиками и развернулась на каблучках, одновременно поворачивая рычаг моей выдержки на опасный минимум.

Я шёл за ней среди колыхавшихся в танце тел, как между болотных водорослей за божьей благодатью. Лишь оказавшись у гардероба, оторвал взгляд от упругой попы, чтобы помочь девушке надеть палантин из чернобурки. Вывел Варю на улицу, поддерживая под руку, на ходу отключая сигнализацию в «Мерседесе».

— Прошу… — открыл для неё переднюю дверь.

Но она открыла заднюю и села красиво, как умеют это делать настоящие леди. Не посадка — естественный, отточенный повседневным использованием этюд. Я закрыл дверцу и сел за руль, бросив взгляд в зеркало заднего вида — Варя устроилась посередине сиденья. Обернулся и подавился слюной — облегающее платье собралось на разведённых точёных ножках, скрывавших в тени то, что я сейчас желал больше всего. Отвернулся и завёл двигатель, ухмыляясь — впервые в жизни сняли меня, а не я. И что на этом неожиданные приятности не закончатся — был уверен.

От клуба до дома ехать всего минут двадцать, но я мечтал о телепорте и неожиданно подумал, что не теми исследованиями занимаюсь. Улыбнулся и посмотрел в зеркало, наткнулся на блестящий взгляд Вари — казалось, она вообще не отводила его от меня.

— Сверни здесь, — властно и красиво показала пальчиком на съезд в зелёную зону на берегу Москвы реки. Видимо, не терпелось не только мне. Её желание я выполнил — съехал и остановил машину за жидкой лесополосой. Погасил фары, включил пожарче обогрев салона и услышал: — Иди ко мне.

Вышел, улыбаясь — сейчас меня трахнут, как последнего проститута. Сомнений в этом девушка просто не оставляла. Сел на заднее сиденье и попал в крутой оборот.

Варя скинула туфли и уселась на мои колени. Её платье задралось, оголяя загорелые бедра. Я положил на них ладони и повёл вверх, убеждаясь, что белья на соблазнительнице нет. Меня залихорадило от накрывшего с головой возбуждения. Мозг стек в трусы и напрягся нижним умом. Длинные шустрые пальчики девушки уже освободили активную головку из плена брюк и боксеров и размазали первую каплю дикого желания.

Я задрал платье выше, оголяя шикарную крупную грудь с остроконечными твёрдыми вершинками. Девушка сняла его, явив себя полностью обнажённой. Совершенная, как произведение искусства, красивая в каждом изгибе, порочная, как сам грех. Казалось, натрахаться с такой невозможно, она заводила откровенностью в своих желаниях, полным отсутствием смущения и пониманием, какую имеет над мужчинами власть. Идеальная для меня. Лишь бы такая же ненасытная, потому что иначе эту ночь со мной она не переживёт.

Я скинул туфли и приподнялся, помогая ей раздеть меня: сковывать движения путавшимися на ногах штанами — не в этот раз. Варя встала коленями на передние сиденья, соблазнительно разведя бедра — её талия как раз поместилась между их спинками, наклонилась надо мной и без всяких промедлений вобрала член в рот до самых яиц, плотно скользя по нему губами. Я откинул голову и отлетел в другую реальность, захлебнувшись стоном.

Всё, что меня мучило, сконцентрировалось в члене, его разламывало от напряжения, в котором я жил последние месяцы и от которого не мог освободиться. Рот этой девушки — охлаждающий бальзам на свежий ожог, морфий от постоянной боли, пресная вода для пустынного странника. Варя зализывала застывшие в готовых лопнуть венах бездонные разломы моей неудовлетворённости, язычком собирала боль от самого основания и нежно снимала её губами с конца, насыщалась, как богиня тьмы плохой энергией. А я сходил с ума от потребности слить в этот тёплый умелый рот все, что скопил и отказывал себе в праве сцедить.

Варя окутала место сцепления наших тел и взаимных желаний тучей тёмных волос, ритмично высасывая меня и ноготками исследуя моё тело. Легкие касания, порхнувшие по внутренней стороне бёдер, задержались внизу живота и проскользили выше. Я выгнулся навстречу, когда девушка сжала мои грудные мышцы, как это сделал бы с ней я, вцепилась в соски, оттягивая их, и, длинно вытягивая изо рта член, чуть царапала тонкую кожу зубками — это пикантная острота, как кайенский перец в сахарном сиропе — одновременно безумно возбуждала и дарила неземное облегчение. Из-за копны щекотавших кожу волос я не мог видеть, что происходило между моих ног, но оттого только ярче чувствовал и вцепился взглядом в загорелую попу, выпяченную дерзко и развратно. Хотелось запустить пальцы в глубинное тепло шикарного девичьего тела, подразнить клитор и ощутить её движения навстречу. Эта девушка воспалила мою плоть, я превратился в ненасытный сгусток наэлектризованных до предела нервов, соединивших свои окончания в торчащей бите, обласканной молодой распутницей. И мне её было мало. Хотелось отдаться ей пошло, грязно, бесцеремонно, стечь в ласковый рот густо и щедро, освобождая каждую клеточку тела от застарелого напряжения.

Распятый в собственной машине какой-то девчонкой в два раза младше меня в бесстыдной позе лягушки, я вжимался в её рот глубокими движениями. Ухватился за ручки над дверцами, упёрся ногами в спинки сидений и трахал её, не в силах больше терпеть. Яйца ломило, член разбух и ходил между губ Вари очень плотно, я уже изнемогал от горячего предвкушения скорого оргазма. Тело само рвалось к пику наслаждения, я, словно буйно помешанный, орал от долгожданного, выстраданного и немного болезненного облегчения, быстро полоснувшего по яйцам острым коготками, пробежавшего по стволу и выстрелившего в рот девушки семя. Я чуть не плакал от почти забытого ощущения облегчения, будто онемел на несколько секунд, а потом, снова обретя чувствительность тела, понял — она меня испила, но не иссушила. Во мне осталось ещё много того, от чего я жаждал избавиться.

— Иди сюда… — вернул ее же слова и откинул с её лица тяжёлый занавес ароматных волос — она пахла белыми розами и невинностью, которой в ней не было.

Приятно, но не волшебно. Не так невыразимо, как Несси.

Я отогнал эту мысль к чертям подальше и впился в приоткрытый рот поцелуем.

Глава 10. Ты, главное, не сдавайся

«Легко быть милым с теми, кого любишь,

а вот быть милым с теми, кого ненавидишь, — это наука»

Доктор Хауз

США, штат Теннесси, Вудлейк

Я обхватила голову руками. Со мной ли это происходит? Немногим больше трёх месяцев назад в День независимости я шла по улице Нью-Йорка и не могла даже подумать, что стану любовницей миллиардера, что буду беременна и влюблена без памяти. Что это? Щедрая расплата или страшная награда? Когда всё сменило полярность, изменилось, сошло с орбиты и вошло в зону апокалипсиса? Почему?

Мы расстались с Никитой, он оборвал единственную паутинку, соединявшую нас, но мы оказалась связаны куда крепче — будущим ребенком.

Я задержалась у родителей на неделю дольше, но уже подходил к концу сентябрь, а я все еще бездарно прожигала время. Келли отлично справлялась с кафе, на банковский счёт исправно капала выручка. Но пора было возвращаться, потому что дел накопилось много, и никто их за меня не решит: не выдаст зарплату команде, не заплатит налоги, не встретится с адвокатом, который подготовил документы для суда и ждал только встречи со мной, чтобы я все проверила. Не собиралась спускать Стэйре подлую выходку с рук, засунула ее номер в черный список, потому что она пыталась до меня дозвониться, писала сообщения, которые я даже не открывала. Невыносима была одна только мысль о том, что она так меня подставила. Я извелась, дергаясь от каждого сигнала своего телефона, шума автомобильных покрышек по тихой улице Вудлейка перед домом — мне казалось, что Никита вот-вот появится. Я с ужасом представляла, как он на меня будет смотреть после всего этого, и оправдательные речи не складывались даже в голове.

Последнее слово всегда говорит поступок — это я четко понимала.

Я даже по улицам родного городка не очень-то гуляла после того, как заметила, что на меня оглядываются и перешептываются. Хотела быть знаменитым парфюмером, стала знаменитой шлюхой, продавшей девственность. Золотой писькой, с легкой руки Стэйры.

Чтобы хоть как-то отвлечься от постоянного неприятного чувства вины, штудировала свои конспекты по химии и ботанике, составляла новые формулы ароматов и записывала рецепты уникальных парфюмерных линий. Пожалела, что не смогла работать в «Demeter» на Пятой авеню — после психоневрологии попала в негласный чёрный список, но решила попытать счастья и отправила анкету в другой бутик недалеко от моего кафе и небольшой меблированной трехкомнатной квартирки, которую сняла. Я уже уверенно рисовала в воображении свою жизнь с сыном, представляла, какой должна быть у него няня, как будет выглядеть его комната…

На эту тему с отцом у нас вышел серьезный разговор. Он был против моего возращения в «вертеп», настаивал вернуть кафе Наоми и забыть о том, что со мной случилось в городе-мечте. Но я не могла. Косые взгляды здесь, в родном городке, припечатывали позор несмываемыми клеймами, я просто горела от них, физически ощутимых, когда бегала в магазинчик или просто выходила подышать воздухом. Майкл пару раз подрался с друзьями из-за насмешек надо мной. Я не хотела портить жизнь себе и ребенку, своим родителям и брату.

Отец все же, как бы ни хотел оставить меня дома, смирился с моим решением, хотя и грозился застрелить в Вудлейке каждого, кто обидит меня или его внука. А я задумалась о том, чтобы они с мамой и моим братом тоже переехали из Вудлейка. Куда угодно, не обязательно в Нью-Йорк, даже лучше, если бы это был Корал Гейблс. Этот уютный город мне понравился, а близость моря и отсутствие зимы пошли бы здоровью родителей на пользу. Была уверена, что мои папа и мама обязательно подружились бы с Блэр, играли вместе в бридж…

Эта мысль так захватила, рисовала такие уютные картины, грела душу, что я решилась, когда вернусь в Большое яблоко, позвонить Экену и пригласить их с Маури в моё кафе. Может даже быть, опытный повар даст мастер-класс моим нерасторопным кухонным работникам.

Нет, я никак не могла остаться здесь. И родителей оставить тоже не могла. И Майкл, хоть и не подал виду, но я видела, что был бы рад сменить убогие пейзажи на воодушевляющие перспективы. Что ему тут светило? Ничего. А мне хотелось помочь брату, и он рад был принять помощь, хотя в его шестнадцать лет друзья еще оставались на первом месте.

Размечталась так, что по лицу текли слезы не то от тоски по старикам, служившим семье Соломатов, не то по судьбе матери-одиночки, на которую обрекала себя, не то по разрушенной мечте быть с Никитой, не то по всему сразу.

Мама вошла в комнату, и я села на кровати, сложив ноги в позу лотоса, вытерла мокрые щеки.

— Несь, всё в порядке? — тревожилась она. — Ты с утра ещё не ела, хочешь салат с мясом?

— Нет, мам, не хочу ничего.

— Ты все по нему плачешь? — покачала головой.

— Больше не буду, обещаю, — улыбнулась через силу, не веря самой себе.

— Ты, маленькая когда была, всегда, если тебя кто-то обижал, топала ножкой и строила сердитую мордашку, такая была забавная. И всегда умела, даже когда тебе было пять лет, использовать ситуацию в своих интересах. Помнишь, однажды дед гостил у нас и заставлял тебя каждый день читать три странички из детской книжки?

— Помню. Такие странные детские книжки, где не было ни одной картинки, зато был мелкий шрифт. Я просто ненавидела их, — вспомнила с грустной улыбкой. — Дед, если я его просила бутерброд с арахисовым маслом, всегда говорил — по всем вопросам обращайся к матери или отцу, и никогда не делал, что я просила. Ненавидела, когда он приезжал!

— Да, — мама погладила меня по голове, подсела ближе и притянула к себе, положив мою голову себе на грудь. Ее сердце билось уверенно и ровно, и это успокаивало. — И однажды ты спряталась в подвале в корзину для белья и порвала книжку на мелкие куски. А потом попросилась у меня на улицу. Я тебя отпустила, а когда дед начал ругаться, что он старший, и если он запретил гулять, то я не должна разрешать, ты сказала: «Ты сам говорил — по всем вопросам к маме, она командует всем, а ты только учишь меня читать. Вот я и спросила её». — Мы рассмеялись. Мама погладила меня по голове, поцеловала в макушку и продолжила: — Знаешь, Несь, твой миллионер был хорошим человеком, жаль, что вы так и не прилетели к нам. Он звонил пару раз, спрашивал, нужна ли нам с отцом помощь, приглашал в его клинику пройти обследование, говорил, какая ты замечательная, что он никогда раньше не встречал такой девушки… И когда вы не прилетели, звонил и просил прощения за это, что обстоятельства вынуждают срочно вернуться в Нью-Йорк… А потом этот взрыв… — она сглотнула и тяжело вздохнула.

Я выпрямилась, ошеломлённо уставившись на мать.

— Он никогда мне не говорил… Ты не обманываешь? Он правда звонил? — это было так странно… не могла поверить. — Почему ты сейчас только говоришь об этом?

— Зачем же я буду обманывать? И я думала, ты знала, просто вспомнилось вот… — тихо ответила мама и снова притянула меня к себе. — Я горжусь тобой, Несси. Ты, главное, не сдавайся, будь как в детстве — используй все возможности ситуации себе на пользу, не давай себя обижать, но и сама и не обижай. Ты всегда была справедливой девочкой…

Мы еще долго сидели в обнимку, вспоминали меня в детстве, моего брата, мама рассказывала мне о них с отцом, открывая подчас такие моменты, о каких я даже не подозревала. Мы впервые разговаривали как две взрослые женщины, две матери, делились сокровенным, вместе плакали, смеялись и смотрели альбом с семейными фотографиями допоздна. Я никогда еще не засыпала с таким ощущением дома в душе, как в эту ночь.

А утром родители с Майклом проводили меня на самолет.

***

США, Нью-Йорк

«Лучший багаж — это “Центурион”», — сказал однажды Никита и был прав. Теперь, когда я получала стабильный доход, мне вдруг оказалось не нужно много вещей. Я никогда не обрастала барахлом, потому что его не на что было покупать, но когда деньги появлялись, старалась накупить впрок трусов, еды, еще чего-то… Взгляд выхватывал рекламу распродаж, и даже среди уценённого товара я искала самый дешевый ценник и хватала что-то, что казалось нужным, а потом лежало ни разу не тронутым.

А теперь вдруг поняла, что не нужно забивать холодильник килограммами мяса, галлонами молока, что нет необходимости после работы стоять у плиты и готовить ужин — можно нормально поесть в кафе здорового питания, а на вечер купить что-то несущественное. Не нужно переживать, что нет запаса колготок — всегда можно зайти в магазин и купить новые. Главное — чтобы на банковской карте был положительный баланс. Всегда. Необходимый комфортный минимальный лимит, который легко восполнится уже завтра, если даже сегодня потратить его весь.

Теперь я понимала, что быть богатым — не роскошь, а удобство, которое экономит время, нервы и… деньги. Потому что уже не смотришь на распродажи, а покупаешь то, что прослужит дольше.

Я владела кафе всего ничего, но когда по итогам месяца подсчитала расходы на зарплату, налоги и прочее, душа ликовала. Правда, в голову закралась мысль — а так ли уж мне нужно быть уникальным парфюмером? Может, открыть второе кафе? Третье? И в Майами, где полно туристов. И в Корал Гейблс… Но я гнала от себя эту идею, все время возвращалась к тому, что одно другому не мешает, главное — наладить работу заведения так, чтобы мое вмешательство было минимальным, нанять бухгалтера, юриста… не обязательно ведь им работать каждый день. А самой учиться и достичь поставленной цели.

Сегодня я проснулась с мыслью, что можно уже подумать о собственной машине. Водить я умела — в колледже получила права. Вчера, когда прилетела в Нью-Йорк, мне было ни до чего, я мыла и чистила квартиру, которую сняла, позволила себе купить большой телевизор и огромный диван с множеством мягких подушек. Моя гостиная стала просто образцом минимализма. Эти два предмета дополнял лишь низкий столик и торшер, излучавший мягкий уютный свет. Я уже предвкушала, как вернусь после встречи с адвокатом, которую назначила в своем кафе, и развалюсь уютно на диване с попкорном или вареной кукурузой, включу огромную плазму и буду смотреть какой-нибудь фильм. Или мультики. А заодно проштудирую места, где можно купить недорогую подержанную машину. Хотелось что-то большое, но не пикап — грузовички жестковаты, а мне нужно беречь беременность как бесценное сокровище.

Настроение немного испортилось. Пора бы показаться врачу. Отбросила эту мысль — все равно сегодня не пойду. Разберусь с финансовыми обязательствами и тогда наведаюсь в клинику. Вздохнула тяжело — все-таки совсем не хотела видеть Расса. После последней встречи и ночи в боксе Никиты необходимость встречи с ним отторгалась на физическом уровне, даже затошнило. Хотя, наверное, все же не он виноват, а эти чертовы интервью, одно из которых я не давала, а второе все только усугубило.

Голова разболелась от этих мыслей, и диван с плазмой на половину стены уже не так радовали. Дела не ждут, сплошные заботы. Вздохнула снова и быстро собралась.

В спальне у зеркала застряла — стояла, разглядывая себя в зеркале, и казалась себе простоватой. Эти беспорядочно вьющиеся жесткие волосы теперь раздражали, отсутствие косметики не казалось привлекательным, а одежда — хаотичный набор дешевых тряпок и аксессуаров к ним. С этим срочно нужно было что-то делать. Неплохо было бы обратиться к стилисту. Но единственный, кого я знала — Теренс Райт. И тоже друг Никиты.

Зарычала от того, что у меня за год в Нью-Йорке не сложился личный круг общения. Мне не с кем было погулять в парке, сходить в кино, поболтать за чашкой кофе и пригласить в гости. Никита и его окружение — Рассел, Маури, Экен, Джейкоб — незаметно вписались в мою жизнь как нечто неотъемлемое. Это еще одна проблема, которую следовало срочно решить…

Подумала и поняла, как это смешно — срочно завести друзей, близких по духу людей. Я так со Стэйрой подружилась — раз… и приехали.

Вышла из зоны комфорта и пошла в кафе. Впервые после его перерождения.

Очень волновалась…

…А оказалось — зря. Работа кипела, и даже в этот ранний час посетителей было столько, что не хватило столиков и мест у барной стойки. Сильно удивилась — люди перестали завтракать дома?

— Доброе утро, Несси, — услышала голос Коннора, натиравшего до совершенной прозрачности и блеска бокалы. Когда на них падал свет, казалось, что они как минимум — хрустальные, как максимум — алмазные, их блеск просто ослеплял. — Хорошо выглядишь, отдохнувшей.

Повернулась к парню и вздернула бровь — сегодня, когда разглядывала себя в зеркало, мне так не показалось. Да и как можно выглядеть отдохнувшей, если последний месяц спала плохо, думала много и все о безрадостном?

— Льстишь? — подозрительно прищурилась.

— Мне незачем, — хитро ухмыльнулся, — я у начальства и так на хорошем счету.

У меня буквально челюсть отпала, глаза распахнулись — вот наглец! А бармен весело рассмеялся.

Но градус настроения у меня сразу повысился.

Прошла в кабинет Келли. Она, как всегда, не сидела на месте — стояла на стуле и выбрасывала с верхних полок шкафа какие-то бумаги, тубусы, старые выцветшие и порванные американские флаги… Весь пол был завален — не наступить.

— Привет, Келли… — я растерянно замерла на пороге.

Девушка обернулась, сдула со лба набок прядь челки и открыто улыбнулась:

— Ура! Несси! Ты классно выглядишь! — спрыгнула со стула и подошла меня обнять. — Рада тебя видеть! Ты мне как раз нужна. Не хотела тебя беспокоить, — затарахтела девушка, и мне пришлось выставить ладонь, чтобы остановить ее.

— Я тоже рада тебя видеть, — все-таки я прошла внутрь кабинета, решив, что разбросанное не нужно, а потому влажные следы туфель на листах вреда не причинят — на улице слегка моросило, луж не налилось, но асфальт был мокрым. — А что у нас там, — кивнула в сторону зала, — за паломничество?

— Так я об этом и хотела рассказать! В общем, если коротко, я разработала программу лояльности — вообще это идея Коннора. Короче! Наготовленного на телеге остается слишком много, и почти все приходится списывать. Чтобы минимизировать потери, я заказала карты клиентов с подключенным кешбеком, который работает в последний час перед закрытием и первый час после открытия кафе. Мы просто раздали их на улице и раскидали по почтовым ящикам в шаговой доступности. У нас сметают еду почти подчистую!

— Молодец… — задумчиво похвалила управляющую.

А мне ведь и в голову не пришло, что телеги готовой еды на самом деле должны быть полны до последнего клиента, но сроки хранения готовой должны вписываться в разрешенные нормы… Мда, мне еще учиться и учиться.

— А то, что нельзя использовать на следующий день из оставшегося, я отдаю двум бездомным, за это они метут территорию и сортируют отходы.

— Здорово. — Я просто растерялась от того, как круто и правильно взялась за дело Келли. И еще раз мысленно поблагодарила Никиту за все уроки, вольные и невольные, что он мне преподал. Он сразу увидел в этой девушке потенциал, который теперь и раскрывался во всей красе. — А это что?

— Просроченные договора, устаревшие нормы и регламенты… макулатура.

Ну да, инвентаризацию мы сделали, а шкафы в кабинете разбирать я оставила Келли, видимо, у нее только дошли руки до них. Судя по тому доходу, что я получила за истекший месяц, она была занята куда более важными делами.

— Давай помогу, — совесть шевельнулась, хотя не хотелось возиться с этим совсем.

— Ой, перестань! Чем я тогда буду заниматься?

— А уже нечем? — удивилась я.

— О-о, Несси, у меня столько идей…

…что через три часа у меня от них лопалась голова, но в груди поселилось что-то такое… гордость, может? Уверенность, что у меня все получится — точно. Но и страх — где мне найти таких Келли на другие кафе? Нет, рано мне еще открывать новые заведения, я ни в людях не разбираюсь, ни еще во всей этой кухне ничего не понимаю. Если уж Келли с профильным образованием, сталкиваясь со многими подводными камнями, постоянно меняющимися требованиями и различными ситуациями, прилагает усилия, чтобы креативно решить возникающие сложности, то я единственное, в чем преуспела, так это в знании перечня документов для открытия кафе и освоения городской свалки.

Предложения управляющей мне нравились, но требовали четкого расчета: купоны, бонусные программы, благотворительные акции, доставка ланчей, организация питания на кемпингах… Грандиозные планы, которые с подачи Келли казались реальными. Я снова задумалась о приходящем бухгалтере и юристе. Сделав в рабочем ежедневнике пометку найти их, уже собиралась уйти, когда дверь кабинета открылась, и на пороге я увидела… Наоми и конгрессмена Германа Соломата.

Сердце оборвалось, потом заметалось в груди, в лицо бросилась кровь так, что стало душно.

— Рад, что ресторан попал в хорошие руки, — чуть улыбнулся нежданный гость. Я помнила нашу встречу с отцом Никиты, потому испуганно взглянула на ошарашенную Келли — не каждый день в кафе среднего пошиба приходят такие люди. Управляющая быстро нашлась и предложила гостям кофе. — Да, двойной американо, — согласился мужчина и по-хозяйски занял освободившееся за столом Келли место. — Думаю, нам есть о чем поговорить, мисс Тенесси, — усмехнулся, внимательно разглядывая меня. Сил выдержать ещё один раунд светского злословия у меня не было. — Давай знакомиться снова. В прошлый раз это вышло плохо.

— Думаете, в этот получится лучше? — скептически скривила губы и тут же сделала лицо проще — в прошлый раз я лихо проехалась по его самолюбию после растиражированной сенсации об их с Наоми плотских утехах, а сейчас сама оказалась в подобной ситуации.

— Я слышал, ты ждешь ребенка, — не ответил на колкость Герман.

— Об этом пишет «The New York Times»? — подсказала ему тему для битья.

Я прекрасно понимала, зачем он пришел, и уже приготовилась к громкому скандалу, даже мелькнула мысль вызвать журналистов — чего уж, чем не пиар: конгрессмен в моей забегаловке… Или они с Наоми пришли забрать у меня кафе назад?

Словно с небес на землю голой попой грохнулась. Только почувствовала финансовую свободу, столько планов на жизнь нарисовала…

Повернулась к оставшейся стоять у порога женщине. Она прислонилась к косяку, сложив на груди руки, и, чуть поджав губы, рассматривала бардак. Да уж, как-то не очень вовремя… Хотя… я их не звала, а мы тут не кровати расставляли, а делами занимались. И вообще, с чего я должна чувствовать себя перед этими людьми как-то скованно и неудобно?!

Конечно, я хорохорилась, и сама себе казалась нахохлившимся воробьем, желавшим казаться больше и смелее.

— Там много чего пишут, — после небольшой паузы спокойно, но немного иронично ответил конгрессмен, очень тонко забив ответный шар в мою лузу. — Как чувствуешь себя?

Вопрос вызвал замешательство. Что происходит?!

— Что вам надо от меня? — спросила настороженно.

— Внук, — улыбнулся конгрессмен. — Ну и кое-что ещё.

— А, ну разумеется… Хотите забрать кафе? — хотела спросить дерзко, а на деле жалобно пропищала.

— Стоп! — перебил Герман. — Давай сразу к делу, чтобы ты ничего себе не надумала. Недавно состоялось оглашение завещания Никиты…

— Я знаю, что он жив. К чему этот фарс и разговоры?

Сзади фыркнула Наоми, я оглянулась на нее — женщина грациозно, как кошка, подошла к столу:

— Игры взрослых мальчиков, — снисходительно и высокомерно одновременно — как она это делает? — пропела Наоми. — Научись слушать… — посмотрела на меня многозначительно.

В кабинет вернулась Келли с кофе для конгрессмена и стаканом воды со льдом для меня — я посмотрела на нее благодарно, горло пересохло от напряжения.

— Я в зале, — тихонько сказала управляющая и вышла снова.

— Даже хорошо, что вы пришли, — выдохнула я, взглянув на Германа. — Напишите номер счёта, я верну ваши миллионы. И вот… — полезла в сумочку за ключами от браунстоуна, достала их и положила на стол, вдруг почувствовав, как не хочу отдавать их. То есть дом. — Я не хочу играть в игры для мальчиков и не уверена, что понимаю, что я должна слышать и кого слушать.

Наоми хмыкнула и отошла к окну. Как она перемещается так неслышно? Будто не на тонких каблучках, а в мягких тапочках.

Герман даже не взглянул на ключи, сложил руки друг на друга и снова после паузы заговорил:

— Ты должна знать, что у моего сына будет еще один ребенок. На пару недель старше… — Я смотрела на конгрессмена, оглушённая его заявлением. — Медсестра, работавшая у Рассела — Линда Саммерс — заявила права на наследство как мать ребёнка Никиты…

— Нет, — вырвалось из горла, и я схватилась за него, потому что следом продирался колючим комом всхлип.

Я мотала головой, отгоняя в один миг вставшие перед глазами картины любовных утех Линды и моего Никиты. Слёзы полились из глаз, я уткнулась лицом в ладони.

Оказывается, это очень трудно — знать, что он был с кем-то ещё. Невыносимо. Пусть до меня, но когда знаешь человека, его манеру говорить и двигаться, когда помнишь его голос и взгляд, воображение так легко рисует возможные сцены, что уже трудно отличить фантазию от реальности. Никита говорил, что мозг не различает их и потому подменяет воспоминания, и так люди перестают помнить, как всё было на самом деле. Я не хотела запоминать это, тёрла глаза, будто это помогло бы размазать возникшие образы, кусала губы, сдерживая рыдания, мотала головой и отдала бы всё на свете, чтобы развидеть то, что с садисткой настойчивостью живописал мне мозг.

В этот самый момент я поняла, что чувствовал Никита, что имел в виду, когда говорил, что мы не властны над ним, что он — заигравшийся ребёнок, жестокий и любознательный, отрицающий возможности существования души у тела, которым владеет. С отчётливой безысходностью я поняла, что не смогу простить Никите «таблетки от похоти». Я держалась из последних сил, а вот теперь будто сорвало плотины на реке выдержки, и всё, что я выставляла щитом, снесло к чёртовой матери.

— Оставьте. Меня. В покое, — сказала очень тихо.

— Несси…

— Вы ничего не понимаете, да? — подняла на Германа взгляд, вдруг приняв важное для себя решение и успокоившись.

— Это ты не понимаешь, девочка! Линда сделала ЭКО, чтобы завладеть состоянием моего сына! Это дело всей его жизни, и я…

— Нет! Дело всей его жизни — не ваши чёртовы горы купюр! Он всю жизнь ищет возможность вылечиться! Ему плевать на деньги! Это вы виноваты в его болезни! Вы и ваша бывшая жена…

— Замолчи — оборвал резко конгрессмен, вдруг дёрнувшись ко мне. Я испуганно отпрянула, подававшись словами, но мужчина перевалился через стол и обнял моё лицо большими ладонями. Его глаза были так близко. И в них было столько боли… — Ты не понимаешь, о чём говоришь, Тенесси…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Бродяга, внештатный корреспондент

— …Но майя, инки и ацтеки — целые цивилизации. У них была духовность и наука, — возразил я.

Макс кивнул:

— В этих цивилизациях власть шла от верховного жреца, они занимались научными исследованиями, но владели чёрной магией, верили в существование в каждом человеке нескольких душ и описывали их квази-материальными терминами: тень, дыхание, кровь, кость… Потеря одной души оборачивалась соответствующей болезнью. Последние мои исследования в Южной Америке как раз и были связаны с изучением наследия майя. Если бы их цивилизация прогрессировала, возможно, современное общество было бы техномагичным, максимально приближённым к природе, но с продвинутыми технологиями. Джейкоб как раз яркий представитель подобного симбиоза, — взглянул на меня Макс. — Может быть, однажды он совершит переворот…

— Какой переворот?

— В методах агрессивной коррекции психологии, — ответил гений, пожав плечами. — Он мастер психологической импровизации, корректирующего перформанса…

Глава 11. Эйелен

Есть эмоции, которые не передать словами.

Есть поступки, которые ими не объяснить.

Есть вещи, которые не нужно озвучивать.

Россия, Москва

— Привет, бродяга! — набрал я номер самбо.

— Та ладно! Я выпал осадком в Нью-Йорке, — не согласился Джейк с улыбкой в голосе.

— Как дела в центре? — начал я издалека с иронией, зная, что друг понимает, почему я звоню.

— Как парень? — парировал адский психолог, сразу выводя меня на разговор.

— Как ты его нашел?

— На оглашении об его правах на наследство заявила твоя мать. Она была чертовски зла, что ты не упомянул ее в завещании. Кстати, почему?

— Банально — я о ней забыл.

— Но ты ловко воспользовался ситуацией, — снова услышал улыбку в голосе друга. — Расс оказался больше удивлен не тем, что ты под шумок всучил ему все побережье, а что он сам оказался к этому готов.

— Видимо, ему нужна была встряска, чтобы понять главные вещи.

— Индейцы говорят, что у души не будет радуги, если в глазах не было слез.

— Сколько их должно быть, чтобы я увидел эту радугу? — горько спросил, разом вспоминая Несси и Алёну. — Кого я еще должен потерять?

— Пришло время собирать камни, Ник…

…На экран ноутбука выскочило уведомление — я подписался на статьи Бродяги, интересно было следить за его «журналистским расследованием». И вот сейчас вышла очередная утка. Щелкнул по оповещению…

«…Роман Вениаминович Волгин — дед трагически погибшего миллиардера Никиты Соломата по линии матери — в узком кругу был известен как охотник за артефактами. Будучи антропологом, он исследовал Южную Америку, Австралию и Южную Африку. Его заслуги перед наукой трудно отрицать, взять хотя бы исследование на тему “Эволюция мутаций человеческого генома неизученных народов мира”, которое позволило номинировать его на Нобелевскую премию.

Но всё же своё состояние он сколотил не научным трудом, а самым обыкновенным грабежом. Коллекция редчайших диковинок, собранных Волгиным в разных частях света, оценивалась в несколько сот миллионов долларов. Сердце пустыни, Аваахта, Жезл ветров, Алмазный череп, След Ниихту — список реликвий можно продлить на газетную полосу. Но была среди них одна, потянувшая кровавый шлейф из экваториальных лесов Амазонии в северную Россию.

Око ягуара — талисман мужского плодородия племени майорунов.

Именно его кража и жестокое убийство шамана Сована Энканти потрясло учёный мир двадцать восемь лет назад. О преступлении Романа Волгина заявила беременная жена шамана — Вайомия. Она преследовала убийцу мужа и обратилась в Учёный Совет РГГИ с требованием вернуть Око её племени. Антрополог лишь посмеялся над ней и предложил подать в суд.

В ходе открытого заседания Вайомия рассказала, как было совершено преступление. Дело было передано прокуратуре, но, кроме слов, женщина ничего предоставить следствию не смогла.

Все это сослужило Волгину плохую службу — несмотря на вскоре закрытое дело, решением коллегиума российской Академии Наук антрополог всё же был лишён докторской степени, получил отказ в грантах, а его кандидатуру сняли с номинации на Нобелевскую премию, к которой он стремился всю жизнь.

Вайомия преследовала Волгина почти до самых родов. “Мальчик из твоего рода примет всю силу Ока. Только мой сын — истинный наследник Глаза Чёрного Ягуара — обуздает её” — предрекла Вайомия учёному.

Дальнейшая судьба ни женщины, ни Ока не известна, но журналистское расследование продолжается.

Следите за моей колонкой новостей.

Бродяга, внештатный корреспондент…»

После разговора с Джейкобом я прочитал эту статью раз пять. В памяти всплывали сказки, которые мне рассказывал дед Роман. О Сердце пустыни, Аваахте, Жезле ветров, Алмазном черепе, Следе Ниихту и ещё паре дюжин других. И эту легенду об Оке он мне тоже рассказывал.

Я тупо смотрел сквозь время и бездумно крутил в руке телефон, чувствуя смутное побуждение куда-то бежать и что-то делать — шёпот джунглей, едва уловимый зов…

В висках дробно звучали уанкары[12], вторили пульсу вселенной тункули[13], неслышно, не тревожа джунглей, танцевали ритуальный танец женщины. Я сидел среди мужчин в позе лотоса голый, с прикрывавшей гениталии полоской домотканой тряпицей, свисавшей с плетёного верёвочного пояса. Разрисованные до неузнаваемости лица соплеменников, окруживших ритуальный костёр и танцующих нимф, сливались в золотое кольцо, а обрядовые движения рук складывались в призыв Духа Чёрного Ягуара на языке жестов майя. Шаман в маске одноглазого balam[14] — Демонтин Уокэнда Энканти, сын потерявшей мужа матери — бил в паувау [15]и пел смутно знакомым голосом молитву. Густой тембр молодого мужчины, барабанный ритм, глухие удары по земле многочисленных женских ног, слаженный хор мужских голосов — всё вибрировало по восходящей амплитуде, пуская рябь по пространству за кольцом.

Женщины рассыпались — каждая напротив своего мужчины грациозно извивалась в животном танце, возбуждая и соблазняя. Моя черноволосая с прикрывавшей голую попу ритуальной набедренной повязкой двигалась особенно плавно, завораживала золотым взглядом под маской текамсех [16]. Её красивая грудь с большими твёрдыми и тёмными, как спелая черешня, сосками дразнила, тяжело колыхаясь. Она будто стала крупнее, и чуть раздалась талия, а животик слегка округлился, делая мою родную, самую сладкую и желанную женщину ещё красивее.

Моя любимая, моя несравненная, моя эйелен[17].

Не осталось ничего — ни костра, ни круга соплеменников. Лишь дробно пульсировал в висках и отвердевшей плоти ритм. Моя женщина — по всем законам Вселенной и по воле Ачэк Саки Нэхуель[18] моя до последнего вздоха — подошла совсем близко и, извиваясь в ритуальном танце, опустилась на мой член, прикрывая набедренной повязкой нашу связь, прижалась горячей грудью к моей, приникла губами к моему рту и напоила божественным поцелуем и своим дыханием. Задвигалась на мне волной, цепляясь ноготками за плечи, истекая нектаром, дарившим блаженное успокоение.

Нарастал ритм ударов паувау, становился ближе, громче, слился с дыханием страсти и ударил в голову оглушающим рыком Ачэк Саки Нэхуель:

«Я нарекаю мать твоего сына Ангваснэзомтэка[19]. Верни Око, или его сила пожнет тебя. Верни силу моему племени, и я верну тебе эйелен, билэгээна[20]. Аскавхетео макки. Мэчитехью сичеий виквэя меджедэджик[21]…»

Синий глаз ослепил ярким светом, в пах ударил огонь гневного дыхания…

Я подскочил в кресле, не понимая, где нахожусь. Слишком яркие ощущения, неотличимые от реальных, до сих пор чувствовал запах дыма и горьковато-терпкий привкус ритуального напитка, ощущал кожей прикосновения, а вздыбивший боксеры член ломило в тесном ему пространстве. Меня трясло в предоргазменных судорогах, и хватило оттянуть вниз штаны, чтобы облегчить боль в уткнувшейся в резинку головке, и сжать ее между пальцев, как я кончил, так что яйца прилипли к основанию и будто выстреливали залпы пушечной силы.

Когда немного усмирил взбесившуюся тахикардию и смог дышать ровнее, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Внутри будто все скрутило в узлы: в солнечном сплетении, в животе, в паху, между лопаток и в пояснице. Жизненно необходимая потребность трахаться брала за горло буквально — дышал прерывисто, чувствуя пульсацию нарастающего возбуждения.

Мне срочно нужна была таблетка от похоти. Не думал, что сделаю это, но…

— Алло, — услышал голос на фоне шума торгового центра: звучала музыка и объявления, раздавались голоса людей и вопрос «Чем я могу быть вам полезна?»

— Варя? — все же уточнил.

— Да, Никита, привет.

— Куда за тобой отправить такси?

— Я в «Афимоле», сейчас поднимусь.

Джейкоб сказал, мне нужно найти свою нимфоманку? Она сама нашла меня.

Поднялась через пятнадцать минут. Я открыл ей дверь, дыша тяжело, с налитыми кровью глазами. Я даже себе не мог пообещать, что она выживет после этой встречи, потому что больше всего на свете мне хотелось рвать на части, трахать до смерти, изощренно удовлетворять свою похоть, творить такое, что нормальному человеку не придет в голову.

Я все это сообщил девушке взглядом. Она наверняка увидела в моих глазах руины башни Око, свое растерзанное вытраханное до пустоты тело и зверя над ним, в котором ничего человеческого просто не осталось.

Мы смотрели друг на друга вряд ли больше трех секунд. Потом она опустила сумочку и пару пакетов с покупками на пол и…

…я очнулся, когда уже вбивался в теплое лоно с нечеловеческим утробным рыком, вжимая девушку в стену в прихожей, порвав на ней платье и белье. Вцепился пальцами в ее волосы, заставив запрокинуть голову, и на сгибе шее уже наливался засос, на плече белел след от зубов. Ее обнаженная грудь была искусана до красных пятен, соски торчали, как пики, ноги в остатках прозрачных колготок и чёрных туфлях, подхваченные под коленки, вздрагивали от каждого удара внутрь ее тела у моих плеч. Варя закусила губу и просто принимала меня в себе, не в силах пошевелиться.

Не помнил, как сделал все это с ней.

Я сорвался. Будто кто-то дернул стоп-кран, и я со всей дури врезался в девчонку, размазал ее по стене и выбивал дух из того, что от нее осталось.

Член пульсировал, головку нестерпимо жгло, пот катился по вискам и лбу, заливал глаза и выступал от дыхания под носом — я просто кипел внутри, исторгал горячий пар. В голове шумело от взбесившегося кровотока, в затылок долбило молоточками, внутренности сворачивало, как шнурки в активаторной машинке…

Мне было плохо физически, я сдыхал от передозировки адреналина, мутило вывернутый наизнанку желудок.

Я выдрал распухший огромный по ощущениям член из тесного плена, отшатываясь от Вари, и рухнул на четыре кости. Меня рвало так, что не успевал вдохнуть, слезы лились, смешиваясь с потом, сжало горячими тисками сердце, болели ребра, будто грудная клетка распахнулась и продрала мышцы и кожу, не способная удержать внутренний напор.

А в голове тихим шелестом звучали слова:

…Верни Око, или его сила пожнет тебя…

— Уходи, — прохрипел, падая на бок и скручиваясь в узел, еле сдерживаясь, чтобы не заорать от боли во всем теле и ужаса.

Я чудовище! Я окончательно слетел с катушек и не удивился бы, обратись сейчас зверем.

— Жизнь слишком короткая, чтобы лишаться себя… — навязчиво стрекотало в голове, безумно раздражая.

Из горла вырвался хриплый рык раненного животного, я забил кулаками по полу, не желая слышать очередь одних и те же слов…

…но ярость отступала, заменяясь уже знакомым, но все еще странным ощущением — каким-то щекочущим умиротворением, ещё слабым. Но как холодная вода гасит кипяток, так и оно остужало во мне лаву, едва не спалившую мозг, тело и душу до угольков. Во мне ещё зло шипело что-то низменное и необузданное, но уже огрызалось и отступало…

Закрыл глаза. Я был совершенно спокоен, хотя сил не осталось даже пошевелить пальцем.

***

США, Нью-Йорк

— …Это его бизнес от первой и до последней копейки, Несси. И я прошу тебя заявить права на наследство как мать его ребенка.

— Но Никита жив! — уже почти кричала я. — Пусть появится, и все это закончится!

— Всё должно выглядеть так, будто его нет…

— Мало интервью во всех газетах, которого я не давала, да?! Теперь вы хотите, чтобы я выставила себя охотницей за его состоянием?! Чтобы все, что наговорила Стэйра от моего имени, я подтвердила заявкой на наследство?! — я рыдала, не в силах больше держаться.

Будь проклят тот день, когда я пришла в бар к бывшей подруге и увидела там Никиту! Это сука Стэйра меня толкнула к нему! О, флаг Америки! Ну почему она сама не дала ему в туалете?! Как бы все прекрасно у них сложилось — натрахались и разошлись! Оба были бы довольны! За что мне-то все это?!

Неожиданно ко мне подошла Наоми и взяла за подбородок, чуть царапая кожу длинным маникюром. Приблизила свое лицо к моему и прошипела, как раздражённая кошка:

— Не будь дурой, милая. Если бы нужно было тебя подставить, сделали бы это тихо. Ты мне должна за это кафе услугу, помнишь? — прищурилась хищно.

Я замотала головой, но потом что-то смутное всплыло в памяти, какой-то обрывок фразы, когда оформляли документы в номере в гостинице «Четыре сезона» в Майами, эта женщина сказала что-то вроде «возможно, когда-нибудь мне понадобится твоя помощь». Я не обратили на эти слова никакого внимания, потому что не восприняла всерьез. Что я могу сделать для жены конгрессмена?!

— Вижу, вспомнила, — удовлетворенно засветились глаза Наоми. — Так вот, милая, ты сделаешь то, о чем тебя просят. Это в твоих же интересах.

Она отпустила мой подбородок, а Герман взял за кольцо ключ от браунстоуна и пододвинул его мне:

— Это самое безопасное для тебя место. Никита превратил дом в крепость. Там даже стекла пуленепробиваемые, и система, аналогичная Ане.

— Но зачем? Я не понимаю… — глотала ком в горле, но он нарастал снова и перехватывал дыхание.

— По некоторым причинам я больше не могу представлять интересы сына, как и его мать. Суд обязан назначить нового распорядителя.

— Пусть это будет Линда, — протестовала я против свой кандидатуры на эту роль.

— Она попробует, но это последний человек, которого нужно подпускать к делам моего сына. К тому же она сделала незаконное ЭКО без разрешения Никиты на использование его биоматериала.

То есть взяла его в банке спермы? Ведь, наверное, Никита сдавал ее в своих клиниках? Хотя нет, он же не хотел детей. И если бы сдавал, значит было бы его согласие. Снова все в груди перевернулось от ревности.

— Но почему вы не можете? Наоми? — я повернулась к женщине.

— Не твое дело! — шикнула она зло. — Не набивай себе цену, девочка!

Ах вот как это выглядит?! Я снова меркантильная сука? Которая продала свою девственность?

Обида захлестнула, я разозлилась:

— Или объясняйте, почему вы не можете, или проваливайте отсюда! — заявила и тут же испугалась собственной смелости. Обняла себя руками, силясь сдержать конвульсивную предательскую дрожь.

Герман с Наоми посмотрели друг на друга, женщина отвернулась к окну, явно давая право решать Герману. Он еще немного помолчал и неохотно сказал:

— Ну… хорошо… Мать Никиты виновна в подлоге документов на развод и двоемужестве, как и я из-за этого в двоежёнстве. По законам штата Вашингтон второй брак и доказательства сожительства не отменяют первый брак. А Линда даже не из-за ЭКО — последний человек, которого нужно допускать к делам моего сына. Из заинтересованных лиц только ты можешь претендовать на право стать распорядителем наследства.

— Ну вы же конгрессмен! Вы не можете решить этот вопрос как нужно вам? Пока не вернется Никита. Ведь все это бессмысленная возня. Зачем вам это нужно?

— Так безопаснее для тебя и твоего ребенка, — напряженно ответил мужчина.

— А что нам грозит? — недоуменно всплеснула я руками.

— Линда Саммерс либо воспользовалась своими знакомствами в клинике Рассела, либо сама как-то добыла информацию и узнала, что ты беременна, — он вытащил из внутреннего кармана пиджака… снимок УЗИ. С моей фамилией и именем, указанием срока беременности и прочим… — Ты перешла ей дорогу, она мстит моему сыну. Я уже располагаю доказательствами того, что покушение на него организовано не без ее участия.

Герман снова полез во внутренний карман и вынул конверт, положил передо мной. Я с опаской открыла его и вытащила пару десятков фотографий: мы с Никитой в ресторане, он выносит меня на руках, мы в обнимку идём по улице, он с радужной розой у своего лифта… У меня застучало в висках, закружилась голова.

— Что это? — прошептала ослабшим голосом. — Откуда?..

— Нашли детектива, который следил за вами…

Казалось, у меня от ужаса зашевелились волосы, а от лица отхлынула кровь.

— …Несси, безопаснее всего жить в браунстоуне, — дошел до сознания голос мужчины. — А в другое время ты будешь окружена репортёрами, и что-то сделать тебе будет уже проблематично.

Я была оглушена. Взяла ключ, сжала в кулаке и прижала его к бешено бившемуся сердцу.

— А Никита… знает, что я… что я беременна?

Герман покачал головой и добавил:

— Завтра мы едем с Линдой Саммерс сдавать тест ДНК на отцовство Никиты.

— Он может быть отрицательным? — неуверенно спросила.

— Ну, хотя бы тут я могу что-то сделать, — впервые за все время весело улыбнулся Герман.

***

Доброе утро, бешеный мир!

Новые боги и старые звёзды!

Доброе утро, телеэфир,

Новости с мест, катаклизмов анонсы…[22]

Россия, Москва

Не так быстро я смог подняться и добраться до дивана в гостиной. Мне было так… никак, полный штиль в чувствах, мыслях, ощущениях. Я проспал почти сутки.

Разбудил звонок сотового. Он звонил и звонил, а я балансировал на грани сна и яви, видел Несси и разговаривал с ней. Проснувшись, уже не мог вспомнить о чем, а сердце скрутило жгутом от тоски. Лишь в первую минуту. Во вторую я хотел сделать себе харакири.

Вскочил с постели и потер лицо. Странно, что полиция еще не явилась за мной. Давно пора.

Телефон снова зазвонил. Макс. Вернулся из Европы.

— Привет, капиталист.

— Приезжай завтра обязательно, а сейчас, извини, мне нужно кое-кого срочно увидеть.

Завершил вызов и на пару секунд подвис в матрице, размышляя, что я должен сделать.

Я вчера изнасиловал Варьку. Снова замутило, аж все перед глазами задрожало от личного землетрясения. Цветы, «прости, я больше так не буду», деньги, тортик… Это все такой бред, который мелькнул за дальнем фоне мысли о том, что я должен ехать к девушке сейчас. Не знал, что буду делать, что сказать. И думать об этом не собирался. Но я должен видеть ее глаза. Она должна видеть мои. Не врут только они — зеркала души.

Если только она тоже не обманывается… как это получилось с Несси.

Меня снова скручивало, как пружину, я дико хотел видеть мою девочку. Не знал, что может быть так больно любить. Что может быть настолько невыносима мысль, что она не любит. Хотел хотя бы издалека посмотреть на нее… да что врать себе — я хотел ее всю, с ног до головы, со всеми проблемами и тараканами, насовсем, в свои руки, в свою постель, в свою жизнь, в свои сны и мысли. И плевать на всё, что наговорила. Если бы только она любила меня… Боялся увидеть в ее глазах равнодушие и жалость. Или сожаление о том, что между нами было… Это хуже всего. Это разрывной выстрел, после которого не живут.

С тяжелым сердцем быстро принял душ, рефлексируя от запаха шампуня от похоти, провел пятерней по отросшим волосам — можно собирать короткий хвост. Усмехнулся, оделся и вышел из дома.

Пара часов на салон красоты. Ногтевой мастер шлифанул пятки, отполировал и постриг ногти — жаль, что это была не Ирина, почему-то хотелось увидеть девушку, отказавшуюся сварить мне борщ. Парикмахер вернул привычный многолетний образ: короткая модная стрижка — таким меня знает весь деловой мир. Заглянул в салон часов «Boucheron» и, к своему удивлению, увидел две швейцарские ультратонкие модели «Patrimony Collection Excellence» с корпусом из платины, сапфировым стеклом и двумя циферблатами из метеорита с ремнём из редкого вида аллигатора, и «Vacheron Constantine Tour de I'lle» — один из десяти уникальных механизмов, созданных из цельного сапфира, с прозрачным корпусом и механизмом, похожим на двигатель гоночного авто. Каждый экземпляр из десяти имеет уникальную особенность и регистрируется владельцем. Заплатил валютной картой шестьдесят миллионов долларов за покупку и вышел из «Афимола»…

…понимая, что готов вернуться в Нью-Йорк. Невзирая на все, что было запланировано, наплевав на следствие, на психотерапию — на все, что придумано для меня не мной. Надоело.

«Мерседес» выгонять не захотел, окинул взглядом парковку, нашел пару машин такси и сел в ближайшую на заднее сиденье.

— Я занят, шеф, — угрюмо бросил человек за рулем. Наши взгляды встретились в зеркале заднего вида, он молча завел двигатель. — Куда везти? — спросил, когда вырулил с парковки на оживленную улицу.

— Головинские пруды, Парк Плаза.

— Семь минут без пробок, пешком дойти можно… — проворчал водитель, но, снова встретив мой прямой взгляд, отменил прежний заказ и затих.

Светофоры нам мигали красным, будто сигналили о том, что не следует мне туда ехать. Но я уже пер напролом. Даже в такой мелочи. Потому что все надоело. Я затрахался вписывать себя в рамки Джейка, Макса, их психологии — да хоть какие рамки и ограничения. Я мало что не могу, но ничего себе не позволяю. Надоело. Надоело отсиживаться и ни черта не понимать, ждать вестей и пока кто-то что-то за меня решит и сделает. Спасет, найдет, дознается. Было ошибкой улетать сюда, трусливо поджав хвост.

Через двенадцать минут таксист высадил меня там, где я указал взглядом.

Бросив ему тысячную бумажку — меньше не было, решительно направился к нужной высотке. Консьерж в годах не успела пикнуть, когда я прошел мимо и махнул пешком пару пролетов. Потом вызвал лифт и поднялся на последний этаж.

Решительно вжал кнопку звонка.

Через минуту дверь распахнулась. На пороге стоял Горячев Александр Вячеславович — владелец предприятия оборонной промышленности, мой партнёр по бизнесу, поставщик комплектующих для мнемошлемов, отец моего сводного брата, отчим Вари, второй муж моей матери.

— Никита… Германович… необыкновенно рад вас видеть живым и здоровым, — немало удивился он моему визиту.

Я протянул ему руку, мужчина пожал ее и, не отпуская, второй пригласил войти в его дом.

— Нам нужно поговорить. Но сначала я должен видеть Варю. Она дома?

— Ей нездоровится, — протянул непонимающе, нахмурившись.

— Поэтому я тут.

Александр посмотрел на второй уровень, я проследил за его взглядом и увидел ее.

Варя стояла бледная, растрепанная, в спортивных штанах и необъятной крупной вязки кофте, куталась в нее, натянув ворот чуть не до самых глаз — вряд ли ей было холодно, на шее и плече я оставил красноречивые метки — их она и скрывала. Глаза блестели страхом и болью. От той сексуальной маньячки — холодной по натуре и горячей в постели — не осталось и следа. Это была просто девчонка, малолетка, младше моей Несси. Почти ребенок. Ей всего лишь восемнадцать.

Я взлетел к ней по лестнице, сам не заметил как. Она отшатнулась от меня, съежившись, у меня ком в горле застрял от того, как на ее глазах мгновенно выступили крупные слезы. Уничтожил последний разделявший нас шаг и прижал к себе эту кроху. Спеленал руками и ткнулся губами в макушку.

Есть эмоции, которые не передать словами. Есть поступки, которые ими не объяснить. Есть вещи, которые не нужно озвучивать.

Варя зарыдала, вцепившись в мою замшевую куртку, но не отталкивала, а вжималась в мое тело, будто хотела натянуть его на себя, защититься им, таким — по сравнению с ее — большим, от самой себя. Я как никто другой знал, насколько больно быть вот такой, какой она хотела всем показаться. Она сломана, и я пришел узнать, кем и почему. Потому что она — моя семья. Неправильная, истерзанная, нездоровая, но моя. Семья.

Я глотал слезы, тщетно.

Я нашёл ее — мою нимфоманку. Если бы Джейк только знал, как он был прав…

Глава 12. Придурок пока еще. Но ведь… русские не сдаются

Каким бы ты ни был сильным,

чья-то нежность всегда сильнее…

Горячеву хватило мудрости и такта не требовать объяснений, пока Варя не уснула. Я только надеялся, что верно угадал ее комнату, потому что на втором уровне обнаружилось пять спален. Если я правильно выбрал, Варина оказалась угловой. Расспрашивать девушку в таком состоянии просто не пришло в голову, видно было по кругам под глазами и припухлостям, что пока я сутки спал, она подыхала от того, что я с ней сделал.

А я принял это как главное поражение в моей жизни, глобальную катастрофу, но не мог себе позволить зациклиться на том, как меня внутри корёжило и свинчивало, вырывая нервы с корнями. Я нужен Варе — чувствовал это, какую-то необъяснимую связь с ней, интуиция подсказывала, что именно во мне и в моей помощи она нуждается. Не представлял, что могу сделать, когда сам опрокинул ее в такое состояние, доломал ее и так разобранную и — был уверен — никому не доверявшую.

Увлек ее на постель, она скрутилась на моей груди, как обиженный несчастный подросток, зарылась до бровей в свой свитер и натянула его до самых пяток на поджатые к груди ноги. А я держал ее в руках, пока не засопела спокойно, вымотанная истерикой, и осознавал, что ничего не чувствовал. Я ее не хотел. Ничего больше с ней не хотел. Я нашел свою нимфоманку, но совсем не для того, чтобы уйти в секс-запой, как настаивали оба психоправа. Теперь не понимал, как не увидел сразу, почему не подумал, что не может быть такая молоденькая девушка быть такой прожженной любовницей. Что с ней сделали? Кто? Почему она самоутверждалась, бросая свое восхитительное тело в постель к кому ни попадя? Что она хочет доказать? Чувствует ли она вообще что-то, или только естественные физиологические реакции ведут ее? Вопросы заспамили мозг, я должен был найти ответы. И лучше начать задавать их не ей.

Осторожно уложил Варю, накрыл теплым одеялом и тихо задернул ночную штору. Ей нужно выспаться, потом я заберу ее с собой. Она должна быть рядом, чтобы я мог что-то сделать. Ей не нужны деньги, возможности и прочее — ей это дано и без меня. Ей нужно что-то другое. Она сама нужна себе. Понимал, что в привычной среде трудно измениться, что уже утвердила себя вот такой и будет держать марку. Ей нужен шок, чтобы наружу вышла она сама, настоящая. Я хотел ее увидеть такой. Мне как воздух стала необходима ее улыбка. Не продуманной светской шлюхи, а ее истинная, на том лице, что она прячет под маской сексуальной бомбы.

Горячева нашел в гостиной. Он хлопотал около кофейного столика. Аромат хвои и чабреца разносился по обоим уровням огромной квартиры. Желудок заныл — не ел уже почти двое суток, но кусок бы в горло не полез. Его сжимало словно тисками, я дышал-то через раз, легкие уже покалывало от недостатка воздуха, голова кружилась, а кровь отходила от лица, меня знобило.

— Признаться, я не понимаю, как относиться к вашему появлению вот так… — мужчина прошелся взглядом по второму уровню. — Но я безумно рад, что вы живы, Никита Германович.

— Это моя вина… — я тоже хмуро обвел взглядом второй этаж и, проигнорировав приглашение сесть за стол — не потчуют волшебно пахнувшим чаем и медом в сотах насильника падчерицы. Я не верил, что Варя проспит долго, хотя сон ей сейчас нужен больше всего. Лишь надеялся, что он не будет кошмарным. — Давайте пройдемся вдоль прудов, — оттянул ворот рубашки, словно пара расстегнутых пуговиц вернет мне способность нормально дышать. — О многом, как видно, нужно поговорить.

— В таком случае прошу подождать одну минуту, я переоденусь.

— Буду на улице.

Я просто не мог здесь находиться, меня будто сжимали стены, давил высоченный потолок. Мне становилось хуже прямо пропорционально кипевшим в душе эмоциям. Мне бы поорать, как-то выбить из себя это все, а не заключать в хрупкую колбу с немыслимыми химическими процессами, которые грозили разнести в осколки череп, грудь и сознание. Я рисковал сейчас сорваться в безумие гораздо реальнее, чем мне казалось, что я сделаю это, если не найду кого трахнуть.

Я просто скатился по перилам от лифта на первом этаже, потому что считать шагами ступеньки уже не мог. Вышиб дверь плечом, едва коснувшись кнопки домофона, и с хрипом, тяжело дыша, согнулся, уперев руки в колени, глотал воздух, как воду, так что выступили слезы.

Мне нужно было взять себя в руки, а я не мог. Искал в себе то странное ощущение, пытался вспомнить, когда оно возникло первый раз, почему, отчего, зачем…

И вспомнил…

Алёна… Это она дарила это едва осязаемое ощущение прикоснувшихся к душе белых крыльев — я только сейчас смог его понять. Мой Ангел…

Ее образ, невесомый, нереальный, прохладно-белый и умиротворённый вспыхнул перед глазами, как пробивается луч солнца сквозь темные кроны деревьев на рассвете. Я пошёл на него быстрым шагом, догоняя, как уходящий поезд, не желая опускать, бросился чуть ни бегом, выскочив на выложенную брусчаткой и кое-где деревянным настилом набережную, по которой легкий ветерок гонял опавшие листья. Он закручивал их хороводом, вытягивая разноцветной трубой, и раскидывал, а потом, будто рассердившись, сметал в воду и гонял по поверхности пруда, как яркие кораблики.

Я неожиданно понял, что отвлекся на этот словно для меня исполненный игривый танец, и уже мог дышать, хрипы обезвоздушенных легких прекратились, я втягивал носом сладкий запах осени. Вкусный, свежий, волнующий. Легкое дуновение, словно вспорхнула невидимая птица, прикоснулось к щеке невесомой лишь угаданной нежностью.

— Каким бы ты ни был сильным, чья-то нежность всегда сильнее… — всегда говорила моя бабушка.

— Вот вы где, — услышал голос Горячева, — успел заметить, как вы скрылись в парке, — улыбнулся он.

Я привык видеть партнера по бизнесу в деловом костюме, хотя сам носил их крайне редко, но сейчас он вышел в светлых свободных джинсах и спортивной куртке, надетой на футболку-поло. Темные с заметной, но еще не обильной проседью волосы закрывала бейсболка, а ноги топтали умирающие иссохшие, как мои губы после атаки стресса, листья. Я смотрел на них с жалостью, сегодня особенно остро реагируя на любое умирание.

— Александр Вячеславович…

— Никита Германович, давайте на «ты»? Не чужие, как вы теперь знаете, люди.

На «ты» я не мог. Не до того, как он узнает от меня, что я сделал с его падчерицей.

— Вы знали… — подтвердил уже давно возникшее понимание.

— Я все знал о своей второй жене, вашей матери, — он тоже не позволил себе тыкать, — кроме одного — что она не разведена с Германом. Наш брак не был действительным ни с какой стороны: Властелина изменяла мне со своим водителем.

Мелькнуло в голове что-то смутное, из детства. Вопрос вырвался сам собой:

— Стас действительно ваш сын?

Мы медленно — даже редкие волны спокойного пруда нас обгоняли по скорости — шли по аллее. Горячев ответил спокойно:

— Нет, но я растил мальчишку два года до того, как застал его мать в постели с другим. Не мог его отдать. Она отказалась от него под моим нажимом, я лишил ее прав на него. Я люблю сына, пусть он мне не родной. Вам ли не знать, что так бывает.

— Но вы же проверили, родной он или нет…

Сам не знал, зачем мне этот вопрос, не упрекал собеседника в чем-то, но почему-то это казалось важным. Что-то меня беспокоило в его ответах, но мысли лежали рядом с Варей, и я не мог сосредоточиться, старался только все запомнить, записывать на подкорке, чтобы достать архив позже и разобраться с непонятной тревожностью.

— Она сама принесла мне тест ДНК, когда хотела забрать его, чтобы сделать мне больно. Я не позволил. Конечно, тест меня заинтересовал, но гораздо, гораздо позже. Правда в том, что я ему не поверил — Властелина вышла за меня замуж по липовым, как говорят в России, документам, потому и тест мог быть фикцией. Я не хотел это выяснять, хотел, чтобы сын был со мной.

Я остановился и повернулся к Горячеву. Стояли друг напротив друга. Он ждал, что я скажу. В мудрости ему не откажешь. Не давил, но уже понимал, что беседа о моем брате продолжится позже.

— Почему Варя не сказала вам или своей матери, что я ее изнасиловал?

Не лучший способ признать вину — переложить ее на других, но не в том был смысл — я хотел знать, почему девушка не доверяет свою боль своей семье. Осознанное решение забрать ее, едва проснется, пришло именно в их доме, когда понял, что этот человек ничего о случившемся с ней не знает.

Глаза мужчины расширились, кровь отлила от лица, его словно расперло изнутри, но он взял себя в руки, и грудная клетка вернулась на место. Его слегка потряхивало теперь — я видел это и мне это нравилось. Нравилось, потому что он неравнодушен. И лучше бы еще дал в морду. Захотел убить. Это нормальная реакция. Но он ее сдержал, повернулся и направился к скамейке. Опустился на нее, а я, повернувшись на пятках, остался стоять перед ним, как провинившийся пацан перед директором школы. Я не выразил словами свое сожаление о содеянном, не старался сделать это и языком тела. Я просто признавал, что виноват, потому что уже принял это и буду с этим жить.

Горячев не пригласил меня присесть рядом, он дал мне право самому решить, в какой степени чувствовать себя виновным.

— Когда-то это должно было случиться, — сказал с сожалением. — Это дико говорить, но я рад, что это сделал ты, Никита.

Ты. Это единственное, чем он выдал мне подобие индульгенции. Но я понимал, что пощады не будет. За тем и пришел.

— Варя защищается. От кого?

Вопрос «От тебя, Горячев?» я проглотил — не имел оснований подозревать его в насилии над девушкой, потому ведь и наблюдал внимательно за его реакцией на свое признание ситуации, и она была искренней.

— У нас не сложились доверительные отношения. А у них с матерью их, как я знаю, никогда и не было. Варя сложный человек, думаю, в этом вина ее отца.

— Он ее насиловал? — По телу прошлась волна крупной дрожи. Кулаки стиснулись сами.

Собеседник это заметил.

— Только морально. Он, как и я, служил в Афганистане, вернулся с контузией, сначала нашел себе дело — преподавал мальчишкам приемы самообороны, даже клуб свой открыл. Запил, слег парализованный и превратил жизнь жены и дочери в ад. Я занимал ему на клуб денег, потому мы были знакомы с его супругой. Она всегда мне нравилась, а Варя всегда была замкнутой, себе на уме. Через год после смерти ее отца я начал ухаживать за Верой — ее матерью. Еще через год мы поженились. Варе исполнилось семнадцать, сын как раз лето проводил дома, я посчитал этот момент удобным, чтобы дети познакомились. Мне показалось, Варе смена обстановки и новые друзья пошли на пользу, она словно расцвела, заулыбалась. Я не сразу понял, что она влюбилась в Стаса. А у него, к сожалению, к девушкам отношение такое же, как у его матери к мужчинам. Увы, гены не выкинешь. Я и учиться-то его отправил в Европу, чтобы здесь совсем не испортился. Все же менталитет наших женщин более… добрый, чем у западных. Мальчишка еще… — словно оправдывался Горячев.

— Что он с ней сделал?

Ответом мне послужил тяжелый вздох. Слов уже и не нужно было. Я понял сам. Девушка отдала себя сводному брату, а ему это оказалось не нужно. Совершенно. Она стала просто галочкой в его списке побед, и начала его превосходить, ставя собственные отметки.

Горячев снова заговорил:

— Вера улетела однажды в деловую поездку, мы с Варей месяц жили одни. Это был жуткий для меня месяц. Варя залезла ночью ко мне в постель обнажённая, когда выкинул ее из спальни и заперся, превратила мою жизнь в ад. Дома ходила либо голая, либо одевалась так, что лучше бы никак. Я перестал появляться дома вовремя — стала приходить в офис. Закрыл доступ туда — писала нескончаемые смс и присылала свои интимные фото. В черный список не мог ее кинуть — мало ли что, ребенок совсем. Она не ночевала дома, я вытаскивал ее из клубов под кокаином, пьяную и трахнутую кем попало, а когда приходила сама — никогда одна, таскала, кого попало, даже охранника из клуба. Когда вышвыривал их — раздевалась и буквально не давала шагу пройти, висела на шее, лезла в штаны. Я не знаю, как сам ее не изнасиловал. Когда Вера вернулась, Варя словно забыла, что меня домогалась. Ни словом, ни взглядом не напоминала о кошмаре, что мне устроила. Не понимаю до сих пор, что это было.

Я все же сел на скамейку. Потому что рассказ на меня давил так, что прижимало к земле и кружило, как те листья.

— Мстила Стасу через его отца… — не утвердил, и не спросил — не был уверен.

Мы замолчали. Я мог стереть в пыль собственноручно того, кто ее сломал, но не был готов к тому, что этот кто-то — мой брат. Ее брат, пусть и сводный. Что это она сама оказалась такой ранимой и не смогла переступить через…

А она и не должна была! За все, что случается с женщинами, несут ответственность мужчины. Варя просто несла в мир, давала другим то, чем ее наполнили. Она отлично выучила урок. И я думать боялся, что вынесет из того, что с ней сделал я.

— Я заберу ее сегодня же. Мы полетим в Европу — там у меня есть пара дел, потом увезу ее в Нью-Йорк.

Со мной трудно спорить, если я что-то решил, и Горячев, как партнер по бизнесу, знал это.

— Я уверен, Никита, что ты сумеешь дополнить ее реальность правильными вещами, — медленно ответил после паузы мужчина. — Никто, если не ты.

Он встретил мой прямой взгляд так же прямо. В нем я прочитал ответ на возникший вопрос — он знает обо мне все.

— Нужно уладить это с ее матерью? — вспомнил, что в России семейственность сильна, здесь не принято отрывать даже взрослых детей от родителей, их психологическая самостоятельность наступает гораздо позже, чем у американских детей.

— Улажу, — кивнул Горячев и встал.

Я поднялся следом… и снова упал на скамейку от мощного удара в челюсть, а потом меня подкинуло — мужчина схватил за грудки и процедил в лицо зло и жестко:

— Я тебе твой член в жопу запихаю, сукин ты сын! Никакая твоя гамартома не убедит меня простить тебе это! Ты мужик! Будь им! Или смени пол! Засранец!

Он оттолкнул меня с такой силой, которую я в нем и не подозревал. Встал, вытерев костяшками пальцев кровь, сочившуюся из разбитой губы, протянул отчиму Вари руку:

— Мне давно надо было прилететь в Россию. Люди в этой стране имеют удивительную способность правильно ставить мозги на место. Никакие американские психоаналитики так не могут.

Горячев пожал мне руку. Крепко. Давая знать, что будет помнить то, что я натворил, но и всегда поддержит. Потому что мы — семья.

А я понял, что люблю эту странную страну, что уважаю странных людей, которые в ней живут, которые понимают с полуслова и бьют без сомнений, когда правы, когда защищают свое, когда встают в дыбы за своих детей и женщин. Люблю за женщин, которые не готовы распинаться перед похотливыми мудаками вроде меня, за то, что они становятся Ангелами и вытаскивают из меня того человека, каким я всегда хотел быть.

Я примирился с Россией, потому что она вернула мне меня.

Впервые в жизни я шел, уже не первый раз побитый в этой стране, и гордо улыбался этому. Придурок пока еще. Но ведь…

…русские не сдаются.

***

США, Нью-Йорк

Герман объяснил мне, что предстоит сделать и как будет проходить процесс назначения меня распорядителем. Убеждал, что заявить миру о том, что я мать законного наследника состояния Никиты — это то, что обеспечит мне безопасность. Что Линда побоится что-то сделать мне или ребенку, когда обо мне узнает вся деловая общественность. И он ни разу за все время не заикнулся о том злополучном интервью. Лишь когда я осталась одна, смогла подумать почему. Ведь это странно.

Впрочем, долго думать мне не дали — пришел адвокат. От разговоров об одном судебном процессе я переключилась на разговор о другом. Никак не могла придумать, какую сумму затребовать за моральный ущерб. Хотелось наказать Стэйру по полной, но ее деньги мне были не нужны. Да и надо реально смотреть на вещи — что я с нее могла взять? В итоге адвокат предложил хороший вариант, и я выдохнула с облегчением. Мужчина заверил, что дело будет выиграно сто процентов, а документы он подаст уже завтра.

Я на весь день заняла кабинет Келли, помешала ей завершить начатый разбор макулатуры, и мои посетители так и топтались по разбросанным бумагам. Может, даже к лучшему. Когда мы собрали их, полы под ними оказались чистыми, а ведь весь день на улице моросило, и грязи натаскали бы много.

Келли сидела в кабинете и выдавала зарплату команде, а я закрыла дверь за последним посетителем. Задумка управляющей работала — обе телеги почти опустошили, а в последний час народу был просто вал.

— Несси… — услышала голос Коннора за спиной. Странный голос мужчины, который что-то хочет сказать, но не знает как. Вздернула вопросительно бровь. — Ты умеешь завязывать галстук?

Я улыбнулась, облегченно выдохнув — видела, что нравлюсь парню, но совсем не хотела, чтобы из-за этого между нами возникла напряжённость, не могла ответить на его симпатию. Разве что дружбой.

— Да, тремя способами, а что?

— А можно тогда попросить тебя об одолжении?

— Завязать тебе галстук? — иронично окинула его взглядом: модная бледно-желтая рубашка с выбитым нитками геральдическим рисунком, коричневая косуха, замшевые джинсы на пару тонов темнее куртки, армейские ботинки.

— Не сейчас, — улыбнулся парень. — Завтра у меня встреча в одном уютном местечке, сможешь прийти минут за пять и быстренько завязать мне галстук?

— Ну… ладно. Мне нетрудно, — пожала плечами, забирая со стула утепленный плащ. — А во сколько?

— Черт, совсем не подумал… — запустил в свою челку руку парень и забавно наморщил лоб. — А ты когда завтра свободна?

Я собиралась посетить салон красоты и немного изменить имидж, но еще не знала, как это организовать: какой салон выбрать, что в себе изменить, сколько это времени займет…

— Может, созвонимся утром? — предложила. — Я точно скажу, когда смогу. А куда надо подойти?

— Я провожу тебя домой, — кивнул парень.

Пожала плечами: идти недалеко, но уже темно — нет смысла ломаться. Хотя еще сама не знала, куда девать себя: в арендованную квартирку или в браунстоун. Ключ от него положила в карман пальто и не знала, на что решиться. Герман сказал, что там мне будет безопасно, но откуда кто может знать, где я сняла комнаты?

Тут же вспомнила фото, которые показал конгрессмен, и меня передернуло от неприятного ощущения. Почувствовала, как забирает мысли паранойя — что мешает Линде нанять еще одного детектива? Навязчивый страх конкурировал с данной себе установкой никогда больше не входить в тот дом — я ещё помнила ту единственную ночь, когда продрожала в нём, так и не выспавшись, прислушиваясь ко всем звукам в ожидании, что кто-то вышвырнет меня из него. Никак не укладывалось в голове, что дом на самом деле мой.

И я все же пошла туда, где стоял еще пахнувший новизной диван и плазма в полстены. Просто не верилось, что я кому-то так мешаю, чтобы что-то мне сделать. Да и то интервью, что от моего имени дала Стэйра, в этой ситуации служило защитой, как это ни парадоксально звучало. Ведь кому я нужна, если уже получила свое за проданную девственность?

Но в квартире, оставшись одна, все же почувствовала себя неуютно, даже звук на телевизоре сделала настолько тихо, что почти не слышала слов. Он так и создавал иллюзию неодиночества, пока я серфила по интернету в поисках нового имиджа.

Мне захотелось постричь волосы, сделать пару татушек, другой маникюр и обновить гардероб. Онлайн-запись в спа-салон «Metamorphosis Day» — самый модный в Нью-Йорке — показывала два промежутка времени. Я ткнула пальцем на утренний и получила примерный расчет суммы выбранных услуг. Оказалось, почувствовать себя королевой не так уж и неподъёмно. Правда, если позволять это себе изредка.

Глава 13. От первого слова до последнего

Если бы у тупости были крылья,

я бы порхал как мотылёк…

Россия, Москва

Я не психолог, хотя мои исследования подразумевали знание основ, и потому литературы читал очень много. К тому же Джейкоб практиковался на мне не один год. Я видел и понимал все его методы, и он не мог сделать для меня ничего — я заранее знал, какую он ставит цель, но в его профессиональные трюки и в индейскую магию не верил.

Когда знаешь изнанку фокуса, в чудо не веришь.

Метод агрессивной психокоррекции сработал с Несси, потому что был эффект неожиданности, и она сама по себе наивна и верит людям.

Но с Варей такой метод не пройдет. Эта девушка цинична и недоверчива. Она согласилась сопровождать меня в Европу и лететь в Штаты, но оставила за собой право уехать, когда захочет. И я понял, что перегнул палку. Это Несси можно было забрать из ее клошарника в одну минуту, Варя же насмешливо посмотрела на меня и задрала нос.

— Вот еще, — фыркнула на мое предложение прямо сейчас уехать в гостиницу. — Водитель дяди Саши привезет меня в аэропорт. Терпеть не могу лишних телодвижений.

Она остро взглянула на меня, и я проглотил свою реплику «я бы так не сказал». И этот несостоявшийся диалог ясно дал понять, что просто не будет. Ни Варя, ни я никогда не забудем сногсшибательных в буквальном смысле секса и насилия, что случились между нами.

— Хорошо. Не бери ничего, кроме документов и телефона. Все будем покупать на месте.

— Я сама разберусь, ладно? — высокомерно взглянула. — У девушек есть любимые вещи, которые они всегда возят с собой. Ты не знал? У тебя никогда не было девушки?

Последний вопрос прозвучал ехидно.

— Я не знал, — ответил ей на другой. Откуда бы я мог знать? — Возьми, что хочешь. Самолет в семь утра послезавтра…

Вышел из её комнаты и прикрыл дверь. Александр ждал внизу.

— …Чувствует власть надо мной, — улыбнулся ему.

Мужчина лишь кивнул. Теперь, когда с Варей все было более или менее понятно, его волновал сын:

— Стас всегда хотел брата. Вы родные, Никита, я бы хотел, чтобы он узнал это.

— Он похож на мать, — я еще не понимал, как сложатся наши отношения с парнем, и сейчас обвинил его нелепо, уйдя от ответа.

Но Александр этого не мог понять.

— А ты на отца… хотя совсем другой. Герман хорошо воспитал тебя. Мне очень приятно познакомиться с тобой ближе, — он протянул мне руку.

— Мне тоже, Александр. Но мне пора. Есть еще пара встреч. Самолет в семь, чартерный рейс. Буду встречать Варю в аэропорту.

Пожал руку хозяину дома и ушел.

До дома на самом деле пешком от силы полчаса, но не везде в Москве можно пройти по улицам пешком, как в Нью-Йорке. И я не собирался сейчас домой. Вдруг стало необходимо сделать множество дел, побывать во множестве мест, увидеть… множество людей — нет, а вот одного — очень хотелось.

Я подошел к первой же машине Яндекс. Такси и сказал отвезти меня на Рублевское кладбище…

…Теплый ветерок и тут кружил листья, злился, когда они прижимались к памятнику и могильным плитам и никак не летели дальше. Тогда он срывал с деревьев другие и раскидывал вокруг ярким лоскутным одеялом.

Я вдруг вспомнил, что у меня маленького было такое: красно-желто-оранжево-коричневое, простёганное и очень уютное. Сердце защемило от воспоминания. Я бы многое отдал сейчас лишь за одну короткую возможность обнять бабушку, сказать ей слова благодарности за то, что не похож на мать, за то, что я вообще другой. Не уверен, что лучше.

Сидел за мраморным столиком и думал о том, что взял от родителей. От нее — однолюбство. Меня вот так же мотало по многим телам, а в сердце только Несси. От отца… Я внешне не похож ни на него, ни на мать. На деда — Волгина Романа — и то немного. Что я взял от Германа?

Этот вопрос не раз возникал у меня с тех пор, как он прислал ко мне Наоми — свою любовницу-нимфоманку. Это было после комы, операции на мозге и года депрессии. Он с помощью Наоми буквально отправил меня в сексуальный запой…

Эта мысль на минуту перехватила горло, по коже прошелся озноб от внезапной догадки — отец пытался сделать то же самое, о чем говорил и Джейк — нужно найти свою нимфоманку… и уже здесь, в Москве, Макс: хочешь трахаться — трахайся, но делай это от души, на полную катушку, в запой… чтобы воротило, как с похмелья…

Я вскочил, заходил по аллейке, заметался, как зверь в клетке. Клетке собственной слепоты и глупости. Память услужливо давила картинками, как отец учил вести дела, как ставил в такие ситуации, когда нужно было принимать единственное верное решение мгновенно, как до чертиков в глазах заставлял разбираться в отчетах, искать специально внедренные им ошибки, как — тогда мне казалось — издевался надо мной недоверием, бросал вызовы, брал на «слабо» и давил на самолюбие… Никогда не отказывал мне в возможности допустить ошибку, но требовал умения ее исправить. Как подставлял меня вместо себя на важных переговорах и презентациях и безмерно гордился моим успехам, как делал вид, что в чем-то не может разобраться, вынуждая помогать ему из сыновьих чувств, потому что не сделать что-то приравнивалось им к «концу бизнеса», «чревато кризисом, а, соответственно, увольнением тысяч людей» и его «личному позору». Натаскивал меня жестко, но всегда страховал. Научил держать лицо и справляться со слабостями.

Лишь с одной не справились ни он, ни я. И отец грузил меня работой так, что я не мог вздохнуть. А в какой-то момент просто отошел от дел… взял выше, чтобы снова страховать и помогать, подхватывать, когда я давал слабину.

— Я хочу, чтобы, попав в сложную ситуацию, ты, сынок, знал, что всегда можешь позвонить мне. Помни, что я люблю тебя сейчас, пять, десять, двадцать лет назад и спустя сорок лет… — выплыли давно забытые слова отца, сказанные здесь — в доме в Садах Майендорфа.

Почему я только сейчас понял это? Каким неблагодарным сыном я был все это время! Похоть сделала меня слепым, глухим. И если бы у тупости были крылья, я бы порхал, как мотылёк!

— Парень, угости сигареткой, — услышал пропитый голос, а следом окатило такой вонью, что я отступил.

Бомж, но не Леха. Гнилые зубы, опухшее лицо, синие губы, черные обломанные ногти…

— Тут человек был, бродяга, — язык не повернулся назвать Алексея бомжом теперь, когда видел перед собой этого, опустившегося на дно совершенно. — Леха зовут его.

— Так дашь сигаретку?

— Он говорил, года три… нет, пять здесь обитает. С сумкой ходит, варенье варит, живет где-то здесь, за могилками ухаживает.

— А, был тут один, сам по себе, так нет его больше.

— Умер?! — ледяная рука сжала сердце.

— Да с чего б он умер? Осень еще! Зимой мрем. Прифрантился он, видел, как шмотки на реке стирал, потом стриженным его видел, в секонд-хенде здешнем он прикупился — это мне уже Лизка сказала, она в том районе ошивается, он ей пожитки свои отдал да и пропал. Так дашь сигарету?

— Не курю.

Повернулся и пошел к выходу с кладбища, на ходу набирая простой номер, который был указан на машине такси.

***

Оказалось, что у меня, как и у девушек, есть любимые вещи, которые я хотел взять с собой — парфюмерная линия, созданная для меня Несси. Она на самом деле талантливая девочка, и ее мечта стать уникальным «носом» имела более чем хорошую основу. У неё врожденное чутье, она идеально подбирает ароматы к естественному запаху кожи и волос, и в другой ситуации я бы отхватил ее в свой научный институт как перспективного молодого специалиста, как собирался поступить со Стасом.

Я дал брату наводки для доработки его проектов и уже заложил в статью расходов приобретение патента на его изобретение. Но — только теперь понял — поступал с ним так, как поступал со мной отец — начал натаскивать парня жестко. А теперь буду делать это еще жестче — чтобы вытравить из него влияние крови нашей матери. Как жаль, что люди — не химеры, не могут выбирать себе гены.

Я не любил мать. Если раньше корил себя, то сейчас осознал, что просто не обязан ее любить и винить себя за это. Я больше не ребенок, и безусловная любовь к родившей меня женщине иссякла уже давно. И материнский инстинкт в ней так и не проснулся. Стас ей оказался не нужен так же, как и я. Зачем же тогда она нам с братом?

Достал рюкзак, с которым прилетел в Россию, расстегнул, сунув в него руку — что-то там лежало — и медленно, уже вспомнив, что это, достал… тотем.

Бросил рюкзак и прошел в гостиную. Поставил череп одноглазого ягуара на закрытый ноутбук и сел в кресло напротив. Рука сама потянулась к сотовому.

— Пап… — и запоздало взглянул на часы — в Нью-Йорке два часа ночи. — Извини, я перезвоню днем.

— Нет-нет, сынок, — хрипловато со сна бодро ответил отец. — Что-то случилось?

— В Майами ты хотел отдать мне глаз ягуара…

Я тогда выслушал историю, рассказанную отцом, но око не взял. Даже не видел его — Герман оставил его в номере. Все казалось бредом. Статья о деде и проклятье всколыхнула воспоминания, но все же как-то прошла мимо. А теперь, когда решил покончить с попытками самбо и Максима перевоплотить меня из похотливого мудака в нормального мужчину, я завязывал все концы. И этот единственный болтался… камнем на шее. Усмехнулся возникшей двусмыслице.

— Знаешь, Никита, все это на самом деле не имеет значения…

— А я подумал, что сменить город на джунгли не такая уж плохая идея. Всегда хотел заняться этнофармакологией, к тому же самбо заинтересовал меня лозой ду́хов.

И вибрациями, которые могут заставить заболеть и убить болезнь…

— Пробовал я это чертово зелье.

— Серьезно? — я даже встал и подошел к панорамному окну, заскользил взглядом по реке, зеленой зоне сосняка и домам, а воображение рисовало, что стою на высокой скале и смотрю на амазонскую долину. — Ты никогда не говорил об этом.

Отец тяжело вздохнул:

— Лет шесть назад я предпринял попытку найти племя индейцев и вернуть этот чертов камень. Неделю шарахался по амазонской сельве, чувствовал дым костра, но так и не смог добраться до становища. Проводник бросил меня одного, сказал, что его кружит злой дух черного ягуара, потому что я проклят. Он и напоил меня настоем айяхуаски, чтобы я сам это увидел… или почувствовал.

— Эта история с дедом…

— Правда. От первого слова до последнего. У меня есть копия судебного дела и многих документов. Было время, я глубоко копался в этой каше.

— Зачем?

— Это предмет долгого разговора.

— А где сейчас вся коллекция артефактов?

Она была в доме в Барвихе, там мне дед Роман ее и показывал, когда рассказывал свои… выходит, далеко не сказки, а буквально откровения.

— В банковском сейфе здесь, в Нью-Йорке.

— Как ты их вывез из России?

— Организовал тур музею, в Москве муляжи заменил подлинниками, в Нью-Йорке — наоборот.

— Почему было не оставить музею?

— Я собирался вернуть их все туда, где Волгин их украл, но потерпел неудачу с первым же и бросил эту затею. Не знаю, что делать с этим наследием.

Я даже не знал, как вообще относиться ко всему этому. Я реалист. Для меня стакан не пуст и не полон, мне важно, что в нем находится. Око ягуара выбивалось из моей реальности, торчало, как сор в глазу, временами кололо и мешало. То, что внештатный корреспондент Бродяга вытащил историю на свет божий спустя столько лет, вызывало вопросы. Главный — кто он сам?

— Есть новости? — решил отойти от темы, потому что в голове брезжили еще не оформившиеся мысли.

— Тест ДНК будет готов через две недели. Суд о назначении нового распорядителя — примерно тогда же. На днях сообщу точную дату.

— Я уже буду в Нью-Йорке. Послезавтра вылетаю во Францию, оттуда в Германию и домой.

— Пришлю за тобой самолёт.

— Отлично, пап. Спокойной ночи.

***

Чудеса случаются.

Особенно, если хорошо над ними поработать.

Я все же приобрел небольшой чемодан — некоторые вещи, кроме парф-линии, мне тоже захотелось взять с собой. Ничуть не сомневался, что Теренс подобрал бы гардероб под тот имидж, который теперь у меня был — синие футболки надежно сменились стильными рубашками, но все же то, что выбрала для меня здесь девушка-стилист, оставлять не хотелось. Мне еще вчера вернули переплату за аренду апартаментов, которые я должен освободить в четыре утра завтра, клининг наведет порядок после моего отъезда, а оставшиеся лежалые продукты я все выбросил, оставив лишь банку хорошего кофе — специально купил, помнил, как сам приехал сюда.

Макс появился утром, еще не было и девяти часов. К моему удивлению, не один — с красивой блондинкой старше сорока. Я спустился в ресторан этажом ниже, где мои гости уже заказали плотный завтрак и расположились у стеклянной стены в удобных кожаных креслах.

— Никита, познакомься, это Оксана, жена моего сводного брата и генеральный директор моей компании. — Оксана, это тот самый Никита Германович, о котором ты много слышала от нас с Джейкобом.

— Очень приятно, — красиво улыбнулась женщина. — Скажу сразу, что посвящена в вашу тайну, — улыбка стала шире.

В груди запекло от злости. Я вздернул бровь и холодно взглянул на Макса. Он выдержал паузу, внимательно смотря мне в глаза, а потом ответил просто:

— Что ты жив, рады даже незнакомые тебе люди.

Я и не заметил, как напрягся, пока плечи не опали, а живот не расслабился — подобрался, как хищник перед прыжком.

— Оу… — глубокомысленно ответил. — Как съездили?

Друзья психологи летали на XVII Европейский психологический конгресс, и Макс задержался в Лондоне по делам своего бизнеса — решил оказывать в России на базе своих интим-шопов услуги секс-инструкторов. На Западе этот бизнес последние несколько лет набирал обороты и уже расширился сегментом для ЛГБТ.

— Джейк представил мне разработку твоего научного центра и отправил обсуждать детали сотрудничества с тобой, пока ты не вернулся в Нью-Йорк.

В Штатах не принято говорить о делах за едой, но русские всегда берут быка за рога.

Оксана вынула из своей сумочки маленькую черную коробку с изображением ягуара, вместо одного глаза у которого изображен прибор — «Black jaguar eye».

Око черного ягуара.

Я покрутил упаковку в руках, глядя на изображение, нахмурился и почувствовал, как начинают дрожать руки, а внутри зарождается какое-то странное предчувствие…

Я сам рисовал эскизы этого круглого, похожего на вебкамеру, ока для транскраниальной стимуляции мозговой активности, в частности — для подавления тета-волн, отвечающих за сексуальное возбуждение. В итоге прибор не прошел испытания, изменил форму и с недавнего времени реализуется для лечения мигреней и депрессии, устойчивой к действию лекарств, и снижения тяги к употреблению пищи, алкоголя, табака и кокаина.

Такие стоят в каждом помещении моих клиник.

Джейкоб взялся доработать прибор, собрал группу из тридцати гетеросексуальных добровольцев с нормальной половой активностью и тестировал его на разных частотах — я как раз был в деловой поездке с Несси, а потом улетел в Россию. Отчеты об испытаниях самбо присылал мне каждую неделю, я пролистывал их без особого интереса, уверенный, что уже выжали из ока все, что могли.

В руку удобно лег небольшой обсидиановый шар, не крупнее мячика для тенниса. Чёрный, гладкий, необычно отражающий свет, как кошачий глаз ночью. Оксана достала хрустальную низкую треногу — подставку, и я положил согревшийся в руке предмет на нее. Произведение искусства, никогда не скажешь, что внутри скрыт прибор, воздействующий на мозг. Элегантное решение.

— По словам Джейкоба, NASA уже заинтересовались этой разработкой. Мы бы хотели стать официальным дистрибьютером «Ока» в России.

— Damn sambo[23]… — тихо процедил я сквозь зубы по-английски, еще не понимая до конца, что меня беспокоит и почему я на долю мгновения ощутил триумф.

Очень короткий, неясный, но впечатляющий привкус достижения цели всей моей жизни. Поставил галочку напротив «изучить отчеты Карригана тщательно» и открыл коробку.

— Он уникальный человек, — серьезно сказала Оксана. Я оторвал взгляд от «Ока» и вопросительно посмотрел на женщину. — Я немного знакома с Джейкобом и его методами, — пояснила. — Он хорошо играет роли, держит маску, чтобы вывести объект из зоны комфорта даже в самой малости.

Я кивнул — именно так самбо работал с комплексом Несси.

— Вам не кажутся его методы жестокими? — поинтересовался с улыбкой.

— Джейкоб очень любит людей! — эмоционально возразила Оксана.

— Теперь мне кажется, что он любит их лишь как образцы психологических вывертов, — усмехнулся я. — Ну или как лабораторных обезьян.

— Не без этого, — согласилась собеседница, — но если он назвал вас своим другом — будьте уверены, что вы обрели лучшего друга во всех смыслах этого слова.

— Хм… вы заставляете вспоминать, называл ли он меня своим другом.

— А знаете почему? — лукаво спросила она и замолчала, с полуулыбкой ожидая ответа.

— Наверное, потому что вы только что преподнесли мне его с вашей точки зрения и дали понять, что его дружбу нужно заслужить?

— Вы тоже психолог, Никита, — улыбнулась она.

— Нет, я изучаю мозг. Но наши профессиональные интересы неразрывно связаны. Оксана, вы впечатлены индейцем, — заметил я, снова взглянув на шар. — Как вы познакомились?

— На прошлом психологическом конгрессе в Москве.

— Вы тоже участвуете в этом кружке по интересам? — лукаво усмехнулся.

Оксана рассмеялась:

— По приглашению Макса. И я бы назвала это тайным обществом. Если и есть в современном мире магия, то она в руках психологов.

— А как же экстрасенсы? Сенситивы? Ведь их возможности уже научно доказанный факт, и их способности больше никого не удивляют.

— А это уже по вашей части, Никита. Ведь вы изучаете мозг. Скажите, где тот неисчерпаемый источник, что делает человека темным или светлым магом?

— Почему вы думаете, что он в мозге, а не в сердце или в том, что носит название «душа»?

— Душа — это творческий источник. Но источник излучения энергии и сигналов телу — мозг. Или наука продвинулась уже далеко вперед?

— Увы, в изучении мозга наука продвигается вперед медленно и с переменным успехом.

— Так вы, Никита, не верите в магию? — она сделала паузу, а я не мог ответить ни «да», ни «нет» — не был уверен в правильности этих ответов. Самбо, уже привычный, всегда при первом взгляде после его возращения из экспедиций вызывал смешанные чувства — от него веяло мистикой, животной силой и непонятной мощной энергией. Оксана после паузы снова улыбнулась: — Разве можно не поверить в магию, когда с вами всегда рядом колдун?

Джейкоб? Пожалуй, из всего, что дала миру наука, он охотно пользуется только практическими знаниями и техникой, держа свою индейскую духовность в стерильной чистоте от ментального мусора. Он бесшумен, немногословен, умеет разговаривать с чайками и гипнотизировать змей, и только Вэкэн Танка и Нэпавин ведают что еще.

— Шаман — у индейцев это так называется, — присоединился до сих пор молчавший Макс. — Я бы не идеализировал индейцев — нет жара без огня. Пуэбло и навахо в Северной Америке безжалостно выжигали леса десятками километров вместе с детёнышами животных и «духами деревьев», у которых якобы просили прощения после умерщвления ради выращивания бобов, тыквы и кукурузы. Ирокезы были не единственными, кто практиковал чудовищные пытки не только для мщения, но и просто для эмоциональной разрядки, причем к пыточным столбам чаще ставили родственников и друзей. Команчи срезали веки и снимали скальп с ещё живого врага. У них и у других племен практиковалось многоженство — жён отдавали за еду и оружие и подкладывали под «нужных людей». А у ирокезов всем заправляли женщины. Они обкладывали соседские племена заведомо непосильной данью и потакали сексуальным оргиям — я, кстати, защитил диссертацию именно по этой теме, — сделал Макс отступление. — И ритуалы всех без исключения племён отличались жестокостью. Апачи вместе с умершим заживо сжигали всю его семью, а больных изгоняли из племён вместе с родственниками как «вместилищем злых духов». А что касается духовности… — собеседник усмехнулся и откинулся на спинку кресла. — Говорящих с духами пристегивали к «древу духов» костяными крюками, чтобы они вырывались из надрезов на спине вместе с кожей и мясом. От потери крови и боли и начинали «видеть» потусторонний мир. И почти все индейские племена практиковали каннибализм. Что уж говорить о том, как обходились с белыми людьми… Так что если Джейкоб и колдун, то тёмный, — закончил свой спич психолог.

— Но майя, инки и ацтеки — целые цивилизации. У них была духовность и наука, — возразил я.

Макс кивнул:

— В этих цивилизациях власть шла от верховного жреца, они занимались научными исследованиями, но владели чёрной магией, верили в существование в каждом человеке нескольких душ и описывали их квази-материальными терминами: тень, дыхание, кровь, кость… Потеря одной души оборачивалась соответствующей болезнью. Последние мои исследования в Южной Америке как раз и были связаны с изучением наследия майя. Если бы их цивилизация прогрессировала, возможно, современное общество было бы техномагичным, максимально приближённым к природе, но с продвинутыми технологиями. Джейкоб как раз яркий представитель подобного симбиоза, — взглянул на меня Макс. — Может быть, однажды он совершит переворот…

— Какой переворот?

— В методах агрессивной коррекции психологии, — ответил гений, пожав плечами. — Он мастер психологической импровизации, корректирующего перформанса…

В моих висках уже отбивали пульс индейские тундули, сердце билось дробно ударам там-тамов.

— …автор метода репертуарной матричной реконструкции — «personal constructs», при котором объекту составляется индивидуальный конструкт для коррекции отклонений в личностной сфере и сфере межличностных отношений…

— Что это все значит? — задал я вопрос, чувствуя тревогу и поднимавшееся в душе недовольство от того, что на секунду почувствовал себя в шкуре той самой обезьянки.

Внезапно вспомнился эпизод из нашего с Максом разговора…

— Ты же у нас чуточку мёртв. Говорят, перед смертью вся жизнь перед глазами проносится. Ты этой прелести лишился, поэтому отмотаем обратное кино сами, пройдёмся по слабым сценам, подрежессируем кое-какие эпизоды…

— Ты хочешь переписать мою жизнь? — я усмехнулся.

Гость проигноривал мой вопрос и закончил:

— …в финале ты превратишься в оргазм.

Я ржал атомно. Как это символично: я — и превращусь в оргазм! Макс дождался, когда схлынет ударная волна и осядет эмоция, устроился удобнее у панорамного окна, уютно развалившись в моём кресле, и буднично махнул рукой, будто листнул сенсорный экран:

— Поехали…

Но ответ получил буквальный:

— Это сконструированные для объекта ситуации, основанные на оценке произошедших, запланированных и прогнозируемых события с целью организации его поведения, понимания себя и других людей. Метод реконструирует систему взаимоотношений и строит для объекта «образ я». Уникальный индивидуальный конструкт, при котором психолог практически демиург для объекта. Мощная работа. Джейкоб выступал с обширным докладом на конференции. Метод назвали жестоким, античеловечным, выходящим за грани профессиональных принципов врача-психолога, но в исключительных ситуациях… — русский приятель посмотрел мне в глаза открыто и серьезно, — …единственно действенным.

Глава 14. Маст-хев

Женщину украшают хорошие манеры,

острый ум, безупречный внешний вид и…

США, Нью-Йорк

Спа-салон «Metamorphosis Day» вживую выглядел еще лучше, чем на фотографиях на сайте. Я потратила немного времени на то, чтобы изучить расположение кабинетов, туалетов и список услуг, и три часа, чтобы изнасиловать поисковик Yahoo и узнать о различных косметологических и прочих представляемых салоном процедур побольше. Не хотелось выглядеть дурочкой — теперь понимала, что имела в виду Наоми.

Когда подошла к ресепшну и назвала имя, мне тут же предложили на выбор холодные и горячие напитки и пирожное-корзиночку размером с долларовую монету со свежими ягодами и кусочками фруктов. Я согласилась на чай с чабрецом и лаймом. Девушка проводила меня к мастеру и ушла, сказав, что через пару минут принесет напиток.

Мастером оказался… Теренс Райт.

— Мисс Тенесси Моори! Восходящая звезда Нью-Йоркской тусовки! — стилист распахнул мне объятия. — Дай обниму тебя, красавица, пока рядом нет этого косолапого цербера! — воскликнул и обнял так крепко, что чуть не хрустнули ребра. — Как же я рад, что ты решила посетить мой салон!

Парень отстранился, держал меня за плечи на расстоянии вытянутых рук и внимательно рассматривал лицо, волосы и фигуру.

— Твой салон?.. — я опешила.

Вчера я вспоминала Теренса, хотела спросить совета по стилю, и это просто какое-то провидение, что выбрала его салон, не иначе.

— Мой. Без ложной скромности — лучший в Нью-Йорке!

Так и есть, я же по рейтингу и выбирала. Должна была подумать, что так или иначе лучший стилист города имеет к нему отношение. Тяжко вздохнула — никак не научусь видеть наперед, понимать очевидное.

— Это так неожиданно… — ответила, смущаясь под его придирчивым взглядом. — Но я записалась к мастеру Джоан…

— Я каждый вечер проверяю запись. Увидел твое имя и не отказал себе в удовольствии заняться тобой лично! Как поживает твой носик? — улыбнулся, принимая из рук девушки с ресепшна чашку чая для меня.

Я снова тяжело вздохнула и опустила глаза. Почему-то стало очень не по себе от того, что так громко заявляла о своем желании стать эксклюзивным парфюмером, а стала торговкой.

— Я пока только с кафе разобралась, а до парфюма руки никак не дойдут.

— Кафе… — повторил, вздёрнув бровь. — Окей, дорогая. Садись в кресло, пей чай и рассказывай, — тон Теренса был серьезен.

Я и представить не могла, что этот эпатажный варвар и большой оригинал может преображать не только находясь в постоянном движении, а и вот так — незаметно, будто застыв за спиной, внимательно слушая и направляя разговор ненавязчивыми фразами и вопросами, а спустя мой рассказ повернуть к зеркалу и… не дать упасть в обморок.

Это была не я. Удлиненное впереди каре изумляло градиентом с изумительно подобранными оттенками от горького шоколада до топленого масла. Нанолифтинг выпрямил волосы и придал им благородный глянцевый блеск, а тончайшие золотые нити оживили и смотрелись естественно, как родные.

— Вау… — тихо прошептала, прижав к губам пальцы обеих рук, а на глаза выступили слезы. — Я такая… такая красивая… Это невозможно…

— О нет! Только не начинай рыдать! Мне нужны твои сухие ресницы! — смешно заломив руки, театрально выдал стилист. — Теперь маникюр, педикюр, перманент, макияж и тату… если ты, конечно, не против? За счет салона, Тенни. Мне доставляет удовольствие работать с новыми лицами, тем более с тобой.

Я согласилась на все. Теренс сам выбирал цветовую палитру лаков для ногтей, красок для лица и шрифт для татушки «НИЧЕГО НЕВОЗМОЖНОГО НЕТ» — я захотела эти слова под левой грудью. Когда мне закрыли тату специальной пленкой и вручили крем для ухода за ней, мастер проводил меня в кабинет стилиста.

Он с кем-то разговаривал по телефону, но свернул беседу кратким «перезвоню» и встал мне навстречу. Я чувствовала себя счастливой, очень красивой, улыбалась как не улыбалась уже давно, смеялась, видя, как восхищен мужчина моим преображением, как в его глазах лучится довольство.

— Ты просто невозможно красива, Тенесси Моори. Твое место не в кафе, пусть и твоем, а на красной ковровой дорожке. Я сам буду счастлив провести тебя по ней… — он на мгновение задумался и закончил фразу: — В уик-энд через пару недель.

— Я не могу! — испуганно выпалила, на что мужчина выгнул бровь, явно не принимая отказа. — Мне не в чем… — тут же сдулась.

— Ты же не думала, что все это, — открытыми ладонями указал на меня, — я позволю тебе испортить шмотками из аутлета?! — искренне возмутился он и…

…через пять минут мы ехали в его иссиня-чёрной «Chevrolet Impala» класса SS 1961 года, выпущенной в количестве всего четыреста пятьдесят три экземпляра — стилист рассказал об этом по дороге на Седьмую авеню. Я была удивлена — он оказался коллекционером автомобилей этой марки и имел все модели, включая новые, выпущенный на платформе Epsilon II. Мне это ни о чем не говорило, но очень заражало идеей тоже коллекционировать что-то необычное. Что-то, что можно было бы изучать, искать, ради чего штудировать каталоги, посещать выставки, мотаться по свету… Это лучше, чем стопки глянца, модные фишки, эксклюзивное платье, следить за светскими новостями, знать в лицо всех выскочек, имена их сопляков и во всём соответствовать апелласьону…

…Два часа спустя Теренс привез меня к дому, где я снимала квартиру. На заднем сиденье его авто аккуратно стоял ряд составленных пакетов с обувью в коробках, базовым гардеробом, домашними комплектами и даже нижним бельем и косметикой.

— Странно… — смотрел мужчина на обычный четырехэтажный дом с пожарными лестницами и без балконов. — Что мы здесь делаем, Тенни?

— Я тут снимаю квартиру, — пожала плечами.

— Ясно… — решительно запихнул меня назад в машину и захлопнул дверцу. Вернулся за руль и выехал на Лагардия Плейс, обогнул Парк Вашингтон-сквер и припарковался прямо у лесенки моего браунстоуна. — Я слишком хорошо знаю Соломата. Этот дом он купил для тебя, значит, в нем есть что-то. Он был здесь, значит, что-то оставил. Эта русская задница все делает со смыслом.

— С каким смыслом? — растерялась я.

— С глубоким. Ключ с собой?

Я достала его из кармана пальто. Теренс закатил глаза:

— О, женщины… — простонал. — Носить треншальтер от своего дома в кармане и снимать комнату в клошарнике!..

Хапнул из моей руки связку и вышел из машины. Открыл мне дверцу, подал руку, вручил часть пакетов и, подхватив оставшиеся, поднялся по лесенке и вставил ключ в скважину. Два поворота — и мы оказались внутри. Я, помня, как в ту ночь заорала сигнализация, сразу ввела код. Мужчина бросил покупки на диван в гостиной и достал сотовый. Через несколько секунд я услышал:

— Маури… да-да-да, это тот самый модный балбес, — весело согласился. — Будь любезен, собери свою старую задницу и принеси ее в браунстоун Несси… — Собеседник что-то ответил ему, и мой гость — я и сама ощущала себя здесь как в гостях — зашелся в приступе хохота и потом ответил: — Думаю, мисс будет рада увидеть его тоже…

Он чувствовал себя в браунстоуне как у себя дома, я могла только позавидовать этому. И это гость мне, а не я ему, провёл экскурсию по комнатам.

— Гланж[24]… тебе подходит, — оценил он обстановку, правда, я не поняла, что значит это его модное словечко, как и десятка три других, услышанных от него сегодня.

Одно его «капсульный гардероб» ввергло меня в ступор, пока я не поняла, что это горки нарядов, подобранных для разных событий: работы, выходов в свет, на каждый день, для спорта… А маст-хев — это как раз и есть из области модных фишек, о которых говорила Наоми. Дезерты — ботинки, подобные которым носили солдаты в Мьянме — это маст-хев, как и ньюбы — кроссовки, которые создавались для бега, но получились настолько удачными, что стали маст-хев любого почитателя спортивного стиля. И те и другие теперь появились и у меня. Сегодня Теренс сыпал сленгом, и мне уже захотелось устроить батл — пусть и он помучается, когда я заговорю на своём профессиональном… Хотя наверняка он подкован и тут. Закусила губу, но всё же решила при случае уесть модника.

Сорванные по ходу экскурсии с мебели чехлы из нетканого легкого материала валялись скрученные в тугой рулон на полу, и дом уже перестал походить на приведение. Всё в нём оказалось удобно и продумано, но хватало места для мелких деталей, которые бы оживили пространство: там просилась рамочка с семейным фото, тут зелёное деревце, дальше — каминные часы… а ещё я как-то сразу поняла, где бы поставила рождественскую ель.

Теренс распахнул последнюю дверь на третьем этаже… и моё сердце оборвалось.

Мне открылась шикарно оборудованная лаборатория парфюмера. Мощная вытяжка, огромная коллекция ингредиентов, разделённая на верхние, средние и нижние ноты, расставленная на крутящейся передвижной этажерке, все существующие моно-ароматы от «Demeter», базовые масла, высокий комод-картотека, как в какой-то сказочной аптеке, настольная лампа с лупой на рабочем столе — огромном, с удобной надстройкой. Я открывала ящики и находила в них сертификаты, бутылочки, просто невероятное количество шикарных флаконов для готовых духов, воск, спирт, палитры, пипетки, белые перчатки, мешочек кофейных зёрен…

В ящике стола лежала толстая книга в тёмно-синем кожаном переплёте. На нём ничего не было написано, но сердце дрогнуло, будто я нашла клад. Расстегнула нехитрый замочек-флешку дрожащими пальцами и увидела на титульной странице написанное от руки:

«Несси, здесь собраны все исследования моего научного центра по ароматам. Буду рад, если тебе пригодятся».

— Я же говорил, — прочитал через плечо Теренс. — У тебя в руках коммерческая тайна его компании, за которую конкуренты отвалят половину Солнечной системы с Юпитером, Сатурном, Ураном и Нептуном. Ты в курсе, что там идут алмазные дожди? — улыбнулся… — Ник вручил тебе дело всей своей жизни. Впрочем, кому, если не тебе?

***

Россия, Москва

Я свернул на дорогу, ведущую к особняку, где прошло моё детство. Столбы из серого гранита, кованый забор… Вспомнил, как заменяли пролёты с гербами СССР, когда купили этот дом. Шёл медленно, разглядывая ухоженный парк, уже поцелованный осенью, и лесной массив, забрызганный багряными и охровыми пятнами. Осень именно здесь смешивает первые краски до того, как разлить их в замкнутом пространстве окольцованного мегаполиса.

Вдруг вспомнилось когда-то услышанное — а есть ли жизнь за МКАДом? Усмехнулся. Удивительно, но именно там она и есть жизнь. Теперь я это чувствовал остро. Невыносимо захотелось поноситься, как в детстве, по огромной территории, полазить на деревьях, наверняка ещё помнивших шального мальчишку, каким я был. Где-то в глубине дед Роман построил домик на двух стоящих рядом деревьях, с веревочной лестницей и мостком между самим домиком и открытой площадкой, на которой я любил сидеть, как на краю утёса в сибирской тайге. В общем-то, он и построил его, потому что я тосковал по тому ощущению сказки и самости, которое обретал только вдали от Москвы. Лишь вне концентрата рекламы, забот, обязанностей я становился спокойнее, умиротворённее…

…я так чувствовал себя с Алёной. Вот что это за ощущение трепетно пробивалось откуда-то из глубины меня самого!

Чёрт возьми… Задохнулся от того, как ярко нахлынули и другие моменты…

— …я очень хочу, чтобы со мной ты чувствовал себя спокойно…

— Что ты знаешь о спокойствии, Несси? Я буду тебя ебать в хвост и гриву. И только тогда буду спокоен…

Как же я ошибался… И моя девочка не оставила попыток. Она напоила меня…

…кедровым молоком с мёдом и орешками. Я пил его, зажмурившись и чувствуя, как грудь распирает то ощущение чистоты и тихого счастья, спокойствия и умиротворённости, как тогда, когда сидел один почти на краю обрыва. Сердце волновалось, перед глазами всё ещё стояли стволы красавцев кедров с каплями застывшей смолы, а под рукой я чувствовал не гладкость каменной столешницы, а неровную тёплую кору. Мне вдруг стало так хорошо и спокойно, и воздух словно стал чище и свежее, а краски ярче. Почему-то хотелось молчать, боялся спугнуть нечто, чего тогда не осознал.

Несси смотрела на меня широко распахнутыми глазами пытливо и чуть встревоженно, а Экен каждой морщинкой улыбался. И даже вошедший Маури споткнулся о тишину, потому что она была другая — наполненная не моей вечной болью, а тихим счастьем.

— Я хотела что-нибудь изменить в твоей жизни… — призналась мне тогда Несси.

Она хотела, чтобы я перестал каждое утро напоминать себе манной кашей, что болен, что урод, что никому не нужен. Я упирался, а она рушила мои крепости. А я за них цеплялся…

— Сэр Никита подарил бы мисс и Марс с разбитыми садами…

— Но мисс не желает ни сады, ни Марс, — закончил за меня старик. — Мисс желает ваше сердце, сэр Никита.

— Я — узник, Экен.

— У вас, сэр, есть паруса, но вы вцепились в якорь…

В горле встал ком, воспоминания сыпались и сыпались, теперь уничтожая словами Рассела:

«…Наркота влияет на область мозга, запоминающую, что тебе приносило удовольствие. Если ты ширнёшься в моём присутствии, мозг запомнит кайфовый момент и обстоятельства. И каждый раз, когда, ты, кретин, будешь видеть меня, ты будешь мечтать ширнуться! Я не собираюсь быть твоим якорем».

Но моим наркотиком стала моя Несси. Мой дурман, моя айяхуаска. Я сам признался в этом Джейкобу:

— Джейк, мне кажется теперь, что я до знакомства с моей девочкой и не жил вообще. С ней всё иначе. Но вот здесь… — положил руку под сердце, — постоянно щемит. Иногда приятно до дрожи и слабости в ногах, иногда будто хороню кого… Дурман она. Охрененный чистейший дурман. Но какой-то… просветлённый, что ли.

— Чёрный ягуар и айяхуаска…

— Что?

— Лоза ду́хов.

— А. Амазонская нефункциональная стереотаксическая система…

Да, Несси стала моим якорем. Я сам это сказал, но не услышал собственный голос, не слушал самого себя…

— Ты сказал, что с ней рядом можешь контролировать себя. Что, как ты считаешь, тебе помогает? — спросил Джейк.

— Лёд уже не помогает, — усмехнулся, — видимо, я стал моржом… Её запах… Моя девочка все свои шампуни и мыло делала сама. Когда меня накрывает, я вспоминаю её глаза, запах, улыбку, голос…

…Шампунь от похоти…

Оттянул ворот от шеи, потому что меня душила собственная тупость, слепота и глухота. Все вокруг видели, понимали, кто для меня Несси, они говорили, но я лелеял свою гамартому, игнорировал и отметал ответы, которые всегда были у меня.

— Как зовут эту причуду?

— Гамартома.

— Какое подходящее имя для столь интересной дамы, — чуть улыбнулся Макс. — Прямо дворянское.

— Эта дворянка подчинила себе всю мою жизнь. И я уже потерял надежду развестись с ней.

— А ты этого хочешь? — поднял бровь Максим, закидывая ногу на ногу.

— Ты издеваешься? — я отзеркалил его позу.

— А ты? — Максим потёр подбородок рукой, и мой тоже зачесался. Я краем внимания заметил чуть заметную усмешку психолога и опешил от уверенного утверждения: — Я лично вижу, что вы прекрасная пара, — теперь Максим широко улыбался.

— То есть ты мне не поможешь? — прищурился, чувствуя, что внутри уже наметился сбой в системе ядерного реагирования.

— Нет, — покачал головой гость и чуть склонил голову набок, внимательно смотря мне в глаза.

Он был совершенно спокоен, ироничен и неявно давал понять, что чувствует превосходство надо мной. Мне импонировала его открытость и прямота, я понимал, что он скалится не просто так, но пока не уловил сути его методики.

— Почему? — внезапно успокоившись и даже развеселившись, спросил, снова отзеркалив его позу.

— Вот ты сидишь, Соломат, и как попугай повторяешь все мои движения. Ты не лидер.

— Никогда им не был, — согласился.

— И не хотелось?

— И в мыслях не держал. Знаешь, был в классе самым сильным и рослым, но легко отдал роль вожака второму по силе однокласснику. Можно сказать, поддерживал его на плаву своим авторитетом.

— Ну так о чём я и говорю! Твоя злая баба рулит, а ты ей с удовольствием подыгрываешь. Прекрасно знаешь, что ты самый сильный и умный, но уступаешь и гордишься тем, что не лидер. Так проще — за все косяки ответит лидер, то есть злобная гамартома. Захотел Никитка поебаться, сорвался с катушек — это не он, это похотливая дрянь виновата, а Никитка у нас придаток к мозгу с крутыми яйцами и твёрдым членом. Тебе так нравится, и ничего ты менять не собираешься.

Максим замолчал так же неожиданно, как и разошёлся, на ноте, которая подразумевала продолжение отповеди. И я по инерции договорил за него: «…Так что не ной, ты сам этого хочешь».

Я отказался от Несси, чтобы дальше искать таблетку от похоти, и не понял, что уже получил её и даже больше. Ведь с Несси… даже возбуждение было какое-то другое…

Рядом с ней неугасаемое вожделение — дар небес.

…так хотят любимую женщину, и это было нормальное желание близости, ненасытное не потому что болен, а потому что люблю её как никто и никогда в этом мире. Она — мой кайфовый момент. И меня ломало без дозы. И никакая Варя не могла насытить меня, потому что сахарный сироп не заменит мёд, потому что хотел я не её, а Несси. И это естественное желание, потребность чувствовать в руках, прижимать к себе любимую невозможно удовлетворить другим телом, даже таким идеальным, как у Варьки.

Нимфоманка нужна была не для того чтобы трахаться, а чтобы понять, что мне уже это не нужно…

— Идиот… — простонал и ладонью несколько раз ударил себя по лбу.

Горло сжимало тисками тоски и ужаса — снаружи, и распирало комом — изнутри. Меня глушило подсунутыми памятью картинами, фразами, пониманием, что я сам загнал себя в клетку и не хотел из неё выйти. Что я…

…уже не болен.

— Господи… Какой же я кретин! — заорал в небо, глотая слёзы и хватаясь за сердце.

Эмоциональная боль длится лишь двенадцать минут. Всё остальное — самовнушение[25]. Я год внушал себе депрессию! И приучил себя быть сволочью…

Я знал лучше всех на этом свете, что мозг не различает фантазии и реальность. А я очень давно придумал себе собственную…

— Ты подчинил жизнь поиску решения проблемы, которую этим же и подпитываешь. Всё остальное для тебя перестало иметь значение, так, Ник?

Так. Всё так. Макс раскусил меня в первые же минуты знакомства… или ему в этом помог Джейк. Но он явно не помогал Несси, а ведь она мне говорила:

— Ты владеешь своим телом лучше, чем сам думаешь…

Сел на сухие листья прямо у дороги, закрыл лицо ладонями и не знал, как собрать себя в кучу, как унять самую сильную боль — от осознания, как близок был к счастью, к жизни, и сам всё уничтожил… собственными руками…

…Не знал, сколько так просидел, но в какой-то момент мысли полностью переключились на Несси. Я просто не верил, что после всего этого она дала то интервью. Не сходилось. Теперь я прислушался к сигналам, которые посылала мне интуиция. Достал сотовый, нашел тот выпуск новостей и вчитался внимательно, выискивая сам не знал что. Дочитал до самого конца и понял — нашёл.

— …За мою девственность он купил мне кафе…

И ни слова про дом, пять миллионов.

Я не покупал Несси кафе, даже не думал об этом, ведь она хотела быть «носом». Я дарил ей что угодно: сапфиры, деньги, дома, платья, опыт — и никогда кафе. Буквально наугад вбил в поисковик «кафе Тенесси Моори» — и Yahoo выдал мне фото моей девочки в антураже какого-то заведения, обустроенного в стиле Дикого Запада. Несси выглядела беспомощной, напуганной и смотрела на державшего её за плечи парня с такой надеждой… Она так же точно вцеплялась в меня в сурдокамере в космическом центре NASA. И так же смотрела на меня в туалете в кафе на Тринити-плейс… Я знал этот взгляд — она искала защиты, поддержки, понимания. Но уже не у меня.

Ревность накрутила кишки на кулак, я вскочил с земли, но все же взял себя в руки — хватит ослепляющих эмоций, мне нужны ответы.

И я нашёл их. На заднем плане я узнал Келли — девушку, которую хотел сделать администратором кафе Наоми. Открыл список исходящих звонков и выбрал нужный.

— Пап, Наоми продала кафе Несси? — меня била нетерпеливая дрожь.

— Отдала.

— Ты мог бы выяснить, всё ли у неё в порядке? Ты же знаешь, как давят молодых в бизнесе.

— Она прекрасно справляется, сынок.

— И всё-таки…

— Ты должен доверять ей.

— Она знает, что я не погиб?

Это был контрольный гвоздь в собственную голову. Несси не давала интервью, и мне ещё предстояло выяснить, кто это сделал. А ответ на этот вопрос окончательно убедил в том, что я прав:

— Ей пришлось сказать.

— Пришлось?!. Что это значит? — сердце захлебнулось кровью от недоброго предчувствия.

— Когда взорвался «Голубь», она… не захотела жить.

Меня будто раздавило между стен с шипами, а внутренности мгновенно замерзли и рассыпались ледяным крошевом.

— Что она… — сглотнул ужас, вставший камнем в глотке, едва смог договорить: — …сделала?!

Повесилась? Пыталась утопиться? Резала вены? За мгновения до ответа отца я потерял её сто тысяч раз разными способами. Мне ли не знать, как можно себя убить!

— Ушла от реальности. Её вытащил Джейкоб.

Выдохнуть я всё равно не смог. Ушла от реальности. Повторила мой «подвиг». Ринулась за мной в никуда. Скинул звонок и набрал её номер.

«You just dialed the number, which is not in use. Please check your directory or dial 0 for assistance».

Я в чёрном списке. Или она сменила сим-карту. Но почему?

Уже не первый раз порывался лететь к ней немедленно, хоть на межконтинентальной ракете верхом, но понимал, что мне нужно немного времени, чтобы убедиться в том, что прав, что всё, о чём думал сейчас — не игры мозга. Слишком всё невероятно и неожиданно. Слишком близко нашлись все ответы. Я боялся ошибиться. Боялся, что ошиблись все, а не я.

Я так долго внушал себе, что неизлечимо болен, что теперь оказался не готов отпустить то, что и так не оправдывало моё скотское поведение, но давало иллюзию права на индульгенцию. Ведь получалось, что я насиловал Несси и Варю… сам.

Я не мог сейчас броситься спасать свою жизнь, пока не спас Варькину…

…Не заметил, как за разговорами и мыслями оказался напротив ворот с контрольно-пропускным пунктом. Охранник, экипированный по полной форме, вышел и серьёзно, очень внимательно всматривался в меня, держа в руках рацию.

— В доме живут? — спросил я.

— Можно посмотреть ваши документы? — он шагнул к кованым воротам ближе, всё так же странно смотря мне в глаза.

Я протянул загранпаспорт. Парень пролистал его, сверил моё лицо со снимком, вернул документ и открыл дверь:

— Добро пожаловать домой, Никита Германович. — Даже удивиться не осталось сил. Я просто вошёл и задал пару вопросов, но всё, что услышал: — Моя группа здесь несколько дней работает. Знаю только, что право пользоваться усадьбой было у Властелины Романовны, но сейчас она внесена в список лиц, кому доступ на территорию запрещен. Больше мне ничего не известно, — рассказывал начальник охраны, провожая меня к дому. — У меня приказ держать связь с вашим отцом или с вами — если будет от вас такое указание.

Я снова кивнул и пошёл по подъездной дороге к особняку. Держал в руке полученную связку ключей и испытывал какое-то странное чувство, ничего общего с ностальгией больше не имевшее. Огромный дом, но ощущение, что он мне жмёт, не покидало. Деревья стали больше, заматерели. Там, где было дикое разнотравье, ещё зеленел газон. Яблони исчезли, фонтан с ягуаром на ветке, построенный по наброску деда, теперь засыпан и стоял просто скульптурой, затянутой хмелем. Сам дом, запомнившийся мне выбеленным в цвет варёной сгущенки, стал кремово-розовым.

Смотрел и понимал, что за много лет внутри него не осталось ничего, что я помнил. И входить в особняк совсем не хотелось. Развернулся и пошёл вглубь территории, присматриваясь, не мелькнёт ли где коричневый хвост — когда-то мы с отцом выпустили здесь семейку хорьков. Но, конечно, никого я не увидел, даже белок, которых здесь всегда было много.

И домик на деревьях тоже пропал. Два дуба раскинули мощные ветви, словно развели руки, мол, прости, друг, не уберегли. И тихий вздох ветра смешался с моим.

Мне нечего здесь делать.

Последний день в этой стране подходил к концу. Я хотел успеть сделать подарок для Несси.

Пока возвращался к охране, вызвал такси и загуглил адрес мастера тату.

Через сорок минут он уже обрабатывал участок кожи на моей левой грудной мышце.

— Что рисуем?

— Пишем: Русские не сдаются…

Глава 15. Сэр балбес

Долг платежом красен…

США, Нью-Йорк

Никита был прав, когда говорил, что ни одно появление модного стилиста Нью-Йоркской тусовки не обходится без спонтанного пати. Мне пришлось извиниться перед Коннором, потому что Теренс — это настоящий форс-мажор! Цунами юмора, ураган эмоций, вагон идей и хранилище историй, которому позавидовала бы Библиотека конгресса США[26].

Когда напротив дома припарковалось такси, я распахнула дверь браунстоуна и бросилась по ступенькам вниз, чтобы обнять сразу обоих мужчин. О, флаг Америки! Как я соскучилась по Маури и Экену!

— Мисс Несси, я так рад снова готовить для вас! — улыбался повар, держа в одной руке салатницу, накрытую фольгой, а в другой — блюдо с овсяным печеньем с шоколадными кусочками, которое я очень любила.

— Мне так много надо вам рассказать! — ответила обоим и осеклась.

Они ведь ещё не знают, что у меня своё кафе? Или знают? Наоми и Герман наверняка живут в пентхаусе, а тогда и Маури, и Экен должны были слышать и понимать, откуда у меня на столе рулеты из телятины с орехами, стейки из красной рыбы, овощи гриль, жареный картофель и маринованный чеснок. Я обычно ем мало, но тут просто до ужаса захотелось всего этого и много чего ещё. Келли прислала ко мне кухонного помощника с коротенькой запиской «Ну я же говорю, что нам просто необходимо организовать службу доставки! Отдыхай, милая!» Правда, я совсем не просила ее присылать упаковку калифорнийского крафтового пива «Spencer» и апельсиновый фреш в графине с жирной подписью «Для Несси!» Мне было так неудобно просить ее о помощи, что я поняла — она права, и надо бы не только подумать о такой услуге, но и заказать для кафе интерактивный сайт. Почему я не подумала об этом раньше? И что там Келли говорила о внезапно опустевшем втором этаже над кафе?.. Мне хотелось бежать на работу и что-то делать, казалось: не успею, упущу — пожалею.

Но дом наполнился гостями, запахами и голосами, меня не оставляли без внимания ни на минуту, и весь вплеснувшийся в кровь адреналин я спустила в игре «Я никогда не…» Получилось очень весело, а когда возбуждение от встречи улеглось, и мы все устроились в уютных кожаных креслах и на диване в гостиной, Маури задал осторожный вопрос, которого я, в общем-то, давно ждала:

— Чем мисс собирается заняться дальше… кроме кафе?

Кажется, мы поделились всем, но ни разу не прозвучало имя Никиты, будто мы заключили негласное соглашение обходить всё, что с ним связано. И тех чертовых интервью — в том числе. Но только он всё равно словно присутствовал здесь фантомом.

— Меня после Payne Whitney[27] не взяли работать в «Demeter», как и еще в несколько компаний. Не ответила лишь одна. Завтра я собираюсь позвонить менеджеру по персоналу и узнать, не потеряли ли они мою анкету, потому что ответа нет уже несколько дней.

— Как называется? — живо полюбопытствовал Теренс.

И его интерес был понятен — в вопросах моды и стиля в Нью-Йорке он знаток, и наверняка все соответствующие компании ему известны. Вполне вероятно, что и их владельцы тоже. Но мне бы не хотелось, чтобы он как-то влиял на моих потенциальных работодателей. Этот лукавый парень и так словно забрал из моих рук руль моей жизни и повёл уверенно… но куда? Я была ошеломлена, сама ещё не понимала чем, ощущений было так много, что их так сразу и не разобрать на ингредиенты. Меня будто вернуло на те рельсы, по которым я легко и с удовольствием скользила, но потом случилось крушение, и я продиралась не своей дорогой, сбивая ноги, локти, не видя цели, теряя впустую силы, испытывая ненужные эмоции. Невероятное ощущение правильности наполняло душу восторгом. Я словно предчувствовала что-то очень хорошее, и это было похоже на ожидание Рождества.

Потому я не ответила на вопрос, лишь улыбнулась и поделилась планами, которые строила, пока гостила дома:

— Пока я могу собрать семплбоксы для создания аромаобразов. В этом году упустила время, чтобы полететь во Францию и поступить в Международный институт парфюмерии, а в следующем это будет невозможно… — рука сама легла на живот. — Да и я все равно бы не смогла — для обучения в ISIPCA нужно хорошо говорить на французском… — пожала я плечами.

— Ну зато у тебя есть время, чтобы выучить его, — улыбнулся стилист и выдал: — Мademoiselle recevra définitivement une éducation en France et deviendra la meilleure parfumeuse du monde. J'en suis sûr!![28]

— Оу… — все, что смогла ответить после паузы. Сама я могла еще говорить немного на немецком — это после английского самый распространенный язык в штате Теннесси, и я изучала его в школе и колледже. — Английского достаточно, чтобы посетить кое-какие мастер-классы и пройти удаленный курс аромапсихологии…

Я осеклась на полуслове. В столе наверху лежит бесценный гримуар, оставленный мне Никитой. Вряд ли на курсах преподадут больше, чем я найду у практика с такой большой базой и опытом.

Ох, стало страшно на минуту — если бы этот переплет попал в чужие руки?.. По спине словно кто провел ледяными пальцами, а рука с живота сама скользнула под грудь, туда, где теперь у меня набито тату. Ничего невозможного нет… Я ведь думала, что Никита не захотел делиться со мной ничем, обижалась на него, а он… снова сделал больше, чем я смогла понять… и принять…

— Болит? — услышала беспокойство в голосе Теренса.

— Болит, — призналась честно.

Только болело не тату, а сердце. Потому что дико не хватало Никиты. До слёз, до сжатых кулаков, до закушенной губы и судорожного всхлипа, сотрясшего всё моё тело. Кожа просто загорелась от жажды его прикосновений, губы высохли без его поцелуев, я сама чувствовала себя одинокой и голой без его объятий. И пустоту внутри души и тела я могла и хотела заполнить только им. Так не хватало сейчас здесь его, моего любимого мужчины!

— Несс… — стилист оказался рядом, — нужно посмотреть, может, воспалилось…

— Нет-нет, болит не тату… под ней, — слабо улыбнулась, вытирая непрошенные слёзы.

— Sorry! Sorry! Я не подумал, что тебе здесь может быть плохо.

— Мне здесь хорошо, — возразила. — Простите, что-то на меня нашло…

— Это просто несправедливо! — вскинулся Теренс и сел в кресло, стоявшее рядом с креслом Маури.

— На что вы намекаете, сэр балбес? — насмешливо спросил он парня.

— Ему давно пора научиться ценить то, что он имеет, а не разбрасываться одними и не держать при себе в пыльном мешке других! — разорялся парень, но все же в его интонациях не было ни зла, ни неприязни, лишь дружеское недовольство и желание проучить. И не нужно было никому объяснять, о ком шла речь.

— Уж не хотите ли вы сказать, сэр балбес, что я плохо справляюсь со своими обязанностями управляющего? — иронично уточнил Маури, уводя тему в сторону. — Может быть, вы хотите преподать мне урок? — поддевал он стилиста «пыльным мешком».

Эти двое уже не первый раз за вечер затевали батл, и каким-то чудом он всегда начинался с того места, на котором прервался, и идеально вписывался в ситуацию. Я переводила взгляд с одного на другого и вдруг обнаружила, что они чем-то похожи внешне. Лишь возраст и тёмная кожа Маури хорошо маскировала очевидное сходство.

Кажется, я рассматривала мужчин слишком откровенно, потому что Теренс нахмурился:

— Что-то случилось, Несси?

Я сглотнула — сама испугалась, может, проведённые в психиатрической клинике дни и весь этот сплошной стресс после неё повредили мне голову? Посмотрела со страхом на Маури, потом в лицо парню и выдала, пока не передумала — мне нужно было знать, что я не спятила… или спятила:

— Мне кажется, что вы… — смотрела на стилиста и с трудом перевела взгляд на Маури, уже внутренне паникуя, — что вы… очень похожи. Простите, — тут же подняла обе ладони и замотала головой, — это просто у меня что-то с головой… все это так неожиданно, и я… Я, наверное, сумасшедшая…

— Теренс — мой сын… — просто прервал мои мучения мужчина.

Я застыла на мгновение, не чувствуя ни облегчения, ни разочарования. Это так неожиданно… А потом поняла, что это только для меня новость.

— Да, — улыбнулся Теренс. В его глазах прыгали чертята. — Маури не знал, что я есть. Моя мать живёт в Сентервилле — это небольшой городок на берегу залива Фармингтон в штате Юта…

— Мои жена и маленькая дочь тогда погибли в авиакатастрофе, — продолжил Маури, — а мать Теренса была молоденькой девчонкой — едва закончила колледж, когда мы познакомились. Она возвращалась поздно с вечеринки одна, и на неё напала пума. Я услышал крики, выскочил и застрелил кошку. Потом так получилось, что навещал Эйсу в клинике в Солт-Лейк-Сити один — девочка оказалась сиротой и жила в старом трейлере с подругой на окраине, не очень далеко от моего дома. Все время плакала, пыталась перерезать вены — пума изуродовала ей лицо и половину тела.

— Мама говорила всегда, что Бог послал их друг другу. Маури цеплялся на неё, чтобы уйти от горя, а она за него, потому что больше было не за кого…

В глазах парня светилась бездна любви и тепла, когда он смотрел на старика. И столько же получал в ответ. Как я не заметила этого раньше? Хотя я видела их вместе всего второй раз — первый тогда, на пати у Никиты, а разве я могла о чем-то думать в тот день? Только-только лишившаяся девственности в туалете кафе, трахнувшая Никиту в Центральном парке посреди белого дня и буквально сразу после этого изнасилованная им до синяков на всём теле. Да я тогда имя свое не помнила, не то чтобы замечать что-то вокруг!

Но теперь стало понятно, почему Никита легко оставил Теренса у себя дома, когда повёл меня в клинику к Расселу. Тогда ведь удивилась этому, но кем я была, чтобы спрашивать?!

— Я оплатил ей пластическую операцию, и год она жила со мной в моем доме, — продолжил мужчина.

— Тогда они меня и сделали, — весело усмехнулся Теренс. — Мама всегда говорила, что любила Маури, а когда сказала ему об этом, он испугался и сбежал… — теперь взгляд парня на отца был полон укоризны.

— Я был старше в два раза и не испытывал таких же эмоций. Зачем было усугублять ее чувства, когда сам ничего не мог дать взамен? — похоже, не первый раз держал удар мужчина.

— В общем, Несс, отец улетел в Нью-Йорк и постоянно присылал ей деньги, а она не сказала ему, что беременна — не хотела, чтобы он тяготился ею и мной. Всё до копеечки она тратила на меня, я выучился в Гарвардском университете, закончил высшую школу Моды и стиля…

— А Никита знает?

Впервые прозвучало его имя, и так отчаянно и сдавленно, потому что в этот момент я поняла, что… это так похоже на то, что происходило теперь со мной… Вспомнила, как сказал Рассел:

Только любящая мужчину женщина способна воспитать своего ребёнка достойным продолжить дело жизни его отца…

Вот в чём дело… Я обвинила Расса в том, что он фанатик и просто использовал меня как инкубатор, воспользовался ситуацией, что он предал Никиту, оставаясь ему верным другом и стражем его интересов во всем — парадокс, что был готов пойти на что угодно, потому что проекты Ника нужны людям. А у него просто перед глазами был пример, так похожий на нас, и он делал будущее нам с Никитой, связывал накрепко, гарантировал другу и моему ребёнку будущее, в котором они будут. Отец и сын. Вместе. Может быть, Рассел и был не прав, но он пытался. Мы с Никитой все разрушали, а он… Он соединял нами сломанное…

О, флаг Америки! Какая же я глупая курица!

Слёзы полились из глаз, я закрыла лицо ладонями, успев увидеть, как недоуменно переглянулись трое мужчин. А потом они все разом оказались возле меня, как тогда — в клинике, когда выводили из небытия: Теренс сгрёб себе в руки и прижал к груди, гладя по волосам, Экен наливал холодную воду, а Маури присел на корточки и держал за руку, поглаживая и что-то говоря ласково и спокойно.

— Эт… это… гормоны… — всхлипывала я, делая маленькие глотки и пытаясь унять нервную дрожь и внезапную истерику. Я сегодня слишком много рыдаю! Что за день такой?! — Простите меня… — и снова залилась слезами.

— Это любовь, — возразил Теренс и заставил успокоиться неожиданным заявлением: — Пусть этот сукин сын поборется за тебя со мной!

Я поперхнулась водой, всхлипнув последний раз и напрочь забыв о слезах от наглости Теренса. Ну какой он — о, флаг Америки! — соперник, когда я люблю Никиту?! И так чёрт знает что происходит, мне ещё со Стэйрой разбираться, и этот туда же!

Я отпихнула парня и вскочила, негодуя:

— Совсем с ума сошёл?!

— Ну вот и договорились, — снова вынул из запасника самую свою обезоруживающую и заразительную улыбку парень.

Мне бы научиться так… И уже в который раз вспомнила Наоми, как она мгновенно перевоплощается из разбитой несчастной женщины в холодную светскую безупречную львицу. Все-таки пара ее советов мне бы не помешали. Но не жену же конгрессмена просить преподать урок?! Я посмотрела на Теренса уже с любопытством. Советы мужчины-сообщника против другого мужчины — это полезно! А со стопками глянца, светскими новостями, выскочками и именами их сопляков я как-нибудь справлюсь сама, если потребуется.

— Что ты задумал? — сложила руки на груди и посмотрела подозрительно.

— Однажды Ник нашёл меня на модной тусовке и привёл к отцу. Долг платежом красен, — ответил парень.

***

А другие пускай тормозят

И вернуть меня не стараются…

(Ирина Аллегрова, «Угонщица»)

Россия, Москва

— Уже объявили посадку на рейс, — торопила меня допить кофе Варя.

Сама она залпом выпила сок и теперь теребила кончик безупречного ногтя — нервничала, но виду старалась не подавать. Я мог себе представить её чувства — самого когда-то отец увозил из Москвы в Нью-Йорк. Но девушка хотя бы отлично владела языком.

В смысле, английским.

— Да, идём, — кивнул, отставив лишь наполовину опустошённую чашку.

Юная спутница встала из-за стола и облизнула мое тело плотоядным взглядом. Почти реальное ощущение, отозвавшееся острыми мурашками на коже. Стоило труда сделать вид, что я не заметил. Варя была совершенно уверена, что я больше не стану её насиловать, и язык её тела вопил о желании заняться сексом. Бесило, что моё собственное реагировало на это. Я ведь знал, какой Варя может быть в постели.

Взял ее за руку, подхватил свой чемоданчик-ноутбук и быстрым шагом направился на посадку.

В салоне бизнес-класса «Boeing 777» девушка заняла место у иллюминатора и всё оглядывала с немым «Вау!». Я лишь хмыкнул — мог бы удивить её люксом, но нам предстоял меньше чем полуторачасовой перелёт. Да и широкий подлокотник со встроенной системой оповещения и сенсорным экраном управления креслом давал иллюзию личного пространства, которого девушка стремилась лишать меня с упорством маньяка.

— У меня встреча с двумя кандидатами в Сорбонне, потом у нас будет день погулять по городу и слетать в Париж, если хочешь. — Я успел узнать, что Варя никогда не была нигде, кроме Турции и Мальдив.

— Я не очень хочу бродить по городу. Если ты думаешь меня удивить Эйфелевой башней, то не трудись, — фыркнула и начала перебирать каналы на встроенной в переднее сиденье плазме.

— Хорошо. Тогда я могу перенести встречу в Ганновере на следующий день и показать тебе старую Германию. Мы можем сходить в Большой сад и пройтись по «Красной нити»[29], ну или проехаться по Сафари парку Серенгети.

— По «Красной нити»? — немного оживилась нехочуха.

Конечно, предложи я ей провести неделю в кровати со мной, она бы кивала, как китайский болванчик. И не случись мне понять, что гамартома больше не дергает меня за член, что мои желания заняться сексом с Варей — это естественная реакция мужского организма на её уже траханное мной тело, я бы так и поступил.

Но мой мир перевернулся с головы на ноги. И это очень волнующее, необычное ощущение. Будто открыли клетку, выпустили на волю, и я сделал первый шаг. Черт возьми! Я всё ещё не верил и оглядывался назад, внутренний голос шептал, что ведь не так всё и плохо было, комфортно, а теперь ещё комфортнее станет, но я пытался его игнорировать и ощупывал себя ментально, пытаясь разложить на составляющие свои новые чувства и желания.

И первый секс с этими ощущениями я хотел только с Несси. Мне казалось, что это важно для нас с ней. Что вот теперь любая случайная близость — предательство, измена.

И это горячее желание, и даже больше — твёрдое намерение, — быть верным — тоже новое чувство, очень будоражило. Пальцы подрагивали от нетерпения дотронуться до Несси, внутри всё сжималось от щемящего предвкушения. Черт! Я чувствовал себя девственником, у которого будет первый раз! Я словно обнулился, очистился от скверны и готов был мир перевернуть ради моей любимой девочки! Да пусть она будет пять тысяч раз в чём-то там виновата — ничего не имело больше значения! Я готов заявить всему миру сам — да, это моя королева! Не я купил ее девственность, а она за что-то наградила меня ею, раздела со мной надвое, и я теперь перед ней в неоплатном долгу. Ничто не стоит дороже, чем она сама.

Моя Несси. Моя айяхуаска. Мой тотем. Моя эйелен.

— Никита… — потрясла меня за руку Варя и показала на бортпроводницу, стоявшую рядом.

Я поднял на девушку в лазурном костюме и белой блузке взгляд, чувствуя, как губы растягиваются в глупой счастливой улыбке.

— Да, шампанское, будьте добры, — цвёл и чуть не захлёбывался радостью. Это просто какое-то предоргазменное предвкушение встречи с моей любимой напрочь отключало во мне все серьезное, взрослое и опытное. — А девушке сок с лаймом и киви, — предвосхитил Варину реплику «Мне тоже».

Бортпроводница наполнила бокал французским «Мадам Клико» — для меня, и морсом со льдом — высокий стакан для моей спутницы.

— Ты мне не папочка, чтобы решать, что мне пить! — прошипела Варя, когда девушка отошла.

— И никто тебе не папочка, — согласился я. — И если ты думала, что будешь вертеть мной, как тебе захочется — ты ошибаешься. Брось свои попытки соблазнить. Я тебя не буду.

— Да ну?! — вздёрнула насмешливо бровь… и тут же её маленькая, но сильная ладошка сжала мои яйца. Я был возбужден, но не ею и не настолько, чтобы в паху ломило. Это лишь реакция на мысли о Несси. — Ха! Да у тебя только что штаны не трещат! — прошипела, кинув взгляд через проход — ее хамское поведение привлекло внимание молодого пассажира в деловом костюме.

— А ты тут причём? — дёрнул я плечами.

Хотел откинуть ее руку, но это выглядело бы смешно. Я снова обратился к тому невесомому прикосновению бархатных крыльев внутри себя, подаренному Алёной умиротворению, теперь ставшему частью меня самого… и возбуждение улеглось.

Варя сама убрала руку и надулась, как маленькая девочка, оставшаяся без леденца. Только что руки на груди не сложила и губу не выпятила.

— Это мы ещё посмотрим… — услышал тихий раздраженный шепот.

Я пригубил из бокала, уже понимая — мне объявили войну. Только я не Александр Горячев. Не буду бегать от похотливой девчонки.

***

Франция, Сорбонна

На следующий день

— Итак, ты хочешь воспользоваться методом Джейкоба, — подвел итог моему рассказу Макс, когда я позвонил ему из своего номера в гостинице. — У тебя есть план?

— Есть только дикое желание нагнуть и отлупить, — процедил я сквозь зубы.

Внутри до сих пор всё кипело. Вечером я долго сидел за работой, разбирал по словечку отчеты самбо об испытаниях «Ока», разомлел после еды и горячего душа, и так и уснул в кресле перед включённым ноутбуком. Проснулся с членом во рту Варьки. Голая, на корточках передо мной, лукавыми глазищами смотрела снизу вверх и сосала так, что яйца чуть не вывернула наизнанку. Только член сразу упал, когда за волосы утащил вторженку в душевую кабину, врубил ледяную воду и закрыл дверцу. Визги с матами наверняка слышал весь этаж. Чувствовал себя придурком, потому что не замкнул дверь. Но разве думал, что усну?! Я в бар собирался спуститься, выпить кофе и взять бутылку коньяка, а потом еще пару часов поработать.

Сам не понимал, как не убил ее, в груди дико пекло от бешенства, руки тряслись, а нормальные слова исчезли из лексикона, полстью сменившись грязными матами на трёх языках — в горячке высказался даже на немецком. Рассказ отчима Варьки зацвел яркими красками, и я уже точно знал, что она глазом не моргнёт, а отыграется на наших с Несси отношениях, пройдётся по ним катком своей похоти и не оставит нам шанса быть вместе. Я просто не мог везти мелкую засранку к себе в пентхаус, не решив эту проблему.

И самое главное, что слишком свежи были еще в памяти собственные «подвиги» во имя гамартомы, потому не мог просто отмахнуться. Варька зеркалила меня того, еще совсем недавнего. Нужно было мгновенное и жесткое решение проблемы, потому что задерживаться в Европе дольше запланированного я не собирался.

Армат представил весомые и неопровержимые доказательства организации покушения на меня Дарнеллом Фостером Саммерсом, и я хотел лично навестить его и Линду до того, как сдать федералам. Пока люди моего безопасника водили преступную чету, не упуская ни на секунду, но уже сам федеральный агент подобрался слишком близко, а мне нужно было решить один важный вопрос.

У Линды есть то, что принадлежит мне. Я приду забрать своё.

— Встретимся в отеле в Ганновере, — сообщил Макс.

Я сразу же воспользовался привилегией платинового клиента компании US Airways и забронировал три номера в «Gold Spring».

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Игрушки всё те же, только масштабы больше

Одежда в нашем мире — не тряпки, прикрывающие кожу. Одежда теперь — это возможности быть как все, иметь «продовольственную корзину», необходимый набор шаблонных желаний и таких же шаблонных взаимосвязей с окружающим миром.

Потерять штаны — мелочь. Потерять шаблоны — Армагеддон.

Глава 16. То, что ей нужно

США, Нью-Йорк

Осень в Нью-Йорке — это темно-синее небо и приходящие с Атлантики ураганы. Это время, когда океан превратился в суп, бассейны выкипели, а туристы со всего мира начинают потихоньку заполнять пустовавшие номера в отелях. Октябрь здесь — время, когда местные жители, утомившиеся в период туристической активности, возвращаются к своему естественному состоянию глобального пофигизма и исключительной расслабленности. Все еще очень тепло — 85 градусов Фаренгейта. Теплый песок, глубоко-синее море, золотой солнечный свет и сочная зелень с яркими вспышками изумительного разнообразия цветов…

Этой ночью я не выспалась — постель душила воспоминаниями о ночах, проведенных с Никитой, и сейчас все вокруг казалось полотном экспрессиониста, смазывалось в цветастые пятна и плыло перед глазами. К горлу подкатывала тошнота — токсикоз не отпускал, но мне хотелось купить домой что-нибудь необычное. Что-нибудь, что напоминало бы о Никите.

Наконец, такси остановилось около магазина сувениров «Russian Shop». Отпустив машину, я первым делом вошла в первое попавшееся кафе — мне нужно было срочно в прохладу и выпить что-нибудь холодное со вкусом кисловатой свежести. Сок из киви с арбузом и льдом оказался моим спасением. Немного отдышавшись, я попросила такой же напиток с собой и целенаправленно пошла в русскую лавку.

Концентрация чужой культуры на один квадратный метр в ней зашкаливала. Дыхание остановилось, глаза разбежались, мозги отказались воспринимать столько образов сразу. Мне понадобилось несколько минут и приветливая улыбка молодого человека, чтобы сделать вдох, сфокусировать взгляд на одном месте и прошептать:

— О. Флаг. Америки…

— Вам помочь с выбором? — подступил ближе улыбчивый консультант. Похоже, моя реакция на концепцию размещения товаров была для него не новой, но все же еще не привычной. — Нужно немного времени, чтобы освоиться, потом вас отсюда бульдозером не вытолкнешь, — уже почти смеялся он, глядя на то, как я осматриваюсь широко распахнутыми глазами и принюхиваюсь — тонкое обоняние улавливало запахи красок, лаков, свежего и горячего дерева, воска, чего-то еще… Очень приятно, что даже неожиданно. Беременность обострила обоняние, но я бы никогда не поверила, что мне станут приятны столь простые и в нормальном состоянии отвратительные ароматы.

— Да, пожалуй, так и есть… — согласилась, медленно поворачиваясь на месте вокруг своей оси. — Вы дадите мне время немного присмотреться? — получив кивок, поблагодарила и сделала шаг.

Второй не понадобился еще долго — я с головой ушла во все эти штучки от матрешек до одежды времен Советского Союза. Здесь прямо в «бидоне» — как было написано на прилепленной к нему бирке без цены — торчали свернутые с обдерганными краями старые плакаты, на страшненьких куклах с блестящими пластмассовыми волосами надеты детские вещички и повязаны алые шелковые треугольники — «галстук пионерский». Метровые полотна скрывались под тяжелой массой многочисленных значков и были свалены валиками на письменном столе, исчерканном ручкой — русское настольное граффити? Старые открытки и карты, учебники с пометками учеников и детские книжки с вырванными страницами, капроновые ленты для волос с оплавленными концами, сервизы, свистульки, кипятильники, латунные наборы, валенки, искусственные детские шубки, овчинный тулуп… Не слишком большое помещение использовалось на полную катушку — потолок был увешан странными безвкусными светильниками производства исчезнувшей страны, а между ними с балок опускались кронштейны для одежды, кашпо, макраме и даже полочки на канатах — это же дико неудобно?! Стремянки, ступеньки, съемники и консультанты — все это было везде и вдоволь, можно быстро и легко достать хоть что. Портретам и картинам места на стенах не было, они просто стояли в багетах, как книги на стеллаже — перебирай не хочу. Казалось, я попала на свалку, в лавку старьевщика, секонд-хенд и прошлый век одновременно. Музыка, тёплый аромат горячего чая, который предлагали всем посетителям, калачи, пряники, печенье, веселый смех покупателей, с которыми общались продавцы — все это завершало дружелюбную обстановку, так разительно отличавшуюся от внешнего мира, что это даже будоражило.

Казалось, я насквозь пропиталась ароматами бесплатной выпечки и даже старого дивана, на который устало присела, приняв чашку вкусного напитка, напрочь забыв о своем освежающем коктейле — я поставила где-то среди всего этого хлама и уже не была уверена, что найду. Чай с лимоном, кусочком елового побега и медом — что в нём особенного?! Я не знала, но выпила две чашки, отдыхая и потеряв чувство времени…

«Russian, russian, russian girls, my baby

Give me give me only love.

Russian, russian, russian girls,

You take my soul…[30]» — неумелое произношение заставило встрепенуться. Я до этой секунды совершенно не понимала, что бы хотела здесь приобрести, но эта русская песня прозвучала подсказкой. Прихватив опустевшую чашку с блюдцем, я подошла к консультантам:

— А как учат в России детей русскому языку? — прозвучало коряво даже для меня.

Но улыбчивый парень, который встречал у входа, прекрасно меня понял:

— Я могу показать вам букварь времен Брежнева или Азбуку помоложе. Хотите посмотреть?

— Да-да-да!

Понятия не имела, кто такой Брежнев, но звучало как-то… авторитетно, что ли.

Через две минуты уже держала в руках тонкую синюю книжку в твёрдом переплете с детьми на обложке. Полистала, пожала плечами — если бы я что-то понимала. Тяжелый вздох привлек внимание консультанта. Он развернул небольшой плакат с русским алфавитом в картинках. Потом показал ещё несколько книг — все разные, но точно первые учебники для малышей.

Но ведь папа моего будущего малыша — русский. И мне очень захотелось, чтобы ребёнок говорил на этом ужасно сложном для меня языке.

Я все-таки остановилась на первой книжке и взяла ещё этот глянцевый плакат. Подумала, что не помешал бы русско-английский словарь, но мне на сегодня уже хватило впечатлений от этой лавки. Голова от них кружилась, глаза все так же разбегались, то и дело возвращая взгляд к чему-то, что напоминало плед, но сшитому из разноцветных обрывков тканей с разными рисунками. Словно кто-то отрезал от новых вещей кусочки, предназначенные для температурного теста, и сшивал их… в одеяло. Тяжёлое, набитое чем-то мягким, но плотным — явно не холлофайбером, и такое невозможно уютное! Я просто представила себя, укутанную в нем, у Рождественской ели с чашкой безалкогольного глинтвейна, и так стало горячо внутри, уютно и щемяще…

— И вот это одеяло я тоже возьму, — попросила парня. — Только мне нужна доставка! — я почему-то испугалась, что мне в ней откажут. Может быть, эти культурные экспонаты другого мира всколыхнули образ дикой варварской страны?

— Будет сегодня же, просто укажите адрес и желаемое время!

Оформление доставки прошло за считанные секунды, и через пять минут я все-таки выбралась из лавки иноземных чудес на воздух. Понадобилась еще минута, чтобы те ощущения, что захватили в плен внутри, разжали свои невидимые пальцы и позволили влиться в родную атмосферу Нью-Йорка.

Пора было уже собираться — мы все-таки договорились с Коннором встретиться. Он всё ещё не мог справиться с полувиндзором[31].

***

Германия, Ганновер

«…ТМС — тета-импульсная стимуляция (совпадает по частоте с тета-волнами мозга) — в зависимости от режима имеет противоположное влияние на активность коры мозга: импульсная ТИС (600 импульсов в течение 190 секунд с 10-секундными перерывами) повышает ее, а длительная (600 импульсов в течение 40 секунд непрерывно) — снижает…» — изучал я отчёт самбо об испытаниях «Ока», когда раздался сигнал принятого сообщения в ватсапе. Не обратил на него никакого внимания — мысли захватили эти строчки, так безалаберно упущенные мной при первом прочтении. Взглянул на часы — Варя уже должна была вернуться с шопинга, на который я идти отказался, потому что невероятно устал от девчонки уже во Франции. Горячев сильно приуменьшил способности падчерицы доводить до белого каления, но я принимал её такой, какая она есть, и успокоительное. Хотя в номер она больше не прокрадывалась — теперь я запирал его, даже если заглядывал на минуту — и руками в моих штанах не промышляла, хватало и того, как она вела себя во всем остальном: заставляла чувствовать себя мерзавцем и виртуозно манипулировала мной, вернее, очень старалась. А когда не получалось, начинался театр абсурда, и чаще всего дешевые представления выглядели так:

— Что тебе заказать?

— Латте и тирамису.

— Принесите, пожалуйста, — говорил я официанту в ресторане-баре-кафе — по ситуации.

И когда заказ оказывался на столе — тут же падал на пол, а девушка строила оскорбленную добродетель и небрежно бросала:

— Сам жри эту гадость. Никогда не любила тирамису. Лучше уж жареных кузнечиков.

— Будьте добры, пожарьте, — цедя слова внутри себя, но совершенно спокойно соглашался я с ней, и делал новый заказ.

А когда приносили нечто, похожее на насекомых с золотистой прожаркой, и Варя отказывалась их есть, просто брал блюдо и высыпал ей за шиворот — выходка Несси, когда она вылила Колу на голову Наоми, вспомнилась вдруг и кстати. Конечно, это было дурацким ребячеством с моей стороны, но мою мелкую заразу пронимало. Официант получал хорошие чаевые и моральное удовлетворение. Девчонка знойно материлась по-русски, а я давал пять шеф-повару, так виртуозно превращавшему спаржу или картофельную соломку в несъедобных хитиновых членистоногих.

Борзеть в людных заведениях Варя быстро перестала — смекнула, что ей же выходит дороже. Горячев был щедр, но девушка одевалась у дорогих дизайнеров, и после двух таких ужинов немного приуныла — несколько комплектов ее одежды были испорчены, а я раскошеливаться не спешил, потому сегодня моя подопечная отправилась на шопинг, а я отказался составить ей компанию. Завтра собирался встретиться с последним кандидатом, а через два дня за нами прилетит друг волшебник в голубом самолете. То есть мой экипаж во главе с капитаном Эйденом Нортоном на борту один в один с моим «Голубем», но бело-голубого цвета. Начинка в нём ничем не отличалась от моего воздушного судна, а новый Bombardier Canadair Regional Jet отец заказал для меня практически сразу после запланированной катастрофы.

Я предвкушал выражение лиц Линды и Дарнелла Саммерсов, когда явлюсь пред их ясные очи живым и… черт возьми — совершенно здоровым! Если бы не Люк — человек Армата, следивший за хэндлингом «Голубя» и отметивший несанкционированные действия одного из членов группы наземного обслуживания — осыпался бы я на землю пеплом вместе со своей лётной командой. И я всё ещё должен Биллу — его ребята из Microsoft в считанные часы взломали бортовую систему и запрограммировали автопилот «Голубя» в соответствии с отсчётом попавшей в двигатель самолёта бомбой. Но случай поблагодарить старинного приятеля представится уже скоро — Теренс выпустил первую коллекцию мужской одежды сезона осень-зима и прислал электронный пригласительный на две персоны на это значительное для него событие. Обещал мне грандиозный сюрприз, но эти его сюрпризы меня чаще настораживали, чем радовали — от этого шута можно дождаться чего угодно, он окрутит своей искрометной харизмой так, что я сам выйду демонстрировать мужские кальсоны на барсучьем меху с колокольчиками на причинном месте и розовыми пони на заднице. Чур меня, в общем.

Я и сам готовил сюрприз — собирался представить ему мою не-сестру, которая, к слову, почему-то уже сильно задерживалась.

Снова взглянул на часы и, раздраженно поджав губы, потянулся к сотовому.

Сигнал непринятого сообщения в ватсапе напомнило о себе всплывшим уведомлением с номера Вари. Открыл его, подождал, пока подгрузится видео — наверняка неугомонная сняла себя в обновках, в каком-нибудь суперэротичном белье из пяти ниток — взглянул и подавился воздухом:

— Никита! Пожалуйста! Заплати им, они меня убьют! — рыдала абсолютная голая девчонка, скотчем примотанная к стулу, а за ее спиной стояли два амбала совсем недружелюбного вида в черных масках с прорезями для злых глаз.

Мне оставили ровно столько времени, сколько длилось видео, а потом раздался звонок. Я подождал с минуту, взвешивая в руке свой большой «Black Diamond», потом скинул вызов и отложил сотовый в сторону.

Условия буду диктовать я.

Второй звонок пропустил тоже. И лишь на третий, раздавшийся через минут десять после второго, лениво ответил:

— Варь, брось играть в дурные игры.

— Ты, урод! — раздался недружелюбный мужской голос. Прям видел, как с клыков незнакомца капает кровавая слюна. Но я был спокоен, как никогда. — Я отрежу девке пальцы и пришлю тебе в коробочке! Ты понял меня?!

Я даже отстранил трубку от уха, чтобы харчок словами не вышиб мне барабанную перепонку.

— И? — усмехнулся высокомерно.

На заднем фоне громкой связи слышал приглушённый плач Варьки, но рот у нее явно заклеен и всё, что она пыталась прокричать, тонуло в невнятном мычании.

— Потом отрежу ей уши, — по-моему, собеседник слегка растерялся, потому что ответ прозвучал странным голосом, даже слегка иронично.

— И съешь их? Девичьи ушки такие нежные, тебе понравятся, — откровенно захохотал я. — Короче, — тут же перешёл на серьёзный тон, — кто ты такой и какого чёрта происходит? — пришлось спасать ситуацию.

— Здесь вопросы задаю я! — гаркнул неизвестный.

— Здесь — это где? — поинтересовался насмешливо, намеренно выводя преступника на эмоции, срывая его контроль.

Варя завизжала, связь прервалась. Но лишь на пару секунд, после которых я ответил на видеовызов.

Картинка была чёткой и восхитительной: идеальное тело красивой девочки нецеломудренно примотано красным скотчем к стулу с высокой спинкой так, что ножки раздвинуты, а большая грудь перехвачена этой же липкой лентой прямо по соскам вместе с руками, заведенными за спину. Смотрелось очень эротично, я не удержался и сделал снимок с камеры — подарю потом Варьке на память.

— А можно вид сзади? — попросил, едва сдерживая улыбку.

Но мою просьбу проигнорировали:

— Готовь чек на пятьсот миллионов евро. Завтра в полдень передашь его, где укажу…

— Я через два дня улетаю в Нью-Йорк с аэропорта Лангенхаген. Приведете девушку к моему самолёту живой и невредимой, если не хотите, чтобы за вами охотился Интерпол.

— Пришлю ее фаршем, — зловеще угрожал мне парень — лицо в маске, голос взрослый.

— С чего ты взял, что эта девчонка стоит таких денег? Мне плевать на неё, — бросил я расслабленно и откинулся в кресле.

Варя ревела. Оно и понятно — я совершенно не облегчал ее положение и не шёл на уступки. Понимал, что убиваю у девушки последнюю надежду, но знал, что делал — как сказал бы Джейкоб, у меня все ходы расписаны.

— Мы это легко проверим, когда позабавимся с ней. — Я чувствовал, что собеседник ухмылялся. Он подошёл к Варе и грубо схватил ее за роскошные волосы. Она замычала отчаянно, вращая глазами от ужаса, а я поморщился — ей больно… и мне тоже. Но я должен был выиграть этот бой. — Нам будет весело, да, детка? Ты же любишь большие длинные члены? — издевался он, проводя пальцем по ее дрожавшим губам. А потом дернул за волосы грубо и прорычал прямо в лицо: — Попроси его заплатить за тебя, сучка, хорошенько проси! — зло процедил парень и рывком содрал с губ Вари скотч.

Я аж зажмурился на мгновение, кишки скрутило в узел от того, как она закричала:

— Никита! Пожалуйста, пожалуйста! Отдай им деньги! Мне страшно!.. — она была в панике и шоке, не будь привязана, упала бы на колени.

— Зачем? — крикнул я на русском отчаянно, перебивая её, подавшись всем телом вперед. — Зачем я буду платить за тебя? С чего ты решила, что стоишь таких денег? Или ты во мне увидела лоха? Не знаю, где ты добыла этих придурков, но только не нужно со мной играть!

— Я не находила их! Прости меня! Пожалуйста! Никита, заплати им… — плакала она отчаянно и так жалобно, что сердце драли когти вины. — Я не думала, что так будет…

— А что ты думала?! Варя, чем ты думала?! — орал я на весь этаж гостиницы, аж кровь ударила в лицо, а изо рта летели слюни. — Ты всегда ведешь себя, как…

Оборвал себя на первом звуке, давая продолжить ей — она должна сама назвать вещи своими именами, пусть мысленно. Должна понять, что вести себя, как она — опасно. Я тяжело дышал, будто бежал на пределе сил, внутри все скручивало от жалости и желания выдрать ее задницу плеткой и защитить одновременно. Я едва смог взять себя в руки и сказать холодно, без отчаянных ноток:

— Я ничем не могу тебе помочь.

И завершил вызов.

Откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

Если Бог существовал, он видел, чего мне всё это стоило…

***

— Измененное состояние сознания. Сложный случай уже потому, что триггером является все, что связано с сексом… И в то же время он сам для нее как защитная реакция от внешней среды. И ты должен ее понимать как никто другой, — заметил Максим, выставив в меня указательный палец руки, державшей кружку с баварским пивом.

Я вздохнул. Вся современная индустрия построена на секс-образах, девчонка просто шпарит по моей дорожке полным ходом. Навязанный современным девушкам стереотип, что все — платье из новой коллекции, ужин в ресторане, ощущение нужности, которого как раз недоставало Варе, уверенность в своей привлекательности, хотя красивее нее девочки я, эстет и старый сатир, не видел — можно получить, просто расплатившись телом, гипертрофировался под влиянием моего брата. Стас свернул ей психику, зациклил девочку на её собственном теле. Просто прыщ ею воспринимается как нечто действительно катастрофическое, дезориентирующее, сдирающее кожу до полного обнажения души, до сильнейшего ощущения беззащитности и страха перед внешним миром, до панической атаки. Для Вари ее тело — рабочий инструмент, броня и неразменная монета, гарантия «нормальной» жизни. Отбери у любого другого работу, семью, дом, друзей, поддержку, надежды, перспективы — он почувствует себя голым в гораздо большем смысле этого слова, чем если бы речь шла просто об одежде.

Одежда в нашем мире — не тряпки, прикрывающие кожу. Одежда теперь — это возможности быть как все, иметь «продовольственную корзину», необходимый набор шаблонных желаний и таких же шаблонных взаимосвязей с окружающим миром.

Потерять штаны — мелочь. Потерять шаблоны — Армагеддон.

— Но у нее проблема лежит в плоскости психологии. Твой прямой случай. Надеюсь, не безнадежный? — спросил Макса после раздумий.

— Нет. Совершенно нет. Сейчас главное вытряхнуть ее из привычного состояния — аналогичное возникает под действием психоделиков. Дальше коррекция гипнозом, избавление от психосоматики… — махнул рукой, давая понять, что у него все ходы расписаны. — Ей просто нужна другая реальность.

Макс вытряхнул Варю из одежды, заставлял почувствовать, что идеальное тело не защитит ее ни от чего, что его само нужно защищать, что его могут не хотеть и не принимать, и это нормально. Перевести мышление Вари в адекватное состояние оказалось самым необходимым. Простого разговора с ней, что между нами ничего быть не может и не будет, оказалось мало. Она смотрела на меня пустыми глазами, как кукла, и не понимала, что я ей говорю и как такое может быть. Я сам подтвердил ее личную непреложную истину, когда вступил с ней в сексуальную связь, а теперь отвергал ее совершенное тело. Варин разум отказывался принимать то, что «закон» не срабатывает, не решает ситуацию, не дает нужный ей результат. И никакой мой мнемошлем с дополненной реальностью тут не помог бы. Варю нужно было, наоборот, возвращать в действительность из ее собственного иллюзорного деформированного мира.

Но я упустил момент сделать это, хотя прекрасно понимал, отдавал себе отчет в том, что с Варей всё не так. Я лучше всех в Солнечной системе это видел, чувствовал… знал, наконец! Но отмахнулся и стал той силой, что раздавила мою «бабочку» на одном конце света, и все сделала не так на другом.[32]

— И где я ее возьму? — наконец, ответил я русскому гению. Сейчас наш разговор тёк вяло, прерывался мыслями, но направление мы держали общее. — Я уже дал ей чистый лист, но она продолжает писать жизнь с теми же ошибками.

— У Вари есть ноутбук? Мне нужен полный профайл, ты мне вообще не помощник.

Да, я ни черта не знал об интересах девчонки. Да и были ли они, кроме всего, что касалось тела и секса?

— В ее номере… — я встал с кресла и достал из барсетки ключ. — Вот, держи.

— Отлично, — Макс встал, — пойду, поработаю…

Я очень надеялся, что он найдёт, прочитает Варю между строк.

Поэтому когда психолог спустя пару часов вернулся и озвучил странную просьбу, с удивлением переспросил:

— Маяк?

— Варя — адреналинщица. Из образа хладнокровной дряни мы ее вытряхнем, но надо что-то дать взамен… Нужна интрига… якорь… ощущение опасности…

Вернулись к тому, с чего начали. Я прикрыл глаза, тяжело вздохнув. Топчемся на месте, а Варька там… голая до глубины души… Я уверен в парнях Армата, знал, что ничего девчонке не грозит, за нее порвут в пыль и раскатают ковриком у ее ног. Оман и Кайл — мои телохранители с этих пор, пока не закончится дело с Фостером Саммерсом. Они полностью посвящены в тему, и я был уверен, что Варя под лучшей защитой, какая возможна. Даже слишком хорошей, потому что разыграть ублюдка у Омана, имеющего дочь возраста его пленницы, получилось не очень убедительно — импровизация с киднеппингом в его жизненные приоритеты не входила.

Макс замолчал, задумчиво покручивая в руке свой сотовый, постукивая им размеренно и раздражающе по ясеневому подлокотнику кресла.

— И что же? — спросил я, рисуя в воображении картинки, как Варя в гекконах[33]покоряет Empire State Building в Нью-Йорке — просьба зафрахтовать маяк на несколько часов и заказ снаряжения в спортмаркете наводили именно на эту мысль.

— Ей нужны сложные отношения, опасные развлечения… и-и-и… — сегодня русский приятель с трудом выдавал информацию, дозировал по капле, заставляя меня нервничать, будто мало я переживал за Варьку.

Вся эта затея с похищением меня очень беспокоила — не станет ли хуже?

— И? — напомнил Максу. — Опасные развлечения — сколько угодно, могу пристроить ее в действующую часть американской армии — хватит ей адреналина. Наоми, кстати, бывший боец спецподразделения, так что это не проблема. Но где я возьму ей сложные отношения? Ты ведь не о наших с ней говоришь?

Сложнее наших трудно придумать.

— Нет, — покачал головой Макс.

Он сегодня просто в ударе, от которого скоро удар хватит меня. Я не понимал, что с ним происходит. Хотелось схватить за грудки и припечатать к стене. Я, твою мать, ему психику девчонки доверил! У меня внутри все кровью обливается от мысли, что она испытала и что чувствует сейчас! Я жрать, спать, пить, работать и думать больше ни о чем не могу! У меня внутри словно кусок железа с шипами проворачивается, когда представляю голую и беззащитную Варьку! Если бы с ней не была пара бойцов, экстренно прилетевших на самолете отца вчера, я бы лично караулил ее там! Я на уши поставил конгрессмена США и две службы аэропорта двух, сука, стран, чтобы организовать эту долбанную терапию для Варьки!

Самое малое, что мне хотелось — убить Макса за его рассеянное спокойствие. Черт возьми… Я даже Джейкобу не смог легко и просто доверить мою Несси, упился в сопли, считая каждую минуту из двух часов, пока самбо вершил свои сраные манипуляции с комплексом моей девочки, а сейчас состояние — хуже не придумаешь! Я привык контролировать то, что делаю, но я ни черта не контролировал ничего сейчас. И чертов самбо как сквозь землю провалился! Прилечу в Нью-Йорк и вытащу его из гребанных джунглей собственноручно! Всегда, когда так нужен, он словно намеренно растворяется в нигде!

Не помнил, когда еще меня так трясло от страха, что совершил непоправимое. А этот русский гений молча таращился куда-то сквозь время и пространство и молчал!

— Твою мать! — взревел я и вскочил. — Ты мне объяснишь хоть что-нибудь?! — орал, уже не в силах сопротивляться тревоге. — Какие, к чертям, сложные отношения?!

Взглядом зацепился за джинсы и готов был нырнуть в них и мчаться на заброшенную фабрику за Варькой, и пропади оно все пропадом!

Но Макс спокойно поднял на меня глаза и ровным голосом выдал:

— Со мной… Отношения со мной… Черт возьми, Ник… я — то, что ей нужно…

Глава 17. Изгибы психики человеческой

Самая величайшая неправда человеческого мира,

что о любви не нужно говорить. Это просто необходимо!

США, Нью-Йорк

Синий переплет я открыла только вечером. Пошёл дождь, мелкий, нудный — по-настоящему осенний. Задуло прохладой с океана. Я устроилась в спальне на окне — оно выходило на Парк Вашингтон-сквер, раскинувшийся перед браунстоуном. Широкий подоконник с мягким лежаком и подушкой-валиком под спину был только в этой спальне. И в ней же я нашла сухую розу. Она застыла и слегка почернела, было страшно к ней притронуться — боялась, что рассыплется. Догадалась, что цветок оставил тут Никита, и потому сердце трепетало каждый раз, когда взгляд падал на прикроватный столик.

О чем он думал, когда оставлял здесь розу? Откуда знал, что выберу эту комнату для себя?

Как же хорошо он меня знал…

Вздохнула и перевернула страницу.

Строчки для понимания давались легко, я пропускала формулы, но мельком скользила взглядом по рецептам, внимательно вчитываясь в выводы и теоретическую часть исследований. Уже на третьей странице отложила толстый гримуар и бросилась наверх в лабораторию за чистым блокнотом. Нарвала полоски бумаги на закладки и начала выписывать кое-какие интересные и важные детали. Чем дальше углублялась, тем меньше пропускала и даже вернулась к началу, чтобы развязать узелки молекул в схемах химических соединений, сопоставляла с привнесёнными в них изменениями описание результатов. Я увидела красной линией направление всех этих изысканий: угнетение определённого состояния — похоти.

Нигде не рассматривались ароматы отдельно от реакции на него мозга, и это было самым удивительным, совершенно новый и волнующий взгляд на решение проблемы. Уникальные эксперименты, описанные в этом бесценном томе, подтверждали слова Теренса — в моих руках неслыханное богатство… если бы я решила воспользоваться этой коммерческой тайной.

А я и решила.

Скоро на листе в блокноте нарисовалось дерево: ствол — основное направление, ветки — побочные линии исследований, которые заинтересовали команду Никиты. Все они носили медицинский характер, и если не приводили к запланированному результату — обрубались, оставаясь сучьями. Я разрисовывала дерево маленькими ветками: порой они росли из ствола, порой — на тех самых сучьях. Эти веточки были моими собственными линиями, но уже не носили лечебных функций. Я буквально слышала новые ароматы, закрывала глаза, запрокидывала голову и рисовала перед мысленным взором ноты нового парфюма. От них разболелась голова.

Я ткнулась лбом в холодное стекло и посидела так, с закрытыми глазами, дыхательной гимнастикой цигун снимая эту боль — травить ребенка таблетками не хотела.

Открыла глаза. Стекло запотело… и на нем явно проступали какие-то линии, будто кто-то водил пальцем. Отодвинулась, подышала — и линии сложились в буквы, буквы — в слова. Сердце сжалось, руки задрожали, казалось, я больше не могу дышать, но обрывки черточек намекали, что надпись больше… Сглотнула, боясь прочитать то, что уже было видно, потому что все это было слишком невероятно… страшно было поверить…

Я знаю тебя.

Я вижу тебя.

Я чувствую тебя.

Я люблю тебя.

Но я поверила. Каждой буковке. Потому что видела эти чувства в нём, помнила, как просил ненавидеть, умоляя о любви, когда наши тела горели ясным синим пламенем.

Самая величайшая неправда человеческого мира, что о любви не нужно говорить. Это просто необходимо! Потому что знать, видеть, чувствовать, что тебя любят — одно. Но когда это соединяется с магией любимого голоса, пропитывается дыханием, впечатывается в кожу прикосновениями и проникает взглядом — это совершенно другое. Это как… как…

Я не знала, как выразить то, что чувствовала. И пусть была лишена всего перечисленного, но я ведь тоже хорошо знала Никиту. И словно собственными глазами видела, как он сидит здесь и смотрит в окно, думает обо мне и пишет эти так нужные мне слова.

А на улице шёл дождь…

Ведь это был тот самый день, когда у нас случилось первое свидание. Мы столько раз до этого трахались, но только в тот день он зажег свечи и читал мне стихи. И был совсем другой, так смотрел и был так весел, как человек, который узнал что-то хорошее…

А он и узнал. В тот вечер он узнал самого себя. Принял свои чувства и даже сказал мне о них.

И не беда, что я только теперь… услышала.

Из глаз лились крупные слезы радости, и дом в одночасье стал моим, родным… Потому что он — не откуп от меня, не выполнение дополнительного соглашения к договору. Этот дом — место силы. Наше с Никитой. Ведь самое важное для нас обоих произошло здесь. Для меня — только что.

***

Германия, Ганновер — США, Нью-Йорк

Хэндлинг подходил к концу, и я уже посматривал на часы, прислонившись к трапу, сложив на груди руки, когда из здания аэропорта вышла Варя. Она даже не догадывалась, что к самолету ее ведет тот же человек, который охранял на заброшенном производстве.

Девушка вышла из машины, одетая в чёрный с ярким оранжевым принтом спортивный костюм, с собранными в высокий хвост волосами, подошла ко мне, окинула взглядом и прошла в салон.

Ни слова. Ни звука. Покер фэйс.

— Сэр, самолёт к вылету готов, — сообщил Эйден Нортон, капитан моего разбившегося «Голубя».

— Отлично. Взлетаем, — кивнул я и поднялся в салон.

Варя сидела в гостиной в кресле у иллюминатора, смотрела в него и даже не повернулась на приглушенный ковролином звук моих шагов. Но то, что выбрала себе место напротив еще одного кресла, говорило о том, что она требует от меня объяснений.

— Сэр, мисс, хотите что-нибудь перекусить? Выпить? — радушно улыбнулась нам моя бортпроводница. Шантель Брейвис.

— Да, думаю, легкая закуска и итальянское полусухое не помешают.

— Хорошо, сэр. Как только ляжем на курс, подам сырную тарелку и орешки с медом. Будут какие-то особые пожелания? — адресовала вопрос Варе.

Та взглянула и буркнула, выдавая свои эмоции:

— Стакан водки и селедку, — и снова отвернулась.

Шантель перевела на меня взгляд. Я моргнул, подтверждая странный для молоденькой девчонки выбор. Её можно понять. Она пережила серьезный стресс по моей вине, в которой я не собирался признаваться, и это я еще не знал, что с ней делал Макс. У нас с ним не было возможности перекинуться даже парой слов.

Но я собирался все узнать от Вари. Меня интересовала ее история, а фишки своей терапии русский гений откроет мне теперь только в Нью-Йорке. Если у меня будет время его выслушать.

Прямо от трапа в Нью-Йоркском международном аэропорту имени Джона Кеннеди я собирался отправиться навестить Форстера Саммерса и незабвенную Линду. И нужно вернуть око ягуара шаману племени майорунов. Не то чтобы я проникся расследованием Бродяги и историей деда, но если этот камень нужен племени, я его, конечно, верну. Главное, чтобы Джейк согласился заняться этим делом, ему джунгли ближе.

А мне есть чем заняться в Нью-Йорке.

Наша с Несси история началась с эпилога, и я хотел это исправить. И впервые в жизни радовался, что у меня куча денег. Она изрядно осыплется в этот раз, но все равно не пропорционально моей вине. Лишь за то, что я поверил в виновность моей девочки, с меня стоило спустить шкуру.

Мое доверие ей безгранично. Иначе я бы никогда не оставил для нее кое-что в ее доме. Да, я не взял ее в свою команду, не рассказал, что знаю об ароматах все и даже больше, не стал ее наставником. Но лишь потому, что не хотел еще и ее заставлять решать мою проблему. Не хотел, чтобы она видела все эти испытания новых инструментов на мне и очередную депрессию после неудачи. Не хотел, чтобы видела раз за разом слабым, когда опускаются руки, когда виски, панорама за окном и слезы слабости на глазах — все, на что я оставался способен.

— Ну? — вырвал из мыслей о моей девочке голос Вари. — И о чем ты так воодушевленно молчишь?

Я отвернулся от иллюминатора. Самолет уже лег на курс. Домой. В Нью-Йорк. К Несси. На столике стояли напитки и закуска. Перед Варей в хрустальном высоком стакане лучшая и вовсе не русская водка и розы из тончайших ломтиков красной рыбы с лимоном на кусочках слегка поджаренного хлеба.

— Не о тебе, — ответил обиженной злюке.

— Пф! Кто бы сомневался! — фыркнула и сложила руки на груди.

— Я очень люблю ее…

Я рассказал ей о Несси, о своей болезни, о сгоревшем самолете, о друзьях, отце и матери, бабушке, Ане, Маури, Экене, Джейке, Алёне… Не смотрел на свою молчаливую собеседницу, потому что картины жизни проплывали за стеклом иллюминатора вместо небесных пейзажей. Я говорил и переоценивал свою жизнь, свои поступки, замечал слабые места и сильные моменты. Река облаков протекла как река жизни, и я бы хотел сказать, что унесла в Лету все плохое и неправильное, но нет, так не было. Мне многое нужно было исправить самому.

Рассказывал о том, что хочу сделать, и получил шелковый выдох: «Это будет потрясающе!» — единственное, что сказала Варя за весь долгий разговор. У нее тоже была мечта, как у любой девочки. Она рассказала мне о ней, о том, чего ждала от Стаса и что получила, и мне многое стало понятно.

— …Прости меня, — подошел разговор спустя несколько часов к главному.

— Это вряд ли, — снисходительно и загадочно улыбнулась девушка, отправляя в рот кусочек пармезана с медом.

К водке она так и не притронулась, как и я к вину и еде. Да и она набила рот сыром не потому что вдруг захотела есть, а просто заняла его, чтобы не продолжать и выказать свое пренебрежение. Она все еще манипулировала — по привычке, вызывая у меня улыбку.

— Ну и ладно, — пожал я плечами и закинул в рот оливку.

— Ну и ладно?! — она проглотила сыр и уставилась на меня, распахнув красивые глазищи. — То есть как «ну и ладно»?! — возмутилась так искренне и растерянно.

— Просто вот так — ну и ладно, — развел я ладони. — С какой стати я вообще должен просить у тебя прощения за охрененный секс? Мне все понравилось, — я закинул в рот еще одну оливку.

— Да причем тут секс?! — вскипела девушка. — Я про то, что ты даже пальцем не пошевелил, чтобы вытащить меня из лап этого… этого… — она задохнулась и покраснела, замолчала и заёрзала, не зная, куда себя деть.

Вспомнила, как было неуютно голой? Или план Макса в действии?

— Э нет, за это я не буду извиняться! — замотал головой, потрясая указательным пальцем. — Ты не заставишь меня чувствовать себя виноватым!

— Да как ты можешь?! — вскочила и сжала кулачки девчонка. — Ты! Ты…

— Я вообще ни при чем, — возразил спокойно, — согласись, что все это выглядело подставой, м? — в рот улетела последняя оливка.

— Ты опять?! Ты считаешь, что я за пару дней нашла в Германии каких-то ублюдков и разыграла похищение?!

— Ну почему в Германии? — изображая я искреннее удивление. — В России. Ты знала куда, когда и с кем полетишь, и все это спланировала еще дома, в Москве. А здесь просто удобно все разыграла. Этот… как его… — пошевелил пальцами, типа вспоминал имя похитителя.

— Макс, — подсказала Варя неосознанно, стоя надо мной и снова сложив руки на груди.

— Да, Макс. Он же русский.

У Вари вытянулось лицо:

— С чего ты взял? — насторожилась.

— Акцент. Фэйс, — очертил ладонью свой собственный, понимая, что явных неувязок девушка не замечает. Пока не замечает. — Да и тебя он все-таки вернул, — вздернул я бровь, намекая на сам не знал что.

— Хах! — выдохнула она возмущенно… и замолчала. Села порывисто в кресло и уставилась за иллюминатор. — Ничего не понимаю… — пробормотала.

— Может быть, он просто познакомиться с тобой хотел? Ну знаешь, такой способ произвести впечатление. — Варя взглянула на меня сердито. — Или это розыгрыш кого-то из твоих знакомых? — подкидывал варианты. — Или… Кстати, как он тебе? — спросил добродушно.

Девушка не смогла скрыть бурю эмоций — задохнулась, побагровела, захлебнулась междометиями, снова вскочила, не зная куда бежать… Я показал ей пальцем направление в спальню, и она фурией унеслась туда под мой громкий и веселый смех.

На самом деле смешного мало, и все мои действия четко регламентированы Максом и являются частью терапии. Сердце сжималось от этой экзекуции, но нам нужно было перевести отношение Вари к русскому гению из разряда жертвы к похитителю в девушку, которую добивается мужчина. Не падает на нее и втыкает член по первому ее движению бровей, а добивается, заставляет почувствовать себя желанной, необходимой, привлекательной без секса через минуту после знакомства.

И Макс был абсолютно прав: только такие отношения встряхнут девушку и дадут ей уверенность в себе, разорвут порочную зависимость от идеальности ее тела, научат любить свои недостатки.

Изгибы психики человеческой. Я учил одну девочку любить свое тело, а теперь учу вторую едва ли не противоположному. Из крайности в крайность — лейтмотив моей жизни.

Я доверял русскому гению, но подверг жесткому допросу по каждому пункту его плана. Потому что отдавал свою не-сестру ему в отношения, и мне важно было понять, насколько он сам готов испытывать чувства к ней. Потому что это полное погружение доктора и пациента на неизвестную глубину, и всплытие грозит кессонной болезнью для обоих. Я не желал этого, но понимал, что иначе не получится, просто глупо, опасно и невозможно ждать мужчину, который без всякого умысла сам по себе поведет себя правильно для нее. В каком-то смысле Макс приносил себя в жертву, но я чувствовал, что это его не тяготит, что девушка его на самом деле увлекает не просто как объект изучения и эксперимента, а как женщина. Я отдавал себе отчет в том, что между ними будут не только разговоры, и с удивлением понял, что ревную девушку как старший брат, который любит и беспокоится о сестре.

***

Нью-Йорк

Представления о том, как должно быть, мешали наслаждаться тем, что у меня есть. Но теперь, ступая на землю Нью-Йорка в международном аэропорту имени Джона Кеннеди, я собирался наслаждаться всем, что имею, дышать полной грудью и наверстывать упущенное.

Упущенное время, свидания, признания, возможности… чувства.

Еще пару дней назад я описал бы свою жизнь словами «за что?», а сейчас верил однажды сказанному Джейкобом: «Люди заболевают от несбывшихся желаний». У меня их было заброшено столько, что малопонятно, как я вообще выжил…

— Никита… — взяла меня за локоть Варя.

Она вышла из самолета на трап и встала рядом, смотря, как подъезжает целый кортеж. Чувствовалось, что девушка волнуется. Она хмурилась и держалась ко мне слишком близко, я даже ощутил, как дрожит. Вытянул локоть из отчаянной хватки и обнял ее за плечи, прижал к своему боку и поцеловал в лоб.

— Все будет лучше, чем хорошо, я тебе обещаю. Скучать не будешь. Думаю, в Колумбийском университете тебе понравится…

Девушка задрала голову, чтобы посмотреть мне в глаза.

— …У меня там связи, да и конгрессмен не откажется устроить тебе ученическую визу, — подмигнул ей и кивнул на машину: — Как раз сейчас вас и познакомлю.

Я перехватил ошалевшую девушку за руку и повел вниз по трапу навстречу машине отца.

О том, что Варя хотела бы получить высшее образование в Штатах, Макс узнал из ее электронного дневника. Она, похоже, насмотрелась американских сериалов и рада была бы пожить на кампусе. Может быть, и тут проявилось влияние Стаса — ему нравилось учиться за границей, наверняка он рассказывал о студенческих общинах и Варе. Даже несмотря на то, что ее желание учиться в Америке было продиктовано соперничеством с ним, стремлением показать, что она не хуже, мне оно нравилось. И это было самое простое, что я мог ей обеспечить.

— Сын! — похлопал меня по плечу Герман вместо приветствия, едва вышел из машины, и повернулся к моей спутнице: — Раз познакомиться, Варя, наслышан о тебе, — улыбнулся девушке.

— Я тоже… спасибо… — кажется, она не заикалась лишь усилием воли.

— Армат, — протянул я руку начальнику службы безопасности, — всё готово?

— С возвращением, сэр. Да, ваш самолет готов, окно на вылет через три часа.

— Отлично, — кивнул я и повернулся к Варе: — как раз отвезу тебя домой.

Мы с ней сели в машину Германа. Всю дорогу до дома мы с отцом обсуждали ничего не значащие новости, Варя разглядывала Манхеттен с восторгом, вызывая у нас улыбки. Я помнил о предстоящем дебюте Теренса и мог гарантировать, что появление в Нью-Йоркском бомонде девушку взбодрит. Я словно читал ее мысли: у нее все сейчас куда престижнее, чем у Стаса, и она просто светилась. Усмехнулся, вспомнив, как Макс говорил, что мое решение забрать ее сюда было интуитивно верным. Варя считала Штаты венцом цивилизации и все лучшее приписывала им, оказаться здесь для нее значило переплюнуть не-брата. А значит частично утратить зависимость от идеальности своего тела и необходимости раздавать его налево и направо. Остальное Максим брал на себя.

Я не представлял, что и как он будет делать, зато прямо сейчас представлял себе встречу с Несси.

Видят все боги и дьяволы, как я соскучился!.. Но знал — едва ее увижу, уже ничто не оторвёт меня от любимой девочки. Хоть в рай, хоть в пекло ада — только вместе. Поэтому сначала должен уладить пару дел и кое-что подготовить.

Отец уже активно включился в организацию того, о чем я его просил, еще будучи в Москве. Я так много времени потерял, что теперь «загонял лошадей». И счёт осыпался прямо пропорционально грандиозности идеи. Но я мог себе позволить абсолютно все. Даже парализовать Нью-Йорк.

В пентхаусе я перепоручил Варю до слез расчувствовавшемуся из-за моего возращения Маури и закрылся с отцом в кабинете.

У меня было от силы полтора часа до того, как я выеду в аэропорт, чтобы отправиться в логово Форстера Саммерса и Линды с недружеским визитом. Авторитета конгрессмена хватило притормозить их арест до моего появления, и пока сообщники ничего о моем «воскрешении» не знали.

Отец положил передо мной ту самую статью Бродяги о деле моего деда Волгина Романа, которая чем-то меня зацепила, всколыхнула так, что я набросился на Варю зверем. Неприятно было вспоминать это, еще неприятнее слушать исповедь отца:

— …у меня тогда уже был свой бизнес… — он застыл у окна, заложив руки за спину, и смотрел на Центральный парк. За весь разговор ни разу не повернулся ко мне, так и стоял, расставив ноги. — …В России всё решают деньги. Даже не так — их количество. Поэтому я согласился на предложение Волгина жениться на его дочери. Он обещал мне коллекцию уникальнейших реликвий и всяческую поддержку — у него к тому времени уже было неплохое состояние. А после скандала в Академии наук, когда ему перекрыли всю научную деятельность, оно бы растаяло очень быстро — Властелина, его дочь, не знала меры в тратах, она была избалованной и капризной, но невероятно красивой. И трахалась со своим водителем — Владимиром. Мне было плевать, у меня не было недостатка в женском внимании, мы не любили друг друга, создавали видимость семьи для её отца. Ей он тоже поставил условие — или замуж за меня, или снимает её с полного довольствия. Она сначала пошла против него, закатывала истерики, объявила голодовку, но водитель оказался умнее, он её и уговорил согласиться на наш брак. И всё бы ничего, но Волгину захотелось внука. Он снова стал угрожать, что лишит нас всего, если Властелина не понесёт в ближайший год. Мы стали заниматься сексом, но забеременеть у нее не получалось. Проверились у врача, и выяснилось, что я не могу иметь детей…

— То есть… — слова застряли у меня в горле.

Герман повернулся ко мне и горько подтвердил:

— Да, Никита, ты — не мой сын.

— Но…

— Водителя Властелины…

Герман снова отвернулся, и я по изменившемуся голосу понял, как тяжело ему рассказывать всё это мне спустя столько лет.

— …Тогда она и придумала родить от любовника. Но год подходил к концу, и Волгин запер дочь в особняке. Она не могла встречаться с Владимиром, и шансов забеременеть у неё не оставалось. Чтобы он мог бывать у нас и трахать мою жену, я взял его своим водителем и при каждом удобном случае ездил домой и заводил его с собой под любым предлогом. Но Волгин всегда был хитрым и подозрительным стариком, он следил за нами и, кажется, о чём-то догадывался. Мы на его глазах с Властелиной заходили в свою спальню, которую даже перенесли на первый этаж, чтобы Владимир мог залезть в окно. Мне оставалось сидеть в ванной, пока они трахались. Но так долго держаться было невозможно, я просто сходил с ума от возбуждения. Однажды вышел и присоединился. Оба оказались не против, мы даже во вкус вошли. Властелина забеременела месяца через два. Всё вернулось на круги своя: жена спала с любовником, а я всеми правдами и неправдами стремился оградить свой бизнес, тогда уже большой, от капризов Волгина. Но до конца это не получалось — я был связан по рукам и ногам его юристами и бухгалтерами. Это ярмо отпустило нас, только когда он умер. Наследником всего его состояния стал ты, Никита. Он не оставил ничего ни мне, ни дочери, и лишь в завещании признался, что прекрасно знает, чей ты сын, но ему плевать, главное, что мальчик рожден его дочерью, а я привязался к тебе по-настоящему. Чтобы мы с Властелиной не развелись после его смерти, старик сделал опекуном всего твоего состояния меня. Но это не спасло наш брак, как ты знаешь. Я просто забрал тебя и уехал в Штаты. Два года, что меня не было, я настраивал здесь свой бизнес, потому что твоим состоянием пользовать не мог. Только на этом условии юристы Волгина позволили нам с тобой уехать…

— Отец… — я встал с кресла, чувствуя слабость в ногах, сердце будто защемило. Всю сознательную жизнь я ненавидел его за то, что он любил меня… — Зачем ты рассказываешь мне это теперь?

— Потому что Несси ждет ребенка. Твоего ребенка, сын.

Разразись в кабинете гром и молния или откройся врата в иное измерение, я бы не был так ошеломлен. Дар речи — это явно не то, что нужно человечеству для выражения эмоций. Когда-нибудь пустые звуки перестанут засорять околоземный эфир. Со мной же это случилось гораздо раньше. Уже сейчас.

Рука сама потянулся к сотовому — я знал, кто сотворил для меня самое драгоценное чудо. Глотал слезы, невесть откуда заполнившие глаза и глотку, смеялся нервно, вздрагивая плечами, в животе стало горячо и трепетало что-то хрупкое, настолько беззащитное и трогательное, что я вдыхал коротко и рвано, совершенно потерявшись в невыразимых ощущениях.

Я уже любил этого ребенка. Всегда любил. Когда его еще не было на свете, я любил его всем сердцем. Всем собой любил. И сейчас понимал отца, всю его жертвенность ради меня. Я винил его во многом, но будь я сто раз проклят индейскими шаманами, если сам возомню себя непогрешимым.

Только рука отца на плечах и взгляд полный понимания удерживали меня на месте.

— Нам нужно все это закончить, Никита. Ради твоих детей, слышишь, сынок? Давай закончим этот кошмар.

Глава 18. Демонтин — от слова «демон»?

Я ушёл из большого секса…[34]

Нью-Йорк — Майами

Давай закончим этот кошмар…

Ради твоих детей…

Слова отца вертелись в голове непрестанно, даже когда я разговаривал с Расселом. С другом, который сделал для меня практически невозможное. И я хотел знать как.

— Расс… — снова перехватило глотку от эмоций, которые лишь чуть отпускали, но стоило вспомнить, что Несси носит нашего ребенка, и я снова становился размазней: хотелось плакать от счастья. — Нет слов, чтобы сказать, как я тебе благодарен…

Ему никогда не нужно ничего объяснять, мы уже давно читали все между строк:

— Не расслабляйся, Ник. Если бы ты знал, какому риску я ее подверг, ты бы меня убил, а не благодарил.

— То есть?

— Еще никто не придумал чудо-таблетку, которая при таких проблемах со здоровьем, как у Несс, позволит забеременеть за такой короткий срок… Почти никто…

— То есть… — я требовал продолжения.

— На осмотрах я давал ей кое-что выпить якобы для решения ее проблем с поликистозом… В принципе, да, так и есть на самом деле… В общем, этот препарат еще проходит испытания и дает кратковременный эффект. Это как камень в воду бросить — есть лишь короткий миг, когда вода над ним еще не смокнулась. Я бросал камни, ни на что не рассчитывая, но ты успел…

— «Медиана Инкорпорейшн».

Я не спрашивал, потому что знал — Рассел все свои доходы вкладывал в разработку этого препарата, но я не знал, что тот уже проходил испытания. Наши клиники женщинам с этим самым поликистозом проводят ЭКО, принося им радость материнства, а их мужьям — возможность отцовства, как это произошло с тем парнем — полицейским Паркером, если мне не изменила память его имя. Тем самым парнем, что подвозил меня на Пятое авеню до башни Sherry-Royal, где расположен мой пентхаус, того добродушного и человечного полицейского, что в благодарность мне назвал свои детей Никитой и Тенесси.

Теся и Нит. Кит и Несси. Кажется, так ласково он их называл. Близнецы с разным цветом кожи, совершенно уникальное явление, чудо природы.

Такое же драгоценное чудо, как и беременность моей девочки.

И чудесник — Рассел.

— Да, — коротко ответил друг.

— Побочные эффекты?

— На тот момент были неизвестны. Клинические испытания должны проводиться три года, наблюдение за фокус-группой — шестнадцать лет. Женщины — не кошки, дети — не мыши, нужно время…

— Ты потому от меня сбежал?

— Я должен изучить его досконально, Ник. До того, как что-то… Я даже прощения у тебя просить не могу, потому что не знаю еще, что натворил.

— Все будет хорошо, Расс. Я верю тебе и в твою интуицию. Вы еще ни разу не подвели. И не подведете и в этот раз.

— Ты просто влюбленный идиот, Ник. Ничего не меняется, — наконец, услышал я в его голосе не только обширную тревогу, но улыбку.

Даже такому мастодонту и фанатику от медицины требуется чуть больше уверенности и поддержки. Я на самом деле верил ему. Он сгущал краски, и никогда бы не сделал ничего, что могло реально навредить здоровью человека, если бы не просчитал все наперед. Разумеется, новый препарат преподнесет сюрпризы, но все ли они будут неприятными?

— Ну что ж, у меня появился сильный конкурент, — улыбнулся я.

«Медиана Инкорпорейшн» — фармацевтическая компания Рассела Краша. А теперь, когда я отдал ему все клиники Восточного побережья и юга США, его бизнес даже сильнее моей компании.

— Я не пущу тебя в Канаду, даже не разевай рот, — поддержал тему друг.

— А я тебя в Россию, — парировал со смехом.

— Я приду к тебе с картой мира…

— …расчертим ее напополам, — согласился я.

— Нет, ты мне должен! — возразил Расс.

— Это за что?

— Ты трахнул мою будущую жену!

Я вздохнул:

— Расс… я не знаю, как это отменить… — И подумал: какой же я мудак — я трахнул и свою как бы сестру. Если бы секс не приносил удовольствие, в мире исчезло бы девяносто процентов проблем и никогда не было бы войн. — Я не знаю, как за это прощения просить…

— Просто ничего больше не испорти, Ник.

— Я ушел из большого секса, — озвучил пришедшее на ум.

— Вот и хорошо, Ник. Вот и хорошо…

Он завершил вызов. Я отложил сотовый и повернулся к иллюминатору — самолет уже снижался, я отлично видел Оушен-драйв. Вернее, видел бы, если бы смотрел — я проткнул пространство взглядом совершенно не прицельно, потому что мыслями был далеко отсюда. Обращен в себя.

Странное ощущение, когда знаешь, что друг у тебя все так же есть, но уже не принесется по малейшему зову… потому что его и не будет больше — этого панического призыва. Странно понимать и чувствовать, что ничего между нами не изменилось, он все так же готов помочь, но в глобальном, там, где реально необходимо, а с остальным оставляет право справляться мне самостоятельно, потому что я теперь…

…нормальный.

Расс отошел в сторону, едва я это понял. Словно выполнил свою миссию и отправился по своим делам — жить дальше. Заниматься своим делом, строить свои отношения, решать свои проблемы. И все равно был рядом. В моем сердце. В мыслях. В сотовом. В стране. На этой планете. Ближе просто некуда.

Нормальный…

Вот так сидеть и не сдыхать от возбуждения… я до сих пор не привык к этому. Будто ампутировали член, и я все еще чувствовал его — так же ощущалась уже не болезненная и не выматывающая похоть. И я легко, как дымок, мог прогнать этот фантом. Макс сказал, теперь главное — не зацепиться за него. Потому что болезни возвращаются, когда открыт им.

Мне же нравилось иметь власть над своими желаниями, над своим телом…

Над своим мозгом.

Я победил его.

Потому что

НИЧЕГО. НЕВОЗМОЖНОГО. НЕТ.

***

США, Нью-Йорк

— Не волнуйтесь, мисс Тенесси, мы обязательно выиграем это дело! — уверял меня адвокат по дороге в суд, а я нервно ломала пальцы.

Не шуточки это — взять и подать иск на подругу, которая, вообще-то, поддерживала гораздо чаще, чем доставляла…

…ничего не доставляла. Все эти мои заморочки против отношений с парнями были из-за клитора. Я уже сто раз пожалела, что решила наказать подругу, но не могла отступиться, потому что речь шла о клевете на Никиту. Если бы это касалось только меня, просто расцарапала бы Стэйре лицо, и на том бы все и кончилось.

Но Никита — это не парень из подворотни. Я виновата в том, что была излишне откровенна, мне и отвечать. Терпеть весь этот кошмар.

— Приехали, — с улыбкой сообщил адвокат, останавливая такси на Чамберс-стрит у здания Твидова суда. — Я вот тут собрал характеристики с мест работы Стэйры Ривера и от её соседей. Надо сказать, что сложившийся образ легкомысленной и взбалмошной особы никак не вяжется с хладнокровной ложью на столь известную личность не только в стране, но и на мировом уровне…

Вот и я о том же…

— …Тут нужен совсем другой склад ума и характер, — продолжал адвокат, а мне уже просто хотелось все отменить и уйти домой.

И я даже на ступеньках остановилась, когда из-за колонны у входа вышла сама виновница моих метаний.

— Несь, нам надо поговорить, — влажными припухшими глазами жалобно глядя на меня, попросила бывшая подруга.

— Если вы, мисс Ривера, намерены урегулировать дело без суда, нужно было обратиться с этим ко мне раньше, — взяв меня деликатно за локоть, спутник провел в высокие двери.

Сердце сжалось от того, какой несчастной выглядела Стэйра. А когда адвокат озвучит выбранную мной меру наказания… Кажется, я — как это говорил Никита по-русски? — переборщила…

…И в зале суда сразу всё пошло не так. Я продолжала гнуть и выворачивать свои пальцы, кусая губы, пока процесс вел правозащитник, но когда слово дали мне, от обвинительной речи, которую я не то чтобы репетировала, но мысленно некоторые моменты проговаривала, не сталось в памяти ни слова.

— …она всегда помогала в трудные минуты. И деньгами, и когда нужно было переезжать в другую комнату. Я даже жила у нее какое-то время, пока у меня был особенно тяжелый период. Я не понимаю, почему она так поступила… — проглотила ком в горле, ловя изумленный взгляд адвоката, не ожидавшего, что после изложения событий — весьма сбивчивого и поспешного — я примусь оправдывать ту, кого пришла обвинять, заплатив за работу обвинителя немалые деньги — Келли нашла мне дорогого адвоката с большим процентом выигранных дел.

Я села на место, и бесплатный защитник, которого суд предоставил обвиняемой, попросил пригласить в зал свидетеля.

Когда дверь открылась, я обернулась и даже встала, ошеломленная.

О, флаг Америки! Перед глазами полетели черные Боинги, а под ногами заколебалась земля, когда он прошел к трибуне и спокойно, серьезно смотря на меня, заявил:

— Прошу прекратить судебное разбирательство в отношении Стэйры Ривера, потому что все, что она сделала, было сделано по моей весьма настойчивой просьбе…

Я, кажется, начала терять сознание, потому что адвокат вложил мне в руку уже открытую бутылочку холодной воды, и только тогда к голосу проклятого индейца добавились звуки окружающего мира. Джейкоб что-то ответил на вопрос судьи, что-то сказал мой правозащитник — вроде бы, потребовал переноса суда в связи с вновь открывшимися обстоятельствами…

Все это проходило мимо моего сознания. Я не помнила даже, как оказалась в коридоре, что говорил адвокат — спрашивал, готовить ли иск против Джейкоба?

Против Джейкоба…

Конечно, нет! Потому что этот чертов индеец ничего не делает просто так! Уж я-то это точно знала! И раз во всем этом снова замешан он… Разозлилась так, что задрожали коленки, пальцы и губы, в груди разрастался горячий торнадо ярости. Этот невыносимый человек снова чему-то решил меня научить?! Что на этот раз?! От каких комплексов теперь он меня решил избавить?!

— Да что ты творишь?! — наступала я на него, пихая его в широкие твердые плечи ладошками, краем глаз видя Стэйру у стены, бледную и заплаканную.

Она мяла ремешок сумочки и явно не хотела попасть мне под руку, потому что на наглого и жестокого индейца я уже накинулась с кулаками и отборными ругательствами, рискуя быть оштрафованной за неуважение к суду.

Только Джейкоб плевать хотел на мои возмущения! Он крепко спеленал меня с руками в объятиях и заставил, замерев, смотреть прямо в его черные бездонные глаза с какими-то потусторонними вспышками света в них самом на дне. Я болталась в его руках словно обезьяна в кольцах удава!

— Я просил тебя выслушать меня, как бы ни было бесчеловечно и жестоко то, что я собираюсь тебе сказать, — напомнил своим гипнотическим голосом.

Он явно меня гипнотизировал, потому что я как-то сразу успокоилась и кивнула, не в силах говорить. У меня словно язык отнялся! И — о, флаг Америки! — очень для него вовремя, потому что меня просто разрывало на части от ярости… где-то глубоко… и всё слабее и слабее… А потом я вообще послушно взяла его за протянутую мне руку и пошла за ним из здания суда.

Его машина стояла в паре кварталов, и мы шли до нее молча. Потом так же молча доехали до моего браунстоуна. Я отперла дверь, прошла и села на диван с прямой спиной. Гипноз, если он был, уже не действовал, и меня опять мелко потряхивало в предчувствии очередного кошмара. Невольно перебирала в памяти все свои поступки, слова и даже черты характера — с этим самбо никогда не бываешь уверенной в себе! — в ожидании того, что такого ужасного он мне сейчас скажет.

— Всё, что произошло с тобой и Ником, сделал я. И сделал бы еще больше, но уже нет необходимости.

— Ты… покушения на Никиту не было? — блеснула догадка.

Но он покачал головой и сел напротив в кресло, за которым до этого стоял.

— Покушение было, но не я его планировал. Я просто увидел в нем возможность.

Добить нас с Никитой.

— Для чего? — почти прошептала.

— Чтобы научить вас терять. И еще кое-чему.

— И как? — проглотив висевшее на кончике языка язвительное оскорбление, дерзко спросила. — Научил?

Он хмыкнул, но как-то невесело. И мне сразу стало стыдно за свое поведение. Все-таки сначала его нужно выслушать. Я когда-то ему это обещала. И вообще, чего я на него накинулась?..

Что за мысли, черт возьми?!

— Да, Несси, тебе придётся меня выслушать и сделать выводы. Если этого не произойдет, я не подпущу вас с Ником друг к другу на выстрел российской межконтинентальной ракеты. — Джейк закинул ногу на ногу. Его темные глаза проникали насквозь, прокалывая словно иглами. — Ты не можешь этого знать точно, но чувствуешь, что я легко это устрою. Так что просто слушай…

В эти минуты я видела совершенно другого Джейкоба: взрослого, расчетливого, хладнокровного… зверя. Как я не чувствовала раньше его мощной опасной энергетики, обманчиво мягкой, как питон на его теле, чью голову я видела за отворотом чёрной рубашки и под её закатанными рукавами? Тёмно-синие джинсы тесно облегали плотные бёдра и сильные ноги. Черные ухоженные густые волосы лежали на его плечах и спадали на грудь чуть не до самой талии, но провалиться мне сквозь землю, если добавляли хоть каплю женственности этому… неприрученному хищнику. Очерченные скулы подчеркивали вязкий завораживающий взгляд и оттеняли узкую нижнюю часть лица, делая ее похожей на морду змея с его реалистичной татуировки. Если бы сейчас изо рта этого мужчины показался раздвоенный язык, я бы ничуть не удивилась.

— …но сначала прочитай… — откуда-то взялась в его руке «желтая» газетенка, очень популярная в Штатах.

«…Роман Вениаминович Волгин — дед трагически погибшего миллиардера Никиты Соломата… Будучи антропологом, исследовал Южную Америку… и своё состояние он сколотил… самым обыкновенным грабежом. Коллекция редчайших диковинок, собранных Волгиным… оценивалась в несколько сот миллионов долларов… Но была среди них одна, потянувшая кровавый шлейф из экваториальных лесов Амазонии в северную Россию…

Око ягуара…

Именно его кража и жестокое убийство шамана Сована Энканти… потрясли учёный мир двадцать восемь лет назад. О преступлении… заявила беременная жена шамана — Вайомия. Она преследовала убийцу мужа с требованием вернуть Око её племени…

“Мальчик из твоего рода примет всю силу Ока. Только мой сын — истинный наследник Глаза Чёрного Ягуара — обуздает её” — предрекла Вайомия учёному.

Бродяга, внештатный корреспондент…»

О, флаг Америки!

— Ты… — начала я и запнулась, не веря смутной догадке.

— Демонтин Уокэнда Энканти. Шаман племени майорунов… И я свёл счёты предков. К нулю.

Мужчина смотрел на меня бесстрастно и неотрывно. Настоящий змей. И сколько бы я ни искала в нём враждебности — её не было. Лишь глобальное нечеловеческое какое-то древнее спокойствие и терпение, будто ему не двадцать семь лет, а все пять тысяч.

— Но почему?.. Как?.. А я… Подожди… А Никита, он…

Тёплая рука Джейкоба… вернее, Демонтина — это от слова «демон»? Ох, что за дурные мысли?! — накрыла мою ладонь:

— Всё. По. Порядку. — Он снова откинулся на спинку кресла, чуть выше поднял подбородок и теперь смотрел на меня из-под чуть опущенных ресниц. — Я читаю вопросы на твоём лице и отвечу на них. Но кое-что из того, что скажу, ты не сможешь рассказать Никите…

Я в этом не сомневалась и даже уточнять, что именно не смогу сказать — нужды не было. Ментальная сила этого человека зиждилась на опыте предков. Индейцы свято хранят свои тайные знания, а майоруны… Дрожь прошла по коже… Насколько мудр и силён этот человек, обладавший древнейшей памятью великих майя и обременённый целью мстить, можно было лишь приблизительно предположить.

Святые мандаринки! Если клитор — то с палец, если влюбиться — то в миллиардера, если перейти дорогу — то высшему шаману! Жизнь не мелочится на сюрпризы для меня!

— После суда моя мать поняла, что бороться с белыми людьми за справедливость нужно их же методами, — начал рассказ Демонтин, — она перебралась жить в Соединённые Штаты, работала чернорабочей в кафе, делала и продавала индейские сувениры, даже предсказаниями не брезговала. Я рос в трущобах, много времени проводил в племени и видел огромную пропасть между людьми. Мать скопила деньги мне на юридический колледж, но я поступил на фармаколога, а в университете выбрал специальность психолога и после его окончания работаю в ФБР профайлером…

Демонтин рассказывал захватывающую историю его жизни. По-настоящему захватывающую. Время текло как-то странно — за окном уже стемнело, а было ощущение, что мы разговариваем всего несколько минут. Кажется, мы оба не пошевелились ни разу за всю ошеломляющую исповедь человека, который разобрал нас с Никитой на ингредиенты и собрал заново — правильно, безжалостно удалив поврежденные.

— …такова психология человека, — повторил уже однажды сказанные им слова, чуть дольше задержав на мне внимательный взгляд. — «Феномен стресса» запускается гипоталамусом, в кровь выбрасывается много гормонов, подавляющих воспалительные и прочие негативные биологические процессы. Это своего рода направленная сублимация эмоций, главенствующих в момент стресс-фактора. Обратный стресс.

— Но это интервью… — у меня даже дыхание перекрыло комком в горле — ведь Ник черт знает что обо мне теперь думает!

— Это была лучшая комбинация, которую я для вас сложил, — впервые за всю беседу Демонтин чуть улыбнулся.

— Клевета и все эти нервы — это идеальная комбинация?!

— Очень жаль, что удалось встроить всего одну такую. Для тебя одну, — выделил психолог, а у меня мороз по коже прошёл — что же он устроил Никите?!

— И что она дала мне?

— Разве не ты должна ответить на этот вопрос? — четкая бровь индейца чуть дрогнула.

Он ждал. Я вдруг почувствовала себя на экзамене: если не вынесу урок из всего сейчас, грядет пересдача. А на что способен сидевший напротив «преподаватель», я даже думать пугалась. Кусала губы, вспоминая все свои эмоции, но мало что приходило в голову. Но кое-что я вынесла для себя совершенно точно:

— Я была слишком болтлива, — муки совести, доведшие меня до суда — это однозначно хорошо усвоенный урок. Но весь вид Стэйры у здания суда и её голос, когда я позвонила и сказала, что она за всё ответит… — Я должна была выслушать ее…

Демонтин загнул один палец.

И внезапно всё сложилось:

— Ты как-то заставил её так разговаривать со мной. Потом заставил ее дать это интервью. Тебе нужно было поссорить нас. Она тогда была единственным человеком, кто мог мне помочь, но ты… — осеклась. Я хотела обвинить индейца в том, что он… — Заставил меня справляться со всем самостоятельно. Вот в чём всё дело…

Демонтин сжал кулак:

— Пять из пяти, Несси.

— А что это дало Никите?

— Это его история, — отказал мне в ответе. — Но так я смог задержать его в Москве, пока он кое-что не понял.

— Что? — спросила, и по коже побежали мурашки от предчувствия самого важного в моей жизни ответа.

— Что он уже не болен. Он вернулся, Несси…

***

США, Майами

В Майами нет времен года.

Я переоделся в легкие джинсы и темно-синюю футболку, вышел из самолёта. К особняку Саммерсов подъехали через сорок минут. Сидел в машине, пока двое агентов ФБР не попали в дом. Спустя пару минут вошёл следом в компании Армата и двух его парней.

— …подозреваетесь в покушении на убийство… — слышал фэбээровца, когда входил в гостиную, держа в руках конверт с готовым анализом ДНК, который Линда получила бы только через три дня.

Вернее, два конверта. В одном мое отцовство не подтверждено, потому что Герман мне не биологический отец. Но моя мать, которая могла бы обеспечить моему ребенку хорошее будущее, отказалась это сделать. Как когда-то отказалась от меня, а потом и от Стаса. Но я — не моя мать. Не испытывал к ней безусловной любви, как в раннем детстве. Это мое чувство досталось моим детям.

Я слишком часто стал говорить «моё». Улыбнулся этой мысли как раз в тот момент, когда пара несостоявшихся киллеров повернулась и посмотрела на меня.

— Ты… — в широко распахнутых бледно-голубых глазах женщины застыл немой ужас, на фоне которого, как по льду, проскользило очень много разных мыслей. Горькая улыбка заиграла на её губах: — Ненавижу тебя, ублюдок… — покачала головой обречённо.

— Брось, Линда, — поморщился… и положил на лакированный обеденный стол два конверта. — Ты можешь вскрыть только один. От того, что там будет, зависит то, что я тебе предложу.

Я не собирался играть с ней в кошки-мышки, но идея появилась и оформилась мгновенно. Может быть, мне просто захотелось испытать судьбу еще раз? Насколько уверенно она повернулась ко мне лицом после многолетней, как бы сказал мой русский друг Максим — жопы?

Линда увидела фирменный логотип клиники, которую выбирала сама, и скривила губы:

— Грязная игра. — Я вздернул брови — кто бы говорил! — В одном результат положительный, а в другом отрицательный?

— И оба совершенно правдивы, — кивнул. — Но мнения на твой счет разошлись, потому я предоставляю тебе сыграть в русскую рулетку. Тяни свой шанс, Линда.

— Какие варианты? — начала торговаться.

Я посмотрел на свои наручные часы, и взгляд женщины заметался от одного конверта к другому. Взяла она правый. Люди чаще всего неосознанно выбирают сторону ведущей руки. Линда — правша. А я немножко мухлевал. Все же знание психологии — мощное орудие создания нужных ситуаций.

Женщина открыла конверт. Момент, пока она вытаскивала его содержимое, немного затянулся, я даже подумал, что Линда изменит решение и возьмет левый. Что в них, судя по воцарившейся тишине, интересовало даже агентов ФБР. Они в любом случае арестуют обоих — в процессуальные моменты я вмешиваться не собирался.

Наконец, белый лист увидел свет, развернулся в руке Линды, она забегала по строчкам глазами:

— Это… не твой ребенок?! Да этого не может быть! — она обернулась и беспомощно, со страхом, посмотрела на Дарнелла Форстера Саммерса.

— С-сука! — он побагровел от ярости, на висках вздулись вены. — Это она предложила убить Соломата и получить наследство его ублюдка! Она организатор! Я только давал деньги…

Он осекся, вспомнил озвученное ему правило Миранды: «Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде…»

Линда схватила второй конверт, быстро оторвала край и развернула лист:

— Это твой ребенок! — зло выплюнула и швырнула в меня результатом анализа.

Я поднял его с пола и вручил фэбээровцу, который повел арестованную на выход. Когда обоих преступников посадили в машину, один из агентов задержался у открытой дверцы и спросил:

— Сэр, а какие были варианты-то?

Я улыбнулся:

— Без вариантов.

Глава 19. Ничьи люди

— Кто эти люди?

— Это два высокомерных ублюдка, которые спасли тебе жизнь[35]

США, Нью-Йорк

Есть такая категория людей — ничьи. Смотришь на такого человека и не можешь представить, кто мог бы быть рядом с ними постоянно. Ничьи всегда сами по себе, они не заводят отношений. У них много времени, чтобы заниматься тем, чем хотят они, и совсем нет на глупости в виде исполнения чужих желаний или стремления соответствовать не самому себе. Ничьи — самовлюбленные эгоисты, они горделивы, непредсказуемы и часто эгоцентричны. От них веет холодом и равнодушием, но именно они невероятно притягательны и обладают той силой, аура которой забивает чакры окружающих. Их невозможно раскусить и почувствовать, заставить и подавить. Ничьи — наблюдатели. И это лучшее, что они могут сделать — не вмешиваться в жизнь других. Потому что их вмешательство всегда приносит хаос.

Я весь полёт из Майами в Нью-Йорк думал о своем друге Джейкобе, о том, что о нем говорил Макс.

Он мастер психологической импровизации, корректирующего перформанса…

…автор метода репертуарной матричной реконструкции — «personal constructs», при котором объекту составляется индивидуальный конструкт для коррекции отклонений в личностной сфере и сфере межличностных отношений… при котором психолог практически демиург для объекта.

Метод назвали жестоким, античеловечным, выходящим за грани профессиональных принципов врача-психолога, но в исключительных ситуациях… единственно действенным…

Теперь я понимал, что за пазлы имел в виду русский гений.

— Я в такую погоду люблю Булгакова перечитывать или пазлы собирать.

— Пазлы?!

— Кусочки одной картинки.

— Я знаю, что такое пазлы, — усмехнулся.

— Ты уверен? — загадочно иронизировал психолог.

Я в тот момент не догадывался, в чем подвох. Не смог бы при всем желании — было слишком мало исходных данных и не то состояние. Теперь же понимал не только, что за пазл собирал русский гений, но и еще кое-что.

— Макс, почему Булгаков? — спросил без предисловий, едва он ответил на мой звонок.

— Зачем же гнаться по следам того, что уже окончено? — задал он мне вопрос словами Воланда. — Подбираешь ключи?

— Да, но их больше, чем замков. Где искать?

— Так спроси Бродягу, — хмыкнул и завершил вызов.

Бродяга и Воланд. Из уст бродячего философа прозвучал диагноз всей моей теперь уже прошлой жизни: «Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти». Откуда Максу знать, что этот роман — мой любимый? И откуда внештатному корреспонденту желтой газетенки…

Внештатному…

Я загрузил свой «Getac» и открыл вкладку этого издания. Пары минут пристального изучения хватило, чтобы понять — это просто блогосфера, но стилизованная под периодическое издание и раз в неделю выпускающая тираж, в который включают наиболее обсуждаемые и читаемые статьи внештатных корреспондентов — обычных блогеров. Кто угодно мог размещать статьи на портале под любым именем.

Но тот назвался Бродягой.

Я откинулся на спинку кресла и отвлекся на вид Нью-Йорка под крылом самолета — трусливая попытка избежать догадки, чтобы не потерять друга. У меня больше не осталось ключей, не осталось неоткрытых замков. Лишь стиснутые кулаки, крошка зубной эмали на губах и ярое желание пристрелить одного сукиного сына. Я смотрел, как самолет ложится на аэродромный круг[36] и думал только об одном — как заставить змея говорить? Он — ничей. Если не посчитает зачем-то ему нужным — просто исчезнет в своих джунглях, работа в моем научном центре не предполагает его нахождения там — современные транспортные потоки доставят образцы флоры без его участия, а для отчетов есть Интернет.

Он должен быть в своей стихии, чтобы его язык развязался.

Вздохнул. Мне очень не хотелось терять еще больше времени, я собирался отдать око ягуара самбо, чтобы он вернул артефакт племени. Но, похоже, я все еще подчиняюсь его правилам.

Потянулся за сотовым снова. Нажал кнопку быстрого дозвона и без предисловий, скорее, почувствовав, чем услышав, что вызов принят, спросил серьезно и устало:

— Зачем ты это сделал?

— Что именно из того, что я сделал — зачем?

С чего я решил, что смогу получить ответы вот так просто — задав их источнику проблем… и их решений. И я мог бы задать сто вопросов в лоб, но не теперь — своим ответом он дал понять, что не все, что он сделал, мне известно. И я оказался к этому не готов. Только что был уверен, что сложил пазл, но забыл, что это чертов сукин сын — Джейкоб Карриган, матерый психолог, изучивший меня вдоль и поперек, всегда на три шага впереди.

— Зачем ты привез мне голову ягуара? — пришлось юлить.

Я уже понял, что она — триггер. Сны о черном ягуаре вернулись, когда этот чертов индеец вручил мне тотем. Стоило поговорить с самбо или посмотреть на одноглазую голову, как меня накрывало.

И в тот раз, когда я изнасиловал Варю, тоже. Я был невменяем, потому что…

…потому что никто не владеет гипнозом так, как чертов самбо. Он мог бы быть идеальным убийцей, откладывая преступления «на таймер» и исполняя их чужими руками в то время, когда сам был бы далеко и ничем с жертвой не связан.

Вскочил с кресла, хотя именно сейчас нужно было сидеть пристегнутым, но шасси плавно и мягко коснулись посадочной полосы.

— С возвращением, Ник, — услышал я в трубке ровно в тот момент, когда Шантель вошла, чтобы сообщить, что трап опущен.

Но ни черта не с возвращением в Нью-Йорк поздравлял меня чертов сукин сын. И ни черта он не поздравлял.

Он просто поставил точку. Вернул меня к нормальной жизни. Точнее — он мне ее подарил. И для себя поставил точку. Галочку. Крестик. Я — отработанный материал.

И это никак не вязалось с пророчеством из того же видения и статьи… Бродяги.

— Хочу сказать тебе спасибо лично… Бродяга. И вернуть око законному владельцу. Составишь компанию?

— Разумеется, Ник. Я скину адрес.

Он завершил звонок с улыбкой в голосе. Только мне нечему было улыбнуться.

Я хотел застрелить сукиного сына, но не желал его потерять. А он ускользал, как время, как вода сквозь пальцы, как змей из старой шкуры. Грудь стискивало от гнева и тоски, сердце разрывало от предчувствия ошеломительных открытий и личной катастрофы, меня словно сковывало всего, движения ломались, будто я был нарисованным «палка, палка, огуречик».

Вышел на трап, задрал голову к небу цвета голубиного крыла. Втянул шумно носом холодный осенний воздух.

Бродяга, значит…

***

Утро окутало морозным туманом. Я проснулся от того, что замерз — оставил с вечера открытую створку панорамы в спальне. Закрыл ее, согрелся под горячим душем, влез в пижаму, сварил кофе, не желая беспокоить в такую рань Экена, бросил в чашку ломтик лимона и ложку мёда, добавил коньяка, набросал у окна подушек и сел разглядывать заснеженный город, как это любила делать Несси.

Это были минуты её личного времени, которым она наслаждалась, ритуал, который был важен для неё, но непонятен мне.

А вот сегодня я понял. Вернее, вспомнил.

Есть очень хороший обычай. Многими забытый, древний — обычай начинать день с созерцания красоты. Найти, ощутить красоту вокруг себя, в себе. Созерцать красоту дыхания, звуков вокруг. Ощутить красоту начала дня и созерцать красоту в мыслях, в людях вокруг себя. Красоту жизни…

Это очень хороший обычай. Индейский. Мне рассказывал о нем Джейкоб.

И Несси созерцала и наполняла девственную пустоту нового дня чувствами ко мне, послевкусием от утреннего секса, терпким теплом травяного чая, ароматом созданного ею мыла… наверное, чем-то еще, очень личным и важным: мыслями, планами на день и, может быть, чем-то, что я значил для нее…

И я теперь начинал день так же. Сохранил в себе изморозь, разбудившую меня, и уютное тепло пижамы — то ощущение, словно из детства. А еще вкус и аромат бодрящего кофе. И вот это новое понимание моей Несси.

Я каждый поздний вечер приходил к ней в квартал Гринвич-Виллидж, приваливался плечом к старому клену и под покровом темноты смотрел на окна её браунстоуна. На одно — на втором этаже, на котором сидела моя любимая девочка и кусала карандаш или ручку и что-то сосредоточенно читала, или писала, или просто запрокидывала голову и закрывала глаза. Я не знал, что она делает, но всей душой, всем собой обнимал ее и едва сдерживался от того, чтобы постучаться в дверь и, когда появится на пороге, заполучить ее в свои руки.

Я так по ней скучал…

Так любил ее и ждал встречи…

Близился день триумфа Теренса. Когда он невзначай обронил фразу о том, что меня ждет сюрприз, я сразу понял, что на показе будет моя маленькая королева. Только не был уверен, что сам стану для нее сюрпризом.

Пресса быстро и громко раструбила о моем чудесном воскрешении и связи этого события с арестом известного предпринимателя Форстера Саммерса и его соучастницы и супруги Линды. Наверняка Несси уже слышала эти новости и понимает, что раз я здесь, то не могу не прийти и не поддержать друга в столь важный для него день.

Но тогда Несси слышала и о том, что Линда до родов находится на моем содержании в клинике Джефферсона — я не мог допустить, чтобы она плохо питалась, не получала необходимую медицинскую помощь. Или что-то сделала с ребенком. Потом она откажется от моего малыша и отправится за решетку.

Я заберу то, принадлежит мне. Без вариантов.

Несси знает, что это мой ребёнок — об этом сказал отец. Правда, он не понял ее реакции на эту новость, моя девочка, которая не тронула и копейки со счета с пятью миллионами, больше всего беспокоилась о том, что ее принуждали стать распорядителем моего состояния и тем самым подтвердить свою меркантильность. Даже ради своей безопасности она не желала возводить между нами эту стену.

Но я рад избавить ее от этой ноши и ни секунды не задумывался о том, примет ли она моего второго ребёнка. И до слез и трепета в груди хотел зацеловать ее животик, в котором растет чудо, подаренное нам с ней моим верным другом…

Счастливо улыбался от того, что стану папой дважды.

Ведь дети — это не эпилог жизни. Нельзя закончить одну жизнь рождением другой — я теперь знал это точно. Можно только продолжить, сделать полнее. Нам с Несси будет кому передать свой опыт, будет кому жить после нас и воплотить наши мечты.

Я всегда сожалел, что родился рано, что не полечу в космос, не буду осваивать другие планеты, не увижу будущего. А теперь понял, зачем людям нужны дети — чтобы эти мечты воплотились. Мы просто передаем нашим детям эту мечту как эстафету. Неважно, если им не нужен будет наш бизнес — у них свой путь. Только он верный, потому что наши дети — люди будущего. Нашего будущего. Мы все для них сделаем, но они лучше нас будут знать, кем им быть и какими, чтобы воплотить наши мечты после нас или передать их своим детям вместе со своими мечтами.

Ради этого люди рожают детей. Ради этого стоит жить. Вот что значит продлить себя в детях, продолжить свой род. Я только теперь понял, что был неправ, когда боялся.

Я, о них мечтая, их не хотел, но у меня их будет двое.

Никто никогда не получит испытаний больше, чем сможет выдержать. Я ведь только недавно понял, что жив. Что наша с Несси история не закончится на том, что у нас появятся дети.

Наша история с них только начнется…

Я сам словно только что родился.

И проходил всю круговерть первых дней жизни новорожденного. Только вместо анализов у меня брали показания, вместо обхода педиатра я завис на сутки в своем боксе в клинике Рассела для полного обследования, вместо посещений любящих родственников мне предстояла встреча с матерью, вместо дороги из роддома домой — путешествие в Амазонию, а до этого пресс-конференция о покушении на меня, аудит в исследовательском центре и нужно было, наконец, встретиться с Варей.

Отец спокойно принял мою «работу над ошибками» и полностью взял на себя попечительство над ней: упаковал для университета, нанял преподавателей, чтобы она могла написать конкурентное эссе и сдать академические тесты.

Мы с Варей созванивались каждый день и разговаривали чуть ли не по часу. Она делилась впечатлениями, иногда доводя меня до колик от хохота, когда в лицах живописала студенческие будни. Мне нравилось, как она относилась к трудностям — ей приходилось оттачивать английский, нагонять пропущенное, а еще она подружилась с соседкой по комнате и вступила в какое-то братство. Жизнь девушки била ключом.

И это тоже мне нравилось. Варя отвлеклась от своего навязчивого состояния, культа идеального тела. И я снова и снова убеждался, что выдернуть ее из той среды в новую, наполненную неожиданными событиями, было правильным решением.

Мы с ней оба шли на поправку. Потому что я, точно так же завертевшись, думать забыл о выматывающей похоти, привыкал к своей нормальности, хотя все еще поднималось настроение, стоило вспомнить о том, что многолетний ужас остался позади. Я иногда был возбужден, и от мыслей о Несси возникала эрекция, но я больше не мучился от этого желания и… перестал его бояться.

Теперь я копил это щекотное и трепетное ощущение для встречи с моей любимой девочкой.

Улыбнулся этой мысли, допил неожиданно вкусный напиток и снова открыл узкую створку панорамы. Ветерок скользнул по лицу за шиворот, спустился по позвоночнику и ногам, облетел комнату, согрелся и растаял, оставив свежесть и привкус перемен.

Я сложил в копилку и это предчувствие, закрыл окно и включил ноутбук — мой пресс-секретарь еще вчера прислал опросник и «рыбу» ответов, согласованных с федералами. Через четыре часа мне предстояло дать пресс-конференцию и сразу после в офисе встретиться с матерью. Это два простых вопроса, которые я мог закрыть быстро — ответы одним четко регламентированы, а с женщину, которая меня родила, я собирался поставить перед фактом, что ее в моей жизни нет, как не было много лет.

Потом у меня будет неделя, чтобы вернуть артефакт майорунам.

***

На Тринити плэйс на двести черт знает какой этаж в офис крупнейшей мировой корпорации «Appalachian» снова слетелась стая чаек. Не тех, что, умело подражая крику, призывал самбо, а тех, кому не давало покоя мое наследство.

Женщина, которая родила меня, и ее мужчина, он же водитель и по недоразумению мой биологический отец, разглядывали меня как инопланетянина.

— …претензии на наследство Линды Саммерс автоматически аннулированы в связи с покушением на убийство наследодателя, — закончил я озвучивать новости. — А я собираюсь жить долго и счастливо… — сделал паузу и перевел взгляд на Владимира, — если ни у кого не возникнет желания снова помешать мне…

Именно на этих словах внимание, словно магнитом, притянулось к биологическому папаше. На лице матери я видел хотя бы замешательство от того, что я жив. Она если и была этому рада, то тень разочарования из-за уплывшего наследства искажала эту эмоцию, как телевизионную волну на ламповом телевизоре. Но ее я мог понять, как объяснил отец, она «все пела», а вот «пойди же попляши»[37] — не для нее, и потому ее положение, прямо сказать, было плохим. Я не собирался возвращать ей право пользоваться домом в Барвихе — на него у меня появились свои планы, но вот прямо сейчас уже решил, что все-таки не могу оставить ту, что дала мне жизнь, на улице.

Но полное безразличие ко мне био-отца цвело яркими красками, и не только сейчас. Он все время знал, что я его сын, но ни разу не проявил ко мне ни капли внимания. Не обратил на меня даже простого заинтересованного взгляда. Ни разу. Даже когда знал, что я болен.

Не на его голос я возвращался из белого киселя комы. Не за его черты лица цеплялся, чтобы не утонуть в нем окончательно.

Он — никто. Пустое место. Донор, каким я стал для Линды. Он даже находиться здесь и тем самым оскорблять моего настоящего отца не имел права. Он мне до тошноты неприятен.

В памяти словно плотину прорвало — я вспомнил все слова бабушки о нем, хитрый взгляд деда Романа, и даже как они тихо обсуждали то же самое, о чем, глядя на этого здорового мужика, думал я. Он даже не альфонс, а рыба-прилипала. И одно его присутствие полностью перечеркивал желание чем-либо помочь матери. Но я чувствовал потребность сделать это.

— В общем, так… — поставил я ладони на стол и опустил голову, собираясь с мыслями. А потом обратился к Армату: — Выведите этого человека за пределы офисов моей компании и проследите, чтобы больше он сюда войти не мог…

— Я протестую! — возмутился он, впервые подав голос за все время, что находился тут. — Я имею право…

— Выйти отсюда вон, — повысив голос, закончил я за него. — Других прав на территории частной собственности в Соединенных Штатах у вас нет. Армат, будь любезен, просвети по пути этого человека, что ему грозит в случае нарушения моего запрета. А мы пока обсудим кое-что с вами, Властелина Романовна…

Я опустился в кресло и откинулся на спинку, откровенно разглядывая женщину и ища в себе сыновьи чувства. Увы. Не находил.

— Никита, я… — заволновалась она, бегая взглядом от стеклянной двери конференц-зала ко мне и обратно, — я так рада, что ты жив….

Я хмыкнул:

— Но лучше бы нет, да… мама?

Мне оказалось трудно вымолвить это слово. Я отвык от него. Отвык от нее самой. Как бы ни хотел вспомнить что-то приятное, перед внутренним взором стояли картины, как она трахается с тем, кого сопровождали на выход, и как она изо дня в день раздраженно кричала на меня:

«Отвали! Не видишь, я только домой зашла!»

«Ну что тебе опять от меня надо?!»

«Мне это неинтересно».

«Ты что, тупой?! Сколько раз тебе повторять…»

«Слушай, не видишь, у меня гости! Иди в свою комнату, посиди тихо, будь примерным мальчиком…»

«Ну ты и дебил! Чему тебя только в школе учат?!»

«Ешь, что дают! Тут тебе не ресторан! Вырастешь, заработаешь — и жри, что захочешь!»

— Ну что ты такое говоришь?! — гротескно заломила руки.

— Властелина! — рыкнул на нее отец. — Прекрати этот цирк! Смотреть противно!

Она что-то, может, и хотела ответить, но я вмешался:

— Герман предлагал тебе миллион за быстрый развод, но ты документы не подписала. Мало того что подлогом документов ты нарушила российские законы и обозначила свое отношение к своему, — кивнул на дверь, — мужчине, ты таким образом поставила и Германа с Наоми в глупое и невыгодное положение. И речь идет даже не об их отношениях, хотя у нас в США к правам личности относятся очень серьезно. Ты серьезно скомпрометировала конгрессмена. Кроме того, я думаю, что ты прогнозировала возможность подобного хода событий. Ты знала, что я болен, что твой отец — Роман Волгин — все оставил мне, что опекун — Герман. Тебя не было рядом, когда я лежал в коме, а потом мне делали операцию… — я обвинял, а она кусала губы и ломала пальцы — потому что все так и было, мне словно кто-то свыше раскрыл все карты, и я говорил как по писанному, — …потому что ждала, пока я тихо сдохну. С моей проблемой я мог сойти с ума или просто загнуться, тогда меня можно было признать недееспособным или похоронить, а ты бы открыла свои махинации, оставшись женой Германа, и претендовала бы на наследство, что ты и сделала. Ты бы доказала тестом ДНК, что Герман мне не отец, и вы бы с Владимиром присвоили мой бизнес и собственность. Я ничего не упустил… мама?

— Ты очень проницательный, Никита. Кто бы мог подумать… — осеклась.

— Что я не стану овощем или маньяком, ты это хотела сказать? — уточнил насмешливо. — За это я благодарен Герману и многим другим, но ни разу тебе.

Отец, сложив на груди руки, усмехнулся:

— Даже я об этом не подумал, Властелина. Ты, выходит, сына отталкивала, как о его болезни узнала, чтобы хоронить его легко было? — прищурился и подался он вперед всем телом, сидя напротив женщины за столом переговоров. — Так что же теперь делать-то с тобой?

— Я думаю, отец, ей придётся дать тебе развод немедленно, а после юристы не выпустят ее отсюда, пока не оформят для истории это чистосердечное признание, — надавил голосом, — и не озвучат мое предложение. Единственное и неоспоримое.

С этими словами я встал и вышел из конференц-зала.

Шел по коридору в свой кабинет и улыбался — это моя девочка невольно подкинула мне идею. Я встретился с адвокатом, который занимался делом Стэйры — Армату не составило труда его найти, — и меня немало позабавило, как решила проучить подругу моя любимая: год в католическом монастыре, дабы дурь из головы праведным трудом и заботами о детях-сиротах выветрить. Помню, как хохотал, услышав это. И для своей матери придумал похожее: ей придется пять лет прожить на деньги, которые она заработает сама, и только после этого она получит достойное пожизненное содержание и кругленькую сумму в долларах единовременно.

Глава 20. Новый уровень дружбы

Игрушки всё те же, только масштабы больше…

— То есть как приезжаете?! — вскинулась я с дивана, услышав от отца странную и неожиданную новость. — Как в Нью-Йорк?! То есть я рада, но… ничего не понимаю… — снова села на краешек дивана, совершенно растерянная.

— Ну, дочка, не могу же я отказать твоему миллиардеру?! — смеялся отец. — Мировой парень оказался! Ты знаешь, Неська, а я теперь понимаю, почему ты влюбилась в него! Ну и наделал он тут шороху! Ах-ха-ха-а-а!.. — засмеялся, хлопнув себя по колену.

Ему было весело, по-хорошему, по-человечески, как бывает, когда случается что-то очень хорошее, когда счастлив. Я позвонила родителям сообщить новость — Никита жив, он вернулся. Только вот…

«Никита больше не болен» — это другой Никита. Нужна ли я ему теперь — таблетка от похоти?

Горечь от этих мыслей сильно разбавлялась радостью за него и страхом от осознания, что я никогда не думала о том, какими могли бы быть наши отношения с ним здоровым, но я изучила все, чтобы понять, как быть с ним одержимым.

И теперь все это не нужно.

Смесь странной обиды и странного опустошения оказались хуже, чем даже ревность. Ее мотивы я хотя бы могла понять, а вот это обнуление, будто едва наполненный жизненно-необходимым и полезным сосуд вдруг опустошили, и это ощущение, что потери не жаль — она к лучшему. Но понимания, чем теперь наполнить эту пустоту — его просто не было.

Я сама не своя позвонила маме, чтобы спросить совета. Мне снова нужно было время прийти в себя, разобраться, что же делать теперь.

С Никитой, который не болен.

А тут…

— Пап, пап, подожди… — у меня в голове не укладывалось. — Что у вас там происходит?! — с отцом не получалось поговорить, он был на пике эмоций, да и мама, судя по веселому голосу и беззаботному щебетанию с кем-то рядом, не сильно отстала. — Позови мне Майкла! — выпалила я, забыв, что могу просто перезвонить брату на сотовый.

Вскочила, метнулась от дивана к окну, отдернула штору, и показалось, кто-то стоит напротив под деревом — задернула назад, не знала куда шагнуть, снова села на диван. Встала. Села. Искусала губы и сломала ноготь. Включила телевизор… Зачем?

— Привет, Несь…

— Ты же мог мне позвонить! Что у вас там?! — встала.

— Черт, сестрен, я не могу тебе сказать. Он просил…

— А-а-а! — закричала я, перебивая то, что слышать было дико. — Как это ты не можешь мне сказать?! — я кричала, потому что…

Ну потому что это черт знает что такое! Больше всего было обидно, что Никита появился там, но не позвонил мне…

Обессиленно рухнула на диван с отчаянным воем — я же сменила сим-карту, откуда ему знать мой новый номер?! Но все равно — что за самоуправство?! И что это такое вообще — «он просил»?! А в чем «не мог отказать» папа?

И номер он мог спросить у моих родителей!

— Несь… — пытался что-то сказать брат.

Но я уперла кулак в бок и потребовала:

— Немедленно дай ему трубку!

Едва не топала ногами, в груди клубились всхлипы, а глаза жгло и щипало от подступавших слез. Зарычала в праведном гневе и тут же закусила истерзанную губу — голова закружилась от избытка эмоций, сердце билось часто-часто, и потому дышала я рвано и судорожно.

Я поняла, что не могу. Не готова. Не сейчас.

Никита больше не болен. Он вернулся…

Чертов шаман поселил в моей душе раздрай! Ведь мы могли с Никитой просто встретиться, просто поговорить, просто… продолжить с того момента, где разошлись наши взлетные полосы. Но Демонтин устроил все так, что теперь после всего первая встреча с Никитой — это новое знакомство. Я этого боялась. Боялась до слез, что теперь разумом, свободным от похоти, он совершенно иначе будет смотреть на меня, думать будет по-другому обо мне — девушке, которая отдалась ему в туалете в кафе через пять минут знакомства.

Еще сильнее я боялась себя, реакции на его голос. И хотела услышать его до истерики.

— Несь, он улетел еще днем, — ответил брат.

И это оказалось спасением. Вот только обида не отпускала, дралась с теплой радостью, что Никита все-таки появился… Но почему у моих родителей?!

— …Он звонил пару раз, спрашивал, нужна ли нам с отцом помощь, приглашал в его клинику пройти обследование… — вспомнила слова мамы.

Это был визит вежливости? Никита ведь всегда доводит дела до конца. Но он и не делает ничего просто так.

— А зачем он приезжал? — спросила ослабшим голосом, тыльной стороной ладошки вытирая пот со лба.

Так взволновалась, что и не заметила, как поднялась температура тела — я горела вся. Снова метнулась к окну и приоткрыла створку, жадно всхлипнув-вдохнув холодный воздух.

— Он выкупил у города бывший алюминиевый завод с электроподстанцией под лечебный комплекс и взял в аренду всю территорию до озера, — сообщил Майкл. — Сестрен, он такую пресс-конференцию тут дал, прямо на площади народ собрали, сюда сам конгрессмен прилетел…

И я услышала голос Германа — он что-то ответил моему отцу, рассказывавшему обо мне маленькой, а потом раздался взрыв смеха и снова голос конгрессмена, говорившего о Никите. Надо же, семейные посиделки!

У меня сердце спросто обезумело.

— …Несь! — повысил голос брат, а потом сразу стало тише, я услышала щелчок двери. — В общем, все хорошо! Мы прилетим через четыре дня…

Я только всхлипнула от того, что брат завершал разговор — меня как будто выкинули на обочину и продолжили дружной компанией что-то делать без меня, что-то, где — я это остро чувствовала — мне самое место. Губы дрожали, по катились слезы.

— …Ты плачешь? Сестрен, не надо, пожалуйста! — взмолился.

Майкл никогда не любил моих слез. Он сразу злился, потому что был бессилен сделать что-то — просто не умел. Ему всего шестнадцать.

— Майкл, — провыла я, совершенно не умея утихомирить раздрай в душе, — пожалуйста, не оставляй меня одну… Прилетай… сейчас… пожалуйста-а-а…

Я расплакалась так сильно, что его слов не слышала, всхлипывала и подвывала. Только слушала, сжимая сотовый судорожно, чтобы он не положил трубку, чтобы эта странная ниточка от того места, где Никита хоть как-то соприкоснулся со мной, не порвалась. Это было страшнее всего. Это как потерять его снова. Я просто не могла.

— Несси… — полный сострадания и тепла низкий голос конгрессмена почти оглушил…

***

— Был уверен, что застану тебя дома, — неожиданно прозвучал за спиной негромко голос Рассела.

Он споткнулся о тишину.

Я даже не повернулся, но губы сами растянулись в радушной улыбке. Поднял ладонь, друг пожал ее и тут же появился в поле зрения. Присел на соседнее кресло вполоборота ко мне, вздохнул и наверняка нашёл ту самую точку, в которую смотрел я.

Он всегда находил ее безошибочно.

Говорить не хотелось. Сидели в темноте перед панорамным окном с видом на Ист-Ривер, рассматривали огни скайлайна, иссиня-чёрное небо, на котором уже сверкали одиночные звезды.

Я уже два часа так сидел. Солнце проводил за горизонт… пока только взглядом.

— Как ты себя чувствуешь? — прозвучал тот самый вопрос.

До него никто мне его не задал. Оставили это право ему.

— Чувствую… — ответил так же тихо, и он всё понял.

Я слушал то, что мечтал услышать много лет — тишину. Тишину внутри себя. В мыслях. В душе. В теле. Просто слушал и не мог до конца поверить, что это все-таки произошло. Я испытывал тишину в желаниях. Сделал паузу в бесконечной гонке за сексом.

Кто не знает, как изводит не проходящее возбуждение, никогда не поймёт, как это здорово — не хотеть.

Рассел щёлкнул зажигалкой, поджёг сигарету и с наслаждением втянул дым, откинул голову на спинку длинного кресла, закинул на него ноги. Новая привычка старого друга, но это его личное. Он пришёл говорить не об этом. Он пришел ответить на мои вопросы.

— Карту принес?

Рассел вместо ответа протянул руку к столику, стоявшему слегка за креслами, и подвинул ко мне черную кожаную папку. Я обернулся — там же оказался и пэкс[38] из холодильника, а я и не заметил, когда Маури принёс пиво. Взял две бутылочки, уместившиеся в ладони почти целиком, сорвал крышки и протянул другу.

— Что там? — чуть кивнул на папку.

— Посмотришь, — ответил и замолчал на три больших глотка. — Я не чувствую себя виноватым, — сообщил, не дождавшись вопросов.

А я не собирался их ему задавать и виноватым его не считал. У меня было время собрать пазл, и каждый его кусочек встал на место. Поступки принесли плоды, а слова… Слова — мусор. Тейлор из Космического Центра NASA правильно сказал: язык — проклятие человеческое. Думаем — одно, а говорим — другое. Ложь во благо и во спасение, ложь из милосердия, из жалости, из любви, от мести — люди постоянно лгут себе и другим. Я не собирался сорить словами, знал, что последние ответы, которые мне нужны, Джейкоб даст тоже не пустыми звуками. Я это чувствовал. Какое-то слегка тревожное предчувствие щекотало нервы, дергало, как я дергал пальцами струны гитары, не пытаясь извлечь музыку.

— А ты и не должен, — ответил Рассу. — И если пришёл, чтобы я дал тебе в морду…

Он повернулся ко мне с лукавой усмешкой на губах, и я понял, что это был контрольный визит. Рядом со мной сидел все тот же врач, друг… брат и тот, кто запросто встревал со мной во все кинки-пати и секс-рейвы. Но этот Рассел тоже изменился, он услышал мою тишину, и обрел свою. Он возмужал, заматерел. Глядя на него, я понял, как изменился сам. Как незаметно пролетели годы.

Да, между нами больше не может быть выяснений кто прав с помощью дружеской потасовки. И женщин мы больше делить на двоих не станем. Все это прошло. Исчезло вместе с моей похотью. Но как она еще какое-то время тревожила меня фантомом, так и фантом того, что исчерпало себя, нужно было отпустить. И лукавая усмешка Расса говорила, что он уже, и ждет этого от меня.

Ничего не изменилось только в одном: Рассел — все тот же мой самый лучший друг. А еще — новый партнер по бизнесу и главный конкурент. И, черт возьми, мне это нравилось! Это новый уровень дружбы — выиграть в гонке добра под флагом «Бери выше!».

Я почувствовал, как загорелся этим, увидел такой же азарт в глазах напротив и покачал указательным пальцем:

— Э-э не-ет, даже не думай! — выпрямился в кресле.

— Да, да, да, Ник, наша планетка слишком тесная для нас двоих, — широкая предвкушающая улыбка не сходила с его лица.

И когда он только успел вжиться в образ бизнесмена?! Как я не разглядел аллигатора у себя под боком?!

— Ваша карта мира, господа завоеватели, — услышали мы и дружно обернулись на голос Маури. — Аня…

Панорамное окно перед нами вспыхнуло меридианами и параллелями, расцвело материками, располосовалось границами стран.

— …Ваши ножницы, сэр Никита, сэр Рассел, — чопорно протянул на круглом блюде на белой салфетке разноцветные маркеры. Мы с другом схватили по одному и развернулись к карте, услышав за спиной снисходительно-благодушное: — Мальчишки!..

— Игрушки всё те же, только масштабы больше, — поддакнул с улыбкой в голосе Экен.

***

— Изумительно! — воскликнул Теренс, проводя очередным блоттером перед своим носом. — Ммм… довольно необычное звучание… напоминает запах теплой древесной коры… Сухой, терпкий, глубокий и уютный… с мускусным запахом белой амбры и дымными нотами ветивера и уда…

У меня лицо вытянулось от удивления. Я повернулась к стилисту и… треснула ему по лбу ладошкой:

— Ты!.. Какого черта?! — негодовала искренне под его смех — этот несносный весельчак просто читал через мое плечо описание запаха в моем рабочем блокноте! — Я же просила твои впечатления! Это важно!

— Несь, но они абсолютно совпадают с тем, что ты описала! Совершенно однозначный аромат деревенской избы у пруда в жаркий летний день! Я даже лягушек, квакающих в камышах, услышал! — Теренс отступал, защищая голову руками от моих попыток ударить его посильнее, и хохотал, заражая смехом и меня.

Этот невозможный парень постучался ко мне вчера вечером, когда я уже была вымотана истерикой до изнеможения. И он был единственным, кто вписался в мое настроение и правильно понял, почему меня так накрыло.

— Он правильно делает, что не приходит к тебе сейчас, Несь. Его тоже накрывает от всего, что на него свалилось. Это очень много для одного человека, даже такого буйвола, как Ник. Это не шутка — прожить жизнь, какую он прожил, сжечь мосты и заново родиться… Или ты начиталась женской чепухи и думаешь, что если любит, то с трапа самолета должен был принестись, схапать в объятия и сказать «я вернулся»? Ты же понимаешь, что в жизни все не так плоско и пошло? Ты и сама не готова его увидеть, я прав? Дай ему время на тишину…

…о которой Никита так мечтал. Да, Теренс снова был прав.

И мне тоже нужно было время на тишину. Я все это время знала, что Никита жив, но это знание существовало будто само по себе, без привязки к реальности. А теперь Никита появился на близкой орбите, и меня просто трясло от понимания, что он совсем недалеко, может быть, даже ближе, чем я думаю.

И дело ведь не в расстоянии. Я и сама могла бы прийти к нему в пентхаус. Хотя бы к его башне Sherry-Royal на Пятой авеню, чтобы просто посмотреть на него издали.

Наверное, это хорошая идея. Может быть, так мне будет проще потом встретиться с ним… однажды… Потому что сейчас я начинала рыдать, даже просто вспомнив его имя. Хотя что я несу? Я без конца только о Никите и думала. Люблю его отчаянно. А слезы — это смола внутреннего напряжения и гормоны. Забеременев, я стала плаксой.

— А если серьезно, — попытался сосредоточиться на разговоре Теренс, но при слове «серьезно» обхватил живот рукой и ладонью закрыл лицо, снова засмеявшись, — А-а-а-ах-х, — шумно вдохнул. — Несь, прости… — и снова захохотал, теперь уже до слез. Ну вот что на него нашло?! — Это нервы, — шумно вдохнув и выдохнув, ответил на мой невысказанный вопрос парень. — Предстоящий показ — это просто… К черту о нем. Il est temps pour nous de choisir une robe pour vous. Vous devez regarder de votre mieux à mon émission. (франц.: Нам пора выбрать для тебя платье. Ты должна выглядеть лучше всех на моем показе.)

— Je n'ai rien trouvé de convenable dans les catalogues. Je veux quelque chose de spécial… russe… (Я не нашла ничего подходящего в каталогах. Мне хочется чего-то особенного… русского), — ответила и невольно бросила взгляд на один из вариантов купажа нового аромата.

Теренс называл Никиту буйволом, а я запомнила его медведем. И еще я запомнила, как он был умиротворен и счастлив, когда выпил на завтрак кедровое молоко.

Дымный, но прохладный, как чистый лесной воздух; терпкий, но равновесно-огненный; древесный и чуть солоновато-молочный — таким мне виделся совершенный для него аромат. Дикий, но уютный, вспыльчивый, импульсивный и стремительный, но добрый и великодушный — таким я увидела этого русского мужчину и таким его любила.

— Non, non, non, Nessie, ce n'est pas ça. Cela ne devrait pas être une robe, mais… un souvenir… un rituel… (Нет, нет, нет, Несси, это не то. Это должно быть не платье, а… воспоминание… ритуал…), — нахмурился Теренс, но вдруг спохватился: — J'aime ton français. vous faites des progrès (Мне нравится твой французский. Ты делаешь успехи).

— У меня хороший учитель, — ответила на призвание моих достижений комплиментом ему — терпения Теренса не занимать, а способность объяснять просто и доходчиво сильно облегчали изучение языка. Я даже записи в блокноте старалась вести сразу на двух.

— Но аромат слишком однозначен, Несс. Ты его утрировала.

Я вздохнула — и снова этот человек-ураган прав.

Микро-колбочка отправилась в корзинку неудач, звякнув о другие такие же. Просто разочарование какое-то! Мне нужна была тишина, синяя книга и еще тысяча лет.

***

— …Да, в «Le Bernardin», — подтвердил Коннор с улыбкой в ответ на мой удивленный возглас. — Я закажу для тебя такси…

Я даже не сразу смогла что-то ответить, лихорадочно перебирая в уме свой новый гардероб. Но ведь что-то подходящее для столь роскошного ресторана у меня должно быть! Я помнила, что примеряла в бутиках несколько костюмов и платьев.

— …Ты любишь средиземноморскую кухню? — не давал шанса отвертеться от давно обещанной встречи парень.

— Эмм… а может, ты заедешь ко мне, и я просто повяжу тебе галстук?

Мне было чем заняться дома. Проводив Теренса, я уютно устроилась с горячим шоколадом на окне в спальне и уже уткнулась в книгу Никиты, чтобы уловить ту мелькнувшую при первом знакомстве с исследованиями мысль, спонтанное развитие которой унесло меня не в ту сторону. Я точно что-то нащупала, а когда взглянула пристально — идея ускользнула, и я безуспешно пыталась притянуть что-то за уши даже сама не знала к чему. В итоге, как правильно заметил Теренс, утрировала аромат, потеряла что-то важное, какой-то ингредиент.

И вот на тебе — Коннор снова просит о встрече. Вернее, уже не просит, а просто не оставляет мне шанса отказать ему. В конце концов, выйти из дома не так уж и плохо. Смена обстановки может спровоцировать идеи.

— Нет, Несси, это очень важная для меня встреча, и мне очень нужна твоя помощь.

Завязать галстук. Наверное, стоило бы зайти в кафе и дать ему пару уроков.

— Ладно, Коннор, уговорил. Но только завязать галстук! — я хоть и выставила указательный палец, но он его же не видел.

— Тогда… полчаса на сборы тебе хватит?

— О нет, Коннор! Я не собираюсь там задерживаться, так что мне хватит десяти минут. Я хочу вернуться домой как можно скорее!

Завершив вызов, я бросилась в ванную смыть с кожи бесчинство ароматов, потом к шкафу одеться, потом к зеркалу пальцами и специальной щеткой привести в порядок мою новую прическу. Услышала сигнал такси за окном, когда уже скидывала в сумочку кошелек, всякую мелочь и бумажные пакеты — хоть токсикоз уже и отпустил, я все еще чувствовала себя неуютно без запаса воды, салфеток и пакетов. Уже на выходе приказала умной системе выключить вытяжку в лаборатории и, когда стемнеет, свет в коридоре — приходить в темный дом мне было как-то не по себе.

Мне вообще все еще было одной в доме не по себе, и я предпочитала с кухни сразу нырять в лабораторию или свою спальню и не думать о том, что у меня в распоряжении комнат немногим меньше, чем в пентхаусе Никиты. Разве что размером они намного скромнее…

…Коннор встретил меня у ресторана, сам открыл дверь машины и подал руку, протянув водителю несколько баксов — ехать досюда было недолго, можно было добежать и пешком, но снег сегодня устроил Армагеддон.

До Рождества еще месяц, но Нью-Йорк уже заряжал праздничной атмосферой. Он всегда-то яркий, в теперь, украшенный праздничной иллюминацией снизу доверху, с множеством елок и ряженых на улицах, с витринами, украшенными электрическим дождем, он просто сверкал до рези в глазах.

— Я рад, что ты все-таки приехала, — улыбался Коннор, поддерживая меня под локоть хоть и на очищенной от снега, но скользкой брусчатке. — Честно говоря, думал, едва положишь трубку, сразу забудешь о нашем уговоре.

— Я такая необязательная? — вздернула бровь в лукавой усмешке.

— Ты женщина, — парировал парень, и мы вошли в роскошное заведение.

Уже от самого входа и тут тоже все заражало духом Рождества: ароматы, которые я так остро теперь чувствовала; огромные стеклянные шары и подсвеченная вода в фонтане, будто льется не она, а высыпаются снежинки; большущие красные, обвитые золотыми нитями свечи-светильники; скатерти с рождественскими мотивами и настраивающая на праздник музыка — далеко не все, но первое, что заставляло зачарованно вдохнуть полной грудью атмосферу предстоящего веселья.

Красная ель в центре зала, который было видно за стеклянными дверями, приковала к себе мой взгляд. Что-то шевельнулось в груди, отозвалось на великолепие этой красавицы. И я подумала о том, что свое кафе еще не украшала. Надо срочно обсудить с Келли расходы и…

— Красиво, правда?

Ну вот… Коннор сбил с мысли. Я и так-то с трудом держала их в голове. Все посторонние выталкивали думы о Никите и мои переживания о том, когда произойдет наша первая встреча и какой она будет. Мне страшно было посмотреть ему в глаза после всего, что натворил Демонтин.

Интересно, он уже покаялся перед Никитой? Что-то мне подсказывало, что все со мной — это был очень облегченный вариант, а что этот безжалостный шаман устроил моему Никите…

Затрясла головой, сбивая с толку Коннора.

— Не нравится?.. — разочарованно протянул.

Хотя вот какое ему дело?

— Так, давай свой галстук, — выставила ладошку и заозиралась по сторонам — куда бы отвести парня, чтобы не путаться под ногами гостей ресторана и не демонстрировать его неумение завязывать галстук всем и каждому.

— Несси, ты составишь мне компанию? — заглянул в глаза парень. — Я пригласил сюда сегодня одну чудесную девушку, очень хочу провести с ней вечер, сделать ей приятное…

— Тем более давай сюда галстук, я завяжу и…

Вот же… Мне хотелось побыть тут чуть дольше, пропитаться немного этой атмосферой, когда каждый американец друг другу… друг. Можно выпить чашку какао за свободным столиком, может быть, даже съесть мяса… Удивительно, но мне захотелось мяса! Сочной индейки с розмарином и фисташками. Большую порцию. И обязательно карамельно-клюквенный морс с ванилью и корицей.

О, флаг Америки! Кажется, я становлюсь обжорой!

— И составишь мне компанию, — завершил за меня Коннор. — Тебе же нравится это место, не отказывай себе в возможности отдохнуть хоть один вечер.

— Ну… если только ненадолго.

Сдалась под напором своего жадного желудка и уже даже присмотрела столик у елки с белой в красную клетку скатертью и парой удобных кресел. Не буду мешать парню и его свиданию, просто немного побуду здесь и вернусь домой.

Я отвела Коннора к окну, за которым куда-то спешили прохожие. Ни одного хмурого лица, несмотря на снег. Хотя он и завалил город сугробами, но падал мягко и по-рождественски уютно, неторопливо и сказочно.

— Смотри, это просто: перекрещиваешь, оборачиваешь широким концом узкий, вдеваешь в эту петлю и тянешь вниз, — поправила узел полосатого салатного галстука. Он очень подходил к шоколадной рубашке и карим глазам парня. — Ну все, Коннор, ты иди, а я… — вытянула шею посмотреть, не занят ли еще приглянувшийся мне столик.

— Несси, не убегай. Я как минимум должен угостить тебя чем-то за помощь. И до начала свидания у меня еще есть время. Пойдем, я не приму отказа.

Он взял меня под руку и завел в зал в открытые перед нами метрдотелем двери.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. Око черного ягуара

Психология — это серфинг. Я просто заставил каждое воспоминание, каждую ситуацию работать на одну цель — заставить Никиту переписать свой учебник жизни. Учиться по чужим азбукам нельзя. Нужно прожить всё самому, прочувствовать каждую эмоцию и создать собственную книгу жизни. Двадцать лет мой друг наращивал панцирь, становился циником и мнил себя козлом. Почти семь лет я ждал Несси. Она — та, ради кого он стал готов ломаться, терять и меняться.

Человеческая психика уникальна и не познана, как и мозг. Люди самонадеянно постановили, что разгадали четыре процента его загадок. Но разве можно высчитать эти проценты, не зная всех возможностей? Психика — это стихия мозга, его деятельность. С ним нельзя договориться, его нельзя уговорить или убедить. Он как ребёнок — ему нравится всё новое, он любит играть, для него нет границ между реальностью и нереальностью. Он — левиафан. Дай ему то, что хочет он — и он сотрёт границы. Так и исполняются самые нереальные мечты.

Глава 21. Человека года

Прощение всегда делает лучше того, кто простил,

но ничему не учит прощенного.

«Медиана Инкорпорейшн».

Усмехнулся, вспомнив, как открыл папку, оставленную мне Расселом. Когда я успел согласиться стать акционером фармацевтической компании друга? Хотя он меня и не спросил. Просто вложил документы с короткой резолюцией на них простым карандашом: «Это аванс». Я ни черта не понял, что это значит, но подписался под каждым листом.

С Расселом — в любую авантюру.

Собирал рюкзак в поездку в Южную Америку. Джинсы, носки, спутниковый телефон, фотокамера… А мысли были не об Амазонской сельве.

Я думал о Несси.

Что может переживать моя девочка, зная, что я вернулся, а к ней не пришёл? Я ничего не понимаю в отношениях, в настоящих, чтобы в горе и радости… чтобы умереть в один день… Но вдруг пришла мысль, что снова совершаю ошибку.

Я написал сценарий нашей встречи, придумал для любимой романтическое шоу, настоящее волшебство… сказку о Золушке.

Упал на постель навзничь и прикрыл глаза ладонью. Вот я идиот…

Эта сказка больше не о ней. Не о моей Несси.

Она стала другой. Моя Несси больше не та наивная девчонка с восторженным взглядом, которую хотелось опекать и не допускать в зону взрослых, кроме, разве что, постели. Теперь эта девушка сама решает свои проблемы, с ней стоит считаться, к ее мнению прислушиваться, ей нужно доверять, потому что она заслужила это как никто другой. Несси стала молодой, сильной, уверенной в себе, грациозной, как пантера, невыразимо женственной.

Источником новой жизни не только для нашего ребенка, но и для меня.

И мне больше нечего ей предложить. Права решать, быть мне с ней или нет, я лишился — спалил его вместе с «Голубем» и даже пепел растоптал своим недоверием и «таблеткой от похоти».

Несси — мой тотем. Тотем можно только обрести, как счастье, душевное равновесие, покой, умиротворение, истину. Но его невозможно присвоить силой, отобрать, украсть, скрыть от всего мира, не отдать другому — проклятие настигнет, счастье растает, душевное равновесие исчезнет. Уж я-то узнал это как никто другой, ведь история моего деда — яркий тому пример.

Не надо быть индейцем, чтобы иметь тотем. Но не ты его выбираешь, а он тебя.

А я пошел по стопам деда, когда прилетел к семье Несси, чтобы просить её руки. Но ее саму не спросил — выберет ли она меня после всего?

Да, я должен исправить ошибку деда — вернуть тотем племени майорунов, но гораздо важнее не совершить новую, уже самому. И ничего из этого не требует моего путешествия в Амазонку.

Решительно встал, взял мобильник и отправил короткое сообщение самбо. Потом набрал номер Армата — у меня есть дела поважнее, чем скакать по джунглям.

— Слушаю, сэр, — ответил преданный нашей семье цербер.

— Мне нужно найти человека в России. Это возможно?

— Я, кажется, догадываюсь, о ком пойдет речь. Борисов Алексей Леонидович?

— Но…

Я никому не рассказывал о человеке, который ухаживал за могилкой моей бабушки, и услышать от Армата его имя было почти ударом под дых.

— Сэр Никита, вы находились под постоянным наблюдением — мы не могли исключать второго покушения на вас, и все близкие контакты сразу отрабатывались. Не беспокойтесь, Алексей Леонидович дома, в Иркутске. Пока в стационаре — проходит комплексное обследование и лечение, в ближайшие дни получит новый паспорт…

Вопросы рождались отрывками, бессвязно.

— …Сэр, вам лучше обо всем спросить не меня.

— Да, благодарю, Армат… — протянул я задумчиво, прищурившись на бархатные хлопья снега, налипавшие на сворку панорамного окна.

— Алексей Леонидович выразил желание лично вернуть ваши часы. Думаю, вы ещё встретитесь, этот русский произвел впечатление решительного человека.

— Добро, Армат…

Я сжал телефон в кулаке, так же как вдруг сердце защемило вокруг мысли, что я все-таки дал этому сильному человеку заветную удочку. Россия снова удивила меня, напомнив, что…

…русские не сдаются…

Тронул тату на левой груди, о которой уже забыл.

— Сэр Никита, — постучался в комнату Маури, — в малой гостиной вас ждёт сэр Джейкоб Карриган. Подать что-нибудь из закусок?

— Из моего кабинета отнеси туда голову ягуара, — до еды сегодня не дойдет, слишком много невыясненных моментов требуют ответов, а после разговора с Арматом появился вопрос, затмивший все остальные. — Но буду не против, если принесешь что-нибудь покрепче.

— Покрепче чего, сэр Никита? — лукаво сверкнув глазами, чуть склонил голову набок старик.

— Покрепче русских матов. Хотя я не знаю, что это может быть, — буркнул и отложил сотовый.

Маури на секунду задумался, хмыкнул каким-то своим мыслям и ушёл.

Я постоял еще пару минут, глядя в окно на снежную вакханалию, и пытался понять… Впрочем, как заметила Оксана, Джейк хорошо играет роли, держит маску, чтобы вывести объект из зоны комфорта даже в самой малости, и как бы я ни пытался, никогда не буду готов к этому разговору.

Подошёл к собранному в дорогу рюкзаку и взял из него ничем не примечательный неидеальной формы предмет, привезённый отцом из банковского хранилища.

Око чёрного ягуара.

***

— Журнал «Time» номинировал тебя на звание человека года, — вместо приветствия Джейк положил на кофейный столик пилотный номер будущего выпуска.

— У меня свои рейтинги, и шаман племени майорунов Демонтин Уокэнда Энканти и Бродяга — внештатный корреспондент — заслуживают это звание гораздо больше.

Я прошел в гостиную с разрисованным зеленым и синим маркерами панорамным стеклом. Без карты мира это выглядело как грязь. Повеселились с Расселом на славу, как мальчишки. Но итогом стал вполне серьезный деловой разговор о перспективах и планах. Без ребяческой дележки и прочей чуши. Конгломерат — наше общее будущее. Крупнейший в мире. Но ведь верхней планки нет. Бери выше!

— Я уже был человеком года, — усмехнулся шаман.

Мы стояли друг напротив друга, я рассматривал его, он копался в моих мозгах — я был в этом уверен. Когда-то, когда принимал его на работу в научный центр, уникальное владение мгновенным гипнозом стало решающим аргументом. За такими, как Джейк — или правильнее теперь Демонтин? — охотятся спецслужбы и террористы. Способность играючи заставить сделать кого угодно что и когда нужно — это, без прикрас, всемогущество. Которое этот индеец поставил на службу добра.

Почему же я злился на него?

Он основательно перетряхнул мою жизнь и меня самого, но я чувствовал, что есть в этом всем то, что мне, возможно, знать не следовало, но мы оба понимали, что я хотел это узнать. Но не был уверен, что получится.

— Значит, и я тоже[39], — парировал, продолжая изучать индейца, будто впервые увидел его.

В каком-то смысле так и было.

Шаман. Бродяга. Ученый. Он всегда-то был для меня загадкой.

Но сейчас у меня был другой интерес. Этот человек в какой-то мере перешел границы, и мне нужно было понять, в какой момент его методы стали для меня неприемлемыми. Победителей не судят — это не мой случай. Я благодарен стоявшему передо мной человеку за жизнь, которую уже чувствовал, как свежий ветер на болоте. Еще больше благодарен за то, что вытащил Несси из депрессии, грозившей кардинальными изменениями психики. Но внутри что-то бунтовало.

Манипулирование мной. Вот, пожалуй, что раздражало больше всего.

И был еще один важный вопрос, на который меня натолкнул Армат. С него я и решил расставить точки над i.

— Алёна… — горло стиснуло от того, как больно оказалось произносить ее имя.

— Соболезную, — ответил Джейк серьезно и искренне. И во взгляде мука смертная мелькнула, как отражение моей.

Он все о ней знал. Я молчал, требуя взглядом. Слов просто не было. Еще болело от утраты. Так мало мы были вместе с Аленой, так странно это было, а казалось, всю жизнь вместе, что потерял бесконечно близкого человека, и вот так быстро это не принять и ее не отпустить. Внутри адский поджар разгорался, на глаза кипяток выступил, но я не собирался скрывать эти слезы.

Мужчины плачут. Когда теряют. Когда умирают от тоски. Когда больно так, что плевать на жизнь. Когда любят так, что гаснет мир, и единственный свет — она.

Я любил Алену какой-то необъяснимой любовью без всякого сексуального и романтического подтекста. Наверное, чтобы подарить ей цветы, мне пришлось бы напрячь ум и вспомнить, что она девушка. Это не делало мне чести, это не по-мужски — забывать о том, что перед тобой женщина. Но наши отношения были… бесполые. Очищенные от всей этой шелухи кокетства — с ее стороны, и естественных рефлексов — с моей. И эта чистота стала для меня эталоном, точкой отсчета. Теперь я всегда стремился к тому ощущению умиротворения и принятия самого себя, которое испытал рядом с ней. Ощущение самости. Самозначимости. Самообретения. Целостности тела и всего не физического, что называют душой.

Ангел.

И больше не нужно слов, чтобы рассказать о ней.

Сглотнул тяжело и все же опустился в кресло, закрыл ладонью глаза и шумно втянул воздух ноздрями, стремясь снова к тому ощущению стабильного спокойствия во имя нее. Но слезы щипали глаза, сжигали слезные протоки жидким соленым огнем.

Я ее не оплакал. И меньше всего ожидал, что сделаю это сейчас.

Я сегодня оказался не готов совершенно ни к чему. Ни к разговору с Джейком, ни говорить об Алене. Что еще я сегодня сделаю непреднамеренно, такое, чтобы грудь на разворот? Чтобы снова до слез, до кома в горле? Уже, кажется, и нечего. И так преуспел.

— Когда твоя дорога правильная, нужные люди всегда сами вовремя выходят на нее и предлагают помощь, — Джейкоб опустился в кресло рядом. — Рассел старался ей помочь, прилетал в Москву, чтобы устроить Алену в ту же больницу в онкологическое отделение, где лежал ты, и добился разрешения для вас общаться беспрепятственно. Вы были нужны друг другу. Когда ты видел ее последний раз, Рассел приехал забрать и предать земле ее тело…

Джейк положил на стол фотографию. Белый мраморный памятник — фигура, так похожая на Алену, с большими крыльями, которые ей так шли, которые я всегда мысленно дорисовывал, потому что тогда ее образ становился завершенным.

Много цветов и венков на могиле, детские рисунки, игрушки, конфеты…

— Я твой друг. Но Рассел — брат. Он всегда там, где тебе больше всего нужна его помощь. Алена была необыкновенной, нам всем очень жаль.

Я смотрел Джейку в глаза в упор.

…но если он назвал вас своим другом — будьте уверены, что вы обрели лучшего друга во всех смыслах этого слова.

Жаль, что никакие вибрации не смогли помочь Ангелу.

Я прижал согнутые пальцы к глазам и шумно вдохнул и выдохнул.

— Почему Расс промолчал…

Не вопрос — попытка понять его мотивы. Был рядом и не показался на глаза. Он ведь нужен был мне…

А нужен ли?..

Нет. Не в тот момент. Будь Расс рядом… пропал бы смысл выдирать меня из привычного окружения. Я ведь сам интуитивно сделал с Варей то же самое, что со мной сделал Джейкоб. Я понимал все психологические трюки, что он безрезультатно проделывал со мной много лет, но относился к ним скептически, потому что…

…когда знаешь изнанку фокуса, в чудо не веришь. Но если и есть в современном мире магия, то она в руках психологов.

Мне больше не нужно было задавать Джейкобу вопросы — я уже давно получил на них ответы, просто не сложил пазл.

— А с Несси… — начал, но осекся, потому что вспомнил…

…психологи называют это «феномен стресса». Реакция на стресс запускается гипоталамусом, в кровь выбрасывается много гормонов, подавляющих воспалительные и прочие негативные биологические процессы… Это своего рода направленная сублимация эмоций, главенствующих в момент стресс-фактора.

Обратный стресс.

Джейкоб убедил Стэйру дать то возмутительное интервью, чтобы сублимировать мои эмоции. И многому научить Несси. У меня всегда выбор, возможность в любой момент изменить запланированные и прогнозируемые события. Джейк ничего не сделал просто так и во вред мне и моей девочке. Теперь-то я понимал абсолютно все и так отчетливо, что не мог поверить — как я был слеп, глух и неразумен.

И он оставил мне подсказку, которую я только что понял — «Black jaguar eye», прибор тета-импульсной стимуляции мозга.

Око черного ягуара.

Я достал камень из кармана и аккуратно положил его на стол между нами рядом с черепом одноглазого ягуара.

— Дети не в ответе за дела предков, но несут их крест. Каков он будет — решать только родителям, — сказал на это шаман. Он осторожно вставил око в пустую глазницу тотема и встал с кресла. — А Несси во снах летала на левиафанах.

Джейкоб только что стоял напротив меня… и исчез, словно и не было его. Гипноз? Я не знал, не мог бы ответить на этот вопрос, глядя в каменные глаза своего тотема, с которым остался тет-а-тет. Но в остальном…

Мощная работа — сказал однажды о методе Джейкоба Макс. И мне осталось лишь согласиться и добавить:

— Чертов ты сукин сын…

***

— …Все, что ты рассказываешь — это интересно, — я сыто откинулась на стул с подлокотниками и в который уже раз бросила взгляд на двери — ждала, когда войдет какая-нибудь одинокая девушка и будет искать взглядом Коннора. Но я успела заказать свинину с медовым соусом и даже съесть и ее, и десерт в компании парня, а ни одна молодая особа так и не появилась. — А как же твое свидание?

Мне было немного обидно за молодого человека. Отвернулась, чтобы поискать взглядом официанта и расплатиться за ужин. Как бы мне ни было хорошо в уютной предпраздничной атмосфере и в компании Коннора, но я явно превысила лимит его внимания.

— С моим свиданием все отлично, — с улыбкой ответил Коннор. — Я никогда еще так приятно не проводил время, Несси.

Я повернулась и вздернула бровь:

— Так, Коннор… — побарабанила ногтями по скатерти, — ты меня обманул, да? — прищурилась.

— Надеюсь, ты не очень разозлишься на мою вольность, но я хотел, чтобы ты немного развеялась. Кажется, мне удалось тебя развеселить, — он хитро ухмыльнулся.

И даже и возразить было нечего. Он за все время ни разу не перешел границу дружеского общения, а над его байкерскими байками я хохотала так, что невольно прикладывала ладонь к животу. Я вообще не заметила, как пролетело время…

Взглянула на часы и рот открыла — да не может быть! Три часа?! Я ела запечённое в меду мясо, салат из свежих овощей и десерт целых три часа?!. О, флаг Америки! Уже пора возвращаться домой. Еще нужно зайти в мое кафе и взять немного вареной кукурузы и что-нибудь еще из того, что не разберут до закрытия. Это уже вошло в привычку и сильно экономило мне время и деньги.

Мы с Коннором расплатились за еду и вышли из ресторана.

— Пройдёмся пешком? — предложил парень.

И я с удовольствием согласилась.

Все еще маленькими облачками падал снег, моментально сугробами собирался на плечах и шапке, лип к сапогам и сверкал в свете гирлянд, рекламы и фар, делая вечер волшебным.

Коннор — кладезь интересных историй. Он всю дорогу снова что-то рассказывал, я улыбалась, но мысли потихоньку уже возвращались в лабораторию, к моим ароматам.

У меня уже все готово к презентации коллекции одежды Теренса — к каждой модели свой парфюм, но свой главный аромат я еще не собрала. Чувствовала, что в шаге от совершенства, но не было последнего ингредиента.

Мы с Коннором никуда не торопились, а пришли в кафе быстро. Я вошла, окинула зал взглядом и замерла.

Стэйра.

Она сидела за столиком у окна одна и смотрела на меня распахнутыми глазами, впитывая каждую мою эмоцию. Мне захотелось повернуться и уйти, и я почти крутанулась на каблучках, нервно сдергивая шарф и шапку, но поняла, что это будет какой-то глупый побег.

Все же нужно выслушать ее. Может быть, даже извиниться.

Я бросила беспомощный взгляд на Коннора, который присел на высокий табурет у барной стойки. Парень ждал, чтобы потом проводить меня до браунстоуна через парк Вашингтон-сквер.

— Коннор, я задержусь, — улыбнулась ему вымученно.

— Окей, Несс… — слегка нахмурился он перемене моего настроения. — Что-то случилось?

Я кивнула:

— Надо вытащить одну занозу.

Раздула щеки, выпустила воздух, и пошла к бывшей подруге.

— Несс… привет, — заглядывая мне в глаза, неуверенно сказала Стэйра.

— Привет… — я села напротив, разглядывая нервно кусавшую губу девушку.

Мне всегда казалось, что она выше меня и вообще как-то крупнее, а сейчас увидела перед собой птичку-невеличку. Короткая стрижка была непривычна, но ей шла, кожа казалась бледнее обычного, хотя Стэйра любила загорать, большие голубые глаза лихорадочно горели.

И я поняла, что неуверенность заставляла меня ощущать себя меньше ее, чувствовать уязвимой на фоне ее сексуальности. Теперь же…

— Ты изменилась, — заметила она, тоже изучая меня. — Хорошо выглядишь…

Я вздохнула — не с того начался разговор.

— …Прости меня, Несь, пожалуйста. Я так не думала на самом деле.

А я вот в этом все же сомневалась. Не могла внутренне простить бывшую подругу именно потому, что зависть и подобные выходки очень в ее духе. Тот день, наша встреча, ее злые жалящие фразы так и воскресали в памяти. С каким она удовольствием втаптывала меня в грязь, как зло сверкали ее глаза, как она упивалась моей болью… И я, хоть что со мной делай, никак не могла поверить, что какой-то частью себя она не чувствовала триумф от моей неудачи, не получала удовольствие от того, что бросала мне в лицо.

Наверное, я плохая католичка. Мне следовало бы посещать воскресные службы и как-то еще искупить неумение прощать.

— Скажи правду, Стэр. Ты хотела оказаться на моем месте? Завидовала, что сама подтолкнула меня к Никите, ведь так?

Я говорила, а она отвела глаза и опустила голову, а потом занервничала так, что задрожали руки. Мне было и жалко Стэйру, но я, оказывается, мстительная, хотела, чтобы она побывала на моем месте, чтобы почувствовала, как больно терять, поняла, что не все в жизни измеряется номиналом купюр и их количеством. Только мне не нужно было это произносить вслух, потому что ответ читался на ее лице: «Тебе легко говорить, когда у тебя и дом, и кафе, и деньги, и сама вон какая стала». И Никита вернулся.

— Несс, прости. Да, я завидовала. Но я не давала то интервью! Я только тебе наговорила… Я так злилась на тебя тогда, и на себя. Я все время думала, что если бы тебя тогда не уговорила к нему подойти, то…

Я слушала ее и видела — она искренне считала, что у нее с Никитой могло получиться что-то лучше, чем получилось с ним у меня. Но Стэйра ведь не знала ничего ни о моей физической изюминке, ни о том, что таких таблеток от похоти, как она, у Никиты было много. Я не знала, что у нас с ним будет дальше, но прекрасно понимала, как заблуждается Стэйра, считая, что могла быть на моем месте.

— …пожалуйста, прости меня.

Казалось, в голосе полно раскаяния, но я чувствовала, что это сиюминутное, поверхностное, что прощу — отпустит от души, и урока она не вынесет. Мне не хотелось проучить Стэйру. Мне хотелось простить, но не для галочки, а по-настоящему. Только, видно, время еще не пришло. Главного она не поняла.

Я чуть покачала головой и с сожалением ответила:

— Прости, но…

Встала и хотела уйти, но Стэйра задержала, схватив меня за руку:

— Скажи, какое ты хотела наказание для меня попросить у суда?

Я посмотрела на нее с любопытством — зачем ей это? Пожала плечами недоуменно, но ответила:

— Чтобы ты год жила и работала в приюте для одиноких стариков и брошенных детей. Или ухаживала за больными, у которых нет шансов.

— Но… зачем? — распахнула ошеломленно глаза Стэйра.

— Я хотелось, чтобы ты поняла, как страшно терять того, кого любишь больше жизни. И как бывает больно, когда тебя бросают в момент, когда ты больше всего нуждаешься в поддержке. Только мне теперь кажется, что заставить тебя заплатить за эти мои страх и боль проняло бы тебя лучше, чем это все. Тебе плевать на то, что я чувствовала, что я пережила, ты все пересчитываешь в доллары.

Я выдернула руку из ее хватки и, передумав брать кукурузу, на ходу надевая шапку и шарф, выбежала из кафе, даже не зайдя к Келли. Настроение было испорчено.

Я отвратительная католичка!

Шла быстрым шагом через сквер, не смотря по сторонам. Показалось, что меня окликнул Коннор, но я больше не хотела быть вежливой и что-то еще объяснять. Мне снова было больно, я даже представить не могла, что после встречи с бывшей подругой всколыхнется такой горький осадок.

Зашла домой, скинула пальто и сапоги и только взяла сумку, чтобы пройти в комнату, раздался стук в дверь. Не ожидала, что Коннор будет так настойчив.

Закрыла глаза на секундочку, утихомиривая биение всполошившегося вдруг сердца, открыла рывком дверь, чтобы дать ему отповедь… и выронила сумку из рук.

— Никита… — прошелестел едва слышно словно и не мой голос.

— Несси… — шагнуло ко мне через порог видение.

— Несси! — услышала эхом другой голос и скрип снега на ступеньках. — Всё в порядке? — Никита сделал шаг в сторону, оказываясь точно под уличным фонарем, горевшим над дверью браунстоуна. — Ты быстро выбежала из кафе… Мне показалось, кто-то увязался за тобой в парке… — тревожно объяснился Коннор и перевел нахмуренный взгляд на моего гостя. Лицо его тут же изменилось узнаванием, парень стянул перчатку с руки и протянул ее спокойно стоявшему призраку прошлого: — Оу, вы — легенда. Прошу прошения, что помешал.

Мужчины пожали друг другу руки, и Коннор — гвоздь момента — ушел, оставив мне на прощание широкую улыбку. Только я так и стояла, как статуя с бурей в груди.

Никита вошел в дом, закрыл за собой дверь и усмехнулся:

— Надо же… такой момент испортил… — провёл тыльной стороной ладони по моей щеке, разглядывая лицо внимательно и серьезно, опустил руку на плечо и потянул: — Иди ко мне… — выдохнул еле слышно.

***

Мы перетекли друг другу в руки да так и застыли, не в силах разорвать соединение тел. Сердце билось как заполошное, меня мелко трясло, я был дико взволнован и… спокоен. Сжал в объятиях хрупкие плечи и закрыл глаза, вспоминая Несси всем своим телом. И поцеловать ее сейчас, унести в спальню и завершить это новое знакомство было бы, наверное, логично. Но для меня прежнего. Этот я не хотел клонировать реальность.

Я уже приготовил для нас новую.

— Несси… — положил ладонь ей на затылок, и она откинула на нее голову, посмотрела в глаза своими мокрыми.

Она плакала беззвучно, а уголки губ дрожали в робкой улыбке. Я не нашел слов, просто провел кончиками пальцев ото лба до губ:

Я знаю тебя.

Я вижу тебя.

Я чувствую тебя.

— Я люблю тебя, — закончил то, что она должна была услышать уже давно.

Она всхлипнула, слезы лились по лицу бриллиантовыми бусинами, хлюпнула носом, и её словно судорогой с ног до головы продернуло. Я едва успел ее подхватить, когда она врезалась своими губами в мои, цепляясь за плечи. Пожалел, что не скинул куртку, подбитую натуральным мехом. Хотел чувствовать ее ярость и желание, потому что давил в себе эти эмоции. Она меня целовала. Сжала бедра согнутыми ножками, цеплялась то за плечи, то за волосы, плакала и рычала.

Моя Несси. Любимая. Больше не девочка — увидел ее, и понял, что уже нет. Девушка. Не котенок, что цеплялся за меня несколько месяцев назад после обморока в клинике Рассела. Кошка. Ее не отцепить уже и не сунуть в руки друга — на, разберись. Нет, эта пантера не уступала мне, моему внутреннему зверю. Черному ягуару. Он послушно рокотал в груди, подчиняясь. Мне нравилась ее жажда, голод, который мог утолить только я.

Я не хотел… не собирался делать это сейчас. Даже сегодня. Но…

— Попробуй только хоть на секунду исчезнуть, сэр Никита Соломат! — гневно ткнула она мне в грудь указательным пальцем, так что стало даже больно, как нож воткнула, а взглядом вбила его до самого позвоночника.

— Но я до того… — споткнулся, чуть не потеряв мысль от того, как она предупреждающе опасно вздёрнула бровь, сидя у меня на руках, — как мы поженимся, — проблеял, оправдываясь, хотя не собирался вот так сдавать свои планы с потрохами, пока не прилетят ее родители и мой отец, — пригласить тебя на свидание…

Я думал, ей это понравится. Ведь я лишил ее этого, запер в своей клетке.

Но Несси поджала губы и кивнула, на мгновение бросив взгляд на входную дверь слегка отстраненно, и спросила строго:

— Ресторан, вкусный ужин, болтовня обо всем, прогулка по городу?

Похоже, это провал. Может быть, мне стоило выйти и войти заново?

— Еще цветы.

— К черту веники! — припечатала. — Остальное оплачено, — сказала, будто молотком судьи ударила.

— Я убью его, — предупредил хмуро, понимая, что Несси говорила о проведенном вечере с тем парнем из ее кафе — Коннором.

Но это была не серьезная угроза — я знал, что они только друзья, помнил, что он поддержал её и защитил от репортеров, когда я поверил в ее виновность. Я просто уже пришел в себя и подыграл Несси. Любовался ею, потому что — черт возьми! — на меня заявила права моя любимая девушка. Смотрел на нее, не скрывая восхищения случившимися с ней переменами. Улыбался, как придурок, понимая, что потерял ту невинную девочку с робким взглядом прямо в душу, но обрел…

Чертов ты сукин сын, шаман Демонтин-Джейкоб!

Глава 22. Психология — это серфинг

Учиться по чужим азбукам нельзя. Нужно прожить всё самому,

прочувствовать каждую эмоцию и создать собственную книгу жизни.

Джейкоб

Расс, вминая добротными ботинками снег в дорожку Центрального парка, с улыбкой задумался, потом хмыкнул:

— Джейк, ты страшный человек… И женщин понимаешь, и богов…

— Так точно, — бросил я слово-триггер и улыбнулся, зная, о чем сейчас вспомнит друг.

— Нику не нужна мамочка. А она, похоже, именно так себя и позиционирует. Это дорога в никуда.

— Почему?

— Потому что он её действительно любит. А своих мамочек нет.

— Считаешь, рецидив — хороший вариант?

— Стабилизатор не Несси, а сам Ник. Значит, их надо разрывать. Несси придётся сыграть по моим правилам…

— Джейкоб Карриган… не помню, говорил ли я тебе, но ты — страшный человек… — повторил, покачав головой, ошеломлённый Рассел. До него только что дошёл масштаб той глобальной работы, которую я провернул. — Ведь с самого начала их истории ты был главным действующим лицом. И никто этого не понял…

Друг замолчал, и я мог поклясться, что он прокрутил в памяти каждую мою фразу. Расс остановился, испытующе посмотрел мне в глаза, требуя больше.

— Никита всегда был слишком близорук, — ответил я на его вопросы. — Всю жизнь искал то, что его вылечит, изучал мозг вдоль и поперёк, искал в нём то, чего в нём, может быть, и нет. Дело всей жизни каждого человека — жить, а не откладывать на потом. Он, наконец, взял это дело в свои руки.

Психология — это серфинг. Я просто заставил каждое воспоминание, каждую ситуацию работать на одну цель — заставить Никиту переписать свой учебник жизни. Учиться по чужим азбукам нельзя. Нужно прожить всё самому, прочувствовать каждую эмоцию и создать собственную книгу жизни. Двадцать лет мой друг наращивал панцирь, становился циником и мнил себя козлом. Почти семь лет я ждал Несси. Она — та, ради кого он стал готов ломаться, терять и меняться.

Человеческая психика уникальна и не познана, как и мозг. Люди самонадеянно постановили, что разгадали четыре процента его загадок. Но разве можно высчитать эти проценты, не зная всех возможностей? Психика — это стихия мозга, его деятельность. С ним нельзя договориться, его нельзя уговорить или убедить. Он как ребёнок — ему нравится всё новое, он любит играть, для него нет границ между реальностью и нереальностью. Дай ему то, что хочет он — и он сотрёт границы. Так и исполняются самые нереальные мечты.

— Когда улетаешь? — друг обнял меня за плечи, и мы двинулись дальше по тропе каменных джунглей Нью-Йорка.

— Рано утром.

— И не останешься на свадьбу? — удивился Расс. — Она же уже через четыре дня.

— Именно поэтому я и улетаю, — усмехнулся…

***

Он перешагнул порог, и мне пришлось задрать голову, чтобы продолжать смотреть в его глаза. Святой Иисус! Как же я соскучилась по этой изменчивой синеве! Смотрела и не могла оторваться, потому что все его эмоции, которые выдавали лишь голос и дрожь мощного тела, раскрашивались палитрой от электрического голубого до иссиня-чёрного — цвета слегка расширенных сейчас зрачков.

Он забирал меня в свою бездну. Снова. И из нее я не захочу выбираться.

Его голос… такой родной, бархатный, глубокий и чуть хрипловатый от вибрирующего в нем волнения, пустил под кожу мурашки.

Мне показалось, Никита стал худее, старше и… спокойнее. Он протянул пальцы, нежно прикоснулся к ошеломленной мне, и забрал меня в свои руки.

Миллион раз представляла нашу встречу, но ни разу не угадала.

— Несси… — положил ладонь мне на затылок, и меня протрясло нервно в предчувствии поцелуя… — Я люблю тебя…

Я зажмурилась на секунду, не в силах понять, сон это или реальность. И если не сон, то почему все так странно? Кажется, даже свет заморгал дома… Или это только для меня реальность щелкала слайдами, не давая шанса прочитать субтитры чувств Никиты ослепшими от счастливых слез глазами.

Но разве мы сейчас не должны целоваться взахлеб, до полусмерти от нехватки воздуха? Разве не должны шептать друг другу какие-то горячие слова, стискивая друг друга в объятиях так, чтобы хрустели ребра?

В груди заметалась паника. Мы встретились… но что-то пошло не так. Диссонанс того, что он… не делал, с тем, как говорил и смотрел, сводил с ума, выбивал опору из-под ног. И надёжнее и безопаснее всего оказалось забраться ему на руки.

***

Если бы я раньше знал, что губами можно сказать гораздо больше, чем словами! Я многое мог сказать ими любимой женщине ниже пояса, но сейчас познавал другую азбуку.

Мы общались. Языком, но без слов. Губами, но без улыбок. Телами, но без секса. И эта была та самая близость, что готовила к другой.

Потому что наш первый раз после всего будет особенным.

Я дал себе обещание, что не сегодня. Но… Мы все порой даем обещания, которые не в состоянии выполнить.

— Я не зря тысячу раз переписал «Камасутру». Теперь я знаю сотни поз, чтобы не навредить нашему ребенку, и обещаю, что не пощажу тебя, когда родишь…

— Никита, я…

— …Я изведу тебя своей нежностью, — перебил проникновенным обещанием и…

…снова не сдержал его.

Едва наши губы впились друг в друга с ударом зубов, лишняя одежда слетела с обоих, будто ее сорвало ураганом. А нас им закрутило, взметнуло вверх и опустило на постель в спальне, которую я однажды выбрал для Несси, а она пришла по моим следам и нашла свой уют.

Потому что я всегда был здесь. Однажды размазанный понимаем, что люблю ее, и растекшийся горькими слезами признаний на стекле.

Тогда я не верил, что вернусь… и тем нарушу данное Несси слово.

— Не приходи в тот дом… в Гринвич-Виллидж. Не ищи меня там.

Я сглотнул ком. Сердце будто остановилось.

— Не приду.

Сегодня был день, когда я на полную катушку использовал выданную мне Джейком индульгенцию на все мои обещания.

***

Я ждала залпа страсти. Мне не хватало цунами между нами, карусели, в которые превращались наши тела, сплетаясь в огне секса, калейдоскопа, что вертелся перед глазами от того, как быстро менялись поверхности подо мной, на которых он разводил мои ноги и заставлял извиваться от избытка ощущений. Не хватало сумасшедшинки и пика ярости, когда он рычал как зверь, испытывая оргазм.

И он словно прочитал это в моих распахнутых глазах.

— Мне страшно, Несси… — прошептал, обнимая ладонями мое лицо и касаясь губами моих губ.

Смотрел в глаза, всем своим телом вминая моё в постель. Кожа к коже, так плотно, что невозможно было дышать навстречу, только ловить волну.

И у меня все в груди перевернулось. Чувствовала его отчаянно-твердое желание, готовое войти в меня, но он…

…он ведь теперь должен чувствовать иначе.

Святой Иисусе! Ну что я за неисправимая тупица?! Набросилась на него, как… нет, я даже в туалете в кафе на Макдугл-стрит так не набрасывалась.

А тело протестовало, наэлектризованное возбуждением до краев. Ну совсем эти гормоны с катушек слетели! Нашла себе оправдание…

— Я с тобой… — прошептала ему, не имея сил унять дрожь передавшегося мне от Никиты страха.

Мы ведь оба сейчас собирались лишиться невинности по-настоящему. Не вломиться друг в друга отчаянно, чтобы избавиться от похоти и девственности.

— Ты готова? — спросил одними губами, вложив в простой вопрос так много смыслов, что защемило в груди, покатились слезы, обнулились все ощущения, которые помнили я и моё тело.

Для нас с Никитой это будет не просто секс.

Это будет полная перезагрузка.

Чувств. Ощущений. Отношений. Жизни.

— Да… — ответила сердцем и душой.

Мы смотрела в глаза друг другу, когда он сделал первое осторожное движение бёдрами…

***

Это случилось не так, как было всегда. Всю мою жизнь. Не как бывает, когда зудит и чешется, и невтерпеж избавиться от навязчивого состояния, когда чем сильнее и быстрее, тем, кажется — будет легче. Не как остудить ожог холодной водой и шипеть, что пронесло — не вздулось. Не сорвало психику, не изнасиловал, не стал маньяком, не убил…

Это было иначе. Как будто до этого никогда и не было.

Мне была нужна та тишина, которую я копил в себе, которую слушал с замиранием и лелеял свое «не хочу» с тихой счастливой улыбкой. Мне нужно было время не только прогнать фантомную похоть, приучить непокорный взбалмошный мозг получать удовольствие от состояния абсолютного покоя.

«Black jaguar eye».

Око чёрного ягуара. Обсидиановый шар на хрустальной треноге.

Я не включил его ни разу. Потому что мне это стало не нужно гораздо раньше, чем я смог это понять. Шаман племени майорунов, человек, чьего отца убил мой дед, ни минуты не мстил мне за преступление предка. Он красиво закрыл этот гештальт для нас обоих, продолжив легенду и подарив мне сказку.

Подарив мне Жизнь.

— Чёртов Бродяга, — улыбнулся я.

И Несси, прижавшаяся к моему боку, положившая голову мне на грудь и гладившая татуировку «Русские не сдаются» кончиком пальчика, приподнялась, чтобы посмотреть мне в глаза. Острая бровка взметнулась, золотистые вспышки в глазах сложились в знак вопроса.

Я подскочил и опрокинул ее на спину, Несси выгнулась со смехом, а я покрывал поцелуями ее твердый животик. Он уже был заметен, и я трогал его постоянно, гладил или просто держал на нем ладонь, потому что это чудо.

Наш с Несси ребенок — это еще одно чудо для нас.

— Как ты хочешь назвать сына? — спросил, разбросав ее ножки пошире и удобно устроившись между них в предвкушении.

Наш второй раз будет другим. Мы оба хотели попробовать испытать это снова. Новые ощущения и эмоции. Это как всю жизнь пить быстрорастворимый суррогат, и наконец получить правильно сваренный качественный кофе, наслаждаться каждым его глотком, растягивать удовольствие, выпить, пока еще горячий… с сожалением, что испил последнюю каплю.

Но мы распробовали настоящий вкус, и мне уже хотелось дополнить его новыми ингредиентами, как добавляют в шоколад молоко или корицу, мед или перец. Я столько придумал рецептов!..

— Миша… — она закусила губу. А потом просила: — А как мы назовем второго ребенка?

Я смотрел в ее яркие глаза, искал что-то в них… и не находил. Сам не знал, что хотел найти, но видел лишь тепло и… приятие.

Да разве я сомневался?

— Алёна. У нее будут белые волосы и голубые глаза.

Я в это верил. Потому что Ангел обещала вернуться.

***

— Это не он у тебя, это ты у него.

Спустя три дня

— Когда вернемся, я тебя кое с кем познакомлю, — чмокнул я Несси в носик и выпустил из своих рук.

Она подошла к Маури, а я повернулся к Теренсу: — Ты же не в обиде?

— Ну-у-у… — протянул он, воздев очи горе, потом неожиданно хлестанул меня по щеке пальцами и заорал дурным фальцетом: — Уйди с глаз моих долой, неблагодарная скотина! Я так старался, я так рассчитывал на тебя, а ты! — он надул губы, а мы — я, Несси и Маури, оторвавшиеся от своего разговора — едва не рухнули на снег от хохота. Теренс хрюкнул сквозь вытянутые в трубочку губы, потом не сдержался и тоже разразился смехом до слез. — Да нет, бро, какие обиды? — хлопнул меня по плечу, когда просмеялись. — Все правильно. Жаль только, что Несси…

Он вдруг застыл с открытым ртом, захваченный какой-то мыслью, а потом, потрясая указательным пальцем, сделал пару кругов по парковке, о чем-то думая.

— …я встречу и обо всем позабочусь, миссис Несси, — услышал я голос Маури.

Миссис.

Миссис Тенесси Моори.

Уже целых сорок минут.

Я улыбнулся, вспомнив священника в католической церкви, куда мы пришли венчаться рано утром. Хотя должны были только завтра.

— Несси, на минутку… — решительно отвел мою жену Теренс в сторону и принялся что-то ей объяснять.

Судя по тому, как моя красивая кивала и как загорелись ее глаза, я понял, что это что-то важное.

— Сэр Никита, — Маури подошел неслышно. Или это я залюбовался своей женой и не услышал скрип снега под его шагами. — Поздравляю, — склонил немного голову старик.

Я его обнял.

— Спасибо тебе за все, Маури. Ты был мне как отец…

— Я прожил рядом тобой счастливую жизнь, Никита, — завтра Маури вернется в свой дом, к матери Теренса. — Ты заменил мне семью, а потом нашел ее для меня. Что нужно для счастья старому человеку?

— Я буду скучать, — сжал старика крепче. — Никогда не думал, что дверь машины Теренса станет той самой…

Я бы и открыл перед ним любую. И я этих дверей ему столько предлагал… Но он предпочитал открывать двери мне.

«Когда открою для тебя дверь в последний раз, я скажу тебе об этом, сынок» — никогда не забуду эти его слова. Это был наш негласный договор.

И я сначала ждал, что он скажет об этом, когда я окончил школу… когда окончил MIT… когда открыл исследовательский центр… слил бизнес с отцовским… Маури всё так же открывал двери, несмотря на новейшую систему суперумного дома.

И я уже не понимал, какую дверь и когда он откроет передо мной в последний раз.

И вот эта дверь открылась передо мной. И как бы мне ни хотелось задержаться на улице, прислушаться к разговору моей жены, я не мог не проявить уважение к старику, воспитавшему меня…

…не как отец — понял вдруг. Это успешно делал Герман. Маури дал мне любовь и ласку вместо матери.

Я сел на заднее сиденье и поднял на старика глаза. Горло неожиданно перехватило тоской, я сглотнул сдавленно, почувствовав себя несчастным мальчишкой, вспомнив слова Теренса:

— Про Маури молчу — это не он у тебя, это ты у него.

***

Я закусила губу.

То, что предложил мне Теренс, было… необычно. Но разве я хотела быть обычной, когда речь шла о моей мечте?!

— Конечно, нет! — воскликнула в ответ на вопрос стилиста и собственные мысли.

— Отлично! Это, конечно, будет… первобытно, и должно сработать.

Теренс щипал кончик носа в задумчивости, хмурился так, что между бровей пролегла складка. Никогда не видела его таким, разглядывала с каким-то странным недоумением — человек-фейерверк, ураган и ходячая буря эмоций внезапно перевоплотился в серьезного… бизнесмена. Я его так не воспринимала совсем. Исключительно легкий в общении, парень с душой нараспашку раз — и уже стратег, предприниматель, не боявшийся смелых экспериментов и неординарных решений…

Хотя о чем это я?! А мой муж — инженер, ученый, бизнесмен мирового уровня, пока еще негласно, но уже признанный журналом «Тайм» человеком года?! Разве он окружал себя другими людьми?! Рассел, Джейкоб, Теренс, даже Экен — он мог бы взять все звезды Мишлена, отец — крупный политик, да даже Наоми — не просто светская дама, а в прошлом военная разведчица… Впрочем, на этой стезе бывших не бывает.

Только Маури оставался простым и понятным, хотя, вот сейчас так о нем подумав, я уже сомневалась. Герман ведь тоже окружал себя людьми исключительными.

Еще недавно я думала «как попала в эту компанию? За что?», а теперь могла ответить — я их всех заслужила. Три дня, которые Никита провел со мной, были наполнены историями успехов и провалов всех этих замечательных людей.

А еще я никогда не забуду слов, которые он мне сказал…

— Несси, никогда не прощай меня за то, что я с нами сделал, не разрешай мне быть невнимательным, любить тебя меньше, чем люблю сейчас. Никогда. Я не сомневался в тебе, но сомневался в себе, и со мной ни разу не будет просто — я сейчас не знаю сам себя, но… выйдешь за меня замуж? — говорил просто и искренне, глядя прямо в глаза. Он улыбнулся и вытер слезы счастья с моих ресниц: — Тебе придется согласиться, потому что как иначе я смогу доказывать тебе всю жизнь, что достоин тебя…

Я была ошеломлена, потому что его слова каким-то чудом стали ответом на слова моей мамы, которые она сказала мне однажды, когда я еще была подростком.

— Доченька, мужчина не должен твою любовь покупать, он должен быть достоин тратить на себя твое время. Цени мужчину, который знает, что жизнь — бесценна.

Я только теперь поняла, о чем говорила мама. А еще я поняла, почему Никита предложил мне сбежать от всех и отправиться в племя майорунов, чтобы разделить наш праздник с шаманом Демонтином Уокэндой Энканти.

История должна закончиться там, где она началась.

***

— О чем ты думаешь? — спросил Никита, когда после бранча через некоторое время бортпроводница Шантель принесла мне лаймово-мятный фреш с кусочками арбуза.

Я держала в руках скетчбук и простой карандаш, но не рисовала новые формы флаконов для духов, а… строила планы на жизнь. Несколько пунктов я написала уверенно, но потом подумала, что теперь я не одна, и должна считаться с планами мужа, и сразу застопорилась.

Оказалось, что быть женой — это не только секс и погладить рубашки, которые теперь носил Никита вместо бессменных темно-синих футболок, и это не только «он всегда рядом и никуда не уйдет, даже если от него рябит в глазах» — все гораздо сложнее. Труднее всего оказалось включить другого человека в свои приоритеты и во все списки.

— А ты? — перевела я вопрос, чуть дернув подбородком на планшет в его руках. Наверняка он работал и отвлек меня, чтобы не скучала, с задумчивом видом рассматривая облака. — Новый проект?

— Ну-у… — едва заметно кивнул, — я бы не назвал это проектом… Хотя, может, так мне было бы проще…

Я вздернула бровь — моему мужу явно тоже нужно было включить меня в свои дела первой необходимости. Странное и волнительное ощущение, мурашки по коже. И не только от этого.

Никита наклонился и посмотрел в мой скетчбук:

— Умеешь играть в Морской бой?

— Ну да, конечно, умею, — я немного растерялась.

— Тогда предлагаю сыграть. Только немного изменим правила: ты читаешь свой список, я держу удар, ок?

— Эмм… — то есть я читаю пункты своего плана по порядку, а он… — Ну ладно, правда, я ничего не поняла, — призналась.

— Вместе разберемся… — Никита почесал кончиком пальца переносицу, и я впервые видела его таким растерянным. Он вдруг показался мне мальчишкой, который получил почти неразрешимую задачу, от правильности решения которой зависел мир на планете. У меня от нежности защемило сердце. Как же я люблю его! — Начинай, что ли… — почти беспомощно попросил он.

Я улыбнулась. Моему большому мужчине нужна была подсказка — вопрос, потому что в каждом правильно поставленном всегда есть варианты ответов. Вот только теперь я испугалась, что не смогу задать эти так ему нужные вопросы правильно.

О, святой Иисусе! Как сложно быть замужем!

— Выучить французский язык, — прочитала я первый пункт.

Хоть Теренс мне и помогал очень серьезно, но разговаривать на французском я могла только с ним и очень мало понимала, когда смотрела не дублированные фильмы. Мне явно нужно было общение с носителем, иначе я просто не смогу учиться в Международном институте парфюмерии.

Никита пробежался глазами по экрану своего планшета, прижал к нему палец и повел его верх. Он еще полминуты помолчал, сосредоточенно что-то записывая, а потом поднял на меня взгляд:

— Мы можем на время переехать во Францию. Мне как раз нужно помочь брату с его разработкой. Мы можем снять дом на побережье в Кале, как ты думаешь?

Никита рассказал мне о Стасе и о Варе. Этот разговор произошел после того, как он сделал мне предложение выйти за него замуж. И ревность к русской девушке, которую Никита еще и привез с собой в Нью-Йорк, стала тем барьером, который мешал мне его простить «за все, что он с нами сделал».

Я очень плохая католичка…

— Этот удар ты выдержал, — я улыбнулась и прочитала следующий пункт: — Погладить кита.

Если он мне это устроит, я точно стану истинной католичкой.

— Оу! — чему-то обрадовался Никита, аж подскочил в кресле, и глаза заблестели увереннее: — Это проще простого! Я как раз собирался покатать тебя на нашей яхте по Атлантике! Запланируем это на период их миграции и…

Он вытащил еще один пункт своего плана вверх и что-то там быстро к нему дописывал, куда-то там переходил — кажется, сверял даты и открывал навигационные и погодные карты.

А я застыла с открытым ртом. Как так?! Этот пункт в моем списке стоял последним, после всех тех, которых вообще еще не было! Как Никита может быть уверен, что я точно смогу погладить кита?!

— Ты хочешь сказать, что какой-то кит только и ждет, чтобы я сунула руку в океан?

— Нет, зачем? Сначала пусть он высунет свою голову, а ты погладишь, — ответил, не задумываясь, даже не подняв на меня взгляд. — Еще не хватало, чтобы твою руку откусила мимо проплывающая акула.

— То есть у тебя там плавает парочка знакомых китов?! — воскликнула я.

Он поднял на меня взгляд и рассмеялся, пока я задыхалась от возмущения. Нет, ну невозможный же человек! Ладно, сейчас я такой пунктик придумаю!

— Хочу полететь в космос! — с вызовом заявила и ткнула руку в бок.

— Фу-ух… — выдохнул облегченно Никита, провел тыльной стороны ладони по лбу и откинулся в кресле. — Я боялся, что ты не согласишься. — Поднял на меня взгляд и моргнул. — Это была шутка? — кажется, огорчился.

— Ты сейчас надо мной издеваешься? — вкрадчиво его спросила, прищурившись.

Он округлил глаза, открыл рот возразить, но промолчал и решительно уткнулся в свой планшет, а через минуту дал мне его в руки:

— Вот…

Я опустила на экран взгляд и пристыла к нему. Два билета на суборбитальный полет от компании «SpaceX» с открытой датой.

— …Это пока единственная частная компания, которая получила сертификат NASA, так что ей можно доверять[40]. Правда, нам нужно будет пройти полугодовую предполетную подготовку… — Никита замолчал и вскинул брови в недоумении, когда я подняла голову и уставилась на него. — Ты боишься?

Да разве я могла подумать о том, что это возможно?! Космический туризм?! Фантастика!

Разница между мной и Никитой — невероятная. Я сейчас это поняла так четко, что сдавило сердце. Мы такие разные… Он — небо. А я — земля. Получится ли у нас быть вместе?

— Я тебя боюсь, — ответила ему сдавленно — в горле встал ком.

— Почему? — тихо изумился он.

Потому что для него ничего невозможного нет. Потому что Никита теперь — другой. Потому что он выбрался из своей клетки и смел все границы. А я…

Святой Иисусе! Как же трудно нам придется! Между нами — космическая пропасть!

— Потому что погладить кита и слетать в космос для тебя гораздо проще, чем, например… — я заглянула в свой список, чтобы хоть на секунду спрятать взгляд, полный паники, и выбрала самое банальное: — Мне бы купить машину.

— Ну… ты же понимаешь, что тут нужно хорошенько подумать, столько факторов учесть от выбора подходящего объёма движка до формы педалей…

Я едва не взвилась в кресле — ну как он не понимает?! Но вовремя увидела, что он еле сдерживал улыбку, а его глаза просто полыхали синим пламенем самых разных эмоций! И он еще говорил, что не каждый огонь обжигает?!

И снова возник диссонанс между тем, что он говорил и как смотрел — горячо, с бесконечной любовью.

Никита прав — он сам себя еще не знает. С ним трудно, потому что я все еще помнила того Никиту, у которого все по расписанию: каша, секс, работа — ничего лишнего, никогда иначе, а я знала свое время и место.

Я все-таки вскочила — душа металась, невозможно было усидеть на месте — и тут же оказалась в любимых руках прижатой к мощной груди.

Его сердце билось так же заполошно, как и мое.

— У нас все получится, Несси, — ответил он на нашу панику и чуть улыбнулся: — А вообще есть такой действенный прием: когда кого-то боишься, представь его голым. — Никита чмокнул меня в нос. — Кажется, пора тебе напомнить, как я выгляжу без одежды.

Да, после первой попытки стать семьей нам точно нужна передышка.

Глава 23. Нашел… догнал… моя…

Ах, эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала,

И крылья эту свадьбу вдаль несли.

Широкой этой свадьбе было места мало,

И неба было мало и земли.[41]

США, Нью-Йорк

Ресторан «Per Se» — излюбленное место Нью-Йоркской тусовки, сегодня был полон селебрити. Шикарные автомобили все еще подъезжали, лакеи в ливреях и белых перчатках открывали двери новым гостям. Торжественная атмосфера даже разносчиков заставляла почувствовать себя кем-то невероятно важным. Столько знаменитых на весь мир людей в одном месте еще никому не удавалось увидеть. Звезды Голливуда и американской эстрады, кутюрье и бизнесмены, политики и литераторы…

Можно было подумать, что тут пройдет вручение «Оскара» или Нобелевской премии: музыка, красная дорожка от перекрытой для движения Пятой авеню, которая вот-вот погрузится в полную темень, трескотня и вспышки камер, фото на память о причастности к торжественному событию у brand wall[42]… Журналисты в режиме онлайн строчили статьи, брали интервью и транслировали небывалый ажиотаж на экраны телевизоров. Море папарацци обступили здание элитного ресторана, следя за каждым вздохом богемы в ожидании грандиозного шоу.

Блеск рождественских украшений померк на фоне паблисити[43] свадьбы внезапно воскресшего миллиардера из первой пятерки списка «Forbes», ставшего человеком года. Фото Никиты Соломата и девушки в синем платье сверкало на каждом рекламном табло Нью-Йорка.

«Невеста из трущоб».

«Не проданная девственность».

«Блеск и нищета»…

Каких только не было заголовков!

И если жених в этом кругу был пусть не всеми лично, но хорошо известен, то о невесте говорили все и разное. Обсуждали ее кафе, в котором никто еще не был, но в которое сегодня случилось нашествие публики попроще.

Келли пришлось срочно нанять официантов и помощников для поваров, а поставщиков напрячь со срочной доставкой продуктов и алкогольных напитков. Второй пустующий этаж, который только успели снять в аренду, но еще даже не начали ремонтировать, быстро заполнили раскладными столиками и креслами, предназначенными для летнего кафе, и запустили показ старых кинолент о Диком Западе со старенького кинопроектора.

Было уже понятно, что сегодня кафе не закроется до последнего посетителя.

— …жареный ягненок с соусом харисса и алжирскими баклажанами, молочные поросята с айвой, севиче с красным луком и перуанской кукурузой под соусом «Лече-де-Тигре», треска с миндалем… — читал меню Герман. — Экен, это превосходно! И я уже начинаю чувствовать себя виноватым, что вырвал тебя из Корал Гейблс!

— Это был мой выбор, — улыбнулся польщенный шеф-повар. — Для меня большая честь готовить на свадьбе Никиты. Очень ценю ваше доверие.

— Да брось, Экен, ты всегда знал, что ты — лучший на Восточном побережье! Это для меня честь есть из твоих рук! — засмеялся конгрессмен и разлил по рюмкам виски пятидесятилетней выдержки. — За моего сына и его невесту! — тост прозвучал гордо.

Экен улыбнулся, поднял вторую рюмку:

— Наконец, сэр Никита поднял якорь и расправил паруса!

— Честно признаюсь, когда увидел Несси первый раз, она мне совсем не понравилась, — откровенничал Герман.

— Что же изменило ваше мнение?

Конгрессмен снова разлил виски по рюмкам прямо посреди ресторанной кухни на уголке разделочного стола:

— Она напомнила мне мангуста, защищавшего от кобры свою территорию.

— Мне кажется, кобр было две, — лукаво улыбнулся Экен.

— Что было — то было, — усмехнулся Герман. — Ты проницателен, Экен, жаль, что это последний вечер, когда я могу отведать твою стряпню. Я даже не представляю, кто мне теперь будет готовить.

— О, сегодня не беспокойтесь об этом, Герман. А завтра… будет день — будет пища, — шеф-повар бросил взгляд на молодого мужчину, сосредоточенно занимавшегося сложным блюдом. — Чем хотите заняться теперь, сэр? — спросил, зная о планах конгрессмена вскоре уйти из большой политики.

— Ремонтом, — усмехнулся Герман. — Никита, кажется, не собирается возвращаться в пентхаус.

— Его можно понять, — кивнул Экен. — Никто не захочет вернуться в свою клетку.

— Поэтому я думаю продать ее и обосноваться в Bramshill Manor на Оушен Парквэй. Заведу пару голубоглазых изабелловых алхатенинцев, буду ими любоваться, пока до стремян не подрастут мои внуки…

Мужчины еще некоторое время разговаривали как старые приятели, делились планами на жизнь, пока не пришло время сказки, которую Никита подготовил для своей любимой Несси…

…Центр Манхеттена от Парка Вашингтон-сквер Север до ресторана «Per Se» погрузился в темноту — свет в окнах погас, почернели витрины, потухла рождественская иллюминация. Мир будто встал на паузу, но уже через несколько вздохов каждое здание на Пятой авеню превратилось в живописные кварцитовые столбы.

Высокие голографические технологии превратили центр острова Манхеттен в дикие джунгли с утесами, белыми скалами, поросшими вечнозеленой растительностью и населенные удивительными крылатыми созданиями. Дорога — бушующая горная река с опасными порогами и огромными валунами — парила водяной пылью, превращая скальные столбы в парящие в воздухе горы.

Реальности смешались, и уже было непонятно, где заканчиваются виртуальные декорации, а начинаются небоскребы и парки, теперь превратившиеся в удивительные долины.

Вдруг захлопали крылья, раздался громкий не то рык, не то клекот, и перед окнами браунстоуна на Вашингтон-сквер Север опустился серебристый с чёрным дракон. Он потряс рогатой головой, его узкие вертикальные зрачки сосредоточились на темных окнах дома. Гортанный призывный крик звучал с нетерпением, грациозная длинная шея замотала тупоносой головой подобравшегося перед взлетом змея.

Он еще раз оглянулся и, тяжело захлопав крыльями, разметав мелкие булыжники и сбив с деревьев ветки, поднялся в воздух. Дракон планировал по узкой расщелине, взмывал ввысь и камнем, сложив крылья и вытянув длинный раздвоенный хвост с шипами, падал вдоль каменных перстов вниз, прямо в бело-голубую реку, выныривал, разбрызгивая взмахами кожистых крыльев воду, и косил черными узкими зрачками, будто кого-то ждал, вел за собой. В ночном небе, не отравленном световым шумом, змей мелькал яркими росчерками невидимого пера, выводившего сверкающие быстро таявшие слова:

Следуй за драконом, он приведёт к мечте.

Реальность за драконом словно сворачивалась, неуклонно приближая волшебство к началу красной ковровой дорожки, растянутой от Пятой авеню к входу в ресторан.

— Это фантастика! — восторженно прошептала Варя, не в силах оторвать взгляд от грациозного исполинского змея. Девушка сжала длинные пальцы в замок и прижала к груди. Ее распахнутые большие газа были полны слез от нахлынувших эмоций. — Никита рассказывал, что задумал, но я и представить не могла, что это будет так потрясающе! — поделилась она с Германом, стоявшим рядом с улыбкой.

Конгрессмен хмыкнул и ответил:

— Да, но the show must go on[44]. Извини, Варя, я оставлю тебя ненадолго.

Приглашенные ждали, что вот-вот на красной ковровой дорожке появится пара с нашумевшей историей жизни, смерти, воскрешения и любви, но вместо этого вдруг раздался голос:

— Дорогие гости…

Все обернулись от панорамных окон, за которыми постепенно гасли огни фантастической реальности и возвращались огни привычной.

В большом двухъярусном зале как-то незаметно появились хрустальные горки, от бликов на них слепило глаза так, и не сразу получилось рассмотреть, что это десятки флакончиков стоят на многоярусных стеклянных подставках. Миниатюрные — не более двух-трех сантиметров — графинчики и кувшинчики сразу вызвали небывалый ажиотаж:

— Это же знаменитая коллекция флаконов Bormioli! — послышались отовсюду ошеломленные голоса.

— …алмазом внутри крышечек!

— …и платиновой печатью в хрустале! — вторили другие.

— Это невероятно! — шелестело отовсюду. — В прошлом году Bormioli предложили за нее полмиллиарда!

— Да, — подтвердил Теренс, стоя перед черным с серебром занавесом, и эта единственная в своем роде коллекция — свадебный подарок фамильного дома Bormioli талантливому парфюмеру Тенесси Моори! Позвольте презентовать вам созданный ею для вас всех уникальный аромат «Black Jaguar Totem»!

Занавес за его спиной открылся, открывая взгляду присутствующих водные барабаны, на поверхность которых сверху падали столбы яркого света. Одетые во все черное с черными же масками на лице барабанщики отрывались от души, выбивая светящимися палочками гипнотический ритм. Капли вибрировали и подпрыгивали, создавая над ударной поверхностью искристые завораживающие фонтаны.

По залу разлился свежий аромат умытой летним дождем земли и свежескошенной травы.

Внезапно столбы света разделились на лучи и врезались в толпу, запульсировали, рисуя решетки под тревожный ритм, полосуя тела ахнувших гостей, словно лезвиями. А вода вдруг вспыхнула на барабанах, по залу заметались оранжево-алые вспышки, а за спиной барабанщиков зажегся экран. Они расступились, не прекращая выбивать колдовской завораживающий ритм.

Никита и Несси.

Их ждали в ресторане в морозном Нью-Йорке, а они…

Волосы Несси вились, простое льняное платье и индейские украшения на голове очень шли ей — глаз невозможно было оторвать от заразительно смеющейся девушки, которую кружил, держа на руках, такой же счастливый Никита с голым торсом и в простых светлых штанах. Босой, с венком из цветов и перьев на голове, он был первобытно силен и безумно сексуален. А огромный зверь — черный ягуар с синими умными глазами, резвился рядом, вскидываясь на задние лапы и стараясь лизнуть лица жениха и невесты.

«Black Jaguar Totem»!

Тотем! Око черного ягуара!

Варя вспомнила историю, рассказанную ей Никитой в самолете, когда они летели в Нью-Йорк. Вот где он со своей женой! Варя разглядывала девушку, забравшую сердце Никиты. Они невероятно подходили друг другу!

— Красивая пара, не находите? — услышала Варя над самым ухом лукавый голос.

Такой знакомый, что по коже прошел мороз.

Обернулась и застыла в неверии. Нет… нет-нет-нет!.. Не-е-ет! Только не он!

Макс нахально ухмылялся, держа руки в карманах брюк. Казалось, ему вообще было плевать на все, что вокруг происходило, он словно…

— Пришел за тобой присмотреть, — выдал свои планы совершенно просто и даже как-то изящно.

Варя проморгалась, ущипнула себя за запястье и переступила с ноги на ногу, но он не был кошмаром… Хотя как раз им Макс и был. Наглец стоял напротив и словно выключил все, что происходило вне их двоих. Варя больше не слышала ударов барабанов и теплого аромата дерева и дыма очага, дополнившего дождливую свежесть. Презентация парфюма Тенесси прошла мимо нее, она упустила возможность получить маленький графинчик с уникальным парфюмом, который раскрывался на коже каждого его обладателя совершенно неповторимо. Он не был идеальным, но таким… уютным и трогательным, что сразу завоевал признание бомонда.

Тенесси Моори, еще несколько минут назад называемая не иначе как «выскочка из трущоб», вошла в сливки Нью-Йоркской тусовки, как горячий нож в растаявшее масло.

Вот только ей это оказалось не нужно. Она была счастлива в джунглях, в грубой этнической рубахе, босая и растрепанная.

А Варя стояла и смотрела на своего похитителя.

— Что тебе от меня надо? — сквозь зубы тихо процедила, сжимая кулаки с острыми ноготками.

Уж лучше бы Никита и ее — Варю — взял с собой к индейцам, чем теперь она попала в лапы этого… этого…

— Ему нет никакого дела до всех женщин мира, — как будто прочитал ее мысли импозантный нахал. — Он слишком долго шел к одной, чтобы теперь его внимание могли привлечь другие.

— Что ты здесь делаешь? Кто тебя пустил? — всполошилась Варя, отступая.

— Сегодня я здесь совершенно незаконно, — ухмыльнулся чем-то довольный Макс.

— Ты везде незаконно…

Варя осмотрелась, ища взглядом Германа или хоть кого-то, кто мог бы ей помочь, спасти ее от этого наглеца. Но Нью-Йоркской тусовке не было дела до нее, и она почувствовала себя беспомощной и лишней. Единственный, кто оказался рядом — этот преступно красивый тип, обладающий каким-то животным магнетизмом, от которого на теле вставали дыбом волоски, и пальчики на ногах поджимались. От его близости напрягалась в предчувствии чего-то опасного и безумно притягательного каждая мышца, оголялся и шипел каждый нерв.

Варя изучала его лицо: длинные ресницы смягчали угрозу во взгляде серо-стальных глаз, ноздри едва заметно трепетали, ловя ее аромат, ямочка на щеке обозначала скрытую улыбку, а губы…

— О да, милая моя. Я всегда там, где порок. Я и сам очень порочный… Ты даже не представляешь, насколько… — прошептал ей на ухо, буквально исчезнув с того места, где только что стоял, и уже держа ее в своих руках. Варя моргнула — она сошла с ума? — Ты — моя, — оскалился хищно, пожирая лицо девушки привычно-лукавым взглядом.

Варя замерла, теряя связь с реальностью. Голову простреливало разными мыслями, но все они потихоньку исчезали, словно кто-то по одной выдергивал их и заменял более спокойными.

Макс смотрел ей в глаза, его собственные странно сверкали. И кроме них, ничего уже не существовало. У Вари закружилась голова, едва она вспомнила их вкус. И сейчас, когда они медленно приоткрывались, наверняка готовясь выпустить изо рта пару язвительных слов, она поняла, что не может противостоять этому мужчине.

— И не будешь… — ответил на ее мысли дьявол во плоти. — Ты — моя девочка.

И его губы подтвердили это, наплевав на все приличия.

***

История должна закончиться там, где она началась.

Южная Америка, Амазонская сельва

В висках дробно звучали уанкары, вторили пульсу Вселенной тункули, неслышно, не тревожа джунглей, танцевали ритуальный танец женщины.

Я сидел среди мужчин в позе лотоса голый, с прикрывавшей гениталии полоской домотканой тряпицей, свисавшей с плетёного верёвочного пояса. Разрисованные до неузнаваемости лица майорунов, окруживших ритуальный костёр, сливались в золотое кольцо, а обрядовые движения рук складывались в призыв Духа Чёрного Ягуара на языке жестов майя. Густой ароматный дым Mapacho[45] окутывал и проникал внутрь с дыханием, очищая тела и пространство.

Шаман Демонтин Уокэнда Энканти в маске одноглазого balam бил в паувау и пел шаманскую icaros[46]. Густой тембр молодого вождя племени, барабанный ритм, глухие удары по земле многочисленных женских ног, слаженный хор мужских голосов — всё вибрировало по восходящей амплитуде, пуская рябь по пространству за кольцом…

Я вернул в племя Око черного ягуара. Камень занял свое место в глазнице вырезанного из обожжённого дерева тотема.

Для племени возвращение артефакта имело сакральное значение. Как и наш с Несси ритуальный секс, потому что божество майорунов Дух Черного Ягуара — символ мужского плодородия. И проклятый похотью ребенок — то есть только я — должен вернуть племени жизнетворную силу.

Я до сих пор не верил в индейскую магию, но не хотел быть неблагодарным. Джейкоб — для меня он так и остался чертовым сукиным сыном и самым крутым парнем, каких я когда-либо знал — верил в меня, в то, что я пойму и не подведу.

А я понял не сразу. Когда он оставил мне Око и исчез, я решил, что на самом деле этот камень ничего не значит для него, как и для меня. Но его слова о том, что история должна закончиться там, где она началась, не давали покоя. И решение лететь сюда с Несси было спонтанным, неодолимым, жизненно важным.

— Ты понимаешь, что это будет на глазах у всего племени? — вчера спросил я ее, держа в руках, глядя в глаза серьезно.

Мы проходили неделю очищения перед обрядом айяхуаски — простая еда, запрет на интимные прикосновения. Нас поселили в специально построенный для проклятого ребенка домишко, и мне было запрещено касаться кого-либо, кроме своей эйелен.

На нее смотрели как на богиню. Женщины и молодые девушки трогали ее живот и подносили дары: мясо; козье молоко; фрукты; кукурузу, в которую моя жена вгрызалась с особым наслаждением; новые расшитые вручную платья и мягкие кожаные мокасины; горы украшений, среди которых были золотые и с драгоценными камнями; ожерелья из зубов животных и амулеты.

Несси сглотнула нервно, но взяла себя в руки:

— После секса в Центральном парке этот ритуальное совокупление не кажется мне таким уж страшным, — неуверенно ответила. — И Демонтин говорил, что нужен состоявшийся факт, а не весь процесс. И это будут делать все супружеские пары, чтобы вернуть себе мужское плодородие. Так что, думаю, я справлюсь.

Отважная моя женушка. Она уже даже обо всем расспросила шамана. Мне дико хотелось ее целовать, но интимные прикосновения до ритуала запрещены.

И вот наконец…

…женщины рассыпались — каждая напротив своего мужчины грациозно извивалась в животном танце, возбуждая и соблазняя. Моя Несси с прикрывавшей голую попу ритуальной набедренной повязкой двигалась особенно плавно, завораживала золотым взглядом из-под маски текамсех. Её красивая грудь с большими твёрдыми и тёмными, как спелая черешня, сосками дразнила, тяжело колыхаясь. Она будто стала крупнее, и чуть раздалась талия, а животик слегка округлился, делая мою родную, самую сладкую и желанную женщину ещё красивее.

Моя любимая, моя несравненная, моя эйелен.

Не осталось ничего — ни костра, ни круга майорунов. Лишь дробно пульсировал в висках и отвердевшей плоти ритм. Моя женщина — по всем законам Вселенной моя до последнего вздоха — подошла совсем близко и, извиваясь в ритуальном танце, опустилась на член, прикрывая набедренной повязкой нашу связь, прижалась горячей грудью к моей, приникла губами к моему рту и напоила божественным поцелуем и своим дыханием. Задвигалась на мне волной, цепляясь ноготками за плечи, истекая нектаром, дарившим блаженное наслаждение…

Нарастал ритм ударов паувау, становился ближе, громче, слился с дыханием страсти и ударил в голову оглушающим рыком Ачэк Саки Нэхуель:

«Я нарекаю тебя Lekil kuxlejal, сын белого человека…»

Ритуальный напиток — Мать Айяхуаска — словно нейтронная бомба содрала с моего эго защитный панцирь и оголила мой внутренний мир. Меня разбило на молекулы гигантским штормом, первым же его ударом яростно разбило сознание и нещадно завертело его, било и крушило, как пустую бутылку о камни. Я лихорадочно пытался за что-то хвататься, но мгновенные проблески реальности тут же разламывало на осколки, раскручивало адским калейдоскопом и крушило дальше.

Мне было страшно. Я молил о прощении, слепо целовал чьи-то руки и цеплялся за них с диким раздирающим грудь криком. Меня выкручивало, дробило, хотя я не верил, что еще осталось что-то крупнее атома, не мог постичь — за что?! Я бы в чем угодно признался и поклялся, чтобы это прекратилось, просил, умолял, рыдал и рушил сам себя в агонии боли и… Слова не в силах передать эту степень экзистенциальной тоски.

Но в ответ слышал только хохот Вселенной.

Я уже не понимал — жив я или мертв.

Перед глазами пролетала вся жизнь под аккомпанемент эха:

— Ты же у нас чуточку мёртв. Говорят, перед смертью вся жизнь перед глазами проносится, поэтому отмотаем обратное кино сами, пройдёмся по слабым сценам, подрежессируем кое-какие эпизоды… в финале ты превратишься в оргазм…

Я откручивал и… рыдал от открывшейся мне страшной картины мира, в котором жил, где люди теряют человеческий облик миллиардами способов. Каждая монета на моих счетах стала символом человеческих духовных смертей.

Я видел БОЛЬ.

Я чувствовал ЛОЖЬ.

Я слышал ТОСКУ.

Это были не мои чувства. И мои тоже. Океаны боли, лжи, тоски отравляли мир, в котором я жил.

Я познал ад. Я горел в нем факелом, корчился от жуткой боли, но был обречен делать это вечно, потому что меня питали эти три безразмерных ОКЕАНА. Бесконечное топливо. Вечный двигатель. В этом аду я был один. Все черти находились на земле.

Я больше не цеплялся за жизнь. Не цеплялся за самость. Считал себя высокоинтеллектуальной личностью, думал, что помогаю людям, творю добро, заслуживаю снисхождения? Я хохотал над этим. Я всегда был никчемен и жалок. Все мои концепции, поддерживающие так называемое чувство собственной значительности, растворились, как в серной кислоте, и я исторг их из себя с блевотиной. Черной, горькой, мерзкой, ядовитой…

Меня рвало долго и сильно. Я отторгал желание сохранить свой устойчивый мир, который только полюбил, со всеми его конфликтами и достижениями, которые давали мне чувство собственного превосходства… Я больше не хотел видеть его — мир, каким его делают люди. Хаос, дисгармонию, бегство по кругу в колесе желаний и сексуальных фиксаций…

Я обнулил себя.

У индейцев майя ноль — символ пустоты, наполненной до краёв…

Но мой кувшин был ПУСТ. И Вселенная ждала — чем я его наполню? Страхом и безумием. Или ЛЮБОВЬЮ? Другое в человека не вместить.

Реальность дернулась, словно привратник мира Духов торопил с выбором. И я вспомнил…

Несси.

Я выбрал ЛЮБОВЬ.

Меня снова вывернуло… теперь уже наизнанку самого себя.

Я стал мыслью… Исчезла боль, отпустила тоска, я не чувствовал лжи. Я стелился по кровотоку, по каждой своей венке, видел каждую разрушенную клеточку, каждый искаженный атом, каждую поврежденную молекулу и исправлял, не задумываясь как делаю это. Исследовал мозг и потянулся по главным нервным каналам, обрывая мертвые нити, спаивая разорванные связи.

Майя верили в существование в каждом человеке нескольких душ и описывали их квази-материальными терминами: тень, дыхание, кровь, кость… Потеря одной души оборачивалась соответствующей болезнью.

Я видел свою. Уродливую, искажающую, яростную, обжигающую, отчаянную… Чужеродную. Будто кто-то вырвал из ЦЕЛОГО кусок. Я кропотливо реконструировал свою матрицу, ломал нездоровые узоры и рисовал свои мандалы…

…Звуки икароса доносились откуда-то издалека. Ощущения возвращались медленно, но четко. Шершавой влажной губкой кто-то проходился по моей щеке. Я открыл глаза.

— Чёрный ягуар… — не узнал свой голос.

Огромный зверь вылизывал мое лицо, а услышав голос — зарычал-замяукал беззлобно, словно пытался подражать человеческой речи, морщил нос. Я смотрел в синие, как мои собственные, глаза зверя и видел в них свое отражение. Мощные лапы прижали меня за плечи к земле, пасть оскалилась, демонстрируя огромные наточенные о кости жертв клыки и… опустились на мое горло.

Я закрыл глаза, сомневаясь, что вообще жив, что это реальность.

Но челюсти черного ягуара не сомкнулись. Вместо смертельной хватки я почувствовал рывок, болью обожгло шею сзади, дёрнулась голова. Зверь выпрямился, держа в зубах амулет-проводник в мир Духов, опустил его на землю рядом со мной и… лег рядом, согревая меня горячим боком.

Костер только дымил, было сильно прохладно. Я сел, чувствуя во всем теле легкость и… мужскую силу.

Необыкновенное очувство, которое невозможно объяснить словами. Ничего общего с сексуальным желанием, но… уверенность, что мое семя всегда будет приносить крепкие здоровые плоды.

Я заплакал от переполнивших меня ощущений. Я — Lekil kuxlejal. Это значит слишком много, чтобы хватило всех языков мира объяснить эти два слова. Я чувствовал, что абсолютно здоров, полон жизни, я ощущал гармонию с собой и всем, что меня окружало. Я чувствовал мою Несси. Я не мог вместить в себя сразу так много.

Я выбрал ЛЮБОВЬ.

Провел по шерсти черного ягуара ладонью, и зверь перевернулся на спину, жмурясь, подставляя живот под ласку.

Но я знал — моя женщина ждет меня. Я чувствовал ее так, как… наверное, этот зверь. Встал и медленно повернулся, слушая свои ощущения, необыкновенно тонкие настройки. Я как будто учуял ее запах и услышал зов.

И это был не я. Мне словно кто-то подсказывал… направлял…

Мой тотем. Черный ягуар. Он смотрел на меня немигающим говорящим взглядом.

Голые ступни бесшумно ступают по влажной после дождя подстилке сельвы. Ночь рисует карту джунглей тонким шлейфом ароматов растений и запахов животных, людей и дыма. Среди них один, взбудораживший сладостью и терпкостью… знакомый и волнующий саму суть. Вспрыгиваю на толстую ветку, забираюсь повыше и тяну воздух носом…

Несси.

Стекаю чёрной кляксой и рвусь со всех лап на внутренний зов по проложенному метками коридору. Лапы едва касаются земли, не бег — полёт. И не разобрать — лапы или ноги, человек или ягуар — всё слилось, пропиталось и перемешалось, всё ощущается остро и тянет вперёд.

Несси.

Грудь рвёт и распирает, так что кажется, нити тайных троп не для массивной ширины большого зверя, но отчётливый след и запах, затмивший все остальные, открывает второе дыхание.

Переворачиваюсь на спину, подставляя живот и шею, мурчу от ласкового поглаживания, не отрываясь от её глаз.

— Люби меня, Несси…

— Люблю… всегда буду любить тебя… Никита…

Она выбрала меня.

Я целую её губы и щеки, шею и снова губы. От счастья сдавливает грудь. Улыбаюсь и жмурюсь от радости — нашел… догнал… моя…

Эпилог. Lekil kuxlejal

Дети не в ответе за дела предков, но несут их крест.

— Мне кажется, Никита без ума от него, — улыбнулась я, глядя на любимого супруга, уже второй час возившегося с ягуаром. — Он как ребенок, — покачала головой.

У меня иногда сердце заходилось от того, что вытворяли эти двое. Голый по пояс Никита приседал, раскидывая в стороны руки, а огромный дикий кот запрыгивал ему на плечи как какой-нибудь домашний котенок, и устраивался удобно, свесив лапы, пока мой супруг приседал с этой тяжестью. Мышцы его напрягались так, что я боялась — лопнут. Еще больше боялась, что ягуар выпустит когти, чтобы удержаться, и порвет моего мужчину на лоскутки. Но зверь не сделал этого ни разу, как ни разу даже не прикусил его, когда они боролись, катаясь по земле с рычанием таким, что я готова была окатить обоих ледяной водой.

Между ними было безграничное доверие.

А эти прыжки с ветки на ветку, словно мой муж Тарзан?! Хотя почему «как»? Никита с ягуаром очень даже походили на Киплинговскую пару. Но я, наверное, все равно никогда не привыкну к такому свирепому питомцу.

Демонтин поднял голову от ноутбука и бросил взгляд в открытую двустворчатую дверь своего вполне современного дома в сердце деревни, притаившейся в Амазонских джунглях. Хмыкнул по-доброму:

— У них настоящая мужская дружба.

— Но как взрослый дикий зверь вот так сразу принял Никиту? Я не понимаю… Это индейская магия?

Шаман покачал головой:

— Зачем беспокоить Духов по таким пустякам? Ягуары очень разумны и лояльны к человеку, — лукаво улыбнулся, явно не собираясь раскрывать эту тайну.

Никита присоединился к нам, только когда пошел дождь. Вымок под косыми жгутами тропического безжалостного ливня, подставив ему лицо и плечи, смазывая со спины и живота моментально превратившуюся в грязь пыль. Зашел на порог и по-звериному встряхнулся, пустив животом волну, поиграв грудными мышцами, вытер ноги и прошел в небольшое, но уютное пространство первого этажа, натянул апаш[47] на охлаждённое непогодой тело и усадил меня к себе на колени.

Демонтин уже привык к нашему присутствию и даже не поднял головы от ноутбука, быстро что-то печатая, пока его не окликнул Никита:

— Джейк, ты говорил, что майоруны используют лозу для слияния душ с тотемным животным… — нахмурился снова.

Я уже несколько дней замечала, как мой муж виновато смотрел на своего ягуара, зарываясь в его шерсть пальцами, и о чем-то напряженно думал. Я боялась, что он захочет забрать зверя в Нью-Йорк, но не представляла, как Балам там будет жить.

Шаман оторвался от своей работы и посмотрел на Никиту, и я видела, что он понимает, что за этим последует.

— …На тотем переносят болезни… — продолжил мой муж вопросительно.

Вот что его беспокоило… Я обхватила его шею и прижалась к нему всем телом. У Никиты по горлу прошелся ком, а я всем своим существом чувствовала его страх и боль за зверя, к которому он так сильно привязался.

После обряда Никиту словно подменили. Я и раньше чувствовала его любовь, а теперь он даже прикасался ко мне иначе.

Наш первый секс после ритуала был… колдовским. Никита купал меня в пылкой нежности и никогда еще не смотрел с такой ЛЮБОВЬЮ, не прикасался так трепетно. Меня переполняло эмоциями, и я отдавала столько же ему.

Той ночью мы дали друг другу сто процентов себя.

Не выпускали из объятий, целовались, и неспешные движения его бедер, члена во мне было частью нашего безмолвного разговора, где каждый оргазм — новая нота неизменного «да».

Это была тонкая настройка друг на друга. Я не понимала как, откуда, но каждым прикосновение рук, языка и губ Никита что-то менял во мне, словно видел иначе, знал нечто, освобождал от лишнего, выводил ненужное с моими слезами. Они сами катились по щекам, а я снова и снова задыхалась от новых оттенков эмоций.

Тихое «Люблю тебя, Несси» возносило на небеса под переливчатую музыку шамана, игравшего на кене[48].

А утром, спустя несколько часов круговорота нежности и приятия, я просто рыдала в руках мужа обессиленная и в то же время полная какой-то новой энергии. И когда слезы кончились, захватило странно ощущение… новой меня.

— Неужели ты поверил, что я колдун? — в уголках губ шамана притаилась улыбка.

Никита помолчал немного и чуть заметно… кивнул. Демонтин поставил ноутбук на стол и встал. Подошел к порогу, что-то достал из-за двери, вернулся и кинул это что-то в руки Никиты.

— Пойду, приготовлю нам чокоатль[49], и надо затопить камин, — бросил мимоходом и свернул за лестницу в небольшую кухоньку.

А Никита повернул к нам… одноглазую голову черного ягуара.

— Чертов ты сукин сын, Джейкоб… — тихо, с чувством, произнес мой муж восхищенно. Ссадил меня, ничего не понимающую, с колен, подошел к ноутбуку. Глаза Никиты забегали по строчкам, и выражение лица менялось от удивленного к взволнованно-решительному. — Вот ты, Бродяга… — повторил не менее выразительно и скрылся в кухне.

Я подошла и тоже заглянула на написанное, бегло пройдясь по строчкам и выхватывая некоторые фразы:

«История Волгина Романа — охотника за этническими артефактами, известного вам по моему расследованию, закончилась несколько дней назад…

…Сердце пустыни, Аваахта, Жезл ветров, Алмазный череп, След Ниихту — не пора ли реликвиям вернуться домой? Дети не в ответе за дела предков, но несут их крест.

Как поступит с наследством Никита Соломат, Духом Черного Ягуара нареченный Lekil kuxlejal —“восстанавливающий гармонию”?..

История продолжается.

Следите за моей колонкой новостей.

Бродяга, внештатный корреспондент».

Но это будет уже совсем другая история…

Конец

Примечания

1

В философии слово «сингулярность» обозначает неповторимость чего-либо — существа, события, явления.

2

Спидкубер — так называют людей которые собирают кубик Рубика на скорость.

3

Во́мероназа́льный о́рган (ВНО, вомер) — отдельный рецепторный орган, связан напрямую с зонами гипоталамуса, участвующими в регуляции сексуальное поведение и выработки сексуальных гормонов.

4

Перевод: «Вы только что набрали номер, который не используется. Пожалуйста, проверьте ваш каталог или наберите 0 для помощи».

5

Перевод «Шлюха, работающая ртом ради богатства».

6

Перевод — частный предприниматель.

7

Кобблеры восходят, по-видимому, к началу XIX столетия. Говорят, что они получили своё название от маленьких «cobbles», то есть «камешков» льда, которые входят в их рецепт.

8

Джулепы — охлаждённые смешанные напитки, состоящие из алкогольных напитков, сиропов, соков и побегов свежей мяты.

9

Смэши, вероятно, появились в Америке в середине XIX столетия. Как известно, рецепты смэшей с джином, бренди и виски приводятся в первом сборнике коктейлей Джерри Томаса, изданном в 1862 году. Смэш представляет собой вариацию джулепа с менее выраженным мятным вкусом.

10

Гименопла́стика — операция, проводимая по желанию пациентки, с целью восстановления целостности девственной плевы.

11

Качать черта — так раньше говорили, когда кто-то болтал ногой.

12

Уанкар — индейский барабан, представляет собой цилиндр с высоким корпусом.

13

Танкуль — горизонтальный барабан. Https://musicethno.wordpress.com/2009/06/30/барабаны-индейцев/

14

Вalam — на языке майя «чёрный ягуар».

15

Паувау — барабан шамама индейцев майя, используемый только для вызова духа племени.

16

Текамсех (индейское) — пантера.

17

Эйелен (индейское) — счастье.

18

Ачэк Саки Нэхуель — Дух Черного Ягуара.

19

Ангваснэзомтэка (индейское) — кричащий дух матери.

20

Билэгээна — белый человек.

21

«Аскавхетео макки. Мэчитехью сичеий виквэя меджедэджик» — перевод «Сыны в ответе за дела предков, имеющих злое сердце и приносящих смерть».

22

Денис Майданов «48 часов»

23

Damn sambo — перевод «чертов самбо».

24

Стиль гланж — сочетание бунтарского гранжа и эпатажного гламура, например, легкого женственного платья и берцов.

25

Психологический факт.

26

Библиотека Конгресса США является самой большой в мире. Она находится в Вашингтоне, и ее фонд превышает 155 миллионов экземпляров книг на 470 языках.

27

Payne Whitney — психиатрическая клиника Пэйна Уитни была больницей в Верхнем Ист-Сайде Манхэттена, Нью-Йорк.

28

Перевод с французского: Мадмуазель обязательно получит образование во Франции и станет лучшим парфюмером мира. Я в этом уверен!

29

«Красная нить» — туристический маршрут протяжённостью 4,2 км, охватывающий основные достопримечательности города.

30

Часть припева из песни группы Комбинация «Russian Girl»

31

Название галстучного узла.

32

Здесь герой отсылается к «эффекту бабочки» — термину в естественных науках, обозначающему свойство некоторых хаотичных систем: незначительное влияние на систему может иметь большие и непредсказуемые последствия, в том числе и совершенно в другом месте. Под бабочкой он подразумевает Несси и ситуацию с интервью, а как последствия эффекта — его связь с Варей.

33

Здесь герой имеет в виду перчатки-гекконы, стоящие на вооружении армии США, позволяющие солдатам передвигаться по абсолютно гладким вертикальным поверхностям.

34

Жванецкий

35

Доктор Хауз

36

Аэродромный круг полётов (схема полёта в зоне взлёта и посадки) — установленный маршрут в районе аэродрома, по которому (или части которого) выполняется набор высоты после взлёта и снижение для захода на посадку.

37

Здесь главный герой отсылается к басне Крылова. «Стрекоза и муравей»

38

В Америке пиво продается ящиками. По 6, 12, 18 и 30 в картонных ящиках. Называют все это (packs), говорят — пойдем купим 6 пэкс.

39

В 2006 году журнал «Time» признал человеком года каждого жителя планеты Земля. Герои отсылаются к этому событию.

40

Здесь Никита ссылается на первый полет капсулы «Crew Dragon», доставивший американских астронавтов Боба Бенкена (Bob Behnken) и Дага Херли (Doug Hurley) в конце мая 2020 года на станцию МКС. Источник https://hi-news.ru/eto-interesno/korabl-crew-dragon-uspeshno-vernulsya-na-zemlyu-chto-otvetit-roskosmos.html

41

Автор текста песни «Свадьба» Муслим Магомаев.

42

Пpеcс-волл (Press-wall) или бpeнд-волл (Brand-wall) — это стенды пpимeняющиеся для оформления пpocтpaнcтвa крупных церемониях или мероприятий (пpеcс-кoнфepeнций, пoкaзoв, пpeзeнтaций или цeрeмoний). Нa бaннepнoм полотне пpеcс-волл cтeндoв обычно paзмeщaют лoгoтипы организаторов, пapтнёpoв и cпoнcоpoв проводимого мероприятия.

43

Паблисити (publicity — публичность, гласность) — неперсонализованная деятельность по продвижению, популяризации, созданию известности лица, организации и (или) продуктов путем распространения организацией или спонсором информации в средствах массовых коммуникаций.

44

«The Show Must Go On» (с англ.) — «Шоу должно продолжаться».

45

Mapacho — специальный табак, который необходим для очистки пространства, участников и ритуальной посуды.

46

Icaros — целебные песни. Они помогают шаману взаимодействовать с духом лианы — айяхуаски, лозы духов — и просить его помощи в лечении. Таким образом, шаман помогает каждому участнику обряда воплотить намерение исцелить себя или получить необходимый опыт.

47

Апаш — индейская рубашка.

48

Кена (исп. quena) — духовой деревянный музыкальный инструмент — продольная флейта. Кена обычно изготавливается из тростника, меет шесть верхних и одно нижнее игровое отверстие.

49

Чокоатль — горячий напиток из шоколада.

Content

Громова Ульяна
Дело всей жизни. Книга вторая

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Символ пустоты, наполненной до краёв

Глава 1. Я сам всё это сделал с нами

Глава 2. Море волнуется — раз

Глава 3. Сила человеческого безразличия

Глава 4. В жизни, которой я не жил, всё оказалось не так

Глава 5. У кажого свои причуды

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Репертуарная матричная реконструкция

Глава 6. Сатир должен умереть

Глава 7. Все ходы расписаны

Глава 8. Я тебя погуглила

Глава 9. Таблетка от похоти

Глава 10. Ты, главное, не сдавайся

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Бродяга, внештатный корреспондент

Глава 11. Эйелен

Глава 12. Придурок пока еще. Но ведь… русские не сдаются

Глава 13. От первого слова до последнего

Глава 14. Маст-хев

Глава 15. Сэр балбес

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Игрушки всё те же, только масштабы больше

Глава 16. То, что ей нужно

Глава 17. Изгибы психики человеческой

Глава 18. Демонтин — от слова «демон»?

Глава 19. Ничьи люди

Глава 20. Новый уровень дружбы

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. Око черного ягуара

Глава 21. Человека года

Глава 22. Психология — это серфинг

Глава 23. Нашел… догнал… моя…

Эпилог. Lekil kuxlejal

Примечания