Бен Хеллман

Сын Толстого. Рассказ о жизни Льва Львовича Толстого

First published in 2021 by Appell Förlag, Handelsbanken, Box 19057, 104 32 Stockholm, Sweden. All rights reserved. Original Title: Son till Tolstoj: Berättelsen om Lev Lvovitj Tolstojs liv

© Ben Hellman, 2021

© Appell Förlag AB, 2021

© А. Лавруша, перевод со шведского, 2024

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2024

© OOO «Новое литературное обозрение», 2024

* * *

Предисловие

Лев Львович Толстой (1869–1945) не желал довольствоваться ролью сына знаменитого отца. Он жаждал славы и признания как писатель, скульптор, журналист, публицист и мыслитель – независимо от происхождения. Но от проблемы «Лев Николаевич Толстой» он так никогда и не избавился. «Нет ничего хуже, чем быть сыном великого человека, – мог сказать Лев Львович. – Что бы ты ни делал, тебя сравнивают с отцом». И сравнение почти всегда говорило не в пользу Толстого-младшего. Рядом с отцом он неизбежно превращался в Льва Толстого – малого.

Порождением этой травмы стала борьба с образом отца – и в жизни, и в творчестве. Нежность и восхищение сменялись агрессией и жесткой критикой. Но несмотря на латентный сыновий бунт, было очевидно: Лев Львович мог рассчитывать на интерес к себе прежде всего в качестве сына Льва Николаевича. Кроме того, это давало ему неиссякаемый материал для книг, лекций, портретных бюстов и рисунков. Можно с уверенностью утверждать, что сын жил за счет отца.

Лев Львович хотел создать счастливую семью, принести пользу Родине и указать человечеству путь в будущее без войн. Судьба (на которую Лев Львович часто ссылался) распорядилась иначе. Семейная жизнь не сложилась, революция 1917 года разлучила его с Россией, а все проекты решения военного вопроса потерялись в незавершенных рукописях. Лев Львович был беспокойным по натуре. Его мать Софья Андреевна говорила прямо: «Это вечное искание, любопытство новых ощущений и стремление к чему-то новому, лучшему – осталось в нем на всю жизнь и во многом мешало ему». Секретарь Толстого Валентин Булгаков выразился короче: «Лев Львович жил и не находил себе места в жизни».

Особое значение для Льва Львовича имела Швеция. Будучи, как утверждалось, потомком варяжского князя IX века, он даже мог бы назвать ее своей прародиной. Период реабилитации в Энчёпинге и брак со шведкой Дорой Вестерлунд стали важными вехами на его жизненном пути. В книгах, прессе и общении с российским императором Николаем II он упоминал Швецию в качестве образца для отсталой России. Но при этом в более развернутой перспективе мог страдать от того, что в отношениях между странами представляет более слабую сторону, и подчас это проявлялось в бесцельных шовинистических выпадах. Так же, как вынужденное подчинение отцу порождало демонстративно высокие представления о собственном «я».

В Швеции Лев Львович прожил свои последние годы – в окружении восьмерых детей и порядка двадцати внуков. Появившийся на свет в Ясной Поляне, родовом имении Толстых под Тулой, он обрел вечный покой в южной Швеции на кладбище Сиречёпинге (Sireköpinge).

Сам Лев Львович называл собственную жизнь «скорее несчастной, чем счастливой». И все же важно рассказать обо всем честно. «Судьба моя особенная и сам я особенный», – написал он в 1915 в письме к матери. Для других пример его жизни, или, как он сам выражается, «опыт жизни», может послужить и уроком, и предупреждением.

Назвать Льва Толстого – младшего несправедливо забытым писателем можно только с известной долей условности. Несмотря на обширное творчество, он почти не оставил следов в современной культуре. Его работы интересны преимущественно как примечания к истории его жизни. К драматичной судьбе замысловатого замеса, в которой сочетались восхищение пред Западом, великорусский шовинизм и невольный космополитизм, умещались революции и войны, периоды изобилия и крайней нужды, годы оптимизма и отчаяния. Эта биография стоит того, чтобы быть написанной. И прочитанной.

Фрагменты, из которых складывается пазл биографии Льва Толстого – младшего, весьма многочисленны. Многое сложно отследить по прошествии лет. Тяготеющая к субъективности автобиография «Опыт моей жизни», охватывающая период до 1918 года, была издана лишь в 2014-м вместе со сборником эссе Lungarno («Лунгарно») и обширной перепиской с отцом. Машинописное издание Павла (Пали) Толстого Mamma Dora Tolstoys liv («Жизнь мамы Доры Толстой», 1966) основывается преимущественно на письмах, которые Дора писала родителям в Швецию. Большой архив Льва Львовича распределен между Москвой (Отдел рукописей Государственного музея Л. Н. Толстого), Санкт-Петербургом (ИРЛИ – Пушкинский Дом) и Королевской библиотекой в Стокгольме. Важную поддержку моей работе оказали шведские правнуки Льва Львовича Толстого. Но прежде всего я обязан поблагодарить за помощь профессора Валерию Абросимову (Коломна, Россия) – автора многочисленных публикаций о Льве Львовиче Толстом и ведущего специалиста по этой теме.

Лев Николаевич Толстой именуется в книге просто Толстой, его супруга – Софья Андреевна. Льва Львовича в детстве зовут Лёля, далее он становится Лёвой и, наконец, Львом. В Швеции его имя пишется Leo Tolstoy d. y. – Лев Толстой – младший. Для его детей я, вслед за их отцом, использую уменьшительно-ласкательные имена. Даты приводятся по юлианскому календарю, когда речь идет о России, и по григорианскому (который опережал юлианский на двенадцать суток до 1900 и на тринадцать – после), если события происходят за пределами России. В некоторых случаях приводятся обе даты.

Поддержку в работе над этой книгой и при ее публикации оказали Ассоциация авторов научно-популярной литературы Финляндии, Фонд им. Р. Рюмин-Невалинна (Университет Хельсинки), Финско-шведский фонд поддержки книжной культуры и фонд Веры Сагер (Стокгольм).

И наконец, особая благодарность профессору Маргарете Бьёркман за ценные советы и комментарии.

Детство, отрочество, юность

Время

Правление императора Александра II (1855–1881) знаменовало собой относительно благополучный период российской истории. Это было затишье перед революционными бурями. Николая I с его железным режимом сменил правитель, заинтересованный в либеральных преобразованиях. Отменено крепостное право, появились местные административные учреждения, реформированы школьная и судебная системы.

Культура переживает период расцвета. Члены «Могучей кучки» Модест Мусоргский и Николай Римский-Корсаков сочиняют музыку с русским колоритом, а художники-передвижники, в числе которых Илья Репин, создают картины с реалистичными пейзажами и сюжетами из народной жизни. Велик и творческий потенциал литераторов. Иван Гончаров в «Обломове» размышляет о социально безответственных помещиках, Достоевский в «Преступлении и наказании» обращается к большим этическим вопросам, в то время как Иван Тургенев в романе «Отцы и дети» демонстрирует разрыв между поколениями и растущий радикализм молодежи. В этом же ряду стоит и имя Льва Толстого.

«Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства!»

1860-е стали счастливым десятилетием в жизни писателя. В 1862 году тридцатичетырехлетний Толстой женится на восемнадцатилетней Софье Берс и поселяется в родовом имении Ясная Поляна. До ближайшего города, Тулы, четырнадцать километров, до Москвы – почти двести. Толстой занимается сельским хозяйством, открывает школы для крестьянских детей и – прежде всего – продолжает писать. Известность пришла к нему после выхода трилогии о детстве, «Севастопольских рассказов» и повести «Казаки». Сейчас он работает над историческим романом, который будет назван «Война и мир».

Толстой мечтает о большой семье, но после рождения первых детей – Сергея (1863), Татьяны (1864) и Ильи (1866) – прошло три года. Сейчас Софья снова беременна, после двух выкидышей ее состояние вызывает тревогу. За несколько месяцев до родов ей велено соблюдать постельный режим, а с приближением срока в дом, помимо акушерки, приглашается из Тулы семейный врач Николай Кнерцер.

Лев Львович Толстой появился на свет 20 мая (1 июня по западному календарю) 1869 года. Роды, как все и опасались, протекали тяжело, и встревоженный Толстой успел задать доктору множество вопросов. Чтобы немного успокоиться, двое мужчин отправились на прогулку, но уже спустя четверть часа пришла радостная новость. На кожаном диване, на котором появился на свет сам Толстой, в объятиях Софьи лежал крупный активный младенец.

Мальчика назвали Лев в честь отца, выбор оказался не совсем удачным. Лев Толстой может быть только один, а Лев Толстой – младший, особенно если он выберет ту же стезю, рисковал оказаться в тени отца.

Первые одиннадцать лет Лёля провел в кругу семьи в Ясной Поляне. В автобиографическом описании детства «Яша Полянов» он рассказывает о родовом имении:

Вот и въезд в усадьбу с двумя белыми кирпичными круглыми столбами, вот и большой пруд и плотина, около которой плавают белые утки, вот и старые вековые елки направо, вот и «прешпект», вот, наконец, и дом с зеленой крышей белеется впереди. Мы подъезжаем к крыльцу. Мы взбегаем в переднюю и сейчас же бежим по всему дому. Вот лестница, вот просторная зала, вот две гостиные, вот спальня и наши две детские. Везде все по-старому, все на своем обычном месте.

Эти годы надолго станут для Льва счастливым воспоминанием. Девиз для «Яши Полянова» он позаимствовал в дебютном произведении отца «Детство»: «Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства! Как не любить, не лелеять воспоминаний о ней!»

Впоследствии, покинув страну, Лев напишет обращенную в прошлое книгу «В Ясной Поляне», где выстроит все свои ранние воспоминания в кавалькаду людей, ситуаций, визуальных впечатлений и запахов:

Мать, отец, братья, сестры, няни, гувернантки, прислуга, гости, собаки, редко медведь с медвежатником, лошади, охота отца и братьев, праздники Рождества, елка, масленица и пасха, зима – со снегом, санями, снегирями и коньками; весна – с мутными ручьями и блестящими коврами серебряного тающего снега, с первым листом березы и смородиной, с тягой, с первыми цветами и первой прогулкой «без пальто», лето – с грибами, с купаньем, со всевозможными играми, с верховой ездой и рыбной ловлей; осень – с началом ученья и труда всей семьи, с желтыми листьями в аллеях сада и вкусными антоновскими яблоками, с первой порошей – вот жизнь моего счастливого детства.

Мать любила своего маленького Лёлю. В ее глазах он был самым красивым и милым из всех детей. В книге «Моя жизнь» она пишет:

С большими черными глазами и золотистыми кудрявыми волосами, он был веселый, приветливый мальчик, всегда прыгавший на руках и всегда в движении. Здоровый и красивый, он на себя обращал внимание всех и в последующие годы своего детства. Характера он был совсем не капризного, а очень кроткого, никогда не сердился и не кричал. А когда стал вырастать и говорить, то взял привычку, обращаясь ко всякому, прибавлять слово «милый», что было очень трогательно.

Летом 1871 года двухлетний Лёля вызвал оживление и смех в сельской церкви во время службы. Посчитав, что о нем забыли, когда других причащали и дали пить теплое и есть просвиру, он поднял головку и кричит: «И Лёли, полалуста». Потом, когда понесли это блюдечко в алтарь, он закричал: «Лёли мор оно». Все даже засмеялись. Толстой не мог не воспользоваться этой забавной деталью и включил ее в «Анну Каренину», где главная роль в эпизоде досталась дочери Долли.

Когда Лёле было три с половиной года, Толстой набросал такой эскиз к его портрету:

Хорошенький, ловкий, памятливый и грациозный. Всякое платье на нем идет, точно нарочно для него сшито. Делает все, как другие, ловко и хорошо. Но еще не совсем понимает.

У Лели кудрявые волосы и «глаза-изюминки», физически он больше похож на мать, чем на отца. От матери же он получил то, что самонадеянно именовал «здравым смыслом» и «жизненным инстинктом».

Вот раннее кристально четкое, наполненное счастьем воспоминание:

Сколько же мне было лет, когда я вдруг слышал знакомые, энергичные и размеренные шаги (берущие две ступеньки сразу), раздающиеся по лестнице, и отец, скрипнув дверью, бодрый и радостный быстро входит в залу?.. Отец видит, как я бегаю вокруг стола, и сейчас же пускается вслед за мною. Я лечу от него, но он догоняет меня и ловит в свои здоровенные руки. Он поднимает меня, как перышко, над головой и сажает на широкое плотное плечо. Мы проходим две светлые, солнечные гостиные и входим в полутемную спальню. Maman одевается. Подле нее детская коляска с последним ребенком, моим младшим в то время братцем. Отец спрашивает мать, как она себя чувствует, и, нагибаясь к ней, целует ее руку. Я тоже с плеча отца нагибаюсь к дорогому для меня лицу и целую мать в губы. И он выходит со мной из спальни, снова направляясь в залу.

Маленький Лёля не представлял жизнь без няни Марии Афанасьевны, без ее заботы и любви. Вызывала у него теплые чувства и Эмили Табор, гувернантка-англичанка, придерживавшаяся строгих принципов, но добросердечная. Мысль о судьбе юной девушки, занимающейся чужими детьми, вдали от собственной матери, оставшейся в Англии, вызывала у него слезы. Из других детей товарищем номер один по играм стала для него Мария (Маша), которая была младше на два года. Она и Лёля были the little ones[1] и редко участвовали в играх старших. Сергей любил дразнить, а Илья быстро пускал в ход кулаки. У Татьяны изредка случалось настроение, когда ей хотелось позаботиться о младших, но в основном она водилась со старшими братьями.

Существенным событием в жизни Лёли стал переезд из спальни, которую он делил с Марией и Эмили, в комнату Сергея и Ильи. Мысль о том, что его низвергают из надежного «женского царства» на нижний этаж к старшим братьям, пугала. Сестра Татьяна вспоминала Лёлю, стоявшего на лестнице, – красивый малыш с золотыми локонами. Мальчик колебался, потом повернулся к матери и произнес: «Я лучше не пойду туда… Я там испорчусь…»

Позже он убедится, что тогда был прав.

В Ясной Поляне практиковалось домашнее обучение. Мать учила Лёлю читать, писать и преподавала основы французского и немецкого. Английским он успешно овладевал, благодаря мисс Эмили. Немецкий гувернер старших братьев Фёдор Кауфманн питал глубокую привязанность к der kleine Ljolinka[2] и всячески его баловал. Они вместе катались на санках с горки. Французскому обучал швейцарец Жюль Рей, с которым, несмотря на его многочисленные положительные черты, в какой-то момент все же пришлось расстаться, поскольку смотреть сквозь пальцы на то, как он тайком прикладывается к бутылке, стало решительно невозможно. Рея сменил мсье Жюль Ниф, оказавшийся участником Парижской коммуны, который избежал смертного приговора и нашел укрытие в России.

Закон Божий детям преподавал сельский священник. Усилиями матери Лёля выучил «Отче наш» и другие молитвы и читал их перед сном, глядя на икону в углу. Когда же в конце 1870-х увлеченный религиозными поисками отец пытался понять, способна ли православная церковь разумно ответить на вопрос о смысле жизни, в богослужениях сельской церкви участвовала вся семья. Все крестились и целовали протянутый священником крест, соблюдали посты, исповедовались и причащались. Однако глубоких следов в жизни Лёли эти ритуалы не оставили. Но ему нравились библейские сказания об Иосифе и его братьях. Триумф Иосифа над вероломными и завистливыми старшими братьями стал утешительной параллелью для ситуации, в которой находился он сам.

Учеба для Лёли означала по большей части мучение. Хуже всего дело обстояло с математикой, которую преподавал отец. Уже сам его голос заставлял мальчика сжиматься от страха. На уроках Лёля слушал рассеянно, неохотно и вполуха, в нужных местах кивал, притворяясь, что понимает. Толстой же, замечая, что сын ничего не усвоил, раздражался, повышал голос, кричал и в конце концов, махнув рукой, оставлял плачущего Лёлю в покое. В дверях появлялась мать, тоже со слезами на глазах. Позже Толстой взял на себя неблагодарную задачу обучить сына основам латыни и греческого. Спасало Лёлю только то, что интерес отца к воспитанию и образованию собственных детей успел несколько поубавиться в сравнении с детством старших.

Но в действительности отца Лёля почитал и был уверен, что это лучший и самый умный человек на свете. Прогулка наедине с отцом уже становилась счастьем. Но веселее всего были отцовские игры и затеи. Всем детям запомнился «бег нумидийской конницы». Когда вся семья сидела в гостиной, с облегчением выпроводив утомительных гостей, Толстой внезапно вскакивал и принимался бегать галопом вокруг большого стола. Софья Андреевна, учителя и дети следовали его примеру. Все подпрыгивали и размахивали руками, а после нескольких кругов присаживались передохнуть. Или еще игра: лицо Толстого внезапно становится испуганным, он в ужасе озирается по сторонам и дрожащим голосом произносит: «Он идет, он идет. …» Трепеща и онемев от страха, дети прижимаются к отцу и надеются, что «он» их не заметит. Толстой садится на корточки и глазами следит за «его» перемещениями по комнате. Через несколько минут он успокаивает детей: «Он ушел!» Все выходят из укрытия, но папа вдруг взволнованно вскрикивает: «Он вернулся!» – и нужно снова срочно искать убежище и под громкий стук сердца ждать, пока минует опасность.

Толстой следил за тем, чтобы дети играли в активные игры на свежем воздухе. Важное значение придавалось «шведской гимнастике» по системе Пера Хенрика Линга. Летом играли в крокет. Обязательными были уроки верховой езды; становясь старше, дети принимали участие в охоте на вальдшнепов, зайцев и лис. Зимой ходили на лыжах и устраивали каток на большом пруду у въезда в имение. Для семилетнего Лёвы однажды это чуть не закончилось трагически. Он скользнул по тонкому льду над прорубью, лёд треснул, и мальчик оказался в воде. Он крепко держался за кромку, пока нескольким крестьянкам, полоскавшим белье в другой проруби, не удалось наконец его вытащить. После чего посиневшему, в промокшей ледяной шубе Лёве пришлось срочно возвращаться домой, где его встретили тревожными восклицаниями. «Не сердитесь на Анни!» – просил мальчик. Анни была его новой гувернанткой. Он согрелся только после растирания спиртом, после чего ему дали чаю и уложили в кровать.

Отец Лёвы по большей части занимался делами, закрывшись у себя в кабинете. То, что он писал, детей пока не интересовало. Счастьем было видеть, как родители играют в четыре руки на пианино. Но в их семейной жизни случались и настоящие бури. Лёля болезненно реагировал на любые конфликты между родителями. Став однажды свидетелем того, как отец громко отчитывал плачущую жену, мальчик ринулся вперед, прижался к матери и робко произнес: «Почему вы так плохо относитесь друг к другу? Нельзя быть плохим». Растроганный Толстой быстро успокоился: «Благословенны миротворцы!»

Лёля любил читать – сказки, стихи. В семье было принято читать вслух. Толстой любил Жюля Верна, в то время как гувернер Ниф предпочитал «Трех мушкетеров» Дюма. Иногда ездили в Тулу, ходили в театр, на концерты или выставки. Если дети вели себя хорошо, их поощряли таким «глупым удовольствием», как поход в цирк.

Все в семье танцевали, и сам Лёля был большим любителем вальса и мазурки. Но выше всего он ценил пьесы для фортепиано, русские романсы, церковные псалмы. Лёля любил петь. Он мог уйти в лес или лечь в кровать на спину и пропеть весь свой репертуар. Все дети играли на пианино. Раз в неделю к ним приезжал учитель из Тулы, а между этими уроками с ними занималась мать. Софья Андреевна была поражена успехами семилетнего Лёли. В одиннадцать лет он начал осваивать скрипку. Музыка, констатировал он, став взрослым, будила

нежность и любовь, смелость и отвагу, надежду и восторг. Она мирила меня с людьми, приближала к ним, заставляла искать, мечтать и думать обо всем самом важном и прекрасном.

Одно его раннее и драгоценное воспоминание связано именно с впечатлением от вокального исполнения. В гости к Толстым приехала молодая княгиня Шаховская, после ужина она пела под аккомпанемент пианино – веселые и грустные русские песни, французские бержеретки и современные романсы. Лёля был покорён и музыкой, и красотой исполнительницы. Он слушал, затаив дыхание, ему хотелось плакать и смеяться, он был готов броситься на шею княгине и признаться ей в любви. Он постепенно перемещался из дальнего угла, подходя к Шаховской все ближе и ближе. Пушкинский романс «Я вас люблю, хоть я бешусь», казалось, был обращен к нему лично. Певица заметила взгляды мальчика, прочла его мысли и улыбнулась. Когда пришло время прощаться, все столпились в прихожей. Лёля тоже попытался подойти к гостье как можно ближе, в отчаянии, что сейчас она уедет и увезет с собой все то, что в нем пробудила. Внезапно Шаховская оглянулась, наклонилась, поцеловала Лёлю и «горячо» сказала: «Молодой человек, вы покорили мое сердце». Это было выше его сил. Лёля бросился к себе в комнату, упал на кровать и разрыдался.

Дорогим гостем для Лёли всегда был дядя Сергей Толстой, неизменно элегантный и веселый, к тому же обладатель хорошего певческого голоса. Еще один желанный визитер – князь Леонид Урусов, тульский вице-губернатор. Мудрый, открытый и понимающий, доброжелательный ко всем без исключения, он быстро стал для Лёли образцом для подражания. Урусов, один из первых толстовцев, всегда с готовностью поддерживал критическое отношение Толстого к религии и общественному устройству. Спокойно и не распаляясь, Толстой обсуждал серьезные вопросы и с Афанасием Фетом, что с благодарностью замечал Лёля. Уважение, которое отец питал к коллеге по писательскому цеху, заставило и детей полюбить поэта.

Незабываемыми воспоминаниями стали и поездки с отцом в библиотеку Румянцевского музея (ныне Российская государственная библиотека), и встречи с удивительным философом, библиотекарем Николаем Федоровым. Вот каким запомнил его Лев:

Худой и энергичный, бедно одетый, с седой бородой и густыми седыми волосами он, не думая о себе, посвящал свою жизнь постоянному служению людям, и не только в библиотеке, но и всегда и везде, где выпадал случай.

Федоров жил на чердаке, спал на деревянной кровати, питался хлебом и чаем. Скудное жалование переводил одной больной вдове и ее детям. Для Лёвы он стал примером человека, убежденного, что счастье состоит в служении близким. Это превращалось в своего рода долг и для Лёвы. Кроме того, уже став взрослым, он увлечется тем же эксцентричным проектом, что и Федоров, а именно идеей преодоления смерти.

Большое впечатление произвели и поездки в Самарскую губернию. Там посреди широкой степи в 1871 году Толстой купил сельское поместье и пять тысяч гектаров земли. Непрекращающийся кашель, повышенная температура, проблемы с пищеварением и опасения, что он, как и его братья, может заболеть чахоткой, вынудили Толстого обратиться к московскому доктору Григорию Захарьину. В качестве лекарственного средства Захарьин прописал кумыс – ферментированный напиток из кобыльего молока. Производили его самарские башкиры, и принимать его следовало несколько недель.

В 1870-х годах вся семья трижды отправлялась летом на восток, чтобы Толстой мог поправить здоровье. Дорога занимала пять дней: поезд до Нижнего Новгорода, пароход до Самары, поезд до станции Богатое на оренбургской ветке и, наконец, последние десять миль на лошадях до имения в окрестностях городка Бузулук. Ярким впечатлением было путешествие на пароходе по могучей Волге: электричество в каютах, в меню ресторана – осетр. В Казани Толстой сошел на берег, чтобы в компании двоих старших сыновей посетить места, где прошли его университетские годы. Когда же пароход издал гудок и собрался отчалить, в суете на причале Лёля не обнаружил ни отца, ни братьев. Осознав всю важность момента, он бросился в каюту к матери и со страхом рассказал ей об этом. Софье удалось уговорить капитана развернуться, чтобы забрать троих беспечных Толстых.

По прибытии на место начиналась незамысловатая робинзонада на просторах неплодородной и выжженной солнцем степи. Толстой трижды в день выпивал огромное количество кумыса – слабокислого напитка, содержащего 2–3 % алкоголя. Пил кумыс и Лёля, пока не начинала кружиться голова. Толстому нравилась простая жизнь. Он симпатизировал «неиспорченному» местному населению, писал заметки о нужде и голоде, от которых часто страдали обитатели здешних мест. Толстой также занимался коневодством, пополнив собственные конюшни несколькими сотнями лошадей. Лёлю порадовал необычный подарок – ослик, названный Бисмарком. Вместе с другими детьми Лёля ходил гулять, играл, катался верхом, наблюдал за птицами и животными. Мама Софья ухаживала за самым младшим грудным ребенком и не без усилий осваивала собрание сочинений Шекспира в оригинале.

Через два месяца кумыс начинал действовать. Толстой набирал вес, к нему возвращались сила и ловкость. Пора было возвращаться домой.

В мае 1880 года в гости к семейству приехал прославленный Иван Тургенев. Даже дети с нетерпением ждали этого визита. Одиннадцатилетний Лёля спускался по лестнице вслед за отцом, чтобы встретить гостя. Тургенев, высокий, статный и величественный господин с белоснежными волосами, прибыл в экипаже, запряженном парой лошадей, и немедленно обозначил главную цель своего визита: «Как насчет охоты на вальдшнепов?» Одежда также не оставляла сомнений в причинах, побудивших писателя приехать.

После ужина все отправились в Засеку – казенный лес на другом берегу речки Воронки. Во время поездки Толстой и Тургенев оживленно, иногда даже слишком оживленно, дискутировали. Прибыв на место, все разделились: Лёля и Софья Андреевна составили компанию Тургеневу и заняли открытое место, а Толстой и Илья расположились чуть поодаль от них. Вечер выдался теплый и безветренный. Тургенев, известный мастер описаний природы, восхищался прекрасным пейзажем и легко определял птиц по голосам. Лёля тоже был очарован мгновением.

Ничто в жизни не волновало меня больше, чем весенний вечер в России, – напишет он позднее в Париже. – Чувство это наполняло меня до такой степени, что казалось, душа, сердце не выдержит и все существо вдруг поднимется и улетит куда-то. Мне кажется, что нигде в мире человеческое сердце не испытывает тех чувств, какие испытывают русские в России.

Тургенев стоял, вскинув ружье, а Лёля сидел рядом на поваленном дереве. В той стороне, где находился Толстой, прозвучали два выстрела, охота началась. Толстой попал, получив первый трофей. Вальдшнеп пролетел прямо над головой Тургенева. Он выстрелил дважды, но промахнулся. Когда в небе появилась следующая птица, он не успел перезарядить ружье. А Толстой к этому времени уже подстрелил вторую. Тургенев с досадой проворчал: «В рубашке родился – и тут, и во всем счастье человеку!»

Лёля, желавший охотничьей удачи и Тургеневу, начал впадать в отчаяние. Уже смеркалось. И вдруг на них, с шумом хлопая крыльями, полетела птица. Тургенев выстрелил – и вальдшнеп упал в осинник неподалеку. Потом они искали добычу, но безрезультатно. Толстой, похоже, в словах гостя сомневался. Неужели даже собака Булка не смогла унюхать птицу?

На следующий день мальчики, отправленные отцом на поиски, нашли тургеневский трофей – вальдшнеп застрял между веток дерева. И их триумфальное возвращение весьма обрадовало Тургенева, чья охотничья честь была тем самым спасена. Предъявленное доказательство удовлетворило и Толстого.

Школьные годы

Когда Лёве исполнилось двенадцать, пришла пора закончить домашнее образование и переступить порог школы. Предполагалось, что он поступит в третий класс гимназии в Туле, поэтому в его персональный учебный план заранее были включены такие предметы, как история, география и немецкий. Весной 1881 года он сдал итоговые экзамены за второй класс с отметкой «знания удовлетворительные». Двери в гимназию открылись.

Однако поучиться в тульской школе Лёве так и не удалось. В том же году ситуация для всех членов семьи изменилась кардинально. Софью Андреевну утомила уединенная сельская жизнь, старший сын Сергей поступал в университет, Татьяне пришла пора выходить в свет (плюс она очень хотела заняться живописью); и наконец, Илье и Лёве было бы неплохо получить место в приличной гимназии. Поэтому нужно было приобрести жилье в Москве.

Воодушевления от перспективы проводить часть года в огромной Москве не испытывал только Толстой. Но ему пришлось уступить остальным. Осенью 1881 года семья поселилась сначала по временному московскому адресу, чтобы через год купить дом в Долго-Хамовническом переулке на окраине Москвы. Семья уже увеличилась (Андрей родился в 1877-м, Михаил в 1879/1880 году), и места требовалось много. Поэтому был надстроен второй этаж с просторной гостиной и двумя небольшими рабочими кабинетами для Толстого – в одном он писал, в другом сапожничал. В обоих принимал посетителей, с которыми обсуждал вопросы религии. Это были серьезные «темные люди» (по выражению Софьи Андреевны), а не церемонные салонные гости; их не смущало, что они попадают в дом через черный ход. Дом успешно отремонтировали. Флигель и большой сад с местом для игр дополнили картину.

Толстой занялся поисками подходящей гимназии для Ильи и Лёвы. Открывавшие список государственные гимназии были сразу же вычеркнуты: там требовалась письменная расписка родителя или опекуна в том, что сыновья не будут участвовать в революционных кружках. Вероятнее всего, они бы и не участвовали, но для Толстого это был вопрос принципа, необоснованные требования он не признавал. Поэтому выбор пал на частную гимназию Льва Поливанова на Пречистенке. Сам Поливанов был уважаемым учителем, преподавал русский и литературу. Большинство его учеников происходили из дворянских семей, и многим предстояло прославиться в науке и культуре. Кроме того, гимназия удачно располагалась недалеко от нового дома.

Дела в школе для Лёвы складывались поначалу неважно. В третьем классе он не успел ни с кем толком подружиться. Ему приходилось избегать столкновений с двумя братьями-армянами, сыновьями богатого конезаводчика. Оба были ленивы, грубы и легко выходили из себя. Не вызывал симпатии и толстый купеческий сын Вишняков, которого прозвали Арбузом. Вишняков заставил Лëву написать фамилию на чистом бумаге, где потом приписал: «Настоящим обещаю дать Вишнякову три рубля в следующую среду». Третьему армянину, сыну князя, удалось уговорить Лëву пойти в бордель. Тринадцатилетних юношей приветливо встретила «хозяйка» и проводила в отдельную комнату. Вскоре появились две разряженные дамы, брюнетка и блондинка. Не по годам опытный армянин тут же принялся ухаживать за блондинкой, Лёва же словно окаменел. Брюнетка поняла, что юноша невинен, и улыбнулась. Это было чересчур. Лëва бросился прочь из «веселого дома» на улицу, где стоял нанятый извозчик. Забрался под медвежий полог и стал ждать товарища, дрожа и проклиная собственную глупость.

В школе, таким образом, приобретались не только знания, но и пороки. Все взрослые мальчики курили, собирались на переменах в зловонном туалете и доставали сигареты. Лëва к ним примкнул. Потом он много раз будет пытаться избавиться от пристрастия к табаку, но это ему так никогда и не удастся.

Домашнее обучение не подготовило Лёву к школе. Родители вынужденно признавали: мальчик быстро выучивает, но так же быстро забывает. Если домашнее задание было не сделано или плохо подготовлено, Лёва мог урок прогулять. Кроме того, стремительно росло число уроков, пропущенных из-за слабого здоровья. Директор гимназии Поливанов считал, что мальчику надо остаться в третьем классе на второй год. Но у Толстого было иное решение: Лëва может с тем же успехом вернуться в Ясную Поляну и продолжить обучение там по индивидуальной программе. Протесты Софьи Андреевны ни к чему не привели, и в начале осенней четверти 1882 года Толстой и Лëва вернулись в Ясную Поляну, в то время как остальные члены семьи остались в Москве.

Решение оказалось неудачным. Толстому не хватало времени и заинтересованности, чтобы следить за обучением сына. Нанятые учителя тоже не могли призвать мальчика к порядку. Такая учеба устраивала только одного человека – самого Лёву. В деревне было много других, куда более приятных занятий. И Лёва предпочитал охоту с отцом упражнениям в математике. А еще можно было ходить в гости, играть в карты, рыбачить, запускать воздушного змея, ухаживать за осликом Бисмарком или играть в бабки – игру, которая заключалась в бросании костей – подкопытных суставов домашних животных.

Так были потеряны два года, после чего Лёва сам захотел вернуться в гимназию. Он рассчитывал, что его зачислят в пятый класс, но Поливанов в письме к родителям описал ситуацию без обиняков и жалости:

Лев во всем пошел назад, кроме русского правописания. Сверх того настроение к худшему. Прежде очень заботливый и старательный успеть в учебном деле, ему тогда даже непосильном, теперь он сделал впечатление какого-то равнодушного ко всякому успеху мальчика. Замечена и нервность, так что едва ли его можно лишить отдыха летом. Все это привело меня к заключению, что его путь в гимназии испорчен непоправимо.

Поливанов, впрочем, оставил дверь открытой, наверняка из уважения к Толстому. Интенсивная подготовка по всем предметам третьего класса под руководством профессионалов, возможно, помогут мальчику сдать экзамены и получить место – но не в пятом, а в четвертом классе. Лёва воспользовался этим шансом и вернулся в гимназию осенью 1884 года. Но жалобы возобновились. Лёва часто отсутствовал на занятиях – болел или просто прогуливал. Положение, впрочем, было не таким плачевным, как у брата Ильи (который прервал весьма неровную учебу ради службы в армии и ранней женитьбы), но никаких особых успехов не наблюдалось.

Толстой воспринимал происходящее спокойно. Он спрашивал об уроках по обязанности, но не заставлял Лёву делать их. Проблема заключалась в том, что Лёва заразился недоверием отца к школе, ее программам и целям. Настоящий толстовец может легко наплевать на уроки и задания – именно так истолковал мальчик отцовские слова. Это причиняло страдания Софье Андреевне, желавшей Лёве добра. Толстой счел необходимым прояснить свою позицию. В письмах к сыну он пишет:

Мама мне сказала, будто ты сказал, что я сказал, что я буду очень огорчен, ежели ты выдержишь экзамен, или что-то подобное, – одним словом такое, что имело смысл того, что я поощряю тебя к тому, чтобы не держать экзамены и не учиться. Тут недоразумение. Я не мог сказать этого.

Важен, разумеется, внутренний процесс, то есть стремление человека к добру, а не внешние отношения.

А так как у тебя (к сожалению) нет другого дела и даже представления о другом деле, кроме своего plaisir’а, то самое лучшее для тебя есть гимназия. Она, во-первых, удовлетворяет требованиям от тебя мамá, а во-вторых, дает труд и хотя некоторые знания, которые могут быть полезны другим. Бросить начатое дело по убеждению или по слабости и бессилию – две разные вещи. А у тебя убеждений никаких нет, и хотя тебе кажется, что ты все знаешь, ты даже не знаешь, что такое убеждения и какие мои убеждения, хотя думаешь, что очень хорошо это знаешь.

Убеждений шестнадцатилетнему Лёве, возможно, не хватало, но его интерес к теориям отца о религии, обществе и жизненном предназначении человека явно рос. Вместо того чтобы выполнять школьные задания, он мог подолгу сидеть в углу прокуренного отцовского кабинета, впитывая витавшие там радикальные идеи. Истина формулировалась здесь, а не в учебниках истории, рисовавших картины развития человечества. Идеалом, понимал Лёва, становились деревенский уклад, физический труд, ненасилие, целомудрие, трезвость, вегетарианство и анархистский отказ от подчинения государству. Обо всем этом Лёва мог прочесть в двух свежих – запрещенных в России – отцовских работах «Исповедь» и «В чем моя вера?». В этих текстах Толстой развивал учение Христа, очищенное от догм и чудес и сжатое в свод моральных правил.

Равнодушие двух старших сыновей к мировоззрению, недавно обретенному Толстым, стало для писателя мучительным сюжетом. Теперь же он мог радоваться интересу, проявляемому Лёвой. Уже в 1882 он пишет в письме:

Леля и Маша мне кажутся лучше. Они не захватили моей грубости, которую захватили старшие, и мне кажется, что они развиваются в лучших условиях, и потому чутче и добрее старших.

А спустя два года Толстой сообщает единомышленнице Марии Шмидт:

Лëва имеет и умеет, чтó сказать мне, и сказать так, что я чувствую, что он мне близок, что он знает, что все его интересы близки мне, и что он знает или хочет знать мои интересы.

Физический труд был важной составляющей жизненных идеалов Толстого. Летом вся семья работала на сенокосе. Толстой и Лёва с косой на плече уже в четыре утра выходили в поле, где их ждали крестьяне. Через час-другой появлялись Татьяна и Мария с граблями в руках, а младшие Андрей и Михаил к обеду приносили еду. Домой возвращали в сумерках, пот смывали, купаясь в большом пруду.

Сторонники отца становились друзьями и для Лёвы. В ноябре 1885 он знакомится с Владимиром Чертковым, который будет главным соратником Толстого. Чертков отказался от гвардейского чина и аристократических привилегий ради того, чтобы вслед за «мастером» вести жизнь истинного христианина. Несмотря на большую разницу в возрасте, Лёва и Чертков стали близкими друзьями. Они быстро перешли на ты, и между ними установились доверительные отношения. Для Лёвы важны были также контакты с преданным толстовцем Павлом Бирюковым, с художником Николаем Ге и его сыном, с литературным критиком Николаем Страховым.

Лёва боготворил отца и жаждал его внимания, но по-прежнему страдал от частых конфликтов между родителями. Разногласия нередко заканчивались скандалами. В 1884 году после очередной шумной баталии разгневанный Толстой решил бросить семью и уехать в Америку. Однако уже на полпути к Туле он передумал и вернулся. Лёве пришлось утешать Софью Андреевну, беременную на последнем сроке. Родившуюся в ту же ночь девочку назвали Александрой – из детей именно она проживет дольше всех.

Мир, однако, существовал и вне школьных стен и отцовского религиозного кружка. В светской жизни Лёва делал успехи. Мария, дочь дяди Сергея, вспоминает тогдашнюю Москву:

Особенно хорошо танцевал мой двоюродный брат (его тогда звали Лёля), Лев Львович Толстой. Он уже и раньше умел танцевать, но почти всегда участвовал в наших танц-классах. Всем доставляло большое удовольствие, в том числе и взрослым, смотреть, как он танцует мазурку.

Юных дам Лёва очаровывал музыкой. «Лев Львович, кажется, ухаживал за многими, и было всегда приятно видеть его стройную фигуру с гибкими движениями, блеск его красивых черных глаз и приятную улыбку», – вспоминает Мария о 1880-х годах. Он подходил к роялю и играл какую-нибудь короткую вещь, чаще всего один из своих любимых цыганских романсов «Очи черные» или «В час роковой». «Туше его было замечательно приятное, и музыка его всегда доставляла большое удовольствие». Когда Лëва заканчивал игру, слушатели непременно хотели продолжения, на что, он, впрочем, соглашался редко.

Лёва любил петь, аккомпанируя себе на пианино. Иногда они с матерью играли в четыре руки. Ходили вместе в оперу слушать «Фауста» Гуно. Не была забыта и скрипка. Летом 1887 года для Лёвы пригласили в Ясную Поляну учителя-скрипача. А следующей весной, перед итоговыми экзаменами в гимназии, Лёва купил балалайку. Таким образом, штудирование греческого, латыни и математики чередовалось с разнообразным музицированием.

Начиная с пятого класса ситуация с учебой у Лёвы несколько улучшается. Унылые школьные уроки все чаще переходят в запойное чтение. Влияние Софьи Андреевны ощутимо. Она постоянно печется о самочувствии болезненного сына, беспокоится о повторяющихся простудах, пишет о его кашле и насморке в дневнике и письмах к супругу. Ей приходится терпеть случающиеся у Лёвы сильные перепады настроения – он то злой, раздраженный, мрачный и подавленный, то все понимающий и безоглядно добрый. В мае 1888 года девятнадцатилетний юноша поражает мать вопросом: «Мамá, вы счастливы?» – «Да, я себя считаю счастливой», – отвечает мать. «Но почему вы выглядите такой измученной?» «Он все замечает, и ему надо, чтоб всем было хорошо», – пишет Софья Андреевна мужу, который предпочитает остаться на зиму в Ясной Поляне.

Софья Андреевна следит за тем, чтобы Лёва готовился к экзаменам, всеми силами пытается помочь даже по тем предметам, в которых сама не сильна, например по геометрии. Толстого же интересует духовное развитие Лёвы. В январе 1889 года он пишет: «Лëва все сидит с нами – он растет». А в июне: «Приехал Лëва. Недурной малый. Может выдти очень хороший. Теперь еще далек».

Весной 1889-го Лёва сдает наконец выпускные экзамены. Усилий и труда приложено немало, но оценки в аттестате оставляют желать лучшего. Софья Андреевна отмечает, что прибывший в Ясную Поляну в мае исхудавший и бледный мальчик гордится тем, что справился со всеми испытаниями. Ни одобрения, ни похвал со стороны отца нет; отец пребывает в неподходящем для этого настроении. Да и окончание гимназии отнюдь не повод для празднования – напротив, такое нужно как можно скорей оставить позади.

Впоследствии Лев будет вспоминать гимназических учителей со снисходительной симпатией. «Конечно, они были неразвиты (!) морально и интеллектуально, но это были добропорядочные люди». Больше всего ему нравился директор Поливанов, который рано понял, что Лев литературно одарен, поверил в его писательское будущее и с интересом читал его первые публикации. Любовь учителя к русской литературе (Пушкину!) и языку делали уроки Поливанова самыми долгожданными из всего расписания. Он прекрасно разбирался в людях, мог внушать страх, но его уважали. Порицания Поливанова всегда воспринимались как справедливые, и если другие учителя считали гимназистов лентяями, даже когда те старались изо всех сил, то Поливанов видел глубже, понимал суть.

Симпатию вызывал и еврейский учитель Владимир Фукс, преподавший историю, немецкий и французский. Петру Никольскому, бывшему капитану армии, и Петру Копосову были поручены такие непростые дисциплины, как латынь и греческий соответственно. Их преподавание сводилось преимущественно к заучиванию грамматики со всеми неправильными склонениями и спряжениями. Если оставалось время, переводили из Гомера, Цезаря или Горация, хотя делалось это механически, без углубления и дискуссий. Больше всего было жаль священника Николая Иванцова. Никто и никогда не выполнял его домашних заданий. И все воспринимали это как нечто само собой разумеющееся.

В конечном счете Лев вынес суровый приговор русской гимназии:

Цель гимназии была довести нас по данной нелепой и сухой программе до университета, а какова была эта программа с что с нами будет потом – это не интересовало никого.

Место для обновлений здесь определенно имелось.

Учеба в университете

Осенью 1889 года Лёва поступил на медицинский факультет Московского университета. Выбор одобрения не получил – скепсис отца ко всему, связанному с медициной и докторами, был общеизвестен. Старший брат Лёвы Сергей, выбрав в свое время естественнонаучный факультет, услышал, что наука – вздор, а дворник занят более почетным делом, чем все ученые мира. Кроме того, само мировоззрение Лёвы вызывало у отца сомнения. Не проросли ли здесь семена протеста, несовместимые с идеями Толстого?

В основе выбора профессии лежало стремление Лёвы приносить пользу близким. Вдохновение он черпал из книг прославленного хирурга Николая Пирогова – гуманиста, чья жизнь могла служить образцом для подражания. Лёва ожидал, что университетская атмосфера будет более свободной и стимулирующей, чем в гимназии. Ему хотелось верить, что преподаватели и профессура будут питать личный интерес к его работам и помогать ему в учебе.

Навестившая Лёву в Москве Софья Андреевна осталась довольна увиденным. Сын вел скромную достойную жизнь. Жена дворника готовила ему кашу, щи и иногда блины. В комнате царили чистота и порядок. Помимо учебы, Лёва периодически ходил на концерты. Или в зоопарк. Внешне все казалось нормальным.

Но у Лёвы росло разочарование. Никаких инструкций в плане собственно учебы им не дали, все приходилось выяснять самому, и он испытывал растерянность. Какие предъявляются требования, какие лекции обязательны, где они проходят, по каким учебникам готовиться к экзаменам, где записываться для получения допуска на вскрытие? Плотный и сложный недельный график перечеркивал всякую жизнь вне университета. Лекции профессоров не вдохновляли, а лишь навевали сон. В представлении Лёвы, рассказывали им чистейшую галиматью. Многие студенты пропускали занятия, пользуясь потом конспектами товарищей. Казалось, что только евреи делают успехи в учебе, без лишних вопросов выполняя все поставленные задания.

Вскрытия в зловонном подвале, куда Лёва приходил только из любопытства, были омерзительны, а вивисекция профессора Семенова – что это, как не издевательство над животными? И зачем так детально преподавать физику, химию и ботанику? Зачем читать скучные учебники по естествознанию, если ты решил изучать медицину? Ответами на подобные вопросы профессора себя не утруждали.

И тем не менее Лёва старался как мог. Записывался на курсы, посещал лекции, участвовал во вскрытиях и операциях. Но уже в начале весеннего семестра стал сомневаться в правильности выбора. Мысль о пятилетней учебе на врача больше не привлекала. Возможно, правильнее бросить учебу. Студенческие волнения и массовые аресты весной 1890 года усилили ощущение, что он здесь чужой. Политический радикализм не для него. Может, податься во флот и отправиться в кругосветное путешествие? Но без родительского одобрения эта мысль была утопией.

Небольшое путешествие Лёва себе, впрочем, позволил. Движимый скорее любопытством, а не религиозными исканиями, он в компании друга посетил Оптину Пустынь, знаменитый монастырь. В итоге между ним и отцом разыгралась словесная перепалка, поскольку последний не видел никакой пользы от монастырей и монашеской веры. А то, что Толстой сам посещал Оптину Пустынь трижды, к делу не относилось.

Летом Лёва отправился в самарское имение – поездом до Нижнего, волжским пароходом до Казани и конным транспортом до места назначения. Его ослабленный организм нуждался в двухнедельном курсе лечения кумысом. Потом по недавно запущенной уральской железнодорожной ветке через Уфу он добрался до небольшой станции Улу-Теляк, где работал брат матери инженер Вячеслав Берс. Здесь Лёва задержался на целый месяц, гуляя с ружьем по богатым охотничьим угодьям. В окрестных лесах было полно дичи – медведей, оленей, рысей и кабанов. И стояла оглушающая тишина. Лёва был счастлив.

Лёве хватило года на медицинском факультете, и осенью 1890 года мы уже обнаруживаем его в списке студентов историко-филологического. Такой выбор Толстому принять проще. Среди профессоров известные историки Василий Ключевский и Павел Виноградов, оба читают увлекательные лекции. Помимо занятий, Лёва проводит время в Румянцевской библиотеке. Его интересует литература России и Франции. Возможно, именно им он и посвятит свое будущее?

В декабре Лёва приезжает в Ясную Поляну на рождественские каникулы. У него дурное настроение, он обидчив и замкнут. Исхудал, ослаб, кашляет – констатирует мать и пишет в дневнике:

В нем много содержания, ума и талантливости, но в нем мало чувства внутреннего самосохранения, его все суетит, беспокоит, интересует, волнует и даже мучает. Это молодость.

Она точно знает, куда все клонится:

Но, боже мой, какой он впечатлительный и мрачный! Нет жизнерадостности – не будет цельности, гармонии ни в жизни его, ни в трудах, а жаль!

С отцом Лёва ссорится, критикуя жизнь в Ясной Поляне: нездоровая пища принимается слишком часто и слишком большими порциями. Толстой парирует: важно не внешнее, а внутреннее – жизнь души. Его слова о том, что Лёва не имеет представления ни о смирении, ни о любви и думает, что забота о здоровье и есть мораль, заставляют сына в слезах выбежать из комнаты. Толстой понимает, что зашел слишком далеко, и просит прощения. В дневнике он пишет: «Мне было очень больно и жалко его, и стыдно. И я полюбил его».

В середине весеннего семестра 1891 года Лёва заболевает тифом. Мать волнуется: «Лёва очень худ, кожа к костям пристала, и у меня за него сердце болит; но он повеселел, надо ему летом строго кумыс пить».

Годовые экзамены за первый курс Лёва резко прерывает. Упрямится, когда речь заходит о латыни и греческом. «Вся эта экзаменационная процедура мне так противна, что просто не могу», – пишет он домой. Он больше не в состоянии зубрить даты, имена, цифры и церковнославянскую грамматику. Может, все же вернуться к медицине? Или действительно наплевать на всю учебу, особенно сейчас, когда перед ним замаячила писательская стезя? Толстой снова пытается образумить сына. Никаких здравых альтернатив учебе, в понимании отца, похоже, нет. И все же самое важное для Лёвы – духовное развитие. В мае Толстой пишет Марии Шмидт, что из всех детей ему ближе всего по духу Лёва и Мария. «Он идет вперед, живет. Что будет, не знаю, но с ним мне радостно общаться».

Писательский дебют

Писательский дебют Льва состоялся в 1891 году. В книжном приложении к мартовскому номеру журнала «Неделя» под псевдонимом Л. Львов вышел рассказ «Любовь». Медик Владимир Зверев не может сосредоточиться на учебниках, потому что постоянно уносится мыслями к Любови, продажной женщине, которую обычно посещает. В этот вечер он тоже поддается желанию. Женщина пьяна и после ухода Зверева умирает от алкогольного отравления. Во время следующего учебного вскрытия Зверев узнает лежащее на столе тело. Пробуждается совесть, а циничные комментарии о покойнице из уст студентов заставляют его разразиться бурными обвинениями: «Знаете, что убило ее? Нет? Не знаете? Это я, это вы, это то, что вы сказали сейчас. Это наше отношение к этим несчастным… Мерзость, преступление, грех!» Понимания Зверев не встречает; он осуждает извращенное отношение мужчины к женщине, но никто его не поддерживает. В рассказе использованы «говорящие» имена: Зверев и Любовь.

Предыдущей осенью рассказ «Любовь» не принял другой журнал. Толстой, прочитавший его в рукописи, счел это справедливым: подобный текст он бы тоже не принял. Отчасти потому, что Зверев казался ему неинтересным и несимпатичным, в то время как Лёва относился к нему с симпатией, а отчасти потому, что выволочка, которую Зверев устроил однокашникам, показалась Толстому надуманной. Что, собственно, вызвало этот его приступ самокритики?

О звучащей в рассказе критике отношения мужчины к женщине Толстому сказать было нечего. И ничего общего между «Любовью» и его собственными литературными планами Толстой тоже не заметил. Он только начал писать роман, «Воскресение», герой которого присяжный заседатель Нехлюдов узнаёт молодую женщину, обвиненную в краже, и понимает, что именно по его вине она и оказалась на улице.

Прочитав два рассказа, «Любовь» и еще один (название неизвестно), Толстой готов дать общую оценку сыновьим мечтаниям о писательстве:

У тебя, я думаю, есть то, что называют талант и что очень обыкновенно и не ценно, т. е. способность видеть, замечать и передавать, но до сих пор в этих двух рассказах не видно еще потребности внутренней, задушевной высказаться, или ты не находишь искреннюю, задушевную форму этого высказывания.

Лёве был дан совет избегать тем, которые ему не по силам. Необходимо смотреть глубже и писать с бóльшим чувством «простого, детского, юношеского, пережитого».

Через месяц Лёва увидел напечатанным еще один свой рассказ – «Монте-Кристо». В нем речь шла о детских воспоминаниях (впрочем, не Лёвиных). Мальчик мечтает о легком ружье, которое в России называли «монтекристо» и использовали для охоты на птиц. К двенадцатому дню рождения ему удается накопить необходимую сумму, но тут он узнает, что его любимый кузен Сережа больше не убивает птиц. Он убил галку и его мучает совесть при мысли об оставшихся в гнезде птенцах. После недолгих сомнений совесть заставляет мальчика отдать сбережения многодетной вдове, чей дом сгорел. Как и «Любовь», «Монте-Кристо» описывает поворотный пункт, пробуждающиеся представления о добре и зле, что полностью соответствует духу толстовства.

Лёва прочел «Монте-Кристо» Софье Андреевне еще до публикации. Рассказ показался ей содержательным и трогательным. Мысль о том, что сын, возможно, продолжит литературный путь отца, который тот намеревался завершить, не могла не радовать. Может быть, Лёва даже прервет наконец свои вечные поиски, оставит сомнения и забудет о недовольстве всеми и всем. В дневнике она пишет: «Хорошо бы если б это стало делом его жизни, тогда он полюбил бы и самую жизнь. Здоровье его и вид стали лучше, но всё он очень худ».

То, что братья и сестры ничего не говорят о его рассказах, Лёва еще выдержать может, но плохо то, что дядя Сергей считает, что «Любовь» опубликовали исключительно потому, что автор – сын Льва Толстого. Такого же мнения придерживается и выдающийся писатель Николай Лесков. Лёва в первую очередь воспринимается как сын великого Толстого, чувствительного юношу ранит подобное отношение.

Но дебют тем не менее состоялся. Лев становится писателем с амбициозными литературными планами. Новое поприще подтверждено гонорарами – двадцать шесть рублей за «Монте-Кристо» и шестьдесят пять за «Любовь». Мысль о не сданных весной экзаменах больше не досаждает. Главное теперь – писать. И под собственным именем. Скрываться за псевдонимом и дальше казалось уже нечестным. А то, что псевдоним мог бы избавить его от многих унизительных ситуаций, в голову ему не приходит.

Летом 1891 года Толстой осуществляет давно лелеемую мечту – в подлинно христианском духе лишает себя всех средств к существованию. Недвижимость разделяется между супругой и детьми. Лёве достается Никольское-Вяземское, имение XVIII века, некогда принадлежавшее дяде Николаю. Однако жизнь помещика на данном этапе Лёву не привлекает, и в результате обмена со старшим братом Сергеем Лёва получает дом в Москве и одно из семейных владений в Самарской губернии. Он доволен.

В июле он отправляется в Самару, чтобы проинспектировать новую собственность и повторить курс лечения кумысом, в чем он снова нуждается. Алексей Бибиков, знакомый семьи, взял в аренду участок казенной земли неподалеку от имения Толстых и учредил там лечебницу, куда теперь съезжаются гости со всей России: студенты, священники, офицеры, учителя – публика самого широкого спектра.

В это же время через Самарскую губернию проезжает, возвращаясь из большого восточного путешествия, престолонаследник Николай Александрович, будущий Николай II, с придворной свитой. Городок Бузулук, где царский кортеж должен остановиться на ночлег, находится на преодолимом расстоянии около пятидесяти километров, и Лёва решает отправиться туда верхом в надежде увидеть будущего самодержца хотя бы мельком. Или, кто знает, может быть, даже поговорить. Ему составляет компанию брат Сергей, приехавший в имение по делу, связанному с коневодством. Братья стоят в толпе у церкви в Бузулуке, когда в облаке пыли появляется вереница всадников и карет. Молодой Романов ловко выпрыгивает из экипажа. Проходя мимо Лёвы, он, казалось, на миг останавливается, удивившись юноше в студенческой униформе среди местного населения. Возможно, он думает, что это террорист с приготовленной бомбой. В свите находится близкий друг Сергея граф Эспер Ухтомский, но он дает понять, что личная встреча с престолонаследником сейчас невозможна, Николай Александрович слишком утомлен для новых знакомств. И Лёве приходится пока забыть о мечте обсудить с Романовым будущее государства и свою собственную роль в нем.

Большое беспокойство вызывает засуха, убивавшая все посевы. Пересыхают пруды и колодцы, степь покрывается широкими трещинами. Предстоит тяжелая зима. Крестьяне постоянно обращаются к Лёве с жалобами и мольбами о помощи. Все зависят от урожая, а засуха означает, что будет голод. Пройдет полгода – и Лёва вернется, готовый всеми силами помогать нуждающимся.

В августе Лёва продолжает путешествие – по Волге до Астрахани, затем по Каспию в Баку. Там он становится свидетелем огромного пожара на нефтяной вышке. Маршрут дополняют Тифлис, Владикавказ, Пятигорск («Море, горы… Перехватывает дыхание…»), Кисловодск и Новороссийск. Виды природы производят сильное впечатление. В письме домой Лёва пишет:

Вечно белый снеговой Кавказский хребет со своим Эльбрусом, вечно шумящий в ущельях Терек, облака внизу под дорогой, дикие горцы в дикой природе и рядом такие же, как везде, – русские города и русские люди – вот Кавказ.

На станции Казбек Лёва встречает доктора, который, набивая папиросу, с философическим спокойствием сообщает юному путешественнику: «Omnia mea mecum porto» («Все свое ношу с собой»). Когда же Лёва говорит ему, что он Толстой, доктор реагирует скептически, называя юного незнакомца «Quasi-Толстым». Во Владикавказе знакомый офицер драгунского Северского полка приглашает Лёву на вечеринку, где нужно пить до дна вино из больших серебряных кубков. «Ночью я спал в палатке под проливным дождем и был болен», – кратко упоминает об этом Лев в воспоминаниях.

На пароходе «Пушкин», курсировавшем между Севастополем и Одессой, Лёва замечает известного композитора и пианиста Антона Рубинштейна, когда тот в одиночестве сидит на палубе, тихо напевая романс Глинки. Лёва решает не тревожить его. Одессу ему показывает Михаил Толстой, уважаемый горожанин и дальний родственник. Лёва под впечатлением: Одесса прекрасно расположена, и во всем здесь виден достаточно высокий культурный уровень. Это становится замечательным окончанием долгого путешествия.

Голод

Скука учебы, болезнь и мечты о писательстве заставили Лёву пренебречь экзаменами весеннего семестра 1891 года. Попытки получить второй шанс успехом не увенчались, и пришлось вмешиваться матери. Софья Андреевна явилась на прием к декану историко-филологического факультета, дабы изложить суть проблемы. Но у Матвея Троицкого ее рассказ вызвал лишь язвительную усмешку: очередное живописание о сыне, охваченном тифозной горячкой, такое он слышал много раз. Софья Андреевна, распаляясь, клялась, что никогда не лжет, но Троицкий был непреклонен.

Лёве все-таки разрешили сдать экзамены за первый курс. Это ему удалось, и он приготовился продолжить учебу. Но тут актуализировалась серьезная социальная проблема – чудовищный голод на обширных территориях центральной и юго-западной России. Засуха и неурожай привели к катастрофе: 400 тысяч жизней унесли голод или болезни. Оставаться безучастным Лёва не может, он оформляет академический отпуск в университете, чтобы помогать пострадавшим.

Еще летом этого года Лёва собственными глазами убедился в плачевном положении крестьян Самарской губернии. Сейчас катастрофа становится свершившимся фактом. Сосед Алексей Бибиков свидетельствует: амбары пусты, люди распродают имущество, включая жизненно необходимых лошадей, и отправляются просить милостыню, распространяются болезни и беззаконие. «Приезжайте!» – призывает Бибиков Лёву. Возможно, Лёве все же удастся хоть как-то поправить эту чудовищную ситуацию.

От матери Лёва получает двести рублей более чем скромного стартового капитала и в конце октября оправляется в путь, внешне пребывая в бодром расположении духа. Железнодорожные станции кишат толпами попрошаек; голод заставил многих тронуться с места. Лёва едет третьим классом, а это двое суток бессонницы в неописуемой тесноте и вони. В Самаре он встречается с губернатором, который лишь качает головой, узнав, что молодой граф Толстой прибыл практически без средств, то есть без финансовой базы для планируемой работы. Но помогать, разумеется, необходимо. Если не принять срочные меры, три четверти всего населения губернии окажутся под угрозой смерти от голода. Лёве удается заручиться обещанием земства поставить партию зерна из собственных запасов.

Штаб-квартирой своей деятельности Лёва выбирает Патровку – деревню, в которой насчитывалось порядка 450 домов, расположенную в нескольких километрах от имения Толстых. Быстро распространяется слух о барине, прибывшем из Москвы, чтобы спасти людей от голода. Уже в первую ночь Лёва слышит под окнами тихие мольбы: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, помогите Христа ради…» Утром во дворе его ждут четыреста крестьян. «Это он?» – спрашивают они друг друга.

Лёва может лишь просить собиравшихся запастись терпением. Бибикову поручено распорядиться стартовым капиталом, а Лёва возвращается в Москву, чтобы решить финансовые вопросы. Приходит хорошая новость – опубликованное в прессе воззвание Софьи Андреевны получило мощный отклик как в России, так и за рубежом. Лёва также может рассчитывать на часть средств, направляемых отцу в Рязанскую губернию, где действовала сеть из двухсот народных столовых с центром в деревне Бегичевка.

В Патровке надлежит прежде всего произвести перепись хозяйств и домашней скотины, а также зарегистрировать все случаи заболеваемости. Поскольку нужда безотлагательна, вместо того чтобы открывать народные столовые, Лёва покупает и раздает голодающим зерно, муку и хлеб. Организация бесплатного питания требует средств, времени и сил. У Толстого эти Лёвины рассуждения вызывают гневный протест. Сын ничего не понимает! Отказ от бесплатных столовых – это верх легкомыслия и недальновидности! В перспективе такая альтернатива дешевле и не требует большого числа помощников. Толстой вскоре сожалеет о грубых словах и просит у Лёвы прощения. Подобное уже становится привычным. Лёва обижается, но ему удается совладать с собой. И он уступает мнению отца. У народных столовых все же есть преимущества, психологические и социальные. Хорошо, что за помощью обращаются только действительно нуждающиеся в ней.

За полгода под руководством Лёвы открываются более двухсот точек бесплатного питания, это чуть больше, чем в Бегичевке. Помимо Патровки, народные столовые располагаются и в сотне других деревень в радиусе тридцати-сорока километров. Дважды в день предлагается гороховый суп, каша и хлеб. Одновременно пищу получают от пятидесяти до шестидесяти человек. Это означает, что в столовых ежедневно питаются более 25 тысяч голодающих.

Найти толковых помощников трудно. Многие дают деньги, но немногие готовы к активной работе. Ценными соратниками становятся верный управляющий из Ясной Поляны Иван Бергер и Павел Бирюков. Всех всегда радует появление Алексея Бибикова, который часто привозит несколько больших емкостей с целебным кумысом. Князь Петр Долгоруков на средства английских квакеров организовывает работу бригады из двух врачей, двух фельдшеров и шести сестер милосердия. Раздачу питания осуществляют священники и солдаты, зажиточные крестьяне отвечают за транспорт.

В январе 1892 года их посещает британский журналист Барнс Стевени. Лёва угощает его чаем и на хорошем английском встревоженно спрашивает о здоровье отца (недавно в Москве Стевени брал у Толстого интервью), рассказывает о бесконечно трагичном положении башкир, транспортных проблемах и хаотичной государственной поддержке. На Стевени все это производит большое впечатление. Молодой граф кажется ему a man of thought and capacity[3]. Сам же Стевени, до смешного легко и не по погоде одетый, собирает статистические данные о поголовье лошадей и количестве лазаретов и делает фотографии для Daily Chronicle. Повсюду он видит чудовищные картины, способные растрогать даже каменное сердце. Народ принимает чудаковатого иностранца за князя или даже за герцога Эдинбургского!

В феврале Лёва второй раз приезжает в отцовскую Бегичевку, только чтобы убедиться, что ситуация в Самарской губернии явно намного хуже. Не только потому, что голод там свирепее, но и потому, что работать на больших и часто труднодоступных территориях при нехватке дорог сложнее. Швед Юнас Стадлинг, филантроп и журналист, приехавший вместе с Лёвой в Патровку, с этим согласен и шокирован. «I have never seen nor dreamt of such misery in my life»[4], – пишет он Толстому.

Иностранцу непросто приспособиться к экстремальным русским условиям. Стадлинг «очень жалок и тянет за душу своей мертвенностью и отсутствием всякой личной инициативы», – сообщает Лёва матери. Швед «пишет и пишет без конца». Но именно его записи и фотографии вдохновляют читателей в Америке и других странах на активную помощь голодающим России. Наглядным результатом информационной кампании становятся пятьдесят подвод с зерном и кукурузой из Америки. Крестьяне так и прыгают от радости: «Америка, наверное, очень богатый и хороший барин». Лёва тоже не скрывает энтузиазма: «Да, да, это только начало того тысячелетнего царства, когда люди будут относиться друг к другу как братья».

Стадлинг, или Иван Иванович, как его именуют русские крестьяне, также собирает информацию о положении меньшинств, например староверов, сектантов и поволжских немцев. В общей сложности он проведет в России четыре месяца, пока проблемы со здоровьем не вынудят его покинуть голодающие российские регионы. В начале мая открывается навигация на Волге, и Стадлинг уезжает в Швецию через Москву. На семью Толстых Стадлинг производил чрезвычайно благоприятное впечатление. В глазах Лёвы он навсегда остается «приятным товарищем, а главное, прекрасным и добрейшим человеком».

Местное отделение Красного Креста организовывает поставки зерна, но существенная помощь поступает также из-за границы. Американский комитет присылает двенадцать подвод кукурузной муки, а американец Брукс жертвует четыре тысячи рублей и два вагона пшеницы. В конце марта волжским пароходом прибывают девять подвод с высококачественной мукой. От Софьи Андреевны Лёва получает три тысячи рублей на приобретение материалов для посевной. Важно также закупить квашеную капусту, источник необходимых витаминов.

Помимо голода, одолевают болезни – брюшной тиф, дифтерия, цинга и оспа. Болеет от 20 до 30 процентов населения. Три временных лазарета не справляются с нагрузкой. На практике это означает, что один врач и один фельдшер обслуживают десять тысяч человек. В одной из деревень обнаруживается семья, все члены которой заражены сифилисом. Снежная и рекордно холодная зима приносит с собой новую напасть – холеру. Дом, куда она приходит, являет собой страшное зрелище. На земляном полу заснеженной глиняной мазанки вповалку лежат больные и мертвые. Доведенные до отчаяния люди порой пытаются совершать самоубийства. «Ничего, – говорит мальчик о своем отце, – он только самую мякоть порезал, до горла не дошло, ножик-то тупой был».

К весне начинают заболевать врачи и сестры милосердия. Лëва тоже заражается тифом, но продолжает работать даже с температурой под сорок. Все желают выздоровления молодому графу. В глазах крестьян он сродни святому. Когда Лёве становится лучше, приходит крестьянка и просит его пойти с ней к ее больному, охваченному горячкой сыну. «Что же я могу ему сделать? – спросил Лëва. – Я пришлю вам лучше доктора». – «Нет, взойди ты к нам сам, ягодка, ну хоть на минуточку, взгляни только…»

Посреди всех несчастий источником утешения становится вера. Лёва хорошо относится к православным священникам, которые помогают в работе народных столовых. Еще более высоким духовным сознанием обладают русские сектанты, прежде всего местные молокане. Заповедь «возлюби ближнего» крестьяне воспринимают серьезно.

Это та всемогущая, живучая, духовная сила русского человека, которая ничем не может быть ни подавлена, ни заглушена. Это та сила, которая спасает и спасала Россию, которая отличает ее от других стран, —

делает вывод Лёва. Когда у него спрашивают, какой он веры, Лёва отвечает, что он совестник.

По подсчетам Лёвы, стараниями его и помощников спасены от голода порядка восьмидесяти тысяч жизней. Но официальные учреждения с неохотой признают подобную помощь от частных лиц. Для них проще всего отрицать серьезность ситуации. Некий земский бюрократ обвиняет Лёвин штаб помощи в том, что они балуют крестьян бесплатной едой, называя их «государством в государстве». Чтобы продемонстрировать собственную власть, чиновник готов закрыть несколько народных столовых «за ненадобностью». Кроме того, он отказывает в разрешении на сбор средств для организации передвижной библиотеки. Лёва замечает, что в крестьянских домах нет ни книг, ни газет. «Эта пища нужнее хлеба», – пишет он в прошении о пожертвовании. Библиотеку открыли вопреки сопротивлению сверху.

Как и родители, Лёва публикует подробные отчеты о своей текущей работе. Осенью он планирует придать этим опытам форму книги, но у него есть и кое-что еще – рассказ «Вечер во время голода» 1897 года, предварительный набросок, основанный на собственных впечатлениях от работы в Патровке. В этом тексте Лёва резко противопоставляет полную наслаждений жизнь образованного класса, праздничный стол и танцы – и последние дни изможденных, умирающих крестьян. Можно ли закрыть глаза на происходящее рядом, скрыться от горькой действительности? Отцовское чувство вины заметно в самокритике Лëвы. Добровольная помощь народу – это возврат лишь толики того, что было заимствовано.

В 1900 году книга Лёвы «В голодные годы» появляется наконец на прилавках. На достаточном расстоянии от национальной катастрофы Лёва четко видел и суть проблем, и способы их решений. Отсутствие знаний и низкий культурный уровень тормозят всякое развитие. Крестьянам нужно дать гражданские права, закрепив их конституционно. Необходимо модернизировать сельское хозяйство и осознавать угрозу истощения земельных ресурсов. Но в первую очередь Лёва требует проведения структурной реформы. Общинную систему с совместным распределением должны заменить частные хозяйства.

В июне Лёва закрывает народные столовые, чтобы вернуться в Ясную Поляну. Церемония прощания трогательна, его провожают хлебом-солью, вдоль дороги из Патровки стоят люди со склоненными головами. Первым привалом на пути домой становится дом Бибикова, где Лёва несколько недель лечится кумысом. К этому времени польза от лечения ферментированным кобыльим молоком уже вызывает у Лёвы некоторые сомнения. Положительный эффект при этом временный, а процент алкоголя высокий. И тем не менее ему не помешает попытаться поправить здоровье.

В Ясную Поляну Лёва приезжает в июле, переполненный впечатлениями, но физически и психически ослабленный. Последние полгода он работал, не жалея сил и не требуя никаких привилегий. В крестьянских домах ему часто приходилось спать на полу, среди всевозможных паразитов. Крестьяне утверждали, что клопы полезны: их укусы очищают кровь. Софья Андреевна рада, что за эти месяцы Лёва проявил себя с лучшей стороны, но не без оснований волнуется о его здоровье. Толстой, напротив, более чем доволен. «Сын Лев очень приблизился к Христу, т. е. понял все безумие жизни вне его учения».

Женщина

На обратном пути из Самары происходит событие, которое в воспоминаниях взрослого Льва будет названо «странным». Во время трехчасового ожидания на безлюдной железнодорожной станции он позволяет себя соблазнить красивой тридцатилетней кухарке. В темноте на лугу они занимаются любовью. «Вернувшись в квартиру начальника станции, я больше удивлялся, чем огорчался тем, что случилось», – кратко описывает Лёва собственный сексуальный дебют.

Мысль о Женщине преследовала его, сколько он себя помнил.

С раннего детства я был почти постоянно влюблен, не только в жизнь и природу, но и в женщин, и временами это чувство заглушало во мне все остальные. Сначала болезненная привязанность к матери, нянькам и англичанкам, потом к различным девочкам моих лет или старше, а позднее к взрослым девушкам и женщинам, —

так об этом сказано в воспоминаниях.

В Москве он без памяти влюбляется в десятилетнюю соседку Катю и решает, что она непременно станет его женой. Потом идет череда девушек-подростков, дворянок, родственниц, но никто из них не вызывает такие сильные чувства, как Даша – крестьянская девушка, чей муж работал в Туле извозчиком и редко появлялся дома. Даше была не просто привлекательна, она еще хорошо пела и танцевала на деревенских праздниках. «Сколько лунных ночей я не спал из-за нее», – признается Лёва. Когда устраивались танцы, Лёва брал скрипку и подыгрывал гармонистам, только чтобы быть поближе к Даше. Но когда он попытался ее обнять, она увернулась и прошептала: «Не надо, не надо, яблочко ты мое садовое. Не пара я тебе». В 1890 году на Урале Лёва влюбляется в дочь машиниста, но вовремя выясняет, что девушка больна сифилисом. А вскоре на балу для инженеров в Миассе его очаровывает еврейка, внешне совершеннейшая Анна Каренина, какой представлял ее Лёва. И тем не менее до события на станции Богатое Лёва остается девственником. Во многом это сознательное решение. Отчасти он боится заразиться, отчасти хочет вступить в брак «чистым».

Важное влияние оказывает и вышедшая недавно в свет «Крейцерова соната» Толстого с ее жестким требованием воздержания. В письме к Черткову Лёва признается:

Милый друг Дима, скажу только, что живу я довольно смирно, вино не пью, стараюсь бросить курить и, конечно же, уже воздерживаюсь от величайшего соблазна и зла, от того, что сказано в «Крейцеровой сонате» – от женщин и этого ужасного взгляда на них, как на красивое тело, могущее доставить тебе физическое наслаждение. «Крейцерова соната» – величайшая повесть отца, ни одно литературное произведение не может произвести большего действия на нас, молодых людей, навести на большее число мыслей, – самых важных и вместе тем самых элементарных.

В начале 1890-х половые вопросы имели для Толстого чрезвычайную важность. Опираясь на слова Христа в послесловии к «Крейцеровой сонате», он говорит о воздержании как об идеале, к которому следует стремиться. Активная сексуальная жизнь не приносит никакой пользы здоровью, соитие не представляет собой ничего красивого или возвышенного, это всего лишь животный акт, использование средств предохранения недопустимо, брак не богоугодный институт, а эгоистичный перерыв в работе по строительству Царства Божия на земле.

Здесь было о чем задуматься, в том числе жене и детям Толстого. Когда мысли о женщине начинают нарушать спокойствие духа, Лёва обращается за советом к отцу. Но вместо отсылки к строгому «Послесловию» Толстой вынимает из ящика с рукописями синюю тетрадь и протягивает ее Лёве: «Прочти!» Это неопубликованный рассказ «Дьявол», знакомство с которым было бы полезно для Лёвы. У помещика Иртеньева тайная связь с молодой замужней крестьянкой (ради здоровья, как он уверяет себя сам). Вступив в выгодный брак, он думает, что эти отношения – завершенная глава, не осознавая, насколько глубоко они проникли в его сознание. Иртеньев теряет способность управлять собственными мыслями и поступками и не видит иного выхода, кроме самоубийства – или убийства любовницы. Вынесенный в заглавие «дьявол» – это женщина, соблазнительница, держащая мужчину в своей власти.

Лёва понимает, что никто, даже его шестидесятидвухлетний отец, не избежал «худшей из страстей». Преодолеть «плоть», сексуальное влечение – цель столь же возвышенная, сколь и трудная. В 1890-м Лёве двадцать один год, и он, понимая, как сильно его возбуждают женщины, обращается к Черткову, которому выпала роль исповедника. «Болезнь», от коей надо излечить человечество, это ежесекундная угроза, что внутри него верх возьмет «звериная сторона». Возможно, спасение в том, чтобы перенаправить это влечение в русло брака. Через восемь лет Лёва повторит эту же мысль в пресловутом рассказе «Прелюдия Шопена».

Половое влечение и идеал воздержания становятся темой трех рассказов, написанных в первой половине 1890-х и опубликованных в престижном журнале «Северный вестник» – «Синяя тетрадь» (1893), «Совершеннолетие» (1894) и «В Татьянин день» (1894). Главные герои – молодые мужчины, которые против собственной воли постоянно думают о влечении к женщинам. Юноши из «Голубой тетради» и «Совершеннолетия» избегают соблазна, в то время как Власов из рассказа «В Татьянин день» пятнает свою «чистоту» «грязью», посещая дом терпимости в компании приятелей. Алкоголь и давление группы оказываются сильнее собственных идеалистических представлений.

«Наивно» – выносят вердикт некоторые критики. Сестры Татьяна и Мария тоже делают множество замечаний. Толстой, со своей стороны, всячески воздерживается от комментариев, хотя все три рассказала иллюстрируют его же идеи. Возможно, он считает, что литературные изъяны ослабляют посыл. Но Лёву поддерживает друг семьи художник Николай Ге; в письме он пишет: «Очень, очень хорошо. Я в тебя верю». А в предисловии к шведскому переводу «Голубой тетради» рассказ хвалят за «безоговорочную честность» и «абсолютную искренность».

Служба в армии

Из Патровки Лёва возвращается исхудавшим, грустным, неразговорчивым, его постоянно одолевают приступы кашля. Полгода в эпицентре голода, похоже, выкачали из него все жизненные силы. Время он проводит, отдыхая, читая, сочиняя, музицируя и играя с братьями Андреем и Михаилом. Во время сбора урожая работает в поле. В Москве водит младших, восьмилетнюю Александру и четырехлетнего Ивана, в зоосад у Арбатских ворот смотреть на обезьян, фазанов и попугаев. Экскурсия получается веселой.

С отцом снова возникает разлад. В прошлом году, когда семейную недвижимость делили между Софьей Андреевной и детьми, Мария, к вящей отцовской радости, от своей доли отказалась. Когда преждевременный раздел общего имущества оформляется официально, Татьяна и Лёва не могут удержаться от неодобрительных отзывов в адрес сестры. Та же ведет себя заискивающе, но при этом косвенно осуждает сестру и брата. «Это ужасно», – пишет Толстой в дневнике, сокрушаясь из-за непонимания со стороны Лёвы. Для Толстого вопрос риторически принципиален. Может ли христианин признавать право собственности? Лёва пишет письмо, в котором извиняется и объясняет:

Ты (старшие дети обращались к отцу на ты. – Авт.) идешь своим путем, каждый из нас – своим. И я рад бы был идти вместе с тобой, слепо следовать за тобой, чтобы не огорчать тебя, но это была бы ложь.

Есть ли у него право на собственное мнение, в том числе и то, которое идет вразрез с отцовским, – извечный спорный вопрос для сына.

Будущее снова открыто и неопределенно. После знакомства с «настоящей жизнью» в окрестностях Самары теоретические занятия кажутся безвкусными, и в октябре Лёва без тени сомнения забирает документы из университета. Теперь он ждет призыва на армейскую службу. Перспектива непроста. В своей новой, запрещенной в России книге «Царство Божие внутри нас» Толстой однозначно заявляет, что носить униформу и учиться быть «убийцей» постыдно и противоречит заповедям Иисуса. Лёва разделяет убеждения отца и дает понять, что намерен отказаться от службы независимо от последствий. «Какой хороший и высоконравственный мальчик!» – считает Толстой. Но Софья Андреевна пребывает в отчаянии. Слабый здоровьем Лёва не выдержит в дисциплинарном батальоне и года. Между отцом и сыном идут серьезные разговоры. Дочь Татьяну Толстой уверяет, что они беседуют в дружеском тоне. В конце концов сообща решают внять словам Софьи Андреевны. Идею стать полным сознательным отказчиком приходится отвергнуть. Но присягать на верность императору Лёва не будет, всему есть границы.

Не дожидаясь повестки, Лёва записывается в армию добровольцем и обращается к петербургским родственникам с просьбой подыскать ему место в конной артиллерии. План срывается. Лёву призывают в 4-й стрелковый Императорской фамилии лейб-гвардии полк, в котором некогда служил его дядя Сергей.

К месту службы в Царском Селе Лёва прибывает в конце октября. Жить он может в Петербурге, но каждое утро ему надлежит являться на плац в Царское Село. Лёва быстро понимает, что не создан для военной службы.

Но самое дело это, то, что заставляли меня проделывать сегодня, – перевертывание на одном месте, как волчок, отдавание чести и как становиться во фронт, и как отвечать начальству, – все это отвратительно и противно, и глупо, и так и ежится совесть, —

пишет он матери.

Он решает не давать присягу по религиозным соображениям, что полностью соответствует убеждениям Толстого. Разве Иисус в Нагорной проповеди (и отец в своих сочинениях) не предупреждал людей о том, чем чреваты обещания, данные земным правителям? Намечаются проблемы, и военное руководство хочет избавиться от них любой ценой. За день до присяги новобранца Лёву вызывают к командиру полка. Из полиции поступил рапорт, что Лёва не отдал честь, когда мимо проезжала карета императора. Происшествие оказывается недоразумением – Лёва просто не узнал пассажира, и дело ограничивается предупреждением. Но как у рекрута с самочувствием? Военный врач производит быстрый осмотр и подтверждает: Льва Львовича Толстого следует освободить от военной службы по состоянию здоровья. Этот вполне обоснованный вердикт радует и сына, и родителей.

Домой в Москву Лёва возвращается в разгар рождественских праздников. Когда он появляется на пороге гостиной, вся семья уже в сборе. Радость мигом исчезает. «Это не был человек, а привидение, – пишет Софья Андреевна. – Он был худ ужасно. Когда он улыбался, зубы были как-то особенно видны, щеки вваливались и делалось жутко». Весы показывают, что Лёва весит меньше пятидесяти килограммов. Для службы в русской армии он непригоден.

В январе 1893 года Лёва счастлив: его рассказ «Ильюшкины яблоки» опубликован в журнале «Родник». Ильюшка, десятилетний крестьянский мальчик, зарабатывает деньги для больной матери и младшей сестры, продавая яблоки на железнодорожной станции. Читатель проводит с ним один день, на протяжении которого эйфорическое ликование от торговой удачи превращается в бескрайнее горе, потому что любимая мать умирает. В рассказе говорится не только о нищете и тяготах на фоне холодного зимнего пейзажа, но и о человеческой доброте и желании помочь ближнему.

В лице Алексея Альмедингена, издателя и редактора «Родника», Лёва обретает защитника и друга. В том же месяце Лёва случайно знакомится и с Антоном Чеховым. Чехов признаётся, что у него есть мечта: посетить мировую выставку в Чикаго. Может быть, сын Толстого составит ему компанию? Вернуться можно через Японию, что тоже привлекательная перспектива. Пробудить Лёвин энтузиазм легко. «Славный, кажется, человек и во всяком случае интересный спутник», – пишет он о Чехове матери. В Америке, в отличие от Чехова, Лёва побывает много раз, но пока ему придется воздержаться от приглашения. Горькая правда такова, что отправиться в путешествие ему сейчас не позволяет здоровье.

Лёва снова лишается планов на будущее. Без образования, без профессии, без работы. Плоды сочинительства весьма скромны. Попытка заняться благотворительной деятельностью в Тульской губернии не удается. Ничего не выходит и из мечтаний о жизни в деревне и служении людям, открытии школ, библиотек и изб-читален. Лёва проводит время в одиночестве, гуляя и читая – и страдает от непрекращающихся болей в животе. Лёва болен, и болен серьезно.

История болезни

Лёвино здоровье тревожит всю семью. Софье Андреевне мрачный вид сына причиняет страдания. Беспокоиться начинает и Толстой. В письме к жене он пишет:

Лëва не поправился, и мне жалко смотреть на него, как из такого жизнерадостного, красивого мальчика сделался такой болезненный. Хотя я надеюсь, что это пройдет. Духом он бодр и весел.

Может, речь идет только об «ослабленной жизненной энергии», типичном для возраста Лёвы? Может, проблемы с желудком можно решить курсом кумыса? Преодолев недоверие к терапевтической силе кобыльего молока и извинившись за капризность, Лёва вместе с сестрой Марией отправляется в мае в Самарскую губернию. Мария вернется менее чем через месяц, Лёва же откажется ехать домой в том же плачевном состоянии. Но и через шесть недель улучшение не наступит. Бездеятельность, несомненно, укрепила нервы, но пищеварение доставляет сплошные мучения. Весы показывают, что за год он потерял целых двенадцать килограммов.

Требуется профессиональное медицинское обследование. По совету Толстого Лёва записывается на прием к доктору Григорию Захарьину, у которого двадцать лет назад лечился отец. Лëве велено беспрекословно выполнять все предписания Захарьина, поскольку единственной инстанцией для жалоб на этого врача был, по мнению Толстого, сам Господь Бог. Захарьин устанавливает диагноз: тяжелая форма нервного расстройства, влияющая на процесс переваривания пищи и работу почек. Лечение включает в себя солевые ванны, промывание кишечника клизмами, минеральную воду и горькие капли после завтрака и ужина. Главное – умеренность, и в питании, и в физических нагрузках. А о кумысе Лёве нужно забыть.

Лёва выполняет все, что рекомендовал Захарьин, но безрезультатно. У Лёвы постоянные перепады между здоровьем и болезнью, оптимизмом и отчаянием. Мысли Софьи Андреевны неотступно вращаются вокруг здоровья сына. При виде желтоватого угрюмого лица она плачет. В приступе отчаяния она находит собственное объяснение сыновьим мукам. Злой дух овладел ее мужем, и каждый попавший под его влияние обречен на погибель. Теперь речь идет о Лёве и дочерях Марии и Татьяне. «Я молюсь днем и ночью», – пишет Софья Андреевна в дневнике. Впоследствие и сам Лёва будет готов согласиться, что его проблемы были следствием попыток принять радикальные взгляды отца.

Лёва ищет сочувствия, Толстой же считает, что сын сам виноват в своем недомогании. Может, это воображаемая болезнь? Явно задетый, Лёва цитирует слова, подтверждающие несерьезное отношение отца к его болезни: «Да помилуй, ты ешь и ходишь, как все, чего же тебе еще?» Когда каждый кусок пищи и каждое движение вызывают боль, такое отношение не может не ранить.

В октябре Лёва снова посещает Захарьина. Диагноз доктор оставляет прежним, но в этот раз дополнительно выписывает рецепт на бром и ляпис. К медицине Лёва относится скептически, и Федор Флеров, другой врач, пользовавший семью, с ним соглашается. «Флеров, которому я это говорил, – объясняет Захарьин, – он сам понимает, что это пустяки и ожидать от лекарств можно мало». Но, с другой стороны, это и не повредит. Более привлекательной выглядит рекомендация переменить климат. Несколько месяцев на Ривьере, вдали от промозглой ветренной Москвы могут пойти на пользу. Идея кажется Лёве отличной, он давно мечтал о путешествии по Европе.

В ноябре 1893 года он выезжает в направлении Канн. В качестве компаньона с ним Владимир Горбачев, молодой врач, знакомый по работе в Патровке. В подробных письмам к домашним Лёва рассказывает о своих впечатлениях. Варшава встретила дождем и туманом, но во многом этот город производит сильное впечатление: «Извозчики с кнутами в ливреях, прекрасные издания иностранных книг в магазинах и учтивость, утонченность, которые видны даже во внешности». По совету Горбачева он покупает балалайку (которую можно считать лекарством) и разговорник для шести европейских языков. Больше всего Лёва сомневается в своем немецком.

Уже в Вене чувствуется Европа. «Все делается чинно, тихо, без крика жандармов, как у нас, хотя в пять раз люднее». Но горожане, конечно, отличаются некоторой холодностью: «Австрийцы, видно, народ сухой и суровый, и нет нашего добродушия ни на улицах, ни в кафе». Иными словами, немного похоже на Петербург. Руссо был абсолютно прав, пишет Лёва отцу: «Вся эта культура – ложь и губит истинную жизнь. Все ни к чему». Читая слова сына, Толстой наверняка удовлетворенно кивает. Когда-то Руссо очень много для него значил.

Лёва проницательно замечает, что под внешним дружелюбием скрыта ненависть, которую разные национальности питают друг у другу. И ничего хорошего это не сулит:

Много и много еще будет столкновений и войн, и Сутнер и конгрессы мира – все это капля в море перед этим средним человеком, который везде царствует в мире со своим самодовольно все разрешившим и понимающим видом и «рылом».

Толстой рекомендует Лёве побеседовать с Бертой фон Зутнер, видным борцом за мир, но случай не представляется. Автора романа Die Waffen nieder! («Долой оружие», 1889) не удается застать ни дома, ни в парламенте, ни в ближайших кафе. Но борьба против милитаризма продолжается, уверяет отца Лёва.

После визита в оперу, где давали «Трубадура» Верди, путешествие продолжается, следующая остановка – в Венеции. К Hotel d’Italie у Гранд-канала Лёва и Горбачев подъезжают на гондоле. Здесь впечатления безоговорочно положительны:

Ну, дешево все удивительно, учтиво, упрощено, гигиенично, холодные комнаты, еда, ходьба пешком, раннее вставание и раннее ложение спать. Здесь можно остаться навсегда.

Двое русских осматривают все обязательные достопримечательности, но Лёва признается:

Но я всегда смотрю на людей больше, чем на памятники, мозаику и капители, и когда около Тинторетто стоит итальянский мальчишка или нищий, или офицер в своем голубом плаще – все живые, настоящие, невольно смотришь на них больше.

Отрадно сообщить домой, что пьесы Толстого «Власть тьмы» и «Плоды просвещения» с успехом идут не только в Милане, но и в Венеции.

В Канны они прибывают в начале декабря. Дорогостоящему Hôtel de la Californie путешественники предпочитают Hôtel Saint Charles, расположенный чуть ниже и ближе к центру и морю. Потом место проживания снова меняется – Лёва чувствует угрызения совести из-за «расточительного» расходования средств семьи – и они размещаются в Hôtel Richelieu.

Первые впечатления от местных жителей положительны. Разговорившийся с извозчиком и пассажирами омнибуса Лёва очарован их дружелюбием и внимательностью. Мы, русские, к такому не привыкли, признается он. Общается он с соотечественниками из местной диаспоры, ходит в банк Crédit Lyonnais читать русские газеты, посещает остров Сент-Онора, Ниццу, Ментон, Монако, Монте-Карло… Думая о здоровье, придерживается распорядка дня: пребывание на свежем воздухе до восхода солнца, прогулка до и после завтрака, катание на велосипеде или лаун-теннис в середине дня, вечер у камина в гостинице, ранний отход ко сну. По вечерам становится холодно, и Лёву удручает невозможность читать и писать в номере. Что, впрочем, тоже полезно для здоровья, как ему хочется верить.

Лёва преисполнен оптимизма. Но в середине месяца Толстой получает тревожное письмо. Речь идет о поездке в Монте-Карло:

Я сделал ужасную глупость, милуй друг папá, и мне было бы тяжело не покаяться тебе, как я каялся себе, т. е. Богу во мне. Это рулетка. Я поехал туда, не зная сам, зачем я еду; я говорил себе, что хочу посмотреть, видеть, но, может быть и даже наверное, во мне сидело простое желание играть. Первое впечатление отвратительное. Когда входишь в эти великолепные залы, куда убиты миллионы, видишь эти громадные столы, окруженные чистой публикой с сосредоточенно-зверскими лицами, видишь эту тишину и таинственность, делается страшно, как когда попадаешь в самое гадкое место, и хочется скорей бежать, бежать. Так и надо было сделать, но я остался и сам поставил пятифранковую монету на noir. Ты уже не замечаешь, где ты и что ты делаешь, не смотришь на взволнованные лица, потные, с блестящими глазами, потому что сам делаешь, что другие. Я не ожидал, что я так слаб и глуп и гадок. Но это оказалось так, и мне горько на душе. Заразительность игры страшная, и в ней весь ужас рулетки.

Лёва потрясен, но это не удерживает его от новой поездки в Монте-Карло. Он хочет испытать себя еще раз, пережить магию игры. Возможно, это даже полезно для пищеварения, кто знает. Но теперь он раз и навсегда решает:

Я уже не войду больше никогда в этот вертеп. Если представлять себе как-нибудь ад – то это Монте-Карло. Это все пороки людские. На золоте и все остальное – и разврат, и вино, и убийства, и т. д.

Однажды, когда Лёва был маленьким, князь Леонид Оболенский взял его, Софью Андреевну и других детей с собой на бега. И Софья Андреевна обратила внимание на азартность сыновей – они очень быстро заговорили о наездниках и лошадях, как настоящие знатоки. Уже тогда в Лёве явно проснулся инстинкт игрока. Тотализатор может стать легким способом добычи денег! Но поездка в Монте-Карло, разумеется, дело куда более серьезное. Лёва выиграл восемьдесят франков, но ему стыдно. Он истязает себя самоанализом, свою силу продемонстрировал «дьявол, сидящий в нас». В качестве ответного хода Лёва сорок раз читает «Отче наш» в гостиничном номере. «Молитва – это именно борьба хорошего в человеке с дурным, – извещает он отца, – и вот пришлось помолиться, и хорошо и радостно опять на душе».

От купания в теплом море на следующий день настроение поправляется. Похоже, бес азарта побежден – раз и навсегда.

В Каннах действует общество популяризации Евангелия среди детей. Лёва попадает на устроенный этим обществом праздник, где о жизни Иисуса рассказывают с помощью волшебного фонаря, laterna magica. Представление кажется Лёве совершенно фантастическим и, не будь он таким уставшим, он бы обязательно познакомился с миссионерами. В остальном же, пишет Лёва своему другу Черткову, истинных знатоков учения Христа в Каннах мало. Народ здесь, по сравнению с русскими, более культурный, это Лёва признаёт охотно, но ему не хватает «истинного христианского духа», который есть в самой маленькой русской деревне. Лев понял, что на Ривьере нет ничего, кроме пустоты. Хорошо только всевозможному сброду, в то время как настоящая жизнь течет у них в Ясной Поляне.

Но хуже всего, что выздоровление протекает так медленно. Говорят, что он сейчас выглядит лучше, но на самом деле он чувствует боль ежеминутно. Порции, которые ему удается проглотить, очень невелики, и он похудел еще больше. Начались проблемы и со сном. Ничего больше не удерживает Лёву в Каннах.

После двух месяцев на Ривьере Лёва и Горбачев направляются в Париж, куда прибывают в начале февраля 1894 года. Из Парижа Горбачев возвращается в Россию, где при смерти его отец, но у Лёвы причин торопиться домой нет. Сначала он намерен выслушать мнение французских специалистов о его проблемах. Не исключено, что врачи ему помогут.

Le Grand Hôtel оказывается слишком дорогим, и Лёва снимает квартиру на Рю дэз Эколь, 41 в Латинском квартале на пару с Владимиром Бобринским, знакомым русским, который учится в Париже. Выбор удачен: «Тихо, дешево, уединенно, свой человек рядом, приятный и живой». В комнате есть всё необходимое: стол, кровать и камин. Лёва уже чувствует себя лучше. И зачем он столько времени провел напрасно в этих проклятых Каннах! Жил впроголодь, надеясь, что это поможет, но в итоге похудел еще на килограмм: 51,5 кг показывают весы, на которых он стоит в зимнем пальто.

Не теряя времени, Лёва связывается с Пьером Потеном, известным опытным кардиологом, членом Французской академии. Потен, одетый в дафлкот, с белым шарфом на шее, приходит с визитом на дом. Внимательный, серьезный, сочувствующий, начисто лишенный свойственной Захарьину заносчивости. Обследование показывает неполадки с желудком и кишечником, а также анемию, результат проблем с нервами. В данном случае ни смена климата, ни специальная диета помочь не могут. Для поправки здоровья Лёве, по мнению Потена, необходимо принимать целую гору лекарств. Выписываются рецепты на всевозможные порошки, пилюли, растворы и капсулы. Доктор говорит, что хорошо бы еще бросить курить (увы, невозможно). И в конце визита выписывает заоблачный счет. Лёва вынужден писать домой и просить родителей прислать пятьсот рублей в Crédit Lyonnais. Пациент разочарован, но предписания решает выполнять. Возможно, лекарства помогут, вопреки всему.

Он читает, пишет, гуляет. Катается на лодке, поднимается на Эйфелеву башню, слушает лекции в Сорбонне, идет на экскурсию в парламент. Из любопытства дважды посещает собрания Армии спасения. В России это движение неизвестно, поэтому «Северный вестник» охотно берет Левину статью «Письмо из Парижа: У салютистов». По дороге на Рю Обер, где проводятся собрания, Лёва рассматривает город из окна омнибуса, потом внимательно слушает разговоры новичков, отмечая национальные особенности. «Разве люди по сути не одинаковы?» – спрашивает он себя. Взаимопонимание определенно достижимо. Возможно, здесь и появляются ростки его мечты о мире и взаимопонимании между народами?

Лёва видит молодых людей, для которых, судя по всему, лучшая вечерняя программа – смеяться над активистами Армии спасения. Он листает лежащие на столе брошюры. Песни и музыка заставляют его невольно топать в такт, рассказы участников кажутся искренними. Лёва приятно удивлен. Армия спасения действительно воплощает в жизнь учение Христа: отказ от эгоизма, прославление воздержания и смирения, помощь нуждающимся. Но помимо этих серьезных моментов, есть здесь и то, что представляется Лёве чужеродным. Одежда, программа, музыка – разве все это не нарочито театрально? Кроме того, здесь со всей очевидностью никогда не забывают о меркантильном аспекте.

В Москве на «Письмо из Парижа» с большим энтузиазмом реагирует старый учитель Лёвы Поливанов. Софья Андреевна передает сыну его хвалебные слова:

Вот прочел я его статейку о салютистах, ведь как это мило, как все в меру, умно, хорошо написано. У него положительно талант, пожалуйста, скажите ему мое мнение и передайте, что я верю в его будущность, чтоб он не переставал писать, это положительно его призвание.

Это же мнение разделяет литературный критик и философ Николай Страхов. «Передайте Льву Львовичу привет от меня!» – просит он Толстого. Статья об Армии спасения оказывается удачей.

От нехватки общения Лёва в Париже не страдает. Частый гость в его «берлоге» – Шарль Саломон, французский переводчик Толстого. Саломон всегда был готов прийти на помощь, в большом и малом. Эдуарда Рода, автора книги Le Sens de la vie («Смысл жизни», 1889), Лёва находит в укромном домике, куда тот удалился от докучливого городского шума. На Рода большое влияние оказали идеи Толстого, а Толстой, в свою очередь, прочел Le Sens de la vie в год выхода и высоко оценил содержавшуюся в книге социальную критику и отношение автора к войне. Кроме того, за полгода до приезда Лёвы в Париж Род побывал в Ясной Поляне. Равно как и физиолог Шарль Рише. Сейчас эти знакомства возобновляются. Автор книги о толстовстве Феликс Шредер также наносит Лёве визит. Неожиданным гостем становится брат Илья, который в этот период скитался по Франции, спасаясь от семейных неурядиц. Лёва не успевает отвечать на все письма – он получает их до тридцати в день. Все о нем помнят.

Три недели в Париже – и эйфория развеялась, как дым. Наступает полнейший кризис. Любое незначительное отклонение в диете влечет за собой невыносимые боли. Лёва пишет родным:

Давно не был так мрачен и грустен, как эти дни. Черные мысли, начиная от самоубийства – надо говорить правду – и кончая тем же стремлением куда-то лететь, возвратиться в Москву, лечь в больницу… У меня нет ни воли, ни рассудка, ни спокойствия, ни сил – ничего, что только мне и может помочь. И нужна надо мной другая воля…

Беспокоят нервы, не работает кишечник. Лёва принимает лекарства, хотя они вызывают лишь искусственный голод. Он в глубоком отчаянии: «Это не жизнь. Это хуже тюремного наказания, хуже ссылки и смерти». Он просит Потена поместить его в больницу, но врач считает, что там больному не помогут. Вместо этого француз меняет прежнее решение относительно смены климата: возможно, русскому пациенту все же нужен воздух Ривьеры или Монтрё. Сам Лёва все сильнее убеждается, что наилучшая альтернатива – спокойная жизнь в Ясной Поляне. Там у него была бы няня, которая заботилась бы о нем. Он очень скучает по семье:

Никогда не ценил я так вас всех. Никогда не чувствовал так сильно значение и прелесть семьи, матери, отца и всех. Грустно, грустно!

Лёвино письмо повергает родных в ужас. Отчаянию Софьи Андреевны нет предела. Может быть, ее сын «слишком исключителен, хорош и неуравновешен» и не предназначен для того, чтобы жить в этом мире? Толстой рассказывает Татьяне, как дорог ему Лёва. Физическая сторона второстепенна, но духовное развитие сына – за этим отец следил сверхвнимательно. Радовался, когда он приближался к истине, и страдал, когда сбивался с пути. Совсем не обращать внимания на физические страдания Лёвы Толстой не может. Он спешно сообщает в Париж, что московские врачи отзываются о Потене нелестно, и рекомендует обратиться к Эдуарду Бриссо, любимому ученику профессора неврологии Жана-Мартена Шарко. Это определенно хорошая рекомендация, полагает Толстой.

Боли снова обостряются. Облегчение наступает, только когда он принимает лежачее положение. Из Парижа он шлет Татьяне телеграмму простого содержания: приезжай и забери меня. Сам я не справлюсь. В письме добавляет: «Мне нужны люди свои, обычная тихая и скучная жизнь и нянька или я лягу в московские клиники».

Толстой призывает дочь рассуждать здраво. Возможно, Лёва уже сожалеет о написанном? Татьяна решает проконтролировать ситуацию, отправив телеграмму Саломону. Ответ приходит тем же вечером: сильные перепады настроения, но серьезных причин для беспокойства нет. Но если Лёва действительно хочет вернуться в Россию, ему действительно нужен помощник.

Татьяна приезжает в Париж 4 марта 1894 года. Бобринский встречает ее на вокзале и, рассказывая о состоянии Лёвы, рисует весьма мрачную картину. Но Татьяна считает, что выглядит брат не хуже, чем четыре месяца назад, в момент отъезда из России. Хуже обстоит дело с его настроением. Спокойное общение с Лёвой, то жалким и смиренным, то громогласным и вспыльчивым, становится для сестры испытанием. Лёва хочет, чтобы с ним обращались как с маленьким ребенком, и отказывается говорить о чем-либо, кроме своей болезни. Татьяна готовит бульоны, варит каши и следит за тем, чтобы он принимал лекарства. В их эффективность Лёва не очень верит. Жесткая диета – вот что ему нужно. Обед из двух яиц и тарелки каши провоцирует у него сильнейшие боли.

Брат с сестрой определяют дату отъезда домой, но сначала нужно дать шанс доктору Бриссо, неврологу и психиатру. Явившийся парижанин осмотрел пациента и всех обаял. К разрыдавшемуся во время осмотра Лёве Бриссо проявляет максимальное участие. Для определения плана лечения, по словам врача, нужны две недели. Лёва с энтузиазмом обещает задержаться хоть на два месяца, если будет необходимо. Надежда возвращается. Возможно, Бриссо все же разбирается в болезни лучше Потена? Татьяна, впрочем, сомневается. Вероятнее всего, и в этот раз энтузиазм иссякнет быстро.

По совету Бриссо Татьяна и Лёва переезжают в трехкомнатную квартиру на Рю дю Эльдер. По старому адресу живут шумные соседи и часто звучит слишком громкая музыка. Новое место оказывается немногим лучше. Квартира темная и пыльная, но расположена ближе к центру. Лёва ведет пассивный образ жизни, однако находит силы посетить мастерскую скульптора Александра Фальгьера в компании Саломона и Татьяны. Желанным гостем в новом жилище становится философ и писатель Поль Дежарден. Татьяна считает его первым французом, который осознал учение Христа и пытается жить в соответствии с ним. Но от предложенного Лёвой визита к Эмилю Золя Татьяна отказывается. Что нового и полезного он может сказать? Ничего, равно как и прочие парижане.

Лёва долго остается довольным лечением Бриссо. Он соблюдал предписанную диету и бесконечно обследуется. Но в перспективе усилия и этого доктора никаких результатов не приносят. В действительности это делает Лёву еще более нервным и раздражительным, что нисколько не удивляет Татьяну. Потен прописал ревень и касторку, а Бриссо ограничился ревенем, едко комментирует она.

11 марта ситуация накаляется. Не сдержавшись, Лёва обвиняет Бриссо в том, что тот окончательно подорвал его здоровье. Бриссо нужны исключительно деньги, у него несмешные шутки, и ни при каких обстоятельствах Лёва не намерен более следовать его предписаниям. Бриссо в гневе уходит, а Татьяна бросается за ним, уговаривая прийти в другой раз. Заболевание Лёвы вызвано исключительно нервами, уверяет ее Бриссо. Да и чего можно ожидать от пациента, который целый день занят только разглядыванием языка, ощупыванием живота и изучением собственных экскрементов? Татьяна возвращается в квартиру к всхлипывающему Лёве. Вид у того непривлекательный: «Щеки впалые, лоб – одна кость, обтянутая кожей».

Лёва абсолютно уверен: Бриссо и все его речи о нервах – огромное заблуждение. Проблема же в желудке! Угробленный желудок – вот чего добились все эти парижские знаменитости, залечившие его своими лекарствами и железом. Теперь он хочет в клинику. В Москву. Преодолев себя, Лёва пишет Бриссо письмо, в котором извиняется за свое поведение во время их последней встречи. Незадолго до отъезда Бриссо звонит в дверь. На сей раз он ограничивается тем, что называет болезнь Лёвы неопасной, но требующей длительного лечения. В конце концов, все зависит от собственной воли пациента.

В конце марта 1894 года Лёва и Татьяна возвращаются поездом в Москву. При виде любимого сына – исхудалого, нервного, неуравновешенного – Софья Андреевна плачет. Долгожданная встреча с родиной, вопреки Лёвиным надеждам, улучшения не приносит. Навестив Илью, который к этому времени воссоединился с семьей, Лёва возвращается в Ясную Поляну, где изводит всех дурным настроением. Он пытается заняться переплетным ремеслом и даже гордится первыми результатами, но быстро устает. Кумыс, который по просьбе Софьи Андреевны привозят башкиры, никакого эффекта не оказывает.

Разочарованный неудавшимся французским турне, Лёва отвергает любую врачебную помощь. Возможный выход подсказывают отцовские слова: «Ужасно то, что это cercle vicious[5], от нездоровья ты думаешь о своем здоровье, а от думы ты делаешься нездоров». К болезни надо относиться как к испытанию, одному из многих, выпадающий на долю человека, надо избавиться от мыслей о ней, возвыситься над болью и страданием, не погружаться в собственные ощущения. Такое отношение, однако, не может длиться долго. Кроме того, Лёву преследует подозрение, что отец не воспринимает его страдания всерьез, а возможно, вообще не верит в его болезнь. Софья Андреевна описывает одну из таких сцен:

Не могу вспомнить без боли эти черные, болезненные глаза Лёвы, с каким упреком и горем он смотрел на отца, когда тот упрекал ему его болезнь и не верил страданиям. Он никогда их не испытал сам, а когда болел, то был нетерпелив и капризен.

Лето и осень 1894 года Лёва проводит в Москве. Его психическое состояние вызывает больше беспокойства, чем физическое здоровье. Родителям он пишет пугающе мрачные письма. Он потерял аппетит и сон, любое движение причиняет сильную боль. Дни напролет Лёва лежит в постели, размышляя, листая Библию и читая философские книги.

Толстой Черткову в октябре: «Больно что-нибудь физически или нравственно, – умирает Лëва, погибает то, что я люблю, сам я ничего уже не могу сделать». Возобновляются контакты с Захарьиным. Доктор утверждает, что состояние здоровья Лёвы вызывает большую тревогу, и даже сомневается в возможности выздоровления. Любая помощь, со всей очевидностью, бесполезна. (Следует заметить, что в это же время Захарьин пользует еще одного давнего и важного пациента – находящегося при смерти императора Александра III.) В ноябре Толстой обсуждает состояние Лёвы с другим доктором – Николаем Белоголовым, который выражает готовность взяться лечить, несмотря на то что он уже закрыл врачебную практику. На прием к нему приходит худой, с бледной желтоватой кожей, обессиленный двадцатипятилетний Лёва. Он не может сидеть и просит разрешения лечь на диван, после чего начинает бессвязно и высокопарно излагать историю собственных страданий. Речь в основном идет о критике всего врачебного цеха и конкретно французов с их уверенностью в лечебных свойствах железистых препаратов.

Более детальный осмотр осложняется тем, что от каждого удара молоточком и прикосновения холодного стетоскопа Лёва стонет и вздрагивает. Дотронуться до живота врачу вообще не удается. Ни о каких лекарствах Лёва даже слушать не желает, ему нужна только диета. И несколько утешительных слов.

Белоголовый устанавливает диагноз: нервное истощение и катар желудка, вследствие которого любой прием пищи вызывает боль. Утром по воскресеньям на протяжении нескольких недель Лёва приходит на прием к новому доктору. Состояние здоровья сына врач отдельно обсуждает с Толстым. Толстой теперь настаивает, что причина всего – барские капризы. Лёва вырос в комфорте и достатке. Если бы ему пришлось жить так, как живут бедные студенты, все было бы иначе. В шутку (надо надеяться) Толстой предлагает Белоголовому метод лечения: Лёву надо посадить в сани, отвезти в зимний лес и оставить в снегу, чтобы он сам оттуда выбрался. С тем, что состояние Лёвы не так опасно, как кажется самому Лёве, доктор соглашается. Белоголовый, со своей стороны, рекомендует système contraint, то есть пребывание в клинике со строгой дисциплиной и необходимостью полного подчинения воле врача. Жесткий распорядок дня, ванны и гимнастика. Нарушение правил означает прерывание лечения. Впоследствии именно то, что предлагал Белоголовый, действительно станет для Лёвы спасением.

Лёва слоняется по дому со страдающей миной и, задыхаясь, хватает ртом воздух. Попытки писать немедленно вызывают сильную боль. С родными Лев груб, почти враждебен. Утомившись от материнского внимания, он требует, чтобы его оставили в покое, но уже в следующую минуту просит за это прощения. Толстой встревожен – в основном душевным состоянием Лёвы. Что он думает о Боге? В перерывах между приступами боли Лёва отвечает:

Есть что-то в жизни людей, что двигает их по пути к истине и что руководит и отдельного человека в его делах, это что-то, совесть ли или разум, против нашей воли ведет нас куда-то, к чему-то лучшему, и вот в это что-то, в этого Бога я верю.

На сцене появляется еще один доктор – Александр Руднев из Тулы. Лёва страдает от анемии, заявляет он, что в свою очередь может привести к изменению состава крови, а раз так, то надежды больше нет. Лëве необходимы только холодные ванны и компрессы на живот. Плюс солнце, движение и тепло. На самом деле поездка на юг могла бы снова оказаться благотворной. Софья Андреевна и Татьяна немедленно выражают готовность отправиться с Лёвой на Ривьеру, но Толстой призывает их одуматься.

В декабре по инициативе Софьи Андреевны сына обследуют два невролога – профессор Алексей Кожевников и приват-доцент Владимир Рот. Врачи подтверждают: нарушение работы кишечника и нервное истощение. Можно попробовать лечение электричеством, но всякую надежду на выздоровление следует забыть. По мнению Кожевникова, вариантов может быть только два: смерть или безумие. Лëве осталось жить не более двух лет. «Утешительный» комментарий Толстого полоснул Лёву ножом по сердцу: «Каждому дан свой круг жизни: одному сто лет, другому два года, третьему двадцать пять». И зачем мать снова приглашает докторов, если Лёве необходима только забота? Софью Андреевну он называет «злобной старухой», и ей приходится это вытерпеть.

В январе 1895 года Лёва проходит курс лечения электричеством в одной из московских клиник. Это дает недолгий успокоительный эффект. Лёва, однако, настаивает, что причина его страданий не нервы, а желудок. В середине февраля его тем не менее кладут в «Санитарную колонию доктора М. П. Ограновича», расположенную в Аляухово на расстоянии нескольких часов езды от Москвы. Здесь, как указывается в уставе лечебного учреждения, лечатся «преимущественное малокровные, нервные, переутомленные пациенты». Помимо водолечения, электропроцедур и лечения кумысом, здесь практикуются такие формы полезного отдыха, как спорт (гребля, крокет, лаун-теннис), физический труд (колка дров), столярное дело, садоводство и постановка любительских спектаклей. О чем-то подобном и просил Лёва: забыть о собственной воле, снять с себя любую ответственность и полностью подчиниться детальнейшим требованиям врачей. Освобождением становится для него и возможность уехать от семьи.

Огранович заключает, что Лёва страдает от скрытой формы малярии, осложнения затяжных болезней, преследовавших его в юные годы. Услышав диагноз, Толстой чувствует укол в сердце. Может, он был несправедлив в отношении к сыну: «И мне стало понятно его состояние и стало жаль его, но все не могу вызвать живого чувства любви к нему».

В аляуховском санатории Лёва знакомится с отставным полковником с обезображенным лицом. История болезни Лёвы впечатления на него не производит. Все эти нервы, проблемы с кишечником и слабость – это вздор. Смеясь, новый знакомый дает молодому графу Толстому дельный совет: «Жениться вам надо – вот что. Тогда и все будет – и припарки, и массаж, и гимнастика…»

Для поправки кишечника Лёва принимает хинин и три-четыре раза в день ест жидкую гречневую кашу, сваренную на воде. В солнечные дни ложится в снег, надев отцовскую медвежью шубу. Слабость сохраняется, но за три проведенных в Аляухове месяца его желудок начал работать значительно лучше. Именно здесь его застает печальная весть о смерти младшего брата Вани. Шестилетний мальчик всегда упоминал Лёву в своих молитвах. «Вот я молюсь, молюсь, а Лёва все болен», – мог пожаловаться он, и все же его молитвы как будто были услышаны.

Софье Андреевне, приехавшей к Лёве в апреле, он признается, что уже чувствует себя значительно лучше. А еще он набрал почти десять килограммов. Уныние преодолено, и Лёва оживленно расспрашивает об остальных членах семьи. Впоследствии он назовет пребывание в санатории Ограновича поворотным пунктом в истории своих страданий.

Прощаясь, Огранович советует Лёве отправиться в Хангё, что в Финляндии. Сухая песчаная местность и скалистая почва должны благотворно подействовать на здоровье. Хангё в тот период – популярный курорт с живительным воздухом, куда летом приезжают многие русские. Отдыхающим здесь предлагаются теплые и морские ванны, прогулочные маршруты, концерты и занятия спортом.

В обществе брата Андрея и слуги Ивана в 1895 году Лёва едет в Хангё. Расставание с родителями проходит тяжело. Бросив прощальный взгляд на стоящего на московском перроне отца, Лёва разражается рыданиями. В Финляндии не дремлет местная пресса – уже 19 мая в местной газете появляется заметка о том, что в «Гранд-отеле» Хангё поселились два графа Толстых, сыновья великого писателя. Приезд Лёвы привлекает внимание, и он жалуется матери в письме: «Вот здесь меня знают и часто указывают друг другу – „вон сын Толстого“, и мне это обидно и неприятно».

Некто за подписью «Сельма», читавший Лёвину «Синюю тетрадь» в немецком переводе, извещает читателей, что граф прибыл в Хангё укутанным в длинное толстое пальто. На ногах его, независимо от погоды, всегда галоши. Перемещается он в инвалидном кресле, а когда выходит на прогулку, следом за ним идет слуга со множеством одеял и подушек, на случай, если графу Толстому срочно захочется вздремнуть. Он часто останавливается, чтобы прийти в себя.

Впервые за много лет Лёва чувствует, что способен свободно дышать. Это правильное место, здесь правильный климат. Никаких разговоров о лекарствах и никаких строгих диет. Лёва пьет хинин для улучшения аппетита, в отдельные дни не ест ничего, кроме гречневой каши. Но он не находит общий язык с местным врачом, считающим, что вегетарианец Лёва должен есть мясо. Лёва пишет: «…хотя по климату действительно здоровым людям здесь трудно быть вегетарианцами».

Потрясающей была встреча с морем. Каждый день Лёва несколько часов проводит на парусной яхте в море в компании местного матроса. В море его душа погружается в такой покой, что не хочется возвращаться туда, где тебя окружают «люди, музыка и глупость людская, вся на глазах».

В письме к родным Лёва описывает собственные впечатления о жителях Хангё:

Прекрасные живут тут люди. Есть настоящие счастливые, каких я у нас не видал. Хорошо едят, спят, здоровы, довольны и всю жизнь благодушествуют. И горе принимают как-то спокойно и радостно. И все это, т. е. очень многое в их характере, от климата.

Отцу Лëва сообщает, что побеседовал о религии с мадемуазель С. Лепсен, румяной, округлых форм старой девой шестидесяти трех лет, которая проявляет участие ко всему и всем. Сидя в саду на качелях, Лепсен с иронией сказала Лёве, что искупительная смерть Христа действительно полезная догма. Но зачем Христос при этом проповедовал покаяние и искупление? Этого Лепсен не понимает. Протестантка Лепсен, презирая католиков и православных, к отцу Лёвы питает огромное уважение. Равно как и сам Лёва, между прочим. В письме к отцу, где в качестве обратного адреса указана Villa Haartman, он пишет:

Милый друг папá, нет дня, чтобы я не думал о тебе, потому что нет человека, который бы тебя больше любил и знал, и чувствовал.

Единственным развлекательным чтением в Хангё становится для Лёвы учебник грамматики шведского языка и соответствующий словарь. Он практикуется и понимании и говорении на шведском. Зачем? «Какой народ и страна любопытные, если буду жив и сильнее, поеду к ним». Журналист Сельма информирует читателей, что по мере улучшения здоровья сына Толстого поэтапно исчезают инвалидная коляска, слуга, подушки и, наконец, пальто и галоши. До конца лета еще далеко, а молодой граф уже играет в лаун-теннис с кадетом и энергично бегает туда-сюда по корту. Позже Лёва скажет, что, возможно, переусердствовал тогда в своем рвении. От лаун-тенниса стоило, пожалуй, воздержаться.

Купальный сезон уже завершен, но в конце августа – начале сентября, как замечает другой местный журналист по имени Вильгельм, курорт не покидают двое важных отдыхающих, а именно полковница Аврора Карамзина, известная филантропка и некогда самая красивая придворная дама, и граф Лев Толстой – младший. Лето в Хангё со всей очевидностью пошло последнему на пользу; с каждым днем он внешне выглядит все более здоровым. Концерты в Павильоне больше не проводятся, и гости развлекают друг друга собственными выступлениями, сеансами чтения мыслей и гипноза, а также прогулками верхом и на велосипедах.

Погода переменилась, подули сильные и холодные северные ветры. Температура в комнате всего семь градусов. Пора уезжать, но Лёва еще не готов вернуться в Москву. Там он, вероятнее всего, снова заболеет. И на ближайшее будущее планируется поездка на пароходе в Стокгольм. Сначала он проведет неделю у Юнаса Стадлинга, своего шведского друга со времен работы в Патровке, а затем поедет в Энчёпинг к доктору Вестерлунду, о котором слышал прекрасные отзывы. Ближайшее будущее представляется Лёве светлым.

Семейное счастье

Эрнст Вестерлунд: выручивший из беды

Совет обратиться к Эрнсту Вестерлунду дал Лёве Юнас Стадлинг. Услышав, что его русский друг находится в Хангё, Стадлинг связался с ним и порекомендовал продолжить лечение у знаменитого доктора из Энчёпинга. Лёва навел справки и отовсюду получил исключительно хвалебные отзывы. Этот врач творит чудеса! У него выздоравливают неизлечимые пациенты, неважно, идет ли речь о неврологии или туберкулезе, он спас умирающего мальчика, пролежавшая десять лет парализованная женщина встала и пошла, у ребенка с рахитом выпрямился искривленный позвоночник! Возможно, это были небылицы, но небылицы показательные.

И Лёва легко принимает решение. Вернуться в Москву – значит подвергнуть риску тот позитивный вектор, который был запущен усилиями Ограновича и затем окреп в Финляндии. Именно Вестерлунд может помочь ему окончательно выздороветь. Кроме того, Лёву привлекает сама Швеция. Еще в школьные годы ему нравилась история варягов, основавших, мол, российское государство. Эта история была вдвойне интересной, поскольку считалось, что и сам он по линии матери отца являлся потомком Рюриковичей. В свете этой легенды, которую Лёва охотно поддерживает, поездка в Швецию воспринимается как возвращение на «древнюю родину».

Лев еще не отъехал из Финляндии, а шведские газеты уже тиражируют новость о предстоящем визите сына Толстого. Газета Göteborgs Handelsoch Sjöfartstidning сообщает об этом так:

Сын Льва Толстого в ближайшее время намерен посетить Швецию, дабы, помимо прочего, принять курс лечения у доктора Вестерлунда в Энчёпинге. Толстой-младший долгое время находился на курорте в Хангё, где лечился от заболевания, развившегося вследствие переутомления, связанного с его деятельностью по ликвидации чудовищного голода в России.

26 сентября 1895 года Лев и его слуга Иван садятся на пароход Uleåborg, направляющийся из Або в Стокгольм. На дворе теплая ранняя осень. Восемнадцатичасовой круиз сам по себе становится сильным впечатлением, а предвкушение от встречи со Швецией растет по мере приближения к ее берегам. На стокгольмском причале ждет Стадлинг – само дружелюбие.

Стокгольм – красивый город, сообщает Лев в письмах домой. Свежий воздух и всюду вода, точно как в Венеции. Люди серьезны и дружелюбны, честны и трудолюбивы. Симпатичны во всех смыслах. И в Стокгольме Лев слышит только хвалебные слова о Вестерлунде. Это сулит ему быстрое выздоровление.

Через четыре дня он выезжает в Энчёпинг. Четыре часа пароходом по озеру Меларен – и он у цели. Энчёпинг – городок маленький, объясняет Лев близким, не больше тульского Одоева. Всюду царят тишина и нерушимый покой.

Лев селится в городском отеле на площади Стура-Торгет. Новость о его прибытии распространяется молниеносно, и вскоре в дверь стучит Вестерлунд. В письме домой Лев рисует портрет доктора: пятьдесят семь лет, но выглядит сорокалетним, невысокий и крепкий, румяные щеки, широко посаженные большие прищуренные глаза. Фигурой и статью напоминает Наполеона. Орлиный нос, тонкие губы, сильные руки. Все свидетельствует о сильной воле. Секрет прославленного доктора из небольшого городка Лев уже знает:

Он умен, добр и, что объясняет его силу, умеет влиять на больных, входя в их души и попадая именно на те места, откуда и где мучит болезнь.

Между врачом и пациентом в первые же мгновения возникает полная симпатия. В диагнозе ничего нового нет: никаких органических нарушений, только невроз и проблемы с пищеварением как следствие. Лев попал в хорошие руки, поскольку доктор Вестерлунд специализируется именно на нервных болезнях. Его авторитарный тон заставляет Льва с готовностью выполнять все указания, хотя раньше он отказывался верить, что нервы – главная причина его бед. Кроме того, Вестерлунд излучает уверенность в выздоровлении. Трехмесячного курса должно хватить. Слугу Лëва может спокойно отпустить в Россию уже сейчас.

Это последний день, когда Лев еще может следовать собственной воле. Уже на следующий день он переезжает из отеля в лечебницу, частный пансионат. В разбросанных по городу многочисленных лечебницах находятся сотни пациентов, преимущественно из Скандинавии и Финляндии. У мисс Гильемо, хозяйки лечебницы, где размещают Льва, живет порядка десяти человек, и каждому предписан подробнейший персональный терапевтический план. Обязательное условие – безоговорочное подчинение, иначе больного отправляют домой. Лев доволен: именно такой подход он и искал. И не это ли предлагал ему Белоголовый в Москве, говоря о système contraint?

Для начала Льву назначают постельный режим на протяжении не менее двух недель. Разрешается только есть, спать и принимать массаж. Диета похожа на откорм: пять приемов пищи в день, независимо от того, голоден пациент или нет. Каждую субботу надлежит становиться на весы и тщательно фиксировать прибавку в весе. В первое время запрещается читать газеты, а также писать и получать письма. «Спокойствие, только спокойствие» – так звучит мантра, которую гипнотически повторяет Вестерлунд. А еще: «Мы поправимся – нам уже лучше!»

Лев едва успевает устроиться в Энчёпинге, а газеты уже продолжают отчет. Aftonbladet публикует интервью:

Граф Лев Толстой – младший страдает от нервно-желудочного недуга, одолевшего его вследствие нечеловеческого перенапряжения во время чудовищного голода в России зимой и весной 1892 года. В Самаре, центре его благотворительной деятельности, его работа осуществлялась более чем в ста деревнях, разбросанных по степи. Численность населения здесь превышает 100 000 человек, из которых более 20 000 ежедневно получали питание в его народных столовых.

Всюду успевал 22-летний граф, ранее обучавшийся на классическом и медицинском факультетах, организуя и возглавляя трудную работу, денно и нощно, так сказать, перемещаясь из одной деревни в другую, ночуя подчас на толстом одеяле, расстеленном на земляном полу в сыром доме со спертым воздухом, и питаясь едой, предназначенной для голодающих.

Не имело смысла предупреждать его о переутомлении – ни один из тех, кто выполнял спасательные работы, не думал о собственном удобстве, а менее всего граф, который часто приказывал своему товарищу лечь в кровать, если таковая имелась, а сам располагался на полу. Итогом всего этого и стало подорванное здоровье. Как следствие, он потом постоянно болел, иногда его состояние становилось весьма серьезным. За время пребывания в Хангё ему стало значительно лучше, что позволяет надеяться, что из нашей страны он уедет полностью излечившимся.

За первоначальным расслабляющим этапом следовала новая фаза лечения. Краеугольных камней в ней было три: диета, движение, труд. Подъем в десять, отбой в девять. Две получасовые прогулки ежедневно – при любой погоде. Особая нагрузка – восхождение к церкви по крутому холму, так называемая тропинка долга. Трудотерапия для Льва включала в себя столярное дело, вышивание подушек (вообразите, как удивилась Софья Андреевна!) и реставрацию книг у городского переплетчика – вся эта деятельность позволяет не думать о болезни.

Это была спокойная жизнь в окружении довольных лиц. Со временем Лев знакомится с близкими Эрнста Вестерлунда – супругой Ниной («простая женщина, скромная и добрая») и ее сестрами. Слышит Лев и о двух дочерях Вестерлундов. Старшая Пинда (Матильда) замужем за норвежским журналистом, бывшим здешним пациентом Мариусом Сельмером. У пары есть пятилетний сын Эрнст. Младшая дочь доктора Дора (Доротея) изучает язык и живет в Стокгольме в доме редактора Эрнста Бекмана и его американской супруги.

Изучение шведского языка становится сейчас для Льва главным. Он делает успехи и вскоре уже может читать Стриндберга в оригинале. Ему нравится рассказ De lycksaliges ö («Остров блаженных») из сборника Svenska öden och äventyr («Шведские судьбы и приключения», 1891–1892) – сатира на современную Швецию в форме истории о взлете и падении утопии. В обществе мечты, сообщает Лев отцу, не принимают законов, не едят мяса и выпускают на свободу преступников. Вполне в толстовском духе!

Внешние обстоятельства складываются максимально благоприятно, однако Льву все равно нужно несколько месяцев, чтобы почувствовать себя относительно здоровым. Нервы натянуты, утомление часто вызывает головные боли, наблюдаются перебои сердечного ритма. Периодически его охватывает сильная тоска по родине. Письма к отцу полны нежности и понимания. План Толстого составить «катехизис», который покроет все религиозное поле, включая «закоченевшее лютеранство», сын одобряет. И готов простить отца за то, что он недостаточно поддерживал его во всех жизненных ситуациях: «Ты всегда желал всем только добра, и то я знаю. Если ты не сумел помочь, ты не виноват в этом».

Шведы продолжают получать комплименты, Лев называет их естественными и честными. А доктор Вестерлунд заслуживает всех мыслимых похвал:

Это единственный пример, который я знаю, врача истинно бескорыстного, христианина, человека, служащего людям не ради целей мирских, а ради чего-то высшего, что видно в каждом его поступке и слове.

В ближайшие годы Лев неоднократно будет представлять своего спасителя русской публике. «Преисполненный энтузиазма и восхищения этим человеком, я начинаю работать над статьей», – сообщает он в журнале «Неделя». Вестерлунд не просто врач, он сам и есть лекарство. Забудьте о прошлом, говорит он. Думайте о светлом будущем, а не о болезни. А еще – укол в адрес обитателей Ясной Поляны – у Вестерлунда пациент получает то внимание и любовь, важность которых не всегда понимают родные. После такой рекламы в редакцию устремляется поток читательских писем из России.

Свадьба

«Она станет моей женой!» – эта мысль нежданно-негаданно обрушилась на Льва еще в Хангё, когда он услышал, что у доктора Вестерлунда есть незамужняя шестнадцатилетняя дочь. Пересекаясь на катке, устроенном на замерзшей энчёпингской речке, он и Дора лишь обменивались любопытными взглядами, а настоящее знакомство состоялось на третий день Рождества. Происходит это у Вестерлундов, в их деревянном двухэтажном доме на улице Чюркогатан, в котором семья живет, а ее глава принимает больных. Когда в гостиную на втором этаже – в качестве гостя, а не пациента – входит Лев, все семейство в сборе. Он едва успевает поздороваться со всеми, как в комнату вбегает Дора, одетая в голубую шелковую блузку и коричневую юбку. Тонкие красивые руки, большие глаза, как у отца. Она садится рядом с сестрой, берет и целует ее руку. Лев не может оторвать от девушки взгляд.

На протяжении следующих недель Лев и Дора встречаются несколько раз. Гуляют, катаются на коньках. Через два месяца Дора возвращается в Стокгольм, но Лев думает о ней постоянно. И он отваживается: приписывает «сватовство» на своей визитке и отправляет в Стокгольм. Ответ «да» приходит без промедления. Думая об их общем будущем, Дора начинает брать уроки русского у священника православного столичного прихода. В свое недельное расписание она включает и уроки игры на фортепьяно. Ведь музыка играет такую важную роль для Льва и всех обитателей Ясной Поляны!

Опьяненный счастьем Лев сообщает родителям главную новость:

Переживал я то, что полюбил девушку, которая полюбила меня, и настолько искренно и сильно с обеих сторон, что мы не можем скрывать этого.

Толстой спешит поздравить сына:

Получил вчера твое письмо, дорогой Лёва. Я очень рад. Мне представляется это очень хорошим. Весь тон твоего письма порадовал меня.

О помолвке объявляют 9 марта 1896 года, событие привлекает всеобщее внимание. Журнал Idun публикует портрет пары. Именно граф Лев Толстой – младший «является ближайшим соратником отца как в сочинительстве, так и в гигантской филантропической деятельности», а фрёкен Дора Вестерлунд – семнадцатилетняя девушка «в весеннем расцвете лет». По отзывам, ее характеризуют «как развитый интеллект, так и зрелая серьезность, нечасто наблюдаемая в этом беспечном возрасте». Иными словами, можно быть уверенным, что Дора станет «маленькой графиней, достойной этого великого имени».

Лев понимает, что у них с Дорой мало общего, но он уверен, что она будет верной женой и хорошей матерью. Кроме того, брак привяжет его к Швеции, которая, в отличие от «трудной, полудикой России», вызывает у него восхищение. Однако ближайшему окружению влюбленных есть над чем задуматься. Обе матери беспокоятся, что жених и невеста из разных стран. «Сможет ли шведская девушка освоиться в русской среде?» – тревожно спрашивает себя Софья Андреевна. К тому же ей всего семнадцать! Эрнст Вестерлунд же, оправившись от первого изумления, скорее польщен. Отец жениха – писатель и публицист с мировым именем, и сам Лев филантроп и многообещающий литератор. Некоторые его рассказы к этому времени уже вышли на шведском и немецком. Кроме того, Вестерлунд знает, что состояние здоровья Льва существенно улучшилось. Он поправился на десять килограммов, и мрачное настроение быстро исчезло «в здоровой атмосфере шведской доброты, спокойствия и культуры» (цитируя самого Льва).

Толстой однозначно обрадован решением сына. Обычно он не одобряет влюбленности и браки детей, но Лев становится исключением. Разумеется, идеал – это целомудрие и жизнь во благо всего человечества, но юные девушки, которые со всех сторон слышат, что семья и есть цель жизни, ни в чем не виноваты. Протест у Толстого вызывает единственный момент – уверенность Льва в том, что жена будет о нем заботиться:

Тебе надо будет, да и должно, ухаживать за ней, а не ей. Может быть, она и будет ухаживать за тобой, но не надо рассчитывать на это.

Далее в письме Толстого следует интересный пассаж. Так же, как и сын, Толстой признается в некотором романтическом отношении к Швеции:

Хотя я и не стараюсь не иметь предилекции – предпочтения к людям и нациям, шведы мне всегда были, еще с Карла XII, симпатичны. Интересны очень мне взгляды, верования той среды, в которой выросла и воспиталась твоя невеста. У ней могут быть теперь только задатки своего личного. Скрещение идей так же выгодно, как скрещение пород.

И в конце просит передать привет Доре и рассказать ее родителям, как он рад соединению молодых.

В ответном письме, адресованном обоим родителям, Лев дает словесный эскиз к портрету невесты:

Она не религиозна церковно – выросла и приучена к свободе всяческой. Ее страшно потешили мои рассказы о наших церковных обычаях. Когда я говорил о крещении, она заявила, что не позволит своих детей так мучить. Она никак не может понять, как в России секут. Это просто ей непонятно, как мне непонятно, чтобы продавали людей на базарах. Не любит она и охоты. Говорит, что это как Монте-Карло – спокойно нельзя застрелить зайца, а надо быть в лихорадке. Она серьезная и энергичная. Очень любит своего отца и от одной страсти переходит к другой. У ней хорошая память, и я надеюсь, если Бог даст, русский пойдет бойко.

Толстой более чем доволен. И снова пишет сыну:

Женитьба твоя мне очень нравится. Оснований для этого у меня нет очень определенных, но есть общее чувство, по которому, когда вспомню, что ты женишься и именно на Доре Вестерлунд, мне делается веселье – приятно. Все, что знаю про нее, мне приятно, и то, что она шведка, и то, что она очень молода, и, главное, то, что вы очень любите друг друга.

Теперь можно назначать дату бракосочетания. Лев надеется, что родители порадуют своим присутствием его и Дору, и даже составляет план поездки: Москва – Петербург ночным поездом, Петербург – Стокгольм морем. Проблемы с пищеварением не проблема: овсяная каша, миндальное молоко и «культурные удобства» есть везде. И представь, как будут радоваться и гордиться шведы, когда к ним приедет сам Толстой!

Несмотря на это, родители от поездки воздерживаются. Семью на свадьбе представляют старшая сестра Льва Татьяна и младший брат, семнадцатилетний Михаил. Татьяна рассказывает о визите в Швецию в дневнике. Поскольку на пароход Петербург – Стокгольм они не успели, было решено доехать на поезде до Финляндии и там сесть на пароход в Або. И Гельсингфорс, и Або производят хорошее впечатление. Телефоны, велосипеды, электричество, театры – все свидетельствует о благополучии и культуре. Путешествие морем проходит хорошо, преследовавший обоих страх морской болезни оказывается безосновательным. Из попутчиков Татьяна упоминает русскую княгиню, набожную англичанку, возвращавшуюся домой со свадьбы сына, пожилую шведку, которая разрыдалась, узнав, кто такие Татьяна и Михаил, и молодую владеющую языками финку, которая ехала к Вестерлунду. Все они считали своим долгом поговорить о Толстом, и это было до такой степени утомительно, что Татьяна решает отныне не упоминать о своем происхождении.

В Стокгольме Татьяну и Михаила встречает Лев в Hotel Phoenix на пересечении улиц Дроттнинггатан и Барнхусгатан. Худоба брата по-прежнему бросается в глаза, но он выглядит более здоровым, чем в их последнюю встречу. Взгляд стал светлым и живым, движения изящными. Он быстро устает и периодически ему нужно прилечь отдохнуть. О невесте он говорит «с хорошим, прямым, горячим чувством».

Пару часов спустя приезжают Вестерлунды, и Татьяна наконец знакомится с будущей невесткой. Высокая, красивая, с энергичным открытым лицом Дора выглядит взрослой для своих лет. Татьяна сразу чувствует, что они подружатся, несмотря на языковые проблемы и различное происхождение. Никто из большого семейства Вестерлундов, собравшегося в коридорах отеля, не владеет иностранными языками, несколько человек немного понимают французский и английский. С Вестерлундом, к счастью, можно общаться по-немецки. Татьяна находит доктора симпатичным; выражение светло-голубых глаз приятное и немного детское. Супруга, достойная дама с прямой осанкой, некогда была несомненной красавицей.

После совместного обеда они отправляются на экскурсию по Стокгольму. Вестерлунд и Татьяна садятся напротив Льва и Доры, а Михаил занимает в ландо место рядом с кучером. Лев и Дора держатся за руки и обмениваются короткими таинственными фразами, понятными только им. За ужином Татьяну приглашают сесть напротив Доры. В какой-то момент лицо девушки вспыхивает, а в глаза появляется блеск – и Татьяна понимает, что в комнату вошел Лев. «Так, вероятно, любят только в 17 лет», – запишет Татьяна в дневнике.

Бракосочетание состоялось 27 мая 1896 года. Новобрачные венчаются в русской церкви на углу улиц Биргер-Ярлсгатан и Оденсгатан. Обряд «с соблюдением русских обычаев» проводит пробст Яков Смирнов, которому ассистируют два кантора. Свидетелем со стороны жениха становятся Иван Зиновьев, посол России в Норвегии, и атташе российского консульства, в то время как Дору представляют ректор уппсальской кафедральной школы Манфред Флодерус и надворный советник Константин Мурузи. У церкви собирается толпа желающих хоть мельком увидеть знаменитую пару.

После этого совершается краткая лютеранская церемония в отеле Rydberg на площади Густав-Адольфсторг. Венчавший молодоженов прославленный проповедник и теолог Вальдемар Рудин в своей речи отмечает, что заключенный союз благословлен дважды, это «дело жизни двух отцов, похожих друг на друга тем, что каждый пожертвовал жизнью ради блага человечества». Таинство проходит в так называемом красном зале, который изящно украшен цветами и щедро освещен электричеством. Далее «по русскому обычаю» подают водку.

В три часа начинается банкет, куда супруги Вестерлунд пригласили примерно шестьдесят человек. Праздник получается продолжительным, с речами, поздравлениями и тостами. Лев шутит по поводу своего сватовства на ломаном шведском: «Я, несчастный Толстой, беру тебя, некрасивую и избалованную девчонку, во вторые жены», после чего Вестерлунд передает бывшему пациенту свое «самое дорогое лекарство». Специально для Льва и Татьяны в меню включены вегетарианские блюда. Подают, в частности, Perdreaux pois à la Halmbyboda (куропатки а-ля Хальмбюбуда) и Pouding aux fruits à la Jasnaja Poljana (фруктовый пудинг а-ля Ясная Поляна). Помимо Татьяны и Льва, только четверо из гостей не употребляют алкоголь. Остальные то и дело поднимают бокалы и рюмки. Татьяна встревоженно посматривает на одетого в новый фрак Михаила, который в роли распорядителя свадебного торжества сидит рядом с фрекен Бейхман и с подозрительной беглостью беседует на французском и английском.

Приходит время прощаться с молодоженами. В сопровождении Татьяны, князя Мурузи и пробста Смирнова экипаж консула Зиновьева отбывает в порт. Собравшийся на причале народ кричит «ура» вслед отплывающему пароходику «Чельвар», в воду летят цветы и носовые платки. На борту молодые впервые ссорятся, пока в шутку. Лев обвиняет супругу в том, что та взяла его зубную пасту, на что Дора, оскорбившись, возражает, что ей бы даже голову не пришло брать его «противную» пасту. Она пользуется только специальным зубным мылом, которое ей порекомендовал ее зять Сельмер.

Первое время на Готланде наполнено счастьем. Днем они гуляют, выходят в море под парусом и на веслах, играют в лаун-теннис, бродят среди церковных руин и крепостных стен. Дора купается в пока еще холодном море. По вечерам она сидит на полу с распущенными волосами и развлекает супруга шведскими сказками. Временную подавленность вызывает новость о событиях на Ходынском поле. Тысячи людей, пришедших на коронацию Николая II, погибли в страшной давке. «Такое может случиться только в России», – комментирует Дора.

Постепенно оба понимают, что супружеская жизнь не всегда бывает безоблачной. Дора подчас становится весьма своенравной, ничего не желает слушать и начинает демонстративно паковать чемодан. Возможно, ментально она все же не созрела для столь серьезной перемены. И шаг в замужество из детской, из надежного семейного круга оказался слишком большим.

После двух сумбурных недель на Готланде свадебное путешествие продолжилось, цель – санаторий в высокогорном норвежском Гёусдале. Поездка выдалась мучительной и долгой. Два дня они проводят в Осло, где видят Генрика Ибсена, направлявшегося к собственному столику в Grand Café. Далее предстоит девятичасовой путь до санатория. В Гёусдале им достается маленький коттедж – hytte, расположенный намного выше главного здания. Дора пребывает в невыносимо дурном настроении, но Лев делает все возможное, чтобы успокоить ее, читает вслух, водит на прогулки по живописным окрестностям.

Во время одной такой прогулки Дора внезапно забирается на большой камень и прыгает вниз на прямых ногах. Она вдруг становится белой, как снег. Ночью у нее начинается сильное кровотечение. Лев, полагавший, что врач из санатория при осмотре проявил необоснованную назойливость, срочно вызывает тестя. Вестерлунд объясняет происшедшее тем, что Доре вредно по несколько раз в день подниматься и спускаться по крутой лестнице, чтобы попасть в их домик. Необходим переезд в главное здание. И видимо, только к концу лета Лев догадался, что речь скорее всего шла о выкидыше.

Планы поехать в Англию после двух месяцев в Норвегии приходится забыть. Как только Дора набирается сил, они возвращаются в Швецию. Остаток лета проходит в более идилличной обстановке в имении Хальмбюбуда (Halmbyboda) прихода Фунбу, в миле от Уппсалы. В этом построенном в 1880-х величественном здании в стиле неоренессанс молодой Эрнст Вестерлунд появился в качестве домашнего учителя, чтобы потом выкупить поместье у родственников жены. Покой восстановлен, и здоровье юных супругов поправилось.

Лев учит язык, постигает особенности жизни в Швеции, общается с тестем – теперь на равных. Но в сознание наведываются мысли о будущем. Где жить – в Швеции или в России? Вестерлунд считает, что Лев мог бы заняться хозяйством в Хальмбюбуде, но русского эта идея не прельщает. Девиз Вестерлунда «Работай и приноси пользу» он, разумеется, разделяет, но мечтает поселиться в Ясной Поляне и вслед за отцом вести хозяйство в имении и заниматься сочинительством.

Лев делится этими планами с матерью, но та быстро возвращает его с небес на землю. Во-первых, вопрос владения запутан и трудно разрешим: половина имения принадлежит Софье Андреевне, половина восьмерым детям. Родители живы и, хотя отец с сыном в письмах уверяют друг друга в любви, на месте между ними неизбежно возникают конфликты. Софья Андреевна была реалисткой: обзаведитесь собственным имением и живите собственной жизнью. Так будет спокойнее всем. А вернувшись домой, ты наверняка снова заболеешь. Льву приходится согласиться. Ясная Поляна – необъятное поле деятельности. Заставляет задуматься и новость о желании отца быть похороненным в Ясной Поляне. Не превратит ли это Ясную Поляну в место паломничества, где невозможна нормальная семейная жизнь?

«Значит, это и есть знаменитая Ясная Поляна?»

В сентябре Лев и Дора едут в Россию. Дора, хотя и боится неведомой страны на востоке, решительно настроена следовать пожеланиям супруга. «С честью неси знамя наших шведских рун, – напутствует ее перед отъездом мать Нина, – и пиши, пиши как можно чаще». И Дора действительно будет писать – беспрерывно.

В Або Дора выясняет, что здесь проездом после успешного турне по Швеции находится Сакариас Топелиус, автор Fältskärns berättelser («Рассказов фельдшера»), ее любимой книги. Годом ранее она познакомилась с финским писателем в его имении под Борго. В тот раз она была в Финляндии с отцом. И сейчас она с гордостью представляет Топелиусу супруга, сына великого Толстого. «Дядя Топпе» не изменился, такой же добрый, как и раньше, пишет она родным в Энчёпинг.

Из Гельсингфорса они отбывают пароходом в Петербург. На море полный штиль, и круиз был бы чистейшим удовольствием, если бы Дора не простудилась. Полдня уходит на то, чтобы осмотреть Петербург из окна экипажа. В Москве они ненадолго заезжают в дом в Хамовниках – ужасно некрасивый, по мнению Доры. Но жена дворника угощает их вкусным обедом. На вокзале в Туле их встречают Татьяна и Михаил, с которыми Дора познакомилась на свадьбе. Коляска, запряженная четырьмя лошадьми, привозит их в Ясную Поляну так быстро, что Дора ни разу не успевает вспомнить о родных!

1 сентября по старому стилю потрясенная – во всех смыслах – Дора выходит из коляски и останавливается перед верандой большого дома. Но радушный прием мигом развеивает все ее страхи. «Сам старик» оказывается добрым и приветливым; несмотря на преклонный возраст, он играет в лаун-теннис и с утра до вечера пишет. Графиня вовсе не такая старая, как на фотографиях, которые они рассматривали в Энчёпинге перед отъездом. Она энергичная и деятельно-озабоченная, что неудивительно, ведь именно она отвечает почти за все в имении. Дочери Марии, «некрасивой, но доброй», поручают обучить Дору русскому. На ежедневных уроках они много смеются. Иногда к обучению «Доллы» подключается и Толстой. Со временем у Доры будет прекрасный русский, но поначалу они обходятся английским.

После года, прожитого в Швеции, обстановка в России кажется Льву бедной и печальной. В глазах каждого крестьянина, стоявшего у дороги со склоненной головой и зажатой в руках шапкой, читалось отчаяние. Похожее выражение Лев замечает и на лице Доры перед сном в их первый здешний вечер. Ее взгляд как будто говорит: «Так вот в какую ужасную, богом забытую, скорбную глушь ты меня привез. Это и есть знаменитая Ясная Поляна, где живет великий русский писатель Лев Толстой?» В это же время великий русский писатель сидит у себя в кабинете и заносит в дневник: «Приехал Лëва с женой. Она ребенок. Они очень милы».

На следующий день после их приезда из деревни приходят несколько нарядно одетых крестьянок. Они танцуют и поют, прославляя молодоженов. Свадебным подарком становится разодетый пестрый петух и завернутые в полотенце яйца. Получив четыре рубля, довольные женщины удаляются. Люди здесь добрые, думает Дора, но в домах, куда она ходит вместе со свекром, грязно и тесно. Жилища кишат всевозможными насекомыми. По сравнению с русскими крестьянами бедняки Швеции живут как в раю.

В плане опрятности главная усадьба Ясной Поляны тоже не была образцом. Поэтому настоящим облегчением для Доры становится в конце года их переезд в так называемый Кузьминский флигель – здание, в котором до женитьбы Толстой устроил школу для крестьянских детей и где много лет проводила лето семья Татьяны Кузьминской, сестры Софьи Андреевны. Флигель, располагавшийся меньше чем в сотне метров от большого дома, долго использовался как склад, но теперь его привели в порядок. Еще весной Софья Андреевна позвала сюда столяров, маляров и каменщиков. Хлам вынесен, стены укреплены, полы почищены. Обновлены окна (здесь необходимы двойные рамы) и двери, починены камины. Все покрашено. От родителей Дора получила две тысячи рублей на покупку мебели. Приходится ехать в Москву, поскольку в Туле, в четыре раза превосходившей по размерам Энчёпинг, мебели, которая заслуживала бы одобрительный шведский взгляд, не нашлось.

В октябре Дора получает приданое из Швеции, тщательно упакованные в огромные лари. Мебель, ковры, столовое серебро, льняное белье… Чтобы доставить все это в Ясную Поляну от ближайшей железнодорожной станции, понадобилось больше тридцати повозок. Толстой с удивлением смотрит на длинный обоз, качает головой и продолжает прогулку. Но вечером он спрашивает сына: «Зачем все эти вещи? Еще больше роскоши рядом с нищетой?» Татьяна тоже задета. Разве Дора и Лев не понимают, насколько неуместно это изобилие в океане русской нищеты? И неужели два человека действительно нуждаются в таком количестве слуг?

Но Софья Андреевна одобряет результаты усилий Доры. Это Европа, а дом сына Ильи – настоящая Азия. Сестра Татьяна в Петербурге получает отчет:

Все чисто, изящно; все окна подрапированы. Мебель вся черного дерева, с зеленым штофом, или Jacob красного дерева с медью. Все это она или привезла, или купила на свои деньги. И везде разные тряпочки красивые, поддончики, полочки, портреты, статуэтки, часы, игрушечки разные, и все расставлено и разложено так красиво. Посуда вся – тоже прелесть.

Восхищение невесткой она сохранит навсегда. Десять лет спустя домашний врач Толстого Душан Маковицкий заметит:

Потом Софья Андреевна говорила про Дору Федоровну и расхваливала ее за хозяйственность – чистоту, удобство, дешевизну их образа жизни, материнство, хорошее отношение к прислуге – дает ей свободное время и сама делает их работу – за доброту к детям дворников: делает ежегодно елку для бедных.

Лев и Дора обживают пристройку, но мечтают о собственном имении. Дом в Москве, разумеется, принадлежит Льву, но на практике он необходим всей семье, особенно зимой. Они штудируют газетные объявления, колесят по окрестностям в безрессорной повозке, ездят по железной дороге из одного поместья в другое, ищут и под Тулой, и в Московской губернии. Но ничего подходящего найти не могут, поэтому пока приходится удовлетворяться флигелем. И поскольку он принадлежит Софье Андреевне, сестры и братья Льва сказать ничего не могут.

К русской жизни, сперва разочаровавшей – никаких удобств, все примитивно, – Дора постепенно привыкает. «Яснополянизируется», по выражению Толстого. Ей все любопытно, она постоянно при деле. Прядет (чем, по мнению Софьи Андреевны, русские женщины не занимаются), печет, шьет, читает, рисует, выжигает по дереву и коже. И сама наводит в доме чистоту и порядок! «Славная девушка», – с восторгом восклицает свекровь. В ноябре с размахом отмечается восемнадцатилетие Доры. Лев преподносит ей часы с кукушкой, а свекровь – коробку конфет.

От тоски по родителям Дора иногда плачет. Переписка с ними поначалу ведется весьма интенсивно. Еще одной связующей нитью с родиной служит шведская газета Nya Dagligt Allehanda, приходящая ежедневно после того, как наконец получено разрешение русского цензурного комитета. Отец присылает книги – Вальтера Скотта, Тургенева, Ибсена … Однажды Толстому становится любопытно, как звучит шведский язык, и он просит Дору что-нибудь продекламировать. Но Frithiofs saga («Сагу о Фритьофе») Тегнера она читает недолго, а объяснения, что такое «хеймскрингла», или «круг земной», Толстой прерывает. Народная культура и мифология его не интересуют. А вот хрустящие хлебцы, которые печет Дора, – их он очень любит! Накануне поста Дора устраивает настоящую русскую Масленицу, и за столом в большом доме собирается вся семья.

Осень 1896 года выдается теплой, купаться в ближайшей реке Воронке можно даже в начале октября. Зимой они ходят на лыжах (Дора просила родителей прислать ей лыжи из Швеции), катаются в санях, на прудах устраивают катки. Ездят в Тулу на концерты, а в Москву – в театры, оперу, цирк и на выставки. «Им всегда весело», – подытоживает в письме самая младшая, Александра.

Толстому нравится невестка, «птенец», как он ее называет. Еще одно ласковое обращение – «кошка с другой стороны моря». Все братья и сестры Льва – три золовки и четыре деверя – вызывают симпатию. И все прекрасно поют. Но тяжелее всего Софье Андреевне, «бедному человеку», именно так Дора часто называет ее в письмах. Уму непостижимо, как она все выдерживает. Неудивительно, что сад и клумбы так неухожены.

Лев читает, пишет, переводит, играет на пианино, переплетает книги, охотится. Однажды заинтересовывается разведкой месторождений руд и копает землю на разных участках их владений. Толстой дает советы, хотя ему претит мысль, что сын хочет извлекать выгоду от каторжного труда людей под землей. Планы принять имение в собственное распоряжение Лев не оставляет. А если так, то ему многому нужно научиться на практике.

Иногда они от души веселятся. В октябре 1896 года в Ясную Поляну приезжают двое японцев. Толстой ценил японское искусство, но признал, что ничего не знает о японской музыке. Гостям предоставляется возможность познакомить его с народными песнями. Японцы садятся рядом, закрывают глаза и начинают петь. «Для нашего уха это звучало не только эксцентрично, это было неописуемо», – вспоминает Александра. Японцы тянут в унисон единственную высокую ноту с едва заметными отклонениями вверх или вниз. Когда уходит первое удивление, слушатели не могут сдержать смех. Конечно, это в высшей степени невежливо, но они ничего могут с собой поделать. Толстой хохочет, подбоченившись. Дора и Александра выбегают из комнаты, падают на кровать и смеются, пока обеим не становится больно. Обиделись ли японские гости? Во всяком случае, определить их мысли по лицам, на которых не дрогнул ни мускул, было решительно невозможно.

В переписке отношения между отцом и сыном складываются прекрасно. Но ситуация осложняется, когда Лев живет в Ясной Поляне постоянно. По его мнению, проблема вызвана тем, что за год в Швеции он отдалился от идей отца. Теперь ему кажутся невозможными многие доктрины толстовства, начиная с вопросов о семейной жизни и темы целомудрия для не состоящих в браке. Ему чужд анархизм отца, равно как и отношение к науке и культуре. Но оба признают важность религии, только здесь пересекаются их взгляды.

Они до последнего стараются обходить опасные темы, но в ноябре обстановка накаляется. Толстой обвиняет Льва в ложном мировоззрении: сын полностью заблуждается, определяя, что есть добро, а что зло. Лев выслушивает это молча, но на следующий день разражается ответными обвинениями. Не правильнее ли, к примеру, улучшить жизнь работников, вместо того чтобы пассивно философствовать на темы морали? Толстой с иронией в голосе парирует: «Ты, мама, и „Новое Время“ всё знаете». Лев замечает, что отец намеренно окружает себя ограниченными людьми, которые соглашаются со всем, что он ни скажет. А того, кто смеет возражать, немедленно объявляют глупцом. Что будет, если все, вдохновившись словами Толстого, бросят свои дома и пойдут по миру проповедовать ненасилие? Только то, что твое место займет кто-то другой, а ты умрешь, так ничего и не добившись. Кажется, отец и сам это понял, поскольку, вопреки всему, он пока не раздарил все, что имеет, и не отказался от семейной жизни. «Неужели ты думаешь, что я, прожив семьдесят лет, не знаю того, что ты говоришь?» – ответил ему Толстой.

Через два месяца, в январе 1897 года, наступает раскаяние, и Лев пишет нежное письмо отцу, который в это время находится в Москве. Он признает, что сам виноват в их ссоре, и просит прощения. Вся его критика в адрес отца есть, разумеется, лишь проявление его собственной слабости. Толстой с облегчением отвечает: «Письмо твое мне было очень приятно, тронуло меня и рассеяло последние остатки дурного воспоминания о бывшем». Но отношения все же остаются неровными. В письме к Черткову Толстой признает, что все дети ему чужие – а более всего, наверное, Лев, сын, который некогда был ему так близок.

Лето в Швеции, зима в России

Летом 1897 года молодые собираются съездить в Швецию. Сонмища гостей – званых и нет – делали невозможной нормальную семейную жизнь в Ясной Поляне. После зимы в России Дора мечтает снова увидеть родных, а Лев, в свою очередь, хочет ближе познакомиться со шведской жизнью и культурой. Шведская пресса сообщает, что граф с супругой прибыли и намереваются провести в Швеции примерно два с половиной месяца.

Лев читает шведскую литературу, во-первых, чтобы отшлифовать язык, а во-вторых, чтобы найти книгу для перевода. Его привлекает рассказ Fru Selma på Heby («Фру Сельма из Хебю») автора по имени Сигурд – под этим псевдонимом скрывается Альфред Хеденстьерна, популярный юморист. Выбор повести, возможно, неслучаен. Брак помещика Янне Даля и молодой красавицы Сельмы внешне кажется идеальным. Но самодовольный и занятый лишь собой Даль не замечает, как надрывается на работах по хозяйству усталая и ослабленная девятью родами жена. Когда становится очевидным, что Сельме необходимо лечение, он из соображений экономии отправляет ее на дешевый курорт, но уже спустя неделю требует, чтобы она вернулась, потому что скопилось много дел. В итоге Сельма преждевременно умирает.

Напоминает брак родителей? Повесть могла бы послужить укором и самому Льву. Перевод печатается в «Русских ведомостях», во вступительном комментарии говорится, что автор, популярнейший писатель Швеции, прославившийся во всем мире своим здоровым юмором, «живо, жизнерадостно и правдиво» рассказывает о будничной жизни.

Посещение Всеобщей художественно-промышленной выставки в Стокгольме еще более укрепляет для Льва позитивный образ Швеции. Чтобы сменить обстановку, они уезжают из Хальмбюбуды на курорт Ерегрунд, малую родину Вестерлунда. А в середине лета по настоянию тестя Лев отправляется по железной дороге в местечко Сторлиен вблизи границы с Норвегией. Вестерлунд открыл там отель, куда и сам часто выезжает летом с пациентами. Лев охотно следует предписаниям Вестерлунда: регулярное питание, долгие прогулки в горах. Один день программы занимает экскурсия в Тронхейм с посещением знаменитого Нидаросского собора. Но ему быстро надоедает курортная жизнь. Льва охватывает такая тоска по Доре, что, не отдохнув и недели, он уже едет обратно в имение тестя. Дора вне себя от радости, когда снова видит мужа. Так или иначе, это их первое расставание за два года. В Сторлиене Лев пробыл недолго, но это пошло ему на пользу. Он давно не чувствовал себя таким здоровым и сильным.

Жизнь в Хальмбюбуде течет безмятежно. Но в письмах к Софье Андреевне Лев признается, что скучает по России. Остаться в Швеции – не выход. Но вопрос, что будет с Дорой: сможет ли она остаться в России надолго и быть счастливой вдали от родных? Это проблема.

В августе Лев и Дора возвращаются в Ясную Поляну. «Приехали из Швеции Лёва и Дора, веселые и счастливые. Слава богу. И у нас веселей будет», – пишет в дневнике Софья Андреевна. Она сильно сочувствует Доре, девочке, попавшей в чужеродную среду и к тому же в не очень счастливую семью. С таким испытанием справится только по-настоящему сильный человек!

Еще одна зима во флигеле. Покупки распакованы, мебель переставлена, они стараются создать уют. Студент Уппсалы Вальдемар Ланглет, который той осенью приезжает в Ясную Поляну верхом после лета, проведенного у донских казаков, наслаждается отдыхом на «шведском островке в огромном русском море». Здесь он может говорить по-шведски не только с Дорой, но и со Львом.

В Туле они посещают выставку ремесел, пару раз наведываются в Москву, чтобы сходить в театр. Родители Льва часто приходят на ужин, иногда на вечерний чай. Ходить в гости к Доре и Льву в их чистый светлый дом всегда приятно. А в большом доме всюду бегают мыши. И то и дело хлопает одна из четырех мышеловок.

Между отцом и сыном снова возникают трения – похоже, неизбежные. Как-то за обедом Лев Николаевич, утомленный очередным хвалебным отзывом сына о Швеции, высказывается о европейской культуре в уничижительном тоне: «Греки морально испорчены. Так же, как и шведы». Определяющим становится отношение к человеческому телу: «Голые тела – гадость. Так было с тех пор, как мир существует. И Ноя недаром закрыли. Стыд».

Лев не удерживается от возражения. Возможно, страх перед обнаженностью – это всего лишь культивированная привычка или ее отсутствие? Иное, менее закрепощенное восприятие тела, возможно, породило бы более чистые отношения между мужчиной и женщиной? В это Толстой не верит: «Какое чистое? Что такое? Жопа всегда будет жопа и голые старики…»

Но Лев не сдается. К чему называть европейскую культуру испорченной? Жизнь должна быть радостной, и разве не культура дарит людям радость? И к чему критиковать именно шведов? Онанизм со всей очевидностью более распространен не в Швеции, а в России!

Понимая, что снова слишком далеко зашел в свой злости, Толстой пишет в дневнике:

Вчера был раздраженный разговор с Лёвой. Я много сказал ему неприятного, он больше молчал, под конец и мне стало совестно и жалко его, и я полюбил его. В нем много хорошего. Я забываю, как он молод.

Лев, в свою очередь, жалуется матери в Москву:

Но удивительно, как он до сих пор нетерпим, недобр и несправедлив. И непременно, во что бы то ни стало нужно ему, чтобы люди смотрели на вещи именно так, как смотрит и хочет этого он. Я говорил спокойно, а он до того горячился, что просто страшно было смотреть на него.

В декабре и Толстой перебирается в Москву, где признается сыну Андрею, что жизнь в Ясной Поляне бок о бок со Львом была мучительной. Кроме того, он подшучивает по поводу литературных опытов сына. Андрей, не подумав, передает его слова Льву, в результате Дора плачет ночь напролет, считая себя виноватой в том, что отец и сын не могут найти общий язык. «Как ты мог? – в отчаянии спрашивает отца Лев в письме. – Ты же самый важный для меня человек!»

Но со временем покой восстанавливается. В январе 1898 года все еще из Москвы Толстой пишет в более мягком тоне:

Я очень часто с любовью думаю про вас, милые Дора и Лёва, и хочется вам сказать это. Как здоровье Доры и вашего будущего семейства, и как ваша жизнь идет? Твои занятия? Вероятно, хорошо.

В феврале празднуют именины обоих Львов, несмотря на то что Толстой к этому демонстративно равнодушен. Софья Андреевна дарит сыну красивое английское седло. А на день рождения в мае во флигеле, украшенном цветами, устаивается праздничный ужин. Софья Андреевна не нарадуется счастью и гармоничным отношениям молодой пары. Дора всегда и ко всем добра. «Она – прекрасная женщина, уравновешенная и культурная», – пишет Софья Андреевна в дневнике. Лев и Дора занимаются покраской дома, огородом и садом и готовятся к рождению первенца.

Еще один Лев Толстой

Это было счастливое время. После случившегося в Норвегии выкидыша Лев и Дора мечтают о ребенке. София Андреевна переживает за невестку:

Дора беременна. Она очень нежна, внимательна и добра с Львом Николаевичем и со мной; и так жалка и трогательна своей беременностью и тошнотой.

Третьего июня газета Kalmar сообщает:

Д-р Э. Вестерлунд из Энчёпинга временно прекращает прием пациентов, так как доктор В. отбывает в Россию, дабы нанести визит графу и графине Толстым в их имении Ясная Поляна недалеко от Москвы.

Причина визита – предстоящие роды дочери.

На железнодорожной станции в Туле гостей, прибывших издалека, встречает Лев. У Нины Вестерлунд округляются глаза при виде возвращающихся с ярмарки пьяных русских крестьян. Лев вспоминает:

«Кто это такие?» – в ужасе спросила меня докторша. «Дикари!» – полушутя ответил я ей по-шведски.

Ребенок появился на свет 8 июня (по русскому календарю). Софья Андреевна свидетельствует:

Как она, бедная, страдала, как умоляла отца о чем-то, горловым, молодым голосом, громко болтая по-шведски. Лёва был очень с ней нежен, бодрил ее, а она так хорошо, любовно к нему относилась, прижималась, как будто прося разделить ее страдания. И он разделял, и так нормально, хорошо родился этот маленький Лев.

Во время крещения Дора волнуется и нервничает, а ее родители явно удивлены странным русским ритуалом. Лев решает назвать мальчика в честь отца – Львом. «Лев на бис», – шутит Толстой.

Вестерлунды проводят в Ясной Поляне пять недель, по воскресеньям обедают в главной усадьбе, гуляют с Софьей Андреевной. Дедушке Эрнсту есть о чем задуматься: огромные незаселенные территории, неухоженные леса. И крестьяне – почему они не сажают фруктовые деревья? По окрестностям распространяется слух, что в Ясной Поляне живет шведский доктор, и у флигеля каждое утро собирается толпа нуждающихся в помощи. Устроив приемную в комнате, которую выделили им с Ниной, Вестерлунд безотказно принимает пациентов. Плату за лечение не берет.

Вестерлунду Толстой кажется мистиком со своеобразными взглядами. Долгие дискуссии с ним невозможны по языковым причинам, в основном они обмениваются короткими фразами на немецком. Толстой должен испытывать благодарность за то, что доктор излечил его сына, но, несмотря на это, у него преобладают негативные чувства. Он считает, что швед – «мужик немецкий, и буржуазен, и туп, и отстал на 30 лет в медицине». А его супруга Нина, напротив, вызывает у Толстого безраздельную симпатию. И сама Нина легко осваивается в Ясной Поляне, о чем можно узнать из ее письма к подруге:

Как прекрасно и радостно находиться рядом с близкими и видеть чрезвычайную красоту и покой, которыми они окружены.

Причину отцовского недружелюбия Лев видит в чрезмерной фамильярности Вестерлунда, который мог запросто похлопать Толстого по плечу и раздавал медицинские советы кстати и некстати. Но Толстой, давно страдающий от проблем с желудком и кишечником, действительно нуждался во врачебной помощи. Во время пребывания шведов у него случился сильнейший приступ, заставивший его испугаться за собственную жизнь. Вестерлунд рекомендует ему включить в рацион яйца. Убеждать в этом вегетарианца Толстого приходится три дня, после чего он против воли, но начинает есть по одному яйцу в день.

После отъезда шведов Толстой с облегчением выдыхает. Наконец-то уехали Лёвины «очень грубые и некультурные, но добродушнейшие beaux parents», записывает он в дневник. Но диетологические предписания Вестерлунда продолжает выполнять. А через полтора года просит Льва передавать привет тестю и теще: «Здоровье мое лучше, но еще далеко не хорошо. Исполняю совет Вестерлунда, – ем яйца».

Иначе относится к гостям из Энчёпинга Софья Андреевна. Заметив, как сильно Дора привязана к своим «милым, спокойным, уравновешенным шведам», Софья Андреевна успевает, несмотря на хозяйственные хлопоты, побеспокоиться о том, чтобы гости были довольны. В докторе она видит качества, который отказывается признавать Толстой – доброту, неэгоистичность, постоянную готовность помочь нуждающимся и преданную заботу о жене и дочери.

На прощанье Вестерлунд доверительно говорит Софье Андреевне, что той не следует так баловать супруга. А еще он приглашает чету новых русских родственников в Норвегию, где живет его старшая дочь. И Софья Андреевна, никогда не выезжавшая за пределы России, начинает мечтать о горах и фьордах.

«Дора с младенцем Львом очень трогательны и милы», – пишет Софья Андреевна в дневнике. Дора кормит ребенка сама, что естественно в представлениях Толстого, но редкость в русских дворянских семьях. Для мальчика нанимают Сашку (Александру), няню из Ярославля. Помимо сочинительства, Лев много времени уделяет хозяйству (и не без успеха, вынужден признать Толстой). Иногда отец с сыном садятся за пианино и играют в четыре руки Бетховена и симфонии Шуберта. Шахматы или лаун-теннис тоже могут объединить их на какое-то время. Но у Льва случаются мучительные для окружающих периоды неуравновешенности и мрачного настроения. Софья Андреевна беспокоится о любимом сыне:

Я хотела бы для него больше спокойствия, жизнерадостности, меньше самоуверенности и душевной суеты.

Рождество 1898 года Дора и Лев отмечают у себя во флигеле по шведскому образцу. В сочельник к ним заглядывает Софья Андреевна: «Ходила в „тот дом“ к Доре и Лёве и наслаждалась маленьким, симпатичным шестимесячным внуком – Лёвушкой». Дора устраивает роскошнейший рождественский стол, с елкой и, судя по всему, шведским Дедом Морозом (томте) с подарками. Софья Андреевна, несомненно, благодарна:

Бедная Дора устала, но ей, девятнадцатилетней, почти девочке, необходим праздник, и было все удачно и весело. Маленький внук Лёвушка пугался и удивлялся. Славный, симпатичный ребеночек.

«Прелюдия Шопена»

Время в Ясной Поляне для Льва было продуктивным. Итогом становятся два сборника рассказов – для детей и для взрослых, а кроме того, повесть «Яша Полянов», во многом представляющая собой описание детства самого Льва, и рассказ «Прелюдия Шопена», который привлекает внимание не только в России, но и во всей Европе. У Льва есть все основания думать, что как писатель он набирает силу.

Рассказы «Для детей» призывают к состраданию и добрым поступкам. Речь идет о сочувствии к волчонку в клетке или о внезапном понимании тяжелой жизни бедных детей. В показательном тексте из сборника «Рассказы из времен студенчества» даются портреты двух студентов-юристов: первый – прилежный, добропорядочный, но необщительный зубрила, второй – беспечный и легкомысленный кутила без моральных устоев. Последний ведет себя на экзамене самонадеянно и нахально, после чего весь вечер веселится в обществе распутной женщины, в то время как образец нравственности бросается под поезд в отчаянии из-за того же проваленного экзамена и отсутствия перспектив в будущем. И это все, чем его вознаградили за усердие и незыблемую мораль?

«Яша Полянов» становится вершиной ранних литературных опытов Льва. Написанная в счастливый 1897 год повесть выходит в 1898-м в журнале «Родник», а еще через год – отдельной книгой. Повесть могла бы встать в ряд классических русских произведений о детстве, но Лев, к несчастью, использует подзаголовок «Воспоминания для детей из детства», хотя книгу в первую очередь могли оценить не дети, а взрослые читатели.

Лев не скрывает, что текст автобиографичен. В Ясную Поляну уводит уже само название, оно же имя главного героя. То, что центральный персонаж назван иначе, дает Льву творческую свободу, однако в трех братьях и двух сестрах Яши мы несомненно узнаем Сергея, Илью, Андрея, Татьяну и Марию.

Хронологически читатель проживает с семилетним мальчиком год – с осени до осени. Портреты родственников, близких и друзей, картины быта с цветами и запахами чередуются с драматичными, по представлению ребенка, эпизодами. Собственно сюжет обрамлен двумя переездами из одной комнаты в другую, эти перемещения Яша (и Лев) воспринимает как переломные. Сначала он перебирается из комнаты, которую делил с няней и младшей сестрой, в комнату для него и гувернантки Эмилии. Это шаг в неизвестность из привычной и надежной среды. Через год гувернантка вынуждена уехать, и Яшу переселяют к старшим братьям и их домашнему учителю-французу. Из детства, женского окружения, исполненного нежности и любви, Яша попадает в мужской мир, воспринимая это как наказание, повод для отчаяния и страха.

Здесь, собственно, и скрыт посыл книги, откровенно излагаемый рассказчиком на последних страницах. Ребенок должен как можно дольше находиться под присмотром няни и матери. Это самая эффективная защита от зла, грубости и «грязи». Мать Яши все чувствует, понимает и всегда готова встать на сторону сына, в то время как отец, преимущественно невидимый, иногда из чувства долга о чем-нибудь спрашивает мальчика, хотя сам ответ его на самом деле не интересует.

Льву-писателю приходится смириться с тем, что и критики, и читатели сравнивают все, что он пишет, с работами отца. Девиз «Яши Полянова» заимствован из «Детства» Толстого, поэтому в данном случае сравнение в высшей степени оправданно. Похожа и повествовательная техника. И отец, и сын используют рассказчика, который на раннем жизненном этапе оглядывается в прошлое. Оба героя способны к самоанализу, оба добры, чисты и невинны. Толстой исследовал то, как под давлением среды исчезает настоящее и лучшее, и Лев движется в том же направлении, когда в конце произведения предупреждает о негативном мужском влиянии на ребенка.

Яша чувствительный мальчик, способный испытывать глубокое горе, сочувствие, любовь. Он всем желает добра, видит в других хорошее, мечтает о том, чтобы все жили в гармонии друг с другом. Ссоры между родителями тревожат его и вызывают страстное желание их примирить: «Господи, сделай, чтобы они помирились, чтобы никогда они не ссорились, и вообще, чтобы все люди на свете были добрые и хорошие и счастливые».

Алексею Суворину, главному редактору «Нового времени», Лев охотно признается, что стремился «с любовью» передать воспоминания о собственном детстве. Разумеется, здесь есть общее с «Детством» отца, как же иначе? Избежать влияния было невозможно. Судя по всему, Лев нашел свой жанр:

Детская литература занимает меня. Эта литература лучшей, самой чуткой и вместе с тем благодарной публики в наше время.

«Прелюдия Шопена», наиболее обсуждаемое произведение Льва, выходит в нескольких номерах «Нового времени» в начале лета 1898 года. Разумеется, вопросы пола и половой морали на тот момент крайне актуальны, однако непритязательный по сути рассказ становится в некотором роде сенсацией благодаря прежде всего близости к «Крейцеровой сонате» (о чем говорит уже само название) и тому будоражащему воображение факту, что сын дерзнул вступить в публичную полемику со своим великим отцом.

Главный герой – двадцатилетний Крюков, один из встречающихся у младшего Толстого достойных студентов с моральными принципами. Он держится на расстоянии от всего, что связано с женщинами, вином и азартными играми. Среди однокурсников он чужой, их «удовольствия» вызывают у него лишь отвращение. Он влюблен в княгиню Соню Борецкую, но ее мать считает, что бедный безродный студент не может стать достойным кандидатом в мужья.

Посетив только что женившегося друга Комкова, Крюков узнает, как можно решить проблемы всех молодых мужчин, – с помощью раннего брака. Неженатый мужчина подобен «беспокойному псу», ему ничего не удается сделать или он ведет себя, как «распутная обезьяна». Ранний же брак дарит покой и освобождает энергию. И Комков с азартом набрасывается на тех, кто считает идеалом полное целомудрие. Не называя имени Толстого, юный муж критикует «Крейцерову сонату»: эта книга основана на откровенной лжи и недостижимых идеалах, она вводит в заблуждение молодых людей! «Чистый, честный брак» целиком в духе Христа всегда предпочтительнее «холодного, мертвенного безбрачия».

Комкову доводилось бывать за границей (здесь на сцену выходят собственные впечатления Льва о Швеции), и именно западный мир спас его от «туманной русской мысли» и показал, как жить. Нужно действовать, а не философствовать. Русские мечтают о равноправии и братстве, но выбирают методы, которые ведут исключительно к поражению. Они стремятся к совершенству, уничтожая жизнь.

Половое общение – это не грех, утверждается в «Прелюдии Шопена». Это естественная часть семейной жизни. Кроме того, ранняя женитьба предотвращает внебрачные связи. Женщины должны требовать от мужчин такой же чистоты, какая требуется от них. Комков намерен переформулировать клятву, сместив акцент на верность и святость уз: «Я беру тебя в жены и обещаю никогда ни с одной женщиной, кроме тебя, не жить. Я обещаю заботиться о тебе и твоих будущих детях и требую тех же обещаний от тебя по отношению ко мне».

Крюков возвращается домой, все еще скептически настроенный к тому, что услышал от друга. Может, лучше всего забыть Сонечку? Но внезапно он чувствует, что его влечет к девушке из домашней прислуги, когда та начинает открыто ему навязываться; сила «звериного инстинкта» его пугает. Может быть, брак и вправду спасение? Технически сложная прелюдия Шопена си-бемоль минор (Op. 28, № 16), которую Крюков играет без нот, укрепляет его в этом решении. Полемика есть и здесь. Если у Толстого музыка ведет к моральному разложению, то для Льва она служит дающим силу этическим ресурсом. Решение принято. На следующий день Крюков пишет Сонечке, сватается и обещает бросить университет, пойти работать, возможно служащим, чтобы обеспечивать семью.

Если три первые новеллы «сексуального цикла» о борьбе молодых мужчин с сексуальным влечением рассказывают об этом в духе Толстого, то «Прелюдия Шопена» предлагает свое решение проблемы. В 1890 году Лев высоко ценил нравственный посыл «Крейцеровой сонаты», но теперь он понимает ее проблематику лучше. Половое влечение нельзя укротить, полное целомудрие невозможно, а внебрачные отношения предосудительны, поэтому ранний брак становится единственным выходом. Более того, любовь Комкова к жене «почти братская». Он сознательно женился не для того, чтобы предаваться разврату, а чтобы обзаводиться детьми. Идеал – это «ранний, чистый и целомудренный брак». Когда же женщина в положении или кормит ребенка, от супружеских отношений следует воздерживаться. И сам автор так считает.

В 1900 году «Прелюдия Шопена» выходит отдельным изданием, в предисловии к которому Лев опровергает утверждение, что рассказ написан как протест против идей отца. Художественная ценность «Крейцеровой сонаты» несомненна, он это охотно признает, однако представленные в ней выводы все же неверны. Лев упорно отстаивает собственный тезис: «ранний, чистый и целомудренный брак» и есть идеал. Это протянутая рука, робкий компромисс, от которого Толстой все-таки отказывался. Для него идеал есть нечто более высокое, чем счастливый брак.

В Ясной Поляне «Прелюдию Шопена» читают с напряженным интересом. Софья Андреевна в дневнике немилосердна: «У него не большой талант, а маленький, искренно и наивно». Она делает все возможное, чтобы супруг не узнал о публикации, но тщетно. Толстой заявляет прямо: «некультурно», а кроме того, «глупо, бездарно и бестактно». Одиозный критик Виктор Буренин сочиняет жесткую пародию, подписываясь «Тигр Тигрович Соскин-Младенцев», живущий по адресу «У Спаса на Болвановке, Желтый дом». Непростительная злоба попадает в цель и жалит. И все же в первую очередь под прицелом у Буренина не идейная составляющая рассказа: критика явно раздражает, что Лев, которого он считает пустым местом рядом с отцом, вообще дерзнул заявить о себе как о писателе. Примечательно, однако, что и рассказ Льва, и желчный выплеск Буренина публикует одна и та же газета. Ее главный редактор Суворин, презирая Буренина, осознает размах его популярности и не решается отказать ему в публикации.

Кажется, что цикл рассказов, посвященный сексуальному вопросу, может послужить началом международной писательской карьеры. «Синяя тетрадь», «Совершеннолетие» и «В Татьянин день» выходят на шведском и немецком, а упоминаниями о «Прелюдии Шопена» пестрят страницы европейских газет. Рассказ быстро переводится на шведский, датский, немецкий (четыре издания), испанский и хорватский. Успех, вне всякого сомнения, обусловлен отсылкой к имени Толстого и «Крейцеровой сонате». Но никто так и не обращает внимания на то, что другие произведения Льва отличаются более высоким художественным уровнем.

В 2010-х в связи с ростом интереса к семейной драме Толстого соответствующие произведения отца («Крейцерова соната»), матери («Чья вина?») и самого Льва выйдут в одном томе. «Прелюдия Шопена» теперь переведена также на английский, французский и итальянский языки.

Восхваление Львом раннего брака, судя по всему, никаких серьезных дискуссий не вызывает. Исключением становится небольшой шведский текст Hvad fru Komkow säger: Tankar i anledning af Chopin-preludium af Leo Tolstoy d. y. («Что скажет мадам Комкова: Размышления на тему „Прелюдии Шопена“ Льва Толстого – младшего», 1902), монолог Мэрты Старнберг. Чтобы заметить полное отсутствие в рассказе Льва женской перспективы, понадобилась ранняя феминистка. «Современные женщины больше не могут молчать», а Лев не позволяет безымянной жене Комкова произнести ни единого слова. У Старнберг же, напротив, мадам Комкова высказывает недовольство своей ситуацией. Она не хочет, чтобы к ней относились как к телу, лишенному духовной жизни. Ее оскорбляют слова мужа, утверждающего, что не существует ни любви, ни влюбленности, а в жены годится любая здоровая хорошо сложенная женщина. В шведской книге мадам Комкова сожалеет о своем раннем браке. И с тоской вспоминает любовь всей своей жизни, человека, который любил именно ее и видел ее такой, какая есть.

Лев полемизирует

В августе 1898 Николай II решает созвать европейский Конгресс мира, чтобы «обеспечить всем народам благо действительного и прочного мира и прежде всего положить предел все увеличивающемуся развитию современных вооружений». Одни полагают, что ход императора основан на его христианской вере, другие объясняют его тем, что Россия не может поддерживать обороноспособность на уровне других стран. Несомненно только то, что у Николая II, как и у многих, характер и возможные последствия современных войн вызывают тревогу.

К конгрессам и конференциям Толстой относится скептически, считая их бесполезными. Их результат – только слова, и ничего более. Всеобщий мир достигается не спущенным сверху декретом, а отказом граждан от воинской службы и уплаты налогов на содержание армий.

Впрочем, общественность реагирует на воззвание Николая II положительно. В своем журнале Die Waffen nieder! Берта фон Зутнер называет его «самым крупным на настоящий момент событием движения за мир». В Ясной Поляне у фон Зутнер есть единомышленник. Спустя неделю после того, как отец пренебрежительно прокомментировал инициативу императора в американской прессе, Лев публикует статью «Не утопия», в которой полностью поддерживает императора. От лица молодого поколения Лев с пафосом говорит о том, что разоружение действительно возможно. Поразительно, что есть люди (никаких имен!), не доверяющие самодержцу. Русское правительство чутко уловило дух времени: гонка вооружений – это анахронизм, колоссальное расточительство, а победа имеет исключительно отрицательные коннотации, поскольку всегда связана с насилием и варварством. После того как война будет упразднена политически, во всех областях начнется движение вперед к утопической цели – «христианской любви». Последняя эра – явная параллель к толстовскому Царству Божьему на земле.

Если не брать во внимание создание Постоянной палаты третейского суда, результаты Конгресса мира в Гааге 1899 года действительно скромны, как и предвидел Толстой. Что до статьи Льва, то она вызывает в основном растерянность. Неужели Толстой отступил от позиций радикального пацифиста? Владимиру Черткову приходится прояснять ситуацию в иностранной прессе: есть Лев Толстой – старший и Лев Толстой – младший, и путать их не следует.

Социальные вопросы и проблемы увлекают Льва все сильнее. В декабре 1898-го приходит коллективное письмо из Патровки, в котором пятьсот жителей деревни просят о помощи в связи с угрозой катастрофы, подобной пережитой в 1891–1892 годах. Татьяна обещает не оставлять Дору в одиночестве, чтобы Лев смог еще раз съездить в те восточные области, где шесть лет назад он спас тысячи жизней. Умудренный печальным опытом, на этот раз Лев ограничивается изучением ситуации и отчетами о бедствиях голодающих. Его открытое письмо, озаглавленное «Пожалеем», получает отклик, и снова, как и в прошлый раз, из России и зарубежных стран начинают поступать пожертвования. В Швеции ответственным за сбор средств становится Стадлинг. На собранные деньги можно организовать одиннадцать народных столовых в трех населенных пунктах, где смогут питаться порядка семисот нуждающихся. В целом ситуация в регионе мрачная. Среди крестьян много безлошадных. Никто не строит новые дома, в отчаянных попытках спастись от голода люди трогаются с мест. Распространился сифилис. В одной Патровке зарегистрировано 190 случаев заражения, третья часть которых приходится на детей.

Визит в Самарскую губернию обостряет проблематику жизни в деревне. В книге «Против общин» (1900) Лев снова критикует общину, то есть коллективное землевладение. Такая система, по мнению Льва, тормозит развитие, ведет к оттоку крестьян и росту пролетариата соответственно. Образованный класс должен разработать программу перехода к частному землевладению, а крестьянам нужно предоставить гражданские права.

Размышления Льва о земельном вопросе читают, обсуждают и поддерживают. Возможно, и они содействуют реформе, которую через десять лет инициирует Петр Столыпин, председатель Совета министров после революции 1905 года. Прискорбно, что реформа начнется слишком поздно и будет одобрена Думой не полностью.

Еще одной темой, занимающей мысли Льва в конце века, является школьное образование. И в этом вопросе он тоже опережает время. В серии полемических статей, которые впоследствии войдут в его сборник «Моя гигиена» (1903), Лев предлагает масштабную и прогрессивную по духу реформу гимназии, используя в качестве примера шведскую школу. Выпускник российской гимназии знает только то, что он ничего не знает. Он даже русским не владеет в совершенстве. Время классического образования ушло. Эпоха требует практических знаний, значит, бессмысленно учить латынь и греческий. Из языков необходимо преподавать английский, немецкий и французский, развивая в первую очередь навыки устной речи. В расписание следует включить такие полезные предметы, как обществознание, политэкономию, изучение торговли, сельского хозяйства и техники. А обучение должно основываться не на повторении деталей и запоминании, а на понимании целостности.

Школа воспринимается многими (тут Лев говорит и от себя лично) как тюрьма. Вместо царящей там мертвецкой дисциплины необходим живой контакт между учителем и учениками. Необходимы школы совместного обучения по образцу шведских. Необходимо сократить количество учеников в классе, поскольку сегодня в темных и душных помещениях одновременно находятся двадцать-тридцать человек. Важно также физическое развитие учеников. Работы в саду, столярное и плотницкое дело, физическая культура – для всего этого нужно найти место. Между уроками нужно устраивать перемены соответствующей длительности, проводить которые лучше на открытом воздухе, занимаясь спортом и играя в подвижные игры.

Третья реформа, глашатаем которой объявляет себя Лев, – календарная. В статье с говорящим названием «Наша ошибка» Лев предлагает в 1900 году, с началом нового века, перейти на григорианский календарь, по которому живут в «остальном цивилизованном мире». Так же считает и Толстой, однако в этом вопросе придется ждать большевиков, которые захватят власть в 1917 году, после чего Россия будет готова отказаться от собственного юлианского календаря.

Языковые познания самого Льва позволяют ему перевести в этот период несколько случайно выбранных произведений, в числе которых Leka med elden («Игра с огнем», 1892) Стриндберга – драма с любовным треугольником, в которой поставлены на кон серьезные ставки, а требование правды оказывается не освободительным, а разрушительным. Пьеса выходит в 1898 году в «Новом времени», но более широкую известность приобретает только в 1910 году, после повторной публикации в приложении к театральному журналу.

Находкой становится легкая развлекательная детская книга Джона Хаббертона Helen’s Babies («Младенцы Хелен», 1876). Выдержавшая четыре шведских переиздания, она пользуется успехом и у русского читателя. Перевод Льва сначала публикует «Родник», (1899), а затем он дважды (в 1912 и 1915 гг.) выходит отдельной книгой. Этот перевод de facto является самым крупным успехом Льва на литературном поприще.

Книга о Швеции

Почти двухлетнее пребывание в Ясной Поляне помогает Доре лучше приспособиться к жизни в России. Особенно прекрасна здесь весна, когда в имении зацветают большие яблоневые сады, жужжат пчелы и поют птицы. Но летом 1899 года им снова пора навестить Швецию. Перед отъездом Софья Андреевна успевает сделать фото: дед сидит, держа на руках нарядного маленького Лëвушку, отец которого стоит рядом, расправив плечи и опираясь на трость, в напоминающем феску головном уборе. Три поколения Львов Толстых на одном снимке!

В Хальмбюбуде устраивается праздничный прием. На установленном Вестерлундом флагштоке развеваются три флага: шведский, норвежский и русский. Леса и поля Уппланда привлекают охотой на куропаток, тетеревов и глухарей. Неделя в Сторлиене в обществе тестя и на этот раз благотворно действует на физическое и психическое состояние Льва. Вестерлунд возвращается в Хальмбюбуду на пару дней раньше Льва, и на станцию Сторлиен к поезду приходят попрощаться сотни людей; они поют и кричат «ура». Такая популярность импонирует. Дора же, напротив, бывает отстраненной и неразговорчивой. Разумеется, она, как всегда, мила и разумна, но Лев все равно ощущает себя покинутым, когда ее окружают родные. «Дора здесь хуже, чем в России, т. е. я ее здесь не так люблю», – признается он отцу.

Главный герой лета – Лёвушка. Когда Лев работает, Лëвушка может ворваться к нему, чтобы показать лошадку или собачку в книжке с картинками. Мальчика все любят, и все ему рады.

Мысли Льва заняты масштабным проектом: он намерен представить современную Швецию русской публике. Для этого необходимо собрать факты и впечатления, что, в свою очередь, требует более длительного пребывания в Стокгольме. Стадлинг обещает взять на себя роль проводника-консультанта и переводчика. Швеция вызывает любопытство у Льва, а Лев в той же мере служит объектом пристального внимания шведской прессы. «Лев Толстой – младший с семьей прибыл в Стокгольм» – сообщает городская газета Stockholms-Tidningen 28 октября. Останавливаются они в отеле Continental недалеко от центрального вокзала. «Хотя будет недешево», – признается матери Лев.

В Стокгольме ходят в театры и на концерты. В столице в это время находится сам Эдвард Григ; он дает три аншлаговых концерта, на которых исполняет собственные произведения в качестве дирижера и пианиста. Дора и Лев покупают билеты на концерт 7 ноября, в программу включены произведения для оркестра, хора и солистов. Лев рассматривает норвежца в театральный бинокль: «маленький, сутуловатый человек с седыми висками и, вероятно, чувствительными, как у женщины, нервами». Концерт чтит своим присутствием королевская чета, и по просьбе Его Величества композиция для хора Landkjenning («Берег уже близок») на стихи Бьёрнстьерне Бьёрнсона исполняется на бис. Аплодисменты публики многократно возвращают Грига на сцену.

В Folkteatern они смотрят представление на народные темы Rospiggarna, а в Dramatiska Teatern – спектакль «Катарина Монсдоттер», историческую драму Адольфа Пауля. Во время этого визита происходит инцидент, который Лев потом назовет забавным. Лев отходит в сторону, чтобы найти извозчика, а тем временем утомленная беременная Дора встает отдохнуть у стены. Возвращаясь, Лев внезапно слышит крики и видит, что побледневшая Дора быстро идет ему навстречу, преследуемая человеком в цилиндре. Недолго думая, Лев точным ударом валит незнакомца на землю. «Молодец!» – комментирует кто-то из проходивших мимо посетителей театра. Лев, не останавливаясь, продолжает колотить преследователя, а на прощанье протягивает ему свою визитную карточку. В свое оправдание мужчина говорит, что принял Дору за женщину легкого поведения!

Спектакль «Густав Васа» Стриндберга в Svenska Teatern оказывается неубедительным. Возможно, потому, что именно Густав Васа был, в понимании Льва, главным героем шведской истории – шведским Петром I, мудрым, независимым и честным правителем. Стриндберг же со всей очевидностью подобного уважения к шведскому королю не питал. Опера Valdemarsskatten («Сокровища Вальдемара») Андреаса Халлена тоже не по вкусу Льву. Посредственно и скучно, во всяком случае в сравнении с Григом.

Рождество отмечают в Энчёпинге, но новый век Лев встречает в Стокгольме, где залив Стрёммен утопает в огнях грандиозного фейерверка. Благодаря российскому послу в Швеции Евгению Бюцову в январе 1900 года Лев и Дора с дипломатической трибуны наблюдают торжественное открытие парламента, на котором присутствует король Оскар II.

На протяжении полугода, начиная с июля 1899-го, Лев публикует «Письма из Швеции» в «Санкт-Петербургских ведомостях». С главным редактором консервативной монархистской газеты Эспером Ухтомским мы уже встречались в 1891 году, когда тот путешествовал в свите будущего Николая II. Двадцать «писем» должны представить читателям современную Швецию, во многом неведомую для русских страну.

Обитатели Ясной Поляны – Толстой, Софья Андреевна, Сергей, Михаил, Татьяна и Александра – рассаживаются по местам, чтобы вслух прочесть первую статью серии. Написано хорошо и интересно, но вступительная часть вызывает удивление:

Чтобы благоденствовать в России, чтобы быть здоровым, чтобы быть гладким телом и спокойным душой, нужно быть ленивым, легкомысленным и злым. Тогда, пожалуй, можно наслаждаться прелестями жизни даже и в России, не волнуясь и не беспокоясь ни о чем, закрывая глаза на мрачную действительность и думая только о своем брюхе. Но как трудно это живому человеку, и потом как нелегко в России жить.

Лев всякий раз предвкушал возможность уехать, хотя бы временно, «из несчастной, некультурной, но «великой и святой России», как иронически называют ее шведы, в счастливую, культурную, маленькую и далеко не святую Швецию.

Начало статьи стало шоком для семьи. Значит ли это, что Лёва считает, что он слишком хорош, чтобы жить в России? А «ленивые, легкомысленные и злые» – это и об остальных членах семьи, оставшихся на родине? Для Льва Россия и вправду связана с болезнью и страданиями, в то время как Швеция даровала ему психическое и физическое исцеление, отрицать это нельзя.

Встреча с другим миром начинается уже на Финляндском вокзале в Петербурге: голубоглазые люди, шведская речь, экзотичный «шведский стол» с хрустящими хлебцами. Неприятное впечатление производят некоторые заносчивые русские, которые по отношению к финнам ведут себя в определенной степени как завоеватели. Лев реагирует на такое категорично: культура Финляндии развитее и старше русской и заслуживает всяческого уважения. Впечатления от нескольких часов в Гельсингфорсе это подтверждают: все здесь чисто, опрятно и цивилизованно. Отели, церкви, прекрасная Эспланада…

Укрепляют любовь к великому княжеству и воспоминания о лете в Хангё в 1895:

В Финляндии вообще есть что-то такое трогательное и симпатичное, что всегда подкупает меня. Я люблю душой ее скучную, серьезную природу, ее угрюмого, медлительного обитателя, ее сосны, ели и гранит.

И тем печальнее слышать об уязвимом положении Финляндии в Российской империи.

До Швеции ходит Oihonna, красивый пароход с роскошным рестораном, в котором есть даже пианино. Далее следует рассказ о Швеции, объемом в триста книжных страниц, в основе которого прочитанные книги, интервью и собственные впечатления от визитов в школы и прочие учреждения. Результат – замечательная познавательная книга, вдохновленная любовью и уважением к стране, с которой Льва познакомили болезнь и брак. Лев не скупится на прилагательные в превосходных степенях, описывая демократию, конституцию, государственный бюджет, экономику, образование, просвещение, сельское хозяйство, животноводство, добывающую промышленность и металлообработку, лесную промышленность, экспорт, ремесла, религиозные отношения, помощь нуждающимся, культурную жизнь, гастрономические традиции, воспитание детей… Повсюду он видит следы рационального мышления, планирование, которое приносит отличные результаты и порождает благополучие, о котором в России можно только мечтать.

Жизнь в Швеции больше не означает мучительную борьбу за выживание. Здесь самая высокая средняя продолжительность жизни в Европе. В России она ниже тридцати лет, а в Швеции – около пятидесяти. Шведы употребляют мало алкоголя. В приходе Фунбу Лев ни разу не встречал пьяных и не был свидетелем скандальных сцен. Шведы используют современную технику. Во всех больших домах Стокгольма есть лифты, все гостиничные номера оснащены телефонами. Нередки конные трамваи без кондукторов. Люди трудолюбивы, честны и разумны. А король Оскар II безупречен как личность, испытывает живой интерес к литературе и, да, сам пишет стихи.

Успехи шведов Лев объясняет высоким уровнем образования и гражданскими свободами. Во всех домах читают газеты (и неважно, что они, по мнению Льва, бессодержательны). Примечательно, что официант стокгольмского отеля не только слышал о Толстом, но и понимал суть его мировоззрения. «Ваш отец на триста лет опережает время», – сказал он Льву.

Особый интерес у Льва вызывает система шведского образования с ее народными школами, гимназиями, высшими народными школами и университетами. Он дважды посещает сельскую школу, сидит на школьной скамье, присутствует на уроках географии, Закона Божьего, естествознания и физкультуры. На уроках труда ученики увлеченно мастерят ножи для бумаги, ложки, веники и совки. На этом фоне воспоминание о русской сельской школе навевает печальные мысли. И дело не только в том, что на родине Доры все чисто, аккуратно, царит безупречный порядок и применяются современные пособия. Шведские дети более развиты, это заметно по их заинтересованности, по их ответам и вопросам. В Швеции практически искоренена безграмотность, в то время как 60–70 процентов населения России не умеют читать и писать. Не вызвала сомнений и высокая компетентность школьного учителя, хотя это был всего лишь псаломщик местной церкви. Из ответа на прямой вопрос Лев заключает, что жалование шведского учителя в три раза превышает зарплату его российского коллеги.

Визит в сельскую школу порождает интерес к следующей теме – сельскому хозяйству. Сельскую школу и имение разделяют четыре километра и, возвращаясь в Хальмбюбуду, Лев видит пасущийся скот, ухоженные поля, современные сельскохозяйственные машины и спорых работников – и в очередной раз проклинает российскую систему землевладения. Швеция наглядно демонстрирует, что только частная собственность позволяет развиваться и наращивать благосостояние.

В «Письмах» Льва упоминаются три выдающихся имени – Анна Иерта-Ретциус, Эльза Борг и Эрнст Вестерлунд, все они филантропы и активно занимаются развитием здравоохранения и благотворительностью. Иерта-Ретциус основала так называемые arbetsstugor («трудовые хаты»), прообраз современных культурных центров, где по вечерам дети из нуждающихся семей получают еду, присмотр и навыки ремесел. Вместе с Иерта-Ретциус Лев совершил два ознакомительных визита в такие «трудовые хаты». Столь же добра и энергична Эльза Борг, основательница детских домов и приютов для «падших женщин». Русскому гостю она продемонстрировала учреждение, носящее название «Приют Белой горы». Ожидаемо большое внимание уделяет Лев и собственному тестю врачу Эрнсту Вестерлунду, который служит людям со всей преданностью. Лично для Льва овсяная каша, воздушные ванны, массаж и лекарства были вторичны, поскольку в первую очередь этот доктор умел лечить пациентов «своей доброй, разумной любящей душой».

Центральную роль играют гражданские свободы, что Лев отмечает и в актуальной переписке с отцом. В Швеции свободы совести, собраний, вероисповедания, слова и печати – само собой разумеющиеся понятия, в отличие от русского самодержавия. Подробнее всего Лев пишет о свободе вероисповедания, связывая ее со свободой слова. Религиозная нетерпимость несет в себе большую опасность, уведомляет Лев русского читателя. Дайте каждому возможность высказаться – ложь станет зримой и потеряет привлекательность. Два примера: пастор Янсон (возможно, подразумевается норвежец Кристофер Янсон) может публично одобрять свободную любовь и призывать к расторжению брака, если супруги понимают, что больше не любят друг друга; равно как и Эллен Кей, случайно, по мнению Льва, прославившаяся старая дева, может открыто призывать к свободным любовным отношениям.

Как обычно, Лев уделяет пристальное внимание религиозным вопросам. Католической службе он предпочитает протестантскую, какой увидел ее в приходе Фунбу, – «серьезные псалмы, чтение Евангелия, задумчивые лица прихожан». Лев также отмечает методистов, Армию спасения, вольных каменщиков, свободную церковь Вальденстрема. В Энчёпинге он посещает капеллу баптистов, но впечатление неблагоприятное:

Проповедник с бритым лицом и в белом галстуке стоял на кафедре и проповедовал. Он жмурился, грозил и махал руками, гримасничая немилосердно.

Намного больше ему понравился литературно-музыкальный вечер молодежной христианской организации YMCA в Стокгольме с толкованием Библии, чтением стихов и игрой на пианино. Впечатлило и мощное пение. Попутно заметим, что Швецию Лев называет «страной песни», считая шведские голоса вторыми по красоте после итальянских. В России у организации YMCA насчитывается двадцать три отделения и около тысячи членов, в то время как в Швеции – порядка ста десяти отделений и почти восемь тысяч членов. В зале для собраний на улице Русенгатан Льва представляют принцу Оскару Бернадотту, председателю YMCA. Вопросы принца прижимают русского гостя к стене: он верит в Бога и Иисуса? Он разделяет взгляды отца? Что мог ответить на это Лев? Мы не знаем. Но прощальные слова принца он записывает: «God bless you!» («Благослови вас Господь!»)

На самом деле, откровенно малоприятные явления, по наблюдениям Льва, встречаются только в шведской литературе. В подтексте здесь его собственные литературные идеалы, во многом совпадающие с идеями отца, изложенными в полемическом тексте «Что такое искусство?». С необъяснимым возбуждением Лев утверждает, что Август Стриндберг – «человек ненормальный, полубольной», которого шведы стараются не читать, дабы тоже не утратить здравый смысл. Стриндберг – это «не скромный писатель, не сдержанный и не разумный писатель, напротив, он – необдуманный, безрассудный, неуравновешенный…». Никакого ответа на вопрос читателей «Как жить?» этот глубоко безнравственный человек не дает.

Для Льва критерием оценки писателя во многом служит отношение к браку. Стриндберг же женоненавистник без морали и идеалов. Трижды женатый, он отказывается признавать, что в его страданиях виноваты не жены, а он сам. С легкой руки Льва объявляются сомнительными и такие авторы, как Вернер фон Хейденстам и Густав Фрёдинг. Почему Фрёдинг? Возможно, потому, что тот считает Толстого впавшим в ересь отрицателем жизни, о чем говорит в стихотворении Den ryske anakoreten («Русский анахорет»). Так предполагает восторгавшаяся Фрёдингом Дора. Или, может быть, Лев возмущен вызывающей эротикой в стихотворении En morgondröm («Утренний сон»).

Но в целом Лев считает шведскую литературу оригинальной и самобытной. Честная, серьезная и непретенциозная – таковы три позитивных критерия консервативной по сути эстетики Льва. Виктор Рюдберг – классик, которого читают все. Жаль только, что его Den siste atenaren («Последний афинянин») не переведен на русский. (Русский перевод, как по заказу, появляется в 1901 году.) Книга Svenska bilder («Шведские картины») Карла Снойльски есть в каждом шведском доме. Любимый автор Льва пишет под псевдонимом Сигурд, это Альфред Хеденстьерна, которого Лев сам переводил. Талантливый, простой, правдивый – такими эпитетами награждает Лев любимца тогдашней читательской публики. Подчеркивается значение книг, написанных женщинами. Эрнст Альгрен (Виктория Бенедиктссон), Анна-Шарлотта Леффлер и другие обращаются к главным вопросам литературы, рассматривая их в нравственном аспекте. Для них важны верность и любовь в браке. Так же, как в тот период для Льва.

После визита в Национальный музей Льва вынужден констатировать, что Швеция, вопреки всему, сильно отстает от Норвегии в живописи. А если положить руку на сердце, то в литературе и музыке тоже, разве нет? В Швеции царит материалистическое, если так можно выразиться, отношение к искусству. Здесь считается, что искусство нужно перемещать из музеев в жизнь, что, разумеется, приносит хорошие плоды в архитектуре, художественной промышленности, ремеслах. Андерс Цорн и Карл Ларссон прекрасны, но в Национальном музее Льва растрогала единственная картина – Modersglädje («Радость материнства») Хильдегард Торелль. Вот произведение искусства, которое понятно всем. Материнская любовь – это мотив, который Лев ценит выше всего.

Что еще можно покритиковать в шведской модели? Представление о шведах как о вырождающихся, испорченных и глубоко аморальных людях Лев называет полной чушью. Но, может быть, шведам свойственны излишняя осторожность, замкнутость, консерватизм и страх перед мнением других. Стадный менталитет проявляется, к примеру, в слабом интересе к России. По Льву, слово «русский» здесь в некотором смысле ругательство. Синоним варварства и грубости. Хотя, разумеется, это можно объяснить тем, что в последнее время на образ русского негативно влияет волна притеснений, обрушившаяся на Финляндию. Здесь многое предстоит сделать. Лев рисует резкую картину: от статуи Карла XII в Кунгстрэдгорден надо отрубить руку, которая указывает на Россию как на старого и вечного врага на Востоке. Военные конфликты между Швецией и Россией уже невозможны, поэтому вооружение Швеции и абсурдно, и ненужно. Против кого оно в таком случае направлено? Кроме того, военные действия современных христиан более не устраивают, примером тому и служит Швеция:

Современные шведы слишком христиане, сами, как следует, не сознавая этого, – христиане в жизни, в нравах, в обычаях, приемах и характере, чтобы быть в состоянии воевать.

Шведов вполне можно назвать самым счастливым народом в Европе. Считать Россию лучшей среди наций и ее народ богоизбранным больше нельзя. Равно как нельзя поддерживать тезис отца о том, что образованные классы в России должны учиться у русского народа. «Россия создана Западом и продолжает им создаваться», – утверждает Лев. Путешествие – хороший способ открыть глаза. Все студенты должны обучаться год за границей. Простым русским тоже было бы полезно познакомиться со Швецией воочию. Один шведский помещик рассказывал, что у него служил русский мужик – правильщик из Новгорода. Устойчивой репликой у него было «Sverge bättre Rusland», то есть «Швеция лучше России». И к этому нечего было добавить. Нужно лишь признать, что русские – ученики западного мира, и принять за образец те качества, которые Лев встретил в Швеции: честность, доброту и равноправие.

Лев открыто заявляет, что Швеция, по его мнению, – это будущее. Это общественная модель, которую России следует осуществить. Веру в особый русский путь лучше всего забыть, признав собственную отсталость, и начать смиренно учиться у западного мира, наиболее безупречным образцом которого и является Швеция.

Лев подводит итог и говорит о личной глубокой симпатии к Швеции:

Я искренно и горячо люблю Швецию, люблю ее природу, ее людей, ее нравы и характер и думаю, что всякий беспристрастный человек, желающий узнать шведов и их жизнь, непременно тоже оценит, полюбит их и многому доброму у них научится.

Главные идеи статей Льва пересказывает и столичная, и провинциальная шведская пресса. В 1904 году в журнале Bibliothèque universelle et Revue suisse (Лозанна) выходит краткое изложение «Шведских писем», которое подготовил Мишель Делинь, известный знаток России и русской культуры. В России двадцать писем печатаются в виде дорогой и щедро иллюстрированной книги под названием «Современная Швеция». На шведский язык целиком текст не переводится.

Описываемая Львом Швеция бесконечно прекрасна. Изъяны и недостатки, которые сделали бы картину более достоверной, практически отсутствуют. Замкнутость и консерватизм шведов можно с тем же успехом причислить к достоинствам. Однако существует явление, которое Лев воспринимает с трудом, – это чрезмерное употребление алкоголя в среде образованных людей.

В январе 1900 года в шведской прессе распространяется новость о том, что Лев Толстой – младший надел голубую ленту как знак сторонника воздержания от употребления алкоголя и просит дать ему право организовать такое же движение за трезвость в России. Заголовок в Aftonbladet гласит: «Граф Лев Толстой – младший по поводу трезвости. Вода вместо шампанского». Лев подтверждает, что вступил в «Союз голубой ленты», христианское народное движение сторонников полного отказа от алкоголя. В его случае решение о вступлении было принято после «ужасных шведских тостов». В Швеции, как ни в какой другой стране мира, глубоко укоренился обычай поднимать бокалы. «За каждым завтраком, ланчем, обедом и ужином люди травятся алкоголем, выпивая за „здоровье“ друг друга, точно все это в шутку». А движение за трезвость, которое действительно полезно для здоровья, напротив, высмеивается.

Будучи трезвенником, Лев отказывается произносить тосты и выпивать. Он не соглашается «пить отраву за чужое здоровье», или – если точнее – не хочет «подрывать» здоровье других. Табак и кофе тоже вредят здоровью, напоминает Лев. Пиво можно легко заменить водой и русским квасом. В «Союз голубой ленты» он вступил, чтобы по возможности установить контакт между шведской и российской организацией трезвенников. Однако подобная деятельность в России так никогда и не начнется, несмотря на то что Лев при каждом удобном случае будет хвалить работу шведского движения за трезвость.

Путь лежит на юг Европы

Отношения с Толстым снова обостряются. В письме к Софье Андреевне Лев по неосторожности дает понять, что считает последний роман отца «Воскресение» неудачей. Это не полноценное произведение, а во многом лишь повторение избитых мыслей. Лев быстро просит у матери прощения за суровый отзыв: «Я осуждаю „Воскресение“, потому что сам так плох и завистлив». Но рана уже нанесена. Толстой узнает о критике сына и, несмотря на то что сам без раздумий не раз высказывался о творчестве сына уничижительно, считает его слова о «Воскресении» непростительными. В декабре 1899 года он пишет сыну в Швецию:

Я получил твое письмо, Лёва, и, к сожалению, почувствовал, что не могу тебе писать просто и искренно, как желаю относиться ко всем людям, а особенно к сыну. Твое непостижимое для меня и очень тяжелое недоброе отношение ко мне сделало то, что из невольного чувства самосохранения стараюсь как можно меньше иметь общения с тобой. Будем надеяться, что это пройдет, как только пройдет твое недоброе отношение.

Исправлять же это объяснениями не надо. Объяснения никуда не улучшают, а только ухудшают отношения. Прощай, желаю тебе того внутреннего блага, вследствие которого устанавливаются, без заботы об этом, самые дружеские отношения со всеми людьми.

Необходим быстрый и смиренный ответ. Лев пишет:

Милый папá, хотя ты и просишь не отвечать тебе, я не могу этого сделать. Ты прав, я недобро к тебе относился, и, конечно, это причина нашей отчужденности. Постараюсь совсем и искренно уничтожить в себе дурные чувства к тебе, и ты, конечно, тогда сам это почувствуешь.

Причина плохого отношения в том, что Лев видит «некоторые вещи» иначе, а кроме того, чувствует, что отец воспринимает его пренебрежительно. Но сейчас Лев раскаивается, готов искупить вину и заверяет отца в любви.

В январе 1900 года Лев с семьей отправляется за границу, цель – Франция и Италия. Пароходом до Германии, далее поездом в Париж. Лëвушка играет в парках на Елисейских полях, пока Дора и Лев посещают городские музеи. Но туристическая суета утомляет, и вскоре они уже скучают по целительному морскому климату Стокгольма. Отдохновение они находят во встречах с местными писателями, среди которых Эжен Мельхиор де Вогюэ, авторитетный знаток русского реализма и горячий поклонник Толстого. Важным событием становится знакомство с Эмилем Золя. Жизнерадостный и энергичный, он принимает гостей в компании маленькой седой супруги и трех собачек черной масти. Золя явно доволен, когда слышит, что Толстой ценит его произведения, и в особенности роман La Terre («Земля»). Не вполне уверенному в этом Льву приходится из вежливости солгать. «Но неужели ваш отец действительно верит во все эти святые писания?» – участливо интересуется Золя. Лев отвечает утвердительно, иного ему не остается. Но при этом Лев подчеркивает, что прежде всего Толстой верит в духовные идеалы Христа. «А вы разделяете взгляды отца?» – спрашивает Золя. «Не во всем», – отвечает Лев, и Золя печально покачивает головой. Такой великий писатель, как Толстой, не должен оставлять художественную литературу ради религиозных сочинений, читать которые он, Золя, во всяком случае, не в силах. Лев задает встречный вопрос: почему Золя живет в большом городе, хотя пишет о деревне? Но Золя тут проблемы не видит: «Наша фантазия богаче, чем действительность».

Менее чем через неделю роскошный ночной экспресс Le Train Bleu на умопомрачительной скорости мчит семейство в Канны. Дора увидит места, где шесть лет назад Лев тщетно пытался излечиться от болей в желудке. В Монте-Карло они неожиданно встречают родственницу, тетку Льва Елизавету Павленкову, урожденную Берс, вдову, коротающую вечера в казино. Она разработала «надежную» систему игры (речь шла об осторожных ставках), и рулетка – по крайней мере, пока – приносит ей удачу.

Из окна гостиничного номера открывается красивый вид на пальмы и море, но в остальном Канны особо приятного впечатления не производят. Это определенно не то место, где можно отдохнуть и собраться с силами. Слишком суматошно и неуютно. Можно смело ехать дальше.

В конце февраля Толстые прибывают в весеннюю Флоренцию, где останавливаются в знаменитом отеле Anglo American. Впечатления ярчайшие: красивый город, художественные музеи, галереи… Жаль только, что не хватает средств купить все понравившиеся копии и гравюры. Приходится удовлетвориться копией «Мадонны с младенцем» Мурильо; в их будущем новом доме большая картина займет почетное место. Сюжет религиозный и одновременно изображает материнскую любовь, что и привлекает внимание Льва.

Лëвушка – прекрасный путешественник, нешумный и некапризный. Большие карие глаза спокойно наблюдают за происходящим. Скоро у него появится брат или сестра. Лев пишет домой: «Дорочка бодра и свежа, – не сглазить, – ребенок уже стал по утрам шевелиться и, верно, будет живой, выношенный под солнцем юга». Лев никогда прежде не видел Дору такой красивой, как в Италии. Солнце словно даровало ей новую жизнь, осветило новыми красками. Два итальянских офицера, проходя мимо их семейства, при виде Доры в один голос восклицают: «La Bella!» Лев гордо улыбается.

Но рабочие, сидящие кучками на тротуарах, напротив, провожают русско-шведскую пару враждебными взглядами. Один из них пытается подставить подножку элегантному, в цилиндре и белых перчатках Льву, но сам получает пинка, после чего его приятели с угрожающим видом встают и, призывая Мадонну, начинают громко проклинать чужестранца.

Однако в целом итальянцы вызывают симпатию. Им свойственна доброта, которую Лёва редко встречал у русских и французов. Толстой в России узнает из письма, что религиозное одичание, то есть исповедование католицизма, в Италии намного грубее, чем во Франции. Но одновременно это одичание гармонизировано национальным характером и местными обычаями.

В Риме живет сестра Льва Татьяна. В прошлом ноябре, удивив многих и огорчив некоторых, Татьяна вышла замуж за Михаила Сухотина, вдовца много старше ее и со взрослыми детьми. В свадебное путешествие они поехали в Рим. Но пообщаться с сестрой брату толком не удается, поскольку молодожены видят и слышат исключительно друг друга. Даже Лëвушка не получает привычного внимания. Лев и Дора с утра и до вечера пункт за пунктом осматривают достопримечательности итальянской столицы. О планах сидеть в отеле Roma Sud и писать Лев вынужден забыть. Но ему нравится наблюдать, как скульпторы под контролем мастеров режут на улицах мрамор. Он хотел бы встретиться с папой для серьезной беседы о католицизме. Возможно, именно католицизм и есть препятствие для развития общества? Но, увы, папе девяносто один год, и для личных встреч он слишком слаб. Приходится удовлетвориться ужином у принца Колонна, представителя древнего рода, ведущего свою историю со времен античности.

Но и жизнь в «языческом, нервном и бестолковом Риме» со временем становится утомительной. Две русские дамы исполняют в отеле вокальные дуэты Михаила Глинки, и от их выступления на Льва накатывает волна тоски по дому. Ведь скоро год, как он уехал из России. Но сначала надо все же съездить на экскурсию в Неаполь, совершить восхождение на Везувий, побродить по Помпеям и прокатиться морем до Капри. Домой они возвращаются через Венецию и Вену, где им доводится мельком увидеть императора Франца Иосифа, проезжающего мимо в ландо.

30 марта (по русскому календарному стилю) семья Льва возвращается в Ясную Поляну. Погружение в спокойную сельскую жизнь воспринимается как облегчение. Из Москвы спешно приезжает Софья Андреевна. Лëвушка снова становится всеобщим любимцем. Толстой сажает его на плечи и позволял ездить на себе верхом. Софья Андреевна при случае запечатлевает счастливые мгновения на фотопленке. Вернувшаяся из Италии Татьяна увековечивает «Доллан» на портрете маслом.

Явлением, которое впоследствии сочтут дурным знаком, становится внезапное нашествие ужей. Сплетенные в клубки, они лежат на грядках, аллеях, в подвале флигеля. По русской примете, убивать ужей нельзя, это приносит несчастье. Но когда ползучие твари обнаруживаются в кроватях и детской, терпение Льва исчерпывается. Несмотря на протесты Доры, он убивает десяток гадов и выбрасывает их в канаву. Та же участь постигает собаку управляющего, которая много раз пугала Лëвушку.

20 июля (2 августа) 1900 года рождается второй сын Льва и Доры – Павел. То, что, в сравнении с Лёвушкой, Пала (по-русски Паля) более живой и смуглый, никого не удивляет, ведь его еще в материнской утробе согревало итальянское солнце. Чтобы присутствовать при рождении и крещении внука, в Ясную Поляну снова прибывают супруги Вестерлунд, а Эрнст, как и в прошлый раз, открывает врачебный прием для окрестных жителей. В советах доктора нуждается и страдающий от хронической желудочной боли Толстой. Вестерлунд привозит в имение щедрый подарок – шведскую сенокосилку. В обществе Льва доктор совершает долгие конные прогулки или гуляет пешком по утрам в одиночестве, возвращаясь домой с корзинкой, полной грибов и цветов.

В октябре в Ясную Поляну на один день заезжает Максим Горький, звезда новой русской литературы. Софья Андреевна делает памятный снимок, на фотографии Толстой и Горький стоят рядом. У Горького фото вызывает благодарный восторг, а у Льва – возмущение. Неужели Софья Андреевна не понимает, что Горький и Толстой друг другу чужды – и по-человечески, и как писатели? А еще у Толстого на фото виноватый вид, разве нет?

Эти слова можно, пожалуй, поставить под сомнение. В январе того же года после первой встречи Горького и Толстого последний пишет в дневнике: «Был Горький. Очень хорошо говорили. И он мне понравился. Настоящий человек из народа». И если Горький признавал величие Толстого, то его мнение о сыне безоговорочно негативно. На следующий день после октябрьской встречи Горький пишет Чехову:

Не понравился мне Лев Львович. Глупый он и надутый. Маленькая кометочка, не имеющая своего пути и еще более ничтожная в свете того солнца, около которого беспутно копошится.

Толстому по-прежнему трудно серьезно относиться к творчеству Льва. Если Толстого провоцируют, он заявляет об этом открыто, чтобы потом, по обыкновению, раскаяться: «Был Лëва и начал разговор о своем писаньи. Я огорчил его, сказав правду. Нехорошо. Надо было сделать мягче, добрее».

Смерть Лёвушки

И все же Лев ощущает себя в это время на вершине счастья. Преданная жена, два милых малыша, ряд важных публикаций – результаты уже есть, жизнь складывается. Но в декабре 1900 года все резко изменилось. Прогулка на санях обернулась трагедией. Лев держал поводья, а Лёвушка дремал, сидя между родителями. Тепло укутанный, в шапке из овчины, он все равно замерз. Тем же вечером у него поднялась высокая температура. Лев встревоженно телеграфирует Вестерлунду в Швецию и родителям в Москву. Толстой немедленно отправляет в Ясную Поляну врача. В сопроводительном письме он сочувствует:

Будем надеяться на все лучшее, но будем готовиться и ко всему худшему. Особенно милой Доре это нужно. Как ни сильно материнское чувство, есть чувство покорности перед волей Бога, которое должно быть поставлено выше его. Нет горя, которого нельзя бы было перенести и которое бы не было благодетельно для души. А без горя не проходит ни одна жизнь. Дай Бог, чтобы это была только угроза горя, а впрочем, Его воля.

Еще в середине месяца остается надежда, что Лëвушка поправится. Лев уезжает на несколько дней в Петербург, чтобы найти для семьи городскую квартиру. Ближе к Рождеству Дора наряжает елку и готовит Лëвушке подарки. У кровати двухлетнего мальчика собираются врачи из Тулы и Москвы, но вскоре становится ясно: сделать ничего нельзя. Убитая горем Софья Андреевна наблюдает, как мальчик борется со смертью, и вспоминает своего Ваню, умершего семилетним пять лет назад. И вот снова:

Теперь он умирает, и еще одно милое существо, к которому я привязалась душой, уйдет из той жизни. И этот ребенок по своему тонкому моральному складу был не для этого мира, как и мой Ванечка.

Лëвушка умер на Рождество от воспаления мозговых оболочек. Горе родителей безгранично. Софья Андреевна пишет об их страданиях супругу в Москву:

Состояние обоих родителей ужасно. Дора выбегает с криком или врывается в комнату, где лежит Лëвушка; кричит, бросается на него, зовет его, говорит бессмысленные слова, а в комнате не топили три дня, и окно настежь открыто. Дора очень похудела, молока почти нет, кашляет. Лëва на нее страдает, усаживает ее возле себя, а сам точно полоумный. Ушел сегодня гулять, яркое солнце, голубое небо, мухи огромные жужжат на окнах, где стоят гиацинты. На солнце пятнадцать градусов тепла и что-то весеннее, пчелы гудят тут под лестницей, где их поставили на зиму. Напомнило ему и весну, когда они вернулись из-за границы, и Лëвушку, как бы он теперь гулял на солнышке, – прибежал домой, бросился на постель, где сидела и кормила Дора; она мне бросила на руки Павлика и сама кинулась с воплями на Лëву, и начали они оба, обнявшись, рыдать – ужас! Потом опять ничего, пьем чай, говорим. И вдруг Лëва вспомнит, как играл в прятки или мячик с Лëвушкой, и опять плачет. Всё приговаривает: «обидно, обидно, кончена жизнь, нет опоры, нет цели».

Не могу себе представить, какой будет исход их горю. Утешать я совсем не умею, хотя всякий момент моей жизни направлен на эту цель.

Дора беспрестанно льнет ко мне, то обнимет меня, то сядет на пол и голову мне положит на колена, то рассказывает мне долго про Лëвушку и его слова, игры, крики, болезни. К маленькому она довольно равнодушна и говорит, что кормит его и будет его любить только потому, что Лëвушка ей это велел, и все повторяет его слова: «Мама, возьми братика, корми братика».

Через четыре дня Лëвушку похоронили на кладбище в деревне Кочаки в двух километрах от Ясной Поляны. Дора в отчаянии пыталась броситься в открытую могилу. Ночью она пошла на кладбище, продираясь сквозь сугробы, чтобы помолиться на могиле Лëвушки. Вестерлунд, срочно выехавший в Россию, но успевший лишь к погребению, всеми силами пытается облегчить душевные муки родителей. Поддерживает их в горе и чуткий брат Андрей.

29 декабря Толстой записывает в дневнике:

У Лёвы умер ребенок. Мне их очень жаль. Всегда в горе есть духовное возмездие и огромная выгода. Горе – Бог посетил, вспомнил…

Сочувствие родителям выражается более тонко:

Всем сердцем чувствую ваше горе, милые Дора и Лёва, и желаю и надеюсь, что вы найдете утешение и опору там, где она только и есть, в Боге.

Лев, истолковав слова отца в том ключе, что страдания – это ценный дар Бога, и его не следует тратить впустую, пишет в ответ:

Пишу тебе разбитый всячески, чтобы сказать тебе, как мне тяжело. Да, конечно, если жить еще, то это будет урок, помнить то, о чем я не только забыл, но о чем не хотел думать и чего не хотел признавать. Спасибо за твое доброе участие и выражение любви к нам. Не хочу даже говорить о том, что теперь не осталось ничего, что мешало нам быть близкими. Не он мешал, а моя гордость и недоброта. Прощай.

Боль утраты находит отражение в стихотворении «На смерть Лëвушки». Светит солнце, но внутри царят мрак и душевные муки. Самокопание ведет к смиренному ожиданию собственного конца. Набросок к биографии, написанный Львом по заказу в этот период, заканчивается молитвой:

Господи, помоги мне дальше. Я такой слабый, недобрый, несправедливый, недостойный, несчастливый. Господи, помоги мне на сегодня и на завтра – навсегда.

Письма Доры к близким наполнены тем же отчаянием:

Все кончилось, вся жизнь. Когда это случилось, вчера или сотни лет назад, я не знаю. Я знаю только то, что еще жива, и это потому что он попросил меня в предпоследнюю ночь: «покорми братика» и «братик грязный и мокрый, перепеленайте его».

Супруги винят себя. Может быть, шапка Лëвушки была недостаточно теплой для зимнего холода. Может, надо было лучше укутать лоб и затылок? Или это плохая наследственность? Или сопротивляемость у мальчика снизилась потому, что кровать стояла рядом с камином в комнате, которая никогда не проветривалась? Или молочный порошок Nestlé – может, Лëвушке он был вреден?

Той весной обитатели Ясной Поляны ведут закрытую жизнь. Все кажется пустым и тяжелым. Общение поддерживается только с Марией Шмидт, которая в равной степени симпатизирует и Доре, и Льву, и Толстому. Важной психологической переработкой потери и траура становится перевод Boken om lille-bror («Книги о младшем брате», 1900) Густава аф Гейерстама, рассказывающей о том, как смерть разрушает счастливую семью, в которой младший ребенок, всеобщий любимец, умирает от болезни. В книге можно найти множество параллелей. Мать у Гейерстама разрывается между желанием уйти из утратившей смысл жизни вслед за сыном – и долгом, обязывающим жить дальше ради супруга и других детей. Льва увлекают рассуждения Гейерстама о страдании и его роли в жизни человека. Перевод печатается в 1902 году в журнале «Вестник иностранной литературы».

В июне 1901 года Лев, Дора и Паля отправляются в Швецию пароходом из Петербурга. Софья Андреевна с трудом переживает прощание:

Ужасно, ужасно больно было с ними расставаться. Я их особенно сильно принимаю к сердцу, особенно чувствую их жизнь, их горе и радости. Последних мало им было в этом году! И так безукоризненно свято они живут, с лучшими намерениями и идеалами. Им нечего скрывать, можно спокойно до дна их души смотреть – и увидишь все чистое и хорошее. Бедная Дорочка бегала в пять часов утра на могилку своего Лёвушки проститься с любимым детищем, и мне хотелось плакать, я болела ее материнскими страданиями с ней вместе.

В Хальмбюбуде все по-прежнему. Дора постепенно оживает, Паля набирает вес и выглядит здоровым, Лев погружается в сочинительство. В середине лета он едет в Англию, чтобы встретиться с высланным из России Чертковым, ближайшим соратником Толстого. Перед отъездом в Гётеборге шведский журналист берет у Льва интервью. В нем Толстой-младший описывается как симпатичный человек типично русской внешности, с каштановой бородой и большим темными глазами. Лев живо рассказывает о грядущей реформе российского образования. Швеция вызывает у него восторг. Шведов он считает «плотно образованными». Но есть проблема, а именно злоупотребление возбуждающими средствами. Прочь алкоголь и табак – такой совет дает шведам Лев.

Вернувшись в Швецию, Лев рассказывает о поездке в письме к отцу. Англия показалась ему чужой, но в обществе Черткова он провел время прекрасно, хотя их взгляды больше не совпадают. Чертков душевно добрый человек, честный, с твердыми убеждениями. Он упорно борется со всеми своими слабостями. Почти все его время посвящено издательству «Свободное слово» и типографии, которые специализируются на распространении книг и статей Толстого в оригинале и переводах.

В Лондоне Лев знакомит друг с другом двух переводчиков Толстого – Эйлмера Мода и Чарльза Райта (дальнего родственника Доры). За обедом в Reform Club они обсуждают «Что такое искусство?». Мод считает это произведение важной репликой в дебатах по эстетике, в то время как Райт высказывает несогласие с Толстым по многим пунктам. В статье о Толстом в Encyclopedia Britannica он, однако, с пониманием отзывается о взглядах Толстого на искусство. В Лондоне Льва также представили Петру Кропоткину, человеку увлеченному и компетентному, но, к сожалению, ограниченному увлечением анархизмом.

В Хальмбюбуду Лев возвращается с новой идеей – он напишет книгу о вопросах здоровья. Важным компонентом в ней, само собой, станет вегетарианство. Поддержку можно найти в активно развивающейся иностранной литературе на эту тему. Американец Джон Харви Келлог, издатель журнала Good Health, снабжает его полезной брошюрой и пачкой мясного суррогата Protose, изготовленного из орехового масла, растительного глютена, овощного бульона, зернового крахмала, лука, соли и смеси специй.

В августе они ненадолго возвращаются в Ясную Поляну. Родители Льва запланировали поездку в Крым; Толстому с его слабым здоровьем врачи рекомендуют сменить климат. Льва и Дору также ждет серьезная перемена в жизни. Изначально они намеревались прожить во флигеле Ясной Поляны несколько ближайших лет, но смерть Лёвушки все изменила. Теперь им предстоит переезд в Петербург.

Санкт-Петербург

Дом в Петербурге

По завещанию 1891 года Лев получил дом в Москве и сорок гектаров земли в Самарской губернии. Никаких планов в отношении этой недвижимости у него не было. В 1898 году, узнав, что сын продает дом в Долго-Хамовническом переулке, Софья Андреевна испытывает в некотором роде шок. За шестнадцать лет дом стал не просто любимым местом для всех – он по-прежнему нужен всей семье. Чтобы Лев не продал дом посторонним людям, Софье Андреевне приходится снять со счета практически все сбережения. Дом обходится ей в 58 000 рублей. Далее Лев продает за 20 000 рублей землю в Самаре, получая таким образом приличный капитал, на который можно приобрести квартиру в Петербурге. Но они покупают у графини Марии Клейнмихель не просто квартиру, а целый дом. Купчую подписывают в декабре 1900-го, а в следующем году сделка завершается. Упоминаемая сумма – 110 000 рублей.

К этому времени Лев уже смирился с мыслью, что Ясную Поляну он не получит, по крайней мере в обозримом будущем. Имение находится в общей собственности, братья и сестры наверняка возразят, если после смерти родителей Лев захочет управлять им единолично. Кроме того, он уже понял, что сочетать хозяйствование и литературное творчество сложно. И вдобавок ко всему для него и Доры Ясная Поляна теперь навсегда связана с глубочайшей трагедией – смертью Лёвушки.

Санкт-Петербург, центр политической и культурной жизни России, представлялся идеальным местом для писателя и публициста. Оттуда также легко поддерживать контакты со Швецией, поскольку Хальмбюбуда находится в общей сложности на расстоянии корабельного рейса.

Новым жилищем становится для семьи двухэтажный кирпичный дом на Таврической улице, 19 (сейчас – номер 29), построенный в 1845 году по проекту архитектора Генриха Штегемана. Лев с увлечением занимается перепланировкой. Расположенные на первом этаже булочная, мясная лавка и сапожная мастерская продолжают работу, но главное здание разделяется на несколько квартир. В двух придомовых флигелях квартиры для сдачи в аренду устроены давно.

У дома превосходное расположение. На противоположной стороне улицы вход в Таврический сад, идеальное место для прогулок и детских игр. До Невского проспекта всего несколько километров, но в виде минуса – транспортный шум. После тишины Ясной Поляны и Хальмбюбуды им трудно привыкнуть к постоянному грохоту тяжелых экипажей, проезжающих по вымощенной булыжником Таврической. Принимается решение: как только доходы от писательства Льва это позволят, они покроют булыжник деревянным настилом, по крайней мере под своими окнами.

После двух летних месяцев в Швеции и еще пары недель, проведенных Львом в Ясной Поляне, в сентябре 1901 года Толстые въезжают в новый дом. Рождество – день смерти Лёвушки – отмечается скромно. Но маленькому Пале все же позволили потанцевать вокруг рождественской елки с другими детьми у Цинзерлингов, снимавших в их доме квартиру. К весне готова пристройка, третий этаж для собственных нужд семьи. Вложение дорогостоящее, но необходимое. Работами руководил приехавший с Урала Вячеслав Берс, гражданский инженер, ныне городской инженер Петербурга. Через четыре года, во время революции 1905 года, его по ошибке застрелит рабочий, приняв за ненавистного строительного управляющего. В сравнении с флигелем в Ясной Поляне, квартира меблирована более аристократично. На стене в гостиной доминирует «Мадонна» Мурильо, флорентийская копия. Огромная детская, отапливаемая двумя изразцовыми печами.

Общение семьи поначалу ограничивается родственниками Льва. Тетушка Льва Татьяна и ее супруг сенатор Александр Кузьминский были старыми знакомыми. Сенатор – «довольно сухой господин», тогда как тетушка – жизнерадостная эксцентричная дама, сажающая за стол рядом с собой любимого пуделя с повязанной на груди салфеткой. Часто заходят в гости дети Кузьминских, кузены Льва. Почти все они закончат свои дни за границей заклятыми врагами большевиков.

Наносит визиты родственница отца и его доверенное лицо, придворная дама Александра Андреевна Толстая, что всегда вызывает у Доры волнение. Однажды, когда к дому подъезжает придворный экипаж, Дора сидит на полу в гостиной, нарезая полосками ткань для покрывала. Ей приходится срочно собирать и уносить рукоделие, чтобы Толстая ничего не заметила. Но, к счастью для юной четы, высокая гостья благосклонно оценивает все, что видит в их доме. Особенную привязанность Александра Андреевна питает к забавно разговаривающему Пале. Двуязычный мальчик называет папу «папаней» и может с блеском произнести по-шведски фразу «Sitter du här, min vän» («Вот где ты сидишь, дружок»).

Близким другом Льва становится Илья Репин. Они знакомы еще с 1891 года, когда Репин впервые приезжал в Ясную Поляну. Тогда он сделал карандашный портрет Льва, сидящего со скромным видом со сложенными на коленях руками. Во время недолгой армейской службы Лев успел возобновить это знакомство. А после того как Толстые переехали в Петербург, а Репин с женой поселились на Карельском перешейке, их общение становится более тесным. Устраиваются обеды и литературные вечера. Если Лев организует читку своей новой пьесы, Репин непременно получает приглашение. Художник пишет несколько портретов Льва, из которых самым удачным становится рисунок сангиной, датированный апрелем 1905 года: Лев сидит на скамейке перед Пенатами. Визиты к Репину привлекательны еще и тем, что в его доме Дора может говорить на шведском: супруга Репина Наталья Нордман-Северова родилась в Гельсингфорсе, ее отец был финско-шведским адмиралом на службе у России, а мать – дочерью русского офицера.

Репин с интересом следит за развитием Льва как драматурга. С некоторой долей лести он называет Толстого-младшего одним из ведущих драматургов России. Дружба, впрочем, не мешает Репину открыто отрекаться от реакционных взглядов Льва и его периодических резких выпадов против отца. Контакты между ними прервутся в 1907 году, но будут возобновлены в эмиграции в конце 1920-х.

Зимой 1903 года Лев знакомится с русско-итальянским скульптором Паоло Трубецким, автором нескольких удачных скульптурных изображений Толстого. Вместе с сестрой Александрой Лев посещает скульптора в его огромной мастерской на Невском проспекте. В этот период Трубецкой работает над конной статуей Александра III. Он большой оригинал и держит дома диких зверей – медведя, волка и лису. Строгий вегетарианец, он умудрился сделать травоядным даже своего домашнего волка. Лев впечатлен работами Трубецкого, но тем не менее считает уместным посоветовать: «Уделяйте больше внимания внутреннему миру изображаемых людей, их духовной жизни, а не только внешним чертам!» Это слова будущего скульптора.

В Петербурге живут старые друзья отца – писатели и критики. И все же в те культурные круги, которые задают тон в городе, у Льва нет доступа. Контакты с Алексеем Сувориным и его газетой «Новое время» вынуждают свободомыслящую интеллигенцию сторониться Льва как чумы. Кроме того, в его литературном творчестве нет ни проблеска модернизма и нового мышления, а неоднократные потуги доказать несостоятельность взглядов отца выглядят просто жалко. Многие считают Льва крайне заносчивым. Неприятие взаимно. Символизм для Льва синоним декаданса, а круг реалистов Горького слишком радикален политически. Не причисляя себя ни к консерваторам, ни к либералам, Лев говорит, что он скорее ответственный русский патриот. Его жизненные цели, поставленные в связи с переездом в Петербург, заключаются не только в создании гармоничной благополучной семьи, но и в служении Родине. Его идеал – реформированное самодержавие.

В ближайшие годы у Льва многое получится. Ни горести, ни преграды не омрачат существования. Дора преодолеет болезнь. Сдача квартир в аренду, гонорары за театральные постановки и публикации в газетах и журналах обеспечат приличный доход. Список произведений пополнится романом, детскими рассказами, пьесами, полемическими статьями… Льва переводят, пусть и не слишком масштабно. Шведское издательство Bonniers выпускает три небольшие книги – Den blå dagboken («Синяя тетрадь»), Chopinpreludium («Прелюдия Шопена») и Frestelsen (собственное русское название «День совершеннолетия»). Публикации в «Новом времени» делают Льва заметной фигурой русских общественных дебатов. Выбор архиконсервативной газеты Суворина Лев объясняет тем, что ее читают представители высших социальных кругов, те, кто принимают решения, в том числе и Николай II.

«Ночи безумные»

В начале века русская драматургия переживает настоящий расцвет. После эпохальных постановок Чехова в Московском Художественном театре многие авторы решают попробовать свои силы в драматическом жанре. Среди них Максим Горький, Леонид Андреев, Евгений Чириков и многие другие. Наряду с художественным аспектом, не менее важен и материальный. Российская театральная сеть обширна. Помимо театров в двух столичных городах, существует масса провинциальных, и все они ищут пьесы отечественных авторов. Возможности заработка здесь значительно превышают то, что предлагают издательства, газеты и журналы.

После рассказов Лев решает взяться за драматургию, которая также станет для него важнейшим жанром: до революции 1917 года он напишет порядка двадцати пьес. Дебютирует он пьесой «Ночи безумные» – о верности и неверности в браке и вне его. Главный герой – Борис Игнатьев, безвольный слабонервный человек, который плохо чувствует себя в Петербурге с его суматошной жизнью и влажными туманами. По совету своего врача он едет вместе с ним в Италию, чтобы пару месяцев отдохнуть. Легкомысленное решение, считает его супруга Вера, да и сам Борис осознает риск, который таит в себе долгая разлука с женой и детьми. Поездка в Италию превращается в испытание и проверку: защищает ли брак от эротических соблазнов и способен ли слабый человек сопротивляться пагубному влиянию окружения?

Семья для Бориса – основа общества. Его врач, однако, считает брак и семью устаревшим социальным институтом, а верность – устарелой добродетелью. Так же думает Наталья, кузина и былая любовь Бориса, которая случайно живет с ним в одном отеле. Шаг за шагом Наталья получает власть над Борисом, завладевает его мечтами и мыслями. Он проклинает себя, называет мерзавцем, но не находит сил противостоять женскому обольщению. Оставшись с Натальей наедине в гостиничном номере, Борис капитулирует.

Собственная слабохарактерность и женская хитрость – не единственные причины падения Бориса. Отчасти виноваты и переезд из деревни в большой город, и среда, и современная литература, и русский романс «Ночи безумные».

Бориса и Наталью в их жарком объятии застигает жена Бориса. Вера приехала в Италию, обитель греха, дабы спасти мужа. При встрече с ней Борис сначала упорно защищается (он никогда ее не любил, детям лучше без такого, как он, мерзавца-отца), потом его одолевает стыд, и он обвиняет жену («Как ты могла позволить мне уехать?»). Вера готова простить мужа, но трагический финал неизбежен. Не в силах преодолеть муки совести, Борис на глазах у жены бросается под поезд на вокзале Неаполя.

В начале 1901 года Лев посылает пьесу Алексею Суворину с просьбой прокомментировать. Лев принимает критику, редактирует текст, и 8 октября в Петербурге в Новом театре Суворина пьесу впервые показывают на сцене. Художественный руководитель театра Людмила Яворская играет роль идеальной жены. Постановку принимают с энтузиазмом. Автора многократно вызывают на сцену аплодисментами. Для нарядной Доры, которая сидит в директорской ложе вместе с директором театра князем Владимиром Барятинским, это великий момент. Успех отмечается роскошным ужином. На описание петербургского фурора для родных в Энчёпинге у Доры уходит восемь листов бумаги. Русская почта этот отчет, увы, теряет.

«Ночи безумные» были сыграны двенадцать раз – неплохой результат для того времени. В дальнейшем этот театральный успех Льву повторить не удастся. После Нового театра проходит московская премьера в «Аквариуме» с труппой Марии Пуаре. Интерес к дебютной пьесе Льва проявляют и провинциальные театры. Но если публика воспринимает «Ночи безумные» благосклонно, то критики выходят на охоту. Льва иронично именуют «сыном своего отца», находят все признаки семейного конфликта. Отмечают параллель между финальной сценой и «Анной Карениной», хотя причины для самоубийства у персонажей разные. Лев и сам сожалеет, что в пьесе есть отсылка к «Крейцеровой сонате», но убрать это уже невозможно. Остается только попросить прощения у отца и проследить, чтобы сцену изъяли хотя бы из печатной версии.

Абсолютно по-свински реагирует критик С. С. журнала «Театр и искусство». В его понимании это «квази-драма», производящая удручающее впечатление. Ничего более наивного и беспомощного и представить нельзя: «ничтожный пигмей смешно топорщится, чтобы превзойти колосса». Всё банально и поверхностно, любой гимназист напишет лучше. С. С. обвиняет Льва в отсутствии такта, но, похоже, этому знатоку театра самому недостает элементарной порядочности. Сын великого Толстого с литературными амбициями – добыча легкая. К повторяющимся казням ему придется привыкнуть.

Еще до премьеры «Ночей безумных» у Льва возникает идея новой пьесы. Тема та же – верность против неверности, но среда и персонажи другие. Действие «Солдатки» происходит в русской деревне. Пока крестьянский сын Андрей Маркелов четыре года служит в армии, его жена Мария вступает в отношения с «полунемцем» Алексеем Бургом. Внезапно возвращающийся Андрей, образчик истинной добродетели, об этом узнает. Он хватает жену за горло и угрожает Бургу ножом, но успокаивается, разражается рыданиями и произносит в финале слова: «Господи, пошли мне сил смирить сердце, простить!»

«Солдатка» – пьеса с живыми образами и народным языком. Премьеру играют 9 февраля 1903 года в Народном доме – новом культурном центре, попечителем которого является Николай II. Вскоре пьеса уходит со сцены, несмотря на то что в этот раз критики встретили ее более благосклонно.

В третьей пьесе – «Швейцар генеральши Антоновой, или Без корня» – Лев рассуждает на тему, которую уже затрагивал в прозе, – о последствиях урбанизации. Крестьянский сын Сергей Лазарев и его сестра Даша вынужденно ищут работу в большом городе. Итог трагичен: Сергей в исправительной колонии, а Даша отдает в приют внебрачного ребенка, а сама идет работать в убогий трактир. В родную деревню Сергей возвращается сломленным. Не имеющий корней, он не видит перед собой будущего, но мать призывает его отвечать добром на зло. Выход – возвращение к матери-земле, которая способна исцелить и утешить.

Толстой считает пьесу «Швейцар генеральши Антоновой, или Без корня» с ее социальной тематикой большим шагом вперед. Прочитав ее в рукописи, он отдельно отмечает живой и настоящий язык. Некоторые детали и сцены также удачны. И, продолжает Толстой, можно рассчитывать, что постановка Народного театра станет началом дискуссий и послужит своей цели. Чего, судя по всему, не происходит. Расцвет драматургии Льва уже близится к концу?

Романист

Лев работает не только над пьесами. Он пишет роман под названием «Поиски и примирение». Опыт короткой прозы уже позволяет попробовать силы в более масштабной форме и отразить впечатления собственных юношеских лет.

Проблемы возникают с самого начала. Журнал «Русское богатство» в публикации отказывает. Не проявляет интереса и журнал «Жизнь», за что Лев в сердцах называет его главного редактора Владимира Поссе декадентом (более грубого эпитета он придумать не может) и грозится устыдить его в предисловии к роману. Льву приходится довольствоваться публикацией в «Ежемесячных чтениях», непретенциозном периодическом издании, за которым стоял писатель Иероним Ясинский, бывший, по мнению многих, олицетворением беспринципности. На протяжении всего 1902 года – месяц за месяцем – дебютный роман Льва выходит у Ясинского в виде романа с продолжением.

В основе «Поисков и примирения», как и в «Яше Полянове», – собственная жизнь Льва, период между студенчеством и браком. Главный герой, добропорядочный Николай Глебов, избегает борделей и возмущается аморальностью товарищей. В его кругах привычны разговоры о Толстом. На одном полюсе здесь толстовцы, для который писатель – главный оплот истины. Это «темные люди, льстивые ничтожества». А в числе критиков толстовства – Борис Славин, считающий мировоззрение Толстого крайне противоречивым. Его девиз: «Жизнь – это истина». Нельзя лишь отрицать и осуждать, нужна разумная работа. Так думает и сам Лев.

Для Глебова Толстой в первую очередь автор «Крейцеровой сонаты». Герой разделяет идеалы целомудрия, но вынужден постоянно и отчаянно бороться с сексуальным влечением. Спасение от падения и безответственных связей он, разумеется, видит в раннем браке. Другие затрагиваемые вопросы – противопоставление города и деревни (только деревня живет «настоящей жизнью»), земельный вопрос (надо ли раздать господскую землю крестьянам?) и антимилитаризм. Но главной темой «Поисков и примирения» становится вопрос: как развитие личности, которое Толстой именует «усовершенствованием», приводит к значимым изменениям в обществе? Достаточно ли личных жертв, чтобы организовать жизнь по-новому, или здесь необходима коллективная борьба? Для Льва это вопрос первостатейной важности, и он будет возвращаться к нему постоянно.

Николай Глебов видит решение в «рациональном христианстве». Народу нужны не красивые проповеди, а элементарные знания. Умение читать и писать – это альфа и омега. Необходимо признавать существующее и стремиться к безупречному в наиболее важном. Именно здесь вскрывается смысл названия пьесы. Поиски Глебовым «истины» ведут к примирению не с идеями Толстого, а с самой жизнью.

«Поиски и примирение» далеки от «отцеубийства». И тем не менее Софья Андреевна обеспокоена и старается сделать так, чтобы роман не попал в руки Толстому. Льву тоже хочется обезопасить себя от взрывной отцовской реакции. Показывая отцу рукопись за несколько месяцев до начала публикации, он предупреждает: идея «Поисков и примирения» его нынешнему мировоззрению уже не соответствует. Многое из изложенного он успел переосмыслить. Отдавая роман в печать, он проявил чисто человеческую слабость. Так ему теперь кажется.

Спонтанную реакцию Толстого на роман сына мы находим в его письме к брату Сергею Николаевичу: «Лёва-сын приучает меня к доброте, несмотря на причиняемую боль своими глупыми, бездарными и бестактными писаниями». Резко реагирует писатель и на то, что его имя фигурирует в журнальной рекламе. Сторонники и ближайшие друзья Толстого изображаются у Льва как зануды без собственного мнения или «юродивые», что для Толстого в равной степени неприемлемо.

В январе 1902 года у Льва была возможность с глазу на глаз обсудить с отцом еще не опубликованный роман. Предыдущим летом Толстой перенес малярию, серьезные последствия которой вынудили его переехать на зиму в более теплые края. В Гаспре на Крымском полуострове ему предложили бесплатно пожить в роскошном дворце, где хватало места для членов семьи и докторов. Но Лев в этот период целиком поглощен заботами в связи переездом и может лишь с тревогой следить за новостями о здоровье отца. Потом у него появляется наконец возможность выехать в Крым, но без Доры. Она снова в положении, а кроме этого, должна заботиться о Пале.

Приехавший в Гаспру Лев Софье Андреевне показался жалким и симпатичным, как и всегда. К дискуссии о «Поисках и примирении» Толстой, как оказалось, был не готов. Он ссылался на слабость, но в глубине души наверняка понимал, что поговорить со Львом в спокойном тоне не удастся. Вместо этого он заранее излагает свои мысли в письме, которое одновременно сформулировано как прощальное на случай, если болезнь станет угрозой для его жизни. Прочитав письмо, Лев разорвал его при всех, демонстративно выбросил клочки в корзину для бумаг и покинул комнату.

По возвращении в Петербург Лев раскаивается в этом поступке. Он пишет матери и просит ее поцеловать от него отцу руку, передать, что он его любит и сожалеет, что его роман заставил отца волноваться. Толстой, в свою очередь, сожалеет, что огорчил сына, сказав ему правду. В письме сыну он пишет: «Жалею, что сказал слово, которое огорчило тебя». И добавляет: «О прощении речи не может быть, конечно».

Роман «Поиски и примирения» художественным попаданием в цель ни в коей мере не становится. Подавляющее большинство критиков сочли его недостойным даже нескольких слов. Горький, однако, роман запомнил. В памятной статье о Софье Андреевне он злобно пишет:

Лев Толстой-сын был весьма озабочен тем, чтоб его не заподозрили в подражании великому отцу, и, видимо, с этой целью напечатал в неряшливом журнале Ясинского «Ежемесячные сочинения» «антитолстовский роман» о пользе висмута и вреде мышьяка. Это – не шутка, таково было задание романа.

В России это произведение Льва в виде книги так никогда и не выйдет. Но интерес к нему проявит Франция. В 1903 году фрагменты романа публикуются в журнале La Revue bleue под названием Aspirations et apaisement, а спустя два года выходит в свет и книга. Перевел роман Илья Гальперин-Каминский, российско-еврейский эмигрант, лично знакомый с Толстыми.

Весной 1902 года Лев начинает работу над новым романом «Уроки русского европейца», который впоследствии будет назван «Иван Савин». В ноябре он отправляет рукопись в авторитетный журнал «Мир Божий». Главный редактор Фёдор Батюшков требует переработать текст, который кажется ему затянутым, слишком личным тематически и слабым в социальном плане. Но ни о каких изменениях Лев даже слышать не хочет. Вместо этого он отправляет Горькому гневное письмо, обвиняя его в давлении на Батюшкова. Горький отвечает, что решения подобного рода редактор принимает сам. Но верно то, что роман производит отталкивающее впечатление и открыто свидетельствует о полном отсутствии у Льва литературного таланта. Лев в ответ называет Горького третьесортным писателем, писателем для толпы. Батюшков, со своей стороны, сообщает, что поскольку Лев опубликовал первый роман в журнале «Ежемесячные чтения», который поливал грязью Толстого и его «Воскресение», то журналу «Мир Божий» не хотелось бы размещать у себя произведения сотрудника «Ежемесячных чтений» так быстро. Лучше всего немного подождать. В итоге роман так и остался неопубликованным.

Фрагменты рукописи из петербургского архива Льва позволяют понять, что действие «Ивана Савина» начинается там, где заканчиваются «Поиски и примирение». Автобиографичность и здесь прикрыта скудным камуфляжем – Иван Савин рассказывает, как изменилась его жизнь после знакомства со Швецией. Вместе с Ниной, женой-шведкой, он проводит летние сезоны у тестя, доктора Стенберга, в его шведском имении Гренхольм. Именно там Иван понимает, что «хорошая жизнь – это жизнь для других, а не для себя». Всё в Гренхольме «спокойно, дружелюбно, мирно». Все – от прислуги до хозяев – работают с утра до ночи во благо других. Живут цивилизованной европейской жизнью.

Савин признает, что Швеция на несколько столетий опережает Россию в развитии. Люди там более разумны и счастливы. А поселиться в собственном родовом поместье Томилино для него невозможно. Ему не вынести картин русской жизни, а сил изменить положение вещей у него нет. В Швеции же Савин посторонний, и он может с чистой совестью реализовывать свои литературные планы, думать, чувствовать, помнить.

Летом в Гренхольме рождается их с Ниной третий ребенок. Иван глубокомысленно рассуждает: «Наши дети не наши, наши они в той же малой степени, в какой личное счастье наше… Они чужие и принадлежат Хозяину. Наша жизнь – это лишь способ отношения к близким». Заключительные слова главного героя высокопарны: «Счастье не в семье, не в сытой жизни, не в славе и иных житейских благах, а в служении другим».

Никита появляется на свет

В мае 1902 года семья садится на шведский пароход S/S von Döbeln, плывущий до Стокгольма. Дора снова беременна, и 4 августа на свет появляется Никита (Кита). Роды протекают тяжело. Дора теряет много крови, опасаются даже за ее жизнь. Лев, беспомощный, держит жену за руку и видит, как та бледнеет и слабеет. Тесть в это время совершает врачебный обход пациентов, и, чтобы с ним связаться, приходится сделать множество телефонных звонков. Вестерлунд спасет дочери жизнь, но последствием родов станет продолжительное нездоровье.

У мальчика серо-голубые глаза и крупная голова, как у отца, но имя Никита в семье редкое. Крестит младенца в Хальмбюбуде настоятель русского собора Петр Румянцев, которому ассистирует приходской кантор. Нерелигиозные шведы с изумлением наблюдают православную церемонию. Важно провести обряд сразу же после того, как отпадет пуповина, и без присутствия матери. Румянцев, которому помогает бабушка Нина, трижды проносит ребенка вокруг купели с горящими свечами. Он размахивает кадилом, монотонно читая молитвы на церковнославянском. Нужно трижды окунуть ребенка в купель. Когда обряд закончен, Вестерлунд проветривает помещение от запаха ладана и приглашает представителей церкви на ужин. Пьют кофе и поднимают тосты за благополучие малыша. Дора, лежа в кровати, кормит главного участника церемонии.

Приходят приветы и поздравления из Ясной Поляны. Софье Андреевне, как и Доре, больше хотелось девочку, но она уверена, что новорожденный принесет всем радость. Пусть Кита и не заменит Лёвушку, но он может утешить в горе.

В начале июня Лев принимает журналиста Göteborgs Handelsoch Sjöfartstidning. Тот описывает Льва как невысокого мужчину с живыми карими глазами, рыжеватыми усами и остроконечной бородкой. Впечатление не полностью позитивно:

Он обладает той вежливостью образованного русского и той улыбкой, которые сложно истолковать и которые заставляют нас, жителей северных стран, испытывать постоянное недоверие к русским.

На все вопросы об отце Лев отвечает сдержанно.

В последнее время отец так много болеет по причине своей крайней неосторожности, – кратко объясняет Лев. – У него чрезмерно живой темперамент, чтобы следить за собой, как должно, он то слишком много ест, то слишком много ходит, и так далее.

Лев отмечает большой интерес Толстого к Швеции. Он знает ее историю и из всех правителей выше всего ставит Карла XII. Почему? Его привлекают свойственные шведскому королю «честная воля и мужество».

В Швецию Лев приехал, чтобы «спокойно творить и мечтать». Он всегда с удовольствием возвращается сюда, потому что прекрасная шведская природа дает ему душевный покой и безмятежность, которых недостает в Петербурге.

Для того, кто читал или слышал о «Письмах из Швеции» 1899–1900 годов, дальнейшая часть интервью становится сюрпризом. Речь заходит о политике, и Лев, пользуясь случаем, комментирует свежий памфлет Politiska reflektioner («Политические размышления», 1902) за подписью «Georges» (под этим псевдонимом скрывается Альбин Куллберг). В ситуации открытой дискуссии о положении Швеции в период империалистических устремлений и выбора между нейтралитетом, укреплением обороноспособности и созданием северного оборонного альянса швед Куллберг решает вопрос в пользу сближения с Россией. С Россией как союзником шведы могут рассчитывать на мир и благополучие, в то время как все прочие альтернативы предполагают войну, разруху и «гекатомбы трупов».

Лев от всего сердца поддерживает тезис Куллберга. Альянс с Россией – благо для Швеции. Возражение журналиста о том, что брошюра получила отрицательный отклик, а шведы в целом не доверяют дружбе с Россией, Лев решительно отражает:

Я уверяю вас, что мы, русские, от вас, шведов, сейчас ничего не хотим, нам и без этого нужно много о чем думать. Но, возможно, через какое-то время par la force des choses ассимиляция с Россией превратится для Швеции-Норвегии в необходимость. Если две эти страны станут частью свободной великой России, это будет для них только преимуществом.

Иными словами, Лев готов пойти гораздо дальше, чем шведский друг России. Речь ведется не только о сотрудничестве, но и о великой России будущего, включающей в себя и Швецию-Норвегию. «В остальном политика меня не интересует», – добавляет герой интервью скромно.

Но что он думает о ситуации в Финляндии? В своем видении российской силовой политики Куллберг зашел так далеко, что считал Февральский манифест, документ 1899 года, который в Финляндии воспринимался как угрожающий шаг в направлении русификации, абсолютно обоснованным. Собственный «провинциальный патриотизм» делает Финляндию своего рода государством в государстве, чего нельзя допускать, учитывая имперскую потребность в единообразии. Комментарий Льва расплывчат:

Не скрою, в этом отношении мне немного стыдно за мою любимую родину, но с другой стороны, финский вопрос стал вынужденным вследствие определенных событий, и рано или поздно его придется решить. Бобриков, о котором так много говорят, вовсе не жестокий человек, а совершенно обычный губернатор.

При желании можно ухватиться за слова о «свободной и великой России» и представить Льва либеральным провидцем. Он признается шведскому журналисту, что в России идет процесс «брожения». На первый план выходит движение за мир и свободу. Лев уходит мыслями в утопическое будущее, когда все человечество заживет в мире и согласии, а государственные границы будут упразднены.

В книге о Швеции Лев представлял ее как страну будущего, во всех отношениях подходящий образец для отсталой России. Но сейчас ему со всей очевидностью хочется стряхнуть с себя явно крепнущий комплекс национальной неполноценности. Славянофильскую мысль он обронил в последней главе «Современной Швеции»: Россия, вопреки всему, призвана обновить западный мир. Ни один другой народ не искал истину и добро, как это делали русские. Умом Россию не понять, в будущее России нужно верить. В этой мистике скрыты зерна того русского патриотизма и шовинизма, которые случай Льва Львовича Толстого в дальнейшем продемонстрирует со всей наглядностью.

После вышедшего в июне 1902 года интервью интерес и симпатия ко Льву со стороны шведов становятся заметно прохладнее.

История болезни Доры

Осложнения после рождения Киты надолго ослабили здоровье Доры. Плохие анализы (высокий уровень белка в моче) заставляют ее провести всю позднюю осень 1902 года в постели. Чтобы осмотреть дочь, в Петербург приезжает доктор Вестерлунд, но его единственная рекомендация – молочная диета и постельный режим лежа на спине – мало помогает.

В Ясной Поляне с тревогой ждут известий о состоянии Доры. Толстой, полгода не видевший невестку, волнуется. Когда же из третьих рук он узнает, что Дора больше не чувствует себя дома в Ясной Поляне, он получает повод ей написать:

Милая Дора, давно хочется написать тебе, во-первых, чтобы посочувствовать твоему положению, а во-вторых, разрушить ту холодность, которая, будто, установилась между нами. Если это есть, то совершенно напрасно, потому что я ценю и люблю тебя и как прекрасную жену Леве и саму по себе, как милую, добрую и правдивую женщину.

Так что если с твоей стороны было что-нибудь, то, пожалуйста, сотри это, чтобы ничего не оставалось.

Теперь о твоем положении: мне очень жалко тебя, в особенности потому, что, мне кажется, ты еще не умеешь покоряться, а это нужно и для своего счастья и для счастья окружающих. Можно найти утешение во всяком положении, тем более в твоем, которое требует от тебя только выдержки и терпения. Ты так молода, и натура твоя такая энергичная, что болезнь эта, по всем вероятиям, пройдет, не оставив следов: ты счастливица в сравнении с Таней, – а и Таня счастливица в сравнении с сотнями и тысячами женщин, а и те тоже в сравнении с еще более несчастными. Но, разумеется, не в несчастии других найдешь утешение, а в том, как относишься к своему горю. И вот я бы желал, чтобы ты воспользовалась своей болезнью как можно лучше и вынесла бы из нее освежение и укрепление души. Я всегда испытываю это. И то, что я для души выигрываю во время болезни, слишком дешево покупается несколькими месяцами физических, не скажу, страданий, но неприятностей. Душа наша, как дети, растет во время болезни. Желаю тебе этого. Прощай, милая Дора, целую тебя, Лëву и детей.

Любящий тебя Лев Толстой.

Дора отвечает без промедления, по-русски:

Мне очень больно, дорогой Папа, если Вы ко мне когда-либо чувствовали, как пишете, холодность, или думали, что у меня ко Вам было или есть такое чувство, потому что я Вас всегда очень любила и очень люблю, но наверно это никогда не могла показать, так как хотела, потому что перед Вами всегда была очень «shy» [застенчивой], думала, что Вы на меня смотрите как на очень молодую, глупую и пустую девочку. Но теперь я очень рада и благодарна, что Вы мне об этом написали, и что у Вас теперь ко мне только добрые и хорошие чувства остались. Что касается моей болезни, то я теперь смотрю на нее довольно терпеливо и сама чувствую, что многому от нее научилась, что раньше не знала. Мне только очень грустно из-за Левы и детей, для которых я конечно не могу быть кем должна и хотела бы. И я знаю, что я бесконечно счастлива пока дети у меня здоровы. И мне так Таню жаль, что не могу о ней думать.

Вас крепко целую и надеюсь и веру, что мы весной увидимся оба в Ясной Поляне.

Искренно любящая Вас

Дора

1903.1.8

В письме к сыну Толстой комментирует ответ невестки:

Письмо Доры тоже было мне приятно по содержанию. И как хорошо она пишет по-русски. Целую ее и детей, надеюсь, что ей продолжает быть лучше.

В переписке со Львом он никогда не забывает передавать приветы и пожелания благополучия Доре. Тревожится и Александра, сестра Льва. Посетив Петербург в феврале 1903 года, она извещает родителей, что болезнь Доры не уходит, а Лев пребывает в нервном настроении. В марте приходит черед Софьи Андреевны навестить «трогательную пару» с их «миленькими мальчиками». Родственники поддерживают тесные контакты друг с другом.

Для Киты, в отличие от Пали, приглашают шведскую няню Хульду Андерсон из Уппсалы. Мальчик ее обожает. При содействии Доры она осваивается в Петербурге, знакомится с соотечественниками, посещает шведскую церковь и получает доступ к журналам Hvar 8. dag и Vårt land. Сама Дора основную часть времени проводит в кровати. Для Льва ситуация превращается в ежедневное испытание. Порой ему кажется, что она как бы не хочет вставать. Эхо отношения Толстого к болезни Льва? Но письма Доры к родным зимой и весной 1903 года подтверждают, что ее по-прежнему мучают сильные боли:

У меня совсем нет сил, полчаса в 40-градусной ванне, обертывание в холодную мокрую простынь, я потею и мне так тяжело, что я лежу без сознания несколько секунд… я больше не могу это выдерживать, лучше умереть, чем так лежать, я могу в конце концов потерять терпение… так болела рука, что я не могла уснуть.

Новые анализы показывают прежний уровень белка в моче. Ничего нельзя сделать – только лежать, читать шведские книги и листать журналы Idun и Ord och bild.

Лев винит во всем ужасную петербургскую погоду. Кроме того, окна в их квартире выходят на теневую сторону, а это плохо. Но, может, поездка в более южные широты принесет пользу? Вестерлунд протестует:

Продолжайте горячие ванны, пить молоко, лежать в кровати, пока промилле не снизится на ½ и, ради бога, никакого юга в таком состоянии, в тысячу раз полезнее приехать к нам!

Лев внимает совету. Лето в Швеции стало традицией, прерывать которую ему не хочется. В этот раз они приезжают уже в марте, сначала в Энчёпинг, затем в Хальмбюбуду. Для Льва этот визит стал кратким, сообщает Aftonbladet. Менее чем через неделю Лев уже на пароходе, направляющемся на восток, к его «великой родине». До этого в Стокгольме он успевает навестить Стадлинга. Здоровье Толстого по-прежнему ослаблено, сообщает Лев, но он с интересом следит за событиями в мире и социальными вопросами. Льву он поручил собрать сведения о бедственном положении в Северной Швеции. Толстой очень переживает за страдающих от голода норрландцев.

После конфликта вокруг «Поисков и примирения» отношения между отцом и сыном улучшаются. Корреспонденция этого периода пестрит заверениями в любви. Лев всегда добр и готов к самокритике. Иногда он подписывается «Твой на всю жизнь слабый и дурной сын». Жестко критикует городскую жизнь. На самом деле для души она вредна, замечает Лев. Жизнь в деревне и занятие сельским хозяйством или хотя бы огородом подошло бы ему лучше. И простая, почти аскетичная жизнь. Слова отрадны. И, позабыв о прошлом опыте, Толстой отвечает, что вполне готов представить себе жизнь бок о бок с сыном и его семьей в Ясной Поляне.

В мае Лев ненадолго заезжает в Ясную Поляну один. Встреча с отцом проходит на редкость сердечно, и страницы дневника с описанием счастливого визита Лев потом опубликует не раз. Отец и сын с полуслова понимают друг друга. «Я никого на свете не люблю больше его и никто на свете мне не ближе всячески», – записывает Лев.

Толстой благодарит за теплые письма, присланные Львом, поздравляет с днем рожденья и встревоженно расспрашивает о самочувствии Доры. Правда ли, что врачи прописали ей дигиталис? Это плохо для сердца, Толстой убедится на собственном опыте. Обсуждают вегетарианское общество Санкт-Петербурга, в котором Лев недавно выступил с лекцией, а также городское религиозно-философское общество. Толстой комментирует новую пьесу Льва «Швейцар генеральши Антоновой», которую, по его словам, прочел с пользой. Он не возражает, чтобы Лев писал для «Нового времени», но говорит, что линия газеты по финляндскому вопросу и по отношению к еврейскому населению представляется ему возмутительной.

Затем речь заходит о художнике Наркизе Бунине и его картине «Рыбная ловля», на которой Толстой стоит на берегу в одной рубашке, помогая крестьянам выпутывать рыбу из сетей. Лев возмущен таким изображением отца. Должны же быть границы того, на что он соглашается? Толстой принимает это спокойно. На самом деле Льва тоже не заботит то, что о нем говорят другие: «Судья – наша совесть, остальное безразлично». У каждого свое мнение.

Появляется Софья Андреевна с кипой фотографий. Лев наблюдает за родителями, пока те рассматривают снимки. «И, глядя на моих стариков-родителей, мне было радостно видеть их, бодрых и занятых, трудящихся вместе, дружных более, чем прежде…»

Отношения выглядят стабильными. Довольному Толстому кажется, что он снова видит своего Лёву, юного и принимающего отцовские слова о самокритике и стремлении ко всеобъемлющей доброте. В октябре 1903 года Толстой пишет своему Льву:

Мне радостно, что я вижу теперь тебя всего. Нет в душе твоей уголка, которого не видел или хотя бы не мог видеть. И это понятно, потому что в твоей душе горит тот истинный свет, который освещает жизнь людей.

Все раздражение на сыновью слабость исчезло, мысль о том, что сын страдал от собственных недостатков, кажется просто трогательной.

Правдивые рассказы для детей и советы о здоровье для взрослых

«Правдивые рассказы для детей», изданные осенью 1903 года, включают в себя десять рассказов, которые Лев опубликовал в 1900–1902 годах преимущественно в «Роднике» Алексея Альмедингена. Рассказы правдивы необязательно в том смысле, что Лев лично был очевидцем описанного или о нем слышал. Скорее, это характеристика Льва как писателя – непримиримый реалист, описывающий только то, что может произойти в настоящей жизни. Рассказчиком часто выступает молодой человек со склонностью к раскаянию и примирению. Многие истории трагичны и полны сочувствия. Крестьянский парень тонет в речке, где купаются дети, над школьником издеваются одноклассники и учителя, слепой безграмотный мальчик с красивым голосом зарабатывает пением. Иногда Лев приклеивает к рассказу счастливый конец. Девочка, которую постоянно избивают, убегает из дома, но ее находят и возвращают раскаявшимся родителям; пропавший пудель возвращается всем на радость; у мальчика просыпается совесть, когда няня просит его не ловить птиц. Не забыта еще одна тема – увлечение азартными играми, под власть которого он попал в Монте-Карло. Влечение было сильным всегда, независимо, идет ли речь о кеглях или бегах. «Надо надеяться, что азартная открытая игра когда-нибудь будет запрещена», – говорит взрослый герой рассказа «Скачки».

Газетные статьи этого периода Лев посвящает преимущественно вопросам здоровья. Он давно вынашивает план книги, в которой, с одной стороны, затрагивалась бы тема, касающаяся и его самого (в чем причина его собственного слабого здоровья?), а с другой, исследовалась бы связь между высокой моралью и физическим благополучием. Лев читает соответствующую русскую и зарубежную литературу и обсуждает связь между телом и душой в переписке с Шарлем Рише, будущим нобелевским лауреатом.

Посыл внушительного тома «Моя гигиена: очерки по частной гигиене, с приложением статей по вопросам воспитания», посвященного «всем в мире матерям и всем в мире докторам», звучит так: «Больше воздуха, больше света, больше движения, больше чистоты, больше правды, больше любви». Вопросы здоровья неотделимым от религии и морали. Без религии, то есть без связи индивида и высшей сущности, высокая мораль невозможна.

В «Моей гигиене» анализируются все стадии жизни человека – от рождения до смерти. Младенцу необходимы свет, воздух и чистая вода. В первые девять-десять месяцев – только материнское молоко. Коровье, напротив, следует признать вредным. Тут Лев ссылается на Джона Харви Келлога, американского поборника здоровой жизни, выступающего за растительное молоко.

Рекомендуется вегетарианская диета. Вредному мясу нужно предпочитать зерновые, рис, бобовые, овощи, грибы, фрукты и орехи. Есть их следует исключительно свежими, не варить. Надо отказаться от картофеля, жирной пищи и сладкого. Любые эксцессы пагубны. По подсчетам Льва, в России едят в три-четыре раза больше, чем необходимо. Чтобы пища лучше переваривалась, пить следует только после еды. И не чай или кофе, а воду.

Организму полезны холод и холодные ванны. Поэтому спать нужно с открытым окном, желательно и зимой. Лев сам сделал себе нечто вроде спального мешка, в котором спит, надев свитер и вязаную шапку, даже при минусовой температуре. Нужно носить легкую одежду, приветствуется нудизм. «Гуляйте, бегайте, плавайте!» – призывает Лев. Теннис полезен для всего организма – наряду с гимнастикой, подвижными играми и охотой. А вот езда на велосипеде как раз способна причинить вред сердцу, желудку и нервам. В жилищах должна быть хорошая вентиляция; желательно, чтобы окна выходили на юго-восток или юго-запад, но ни в коем случае не на север. Ко сну следует отходить рано, спать на жестком матрасе, рано вставать. Лев предполагает, что в будущем люди уйдут из города в деревню, чтобы посвятить себя укрепляющему физическое здоровье сельскохозяйственному труду.

Молодежь Лев призывает к сдержанности и чистоте помыслов, слов и дел в мире, где распространяется половая распущенность. Онанизм может разрушить всю «свежесть жизни», в то время как целомудрие благотворно сказывается на работе мозга. Спасением служит (Лев повторяет это еще раз) ранний брак. Воздержание обязательно, если женщина беременна или кормит ребенка.

Предварительный итог: «Мы стоим на пороге великого преображения и тела, и души». Средняя продолжительность жизни увеличится в три-четыре раза, человек будет жить до двухсот лет. Человек послан на землю божественной сущностью, дабы любить ближнего, и нужно уже с младых ногтей учиться жить ради других. И пусть в жизни пока доминируют ненависть, страдание и смерть, но Лев, как и его отец, хочет верить в развитие, устремленное к идеалу и всеобщему счастью.

Спрос на советы о здоровье и оптимистические прогнозы будущего есть: книгу Льва раскупают, и уже в 1904 году требуется повторный тираж.

Автор «Моей гигиены» обращался к образованному классу. Но в рекомендациях нуждаются и народные массы, для которых выходят «Добрые советы. Издание для народа» (1903). Христианская нота здесь звучит громче, чем в «Моей гигиене», главы нашпигованы библейскими цитатами. Суть кратко: «Жить – значит служить любви».

Русский народ получает девять заповедей:

1. Замени бранные слова на добрые.

2. Замени водку на воду. Большинство преступлений совершаются в пьяном виде. Алкоголь вреден для печени и является расточительством.

3. Брось курить. Никотин вреден для легких и сокращает жизнь. Курение в помещении, где находятся женщины и дети, наносит вред всем.

4. Относись к животным с уважением и любовью.

5. Будь работящим. Время – это деньги, а деньги создают лучшие условия для жизни.

6. Заботься о детях. Порка под строгим запретом.

7. Борись с собственными темными сторонами. Ешь в меру, избегая жирного и сладкого. Молитвы важны. Самый страшный грех – чувственная похоть.

8. Не суди. Не говори о других уничижительно, люби ближнего, служи людям.

9. Каждый день совершай одно доброе дело.

Из шведского Kalender för alla («Календарь для всех») Лев заимствует двенадцать девизов:

1. Свежий воздух круглые сутки.

2. Движение.

3. Умеренность в питании.

4. Чистота тела с помощью бани и холодных ванн.

5. Избегай слишком теплой и тесной одежды.

6. Солнечные и светлые квартиры.

7. Чистота во всем (в том числе в мыслях).

8. Упорный труд.

9. Содержательный досуг с детьми.

10. Ночи для сна.

11. Будь добрым, верным мужем и хорошим товарищем.

12. Трудолюбие, здравый смысл и хорошее поведение.

Дело хорошее, полезное. Во многом был Лев первопроходцем. Но почему нет одобрительных комментариев со стороны Толстого? Видимо, в его представлении забота о душевной жизни гораздо важнее здравоохранения.

Поездка в Египет

В мае 1903 года, когда Лев находится в Ясной Поляне, из Швеции присылают тревожное известие: состояние здоровья Доры ухудшилось! Лев вынужден быстро расстаться с родителями, чтобы воссоединиться с семьей. Но в Хальмбюбуде, куда Дору перевезли из Энчёпинга в конной карете скорой помощи, Лев констатирует, что супруга в надежных руках. В отдельные моменты он даже ощущает себя здесь лишним. В этот раз ему вообще не понравилось в Швеции. Он скучает по родителям, по Ясной Поляне и, вернувшись в любимое родовое имение уже в июле, чувствует, что охотно остался бы там навсегда. Но отрадно хотя бы то, что Дора пообещала, если ей позволит здоровье, провести вместе с ним в Ясной Поляне зиму. Кто знает: вдруг им все же удастся преодолеть трагические воспоминания, связанные со смертью Лёвушки.

Творческих планов у Льва много, но будущее все равно вызывает беспокойство. Он слишком легкомысленно поступил, бросив медицину? Павел Буланже, его друг и толстовец, выясняет в Москве, возможно ли возобновить учебу, прерванную двенадцать лет назад. Без проблем! Но для этого ему нужно переехать в Москву. Сын совсем сошел с ума, считает Софья Андреевна. Жена может умереть от воспаления почек, а он фантазирует на предмет изучения медицины и переезда в Москву! Об учебе в Москве можно забыть.

Заболевание Доры лечится плохо. Поездка в Берлин к знаменитому доктору Эрнсту фон Лейдену вынуждает Вестерлунда принять профессиональный совет немца: Доре необходимо лечение в более теплом климате. В качестве цели путешествия предлагается Египет; Лев воспринимает идею с энтузиазмом. Решение принимается быстро.

По дороге в Ясную Поляну, где их ждет Лев, Дора с детьми ненадолго останавливается в доме на Таврической улице. В городе все складывается крайне неудачно. Нанятый экипаж, в котором едет Дора, столкнулся с императорским ландо, лошади понесли, и Дору выбросило из коляски. Опешив, она не заметила, как в толчее кто-то украл из ее сумочки дорожные чеки. Вызвали полицию, и дядя Льва Вячеслав Берс аннулировал похищенные чеки и выписал новые.

Группа, в августе 1903 года отбывающая в длительное путешествие до Северной Африки, состоит из шести человек – Лев и Дора, сыновья Паля и Кита, няни Сашка и Хульда. Но прежде предстоит отпраздновать 75-летие Толстого в Ясной Поляне. Устраивается праздничный ужин, музыка, песни и танцы продолжаются до поздней ночи. Кроме восьмерых детей Толстого, некоторых с собственными семьями, присутствуют около сорока гостей. Дора полулежит в кресле до полуночи, наслаждаясь всеобщим весельем. В итоге у нее случается приступ, и путешественникам приходится задержаться у родителей Льва на несколько недель.

Из Ясной Поляны они отбывают темным сентябрьским вечером в черном крытом наемном экипаже. По дороге на вокзал Тулы сквозь разбитые окна кареты внутрь проникают ветер и дождь. Далее поездка на юг продолжается на поезде в шикарном купе первого класса. Александра, обожавшая Палю и Киту, доехала вместе со Львом и Дорой до самого Черного моря. Крым встречает их приятной нежаркой погодой. В Ялте (сказочно прекрасной в электрическом освещении) они консультируются у Исаака Альтшуллера, доктора, лечившего Толстого за год до этого. «Добрый и умелый» – так отзывается о нем Дора. Мальчики совершают прогулки со своей тетей, играют в саду с камешками и ракушками. Лев занят собственными делами, он наносит визиты знакомым и играет в лаун-теннис. В письме к отцу обещает много работать, чтобы стать лучше, избавиться от плохих мыслей и чувств и быть добрым и внимательным к жене. И все же больше всего на свете он желал бы жить рядом с любимым отцом.

В середине октября выдвигаются дальше, в Одессу, где приходится провести почти неделю в ожидании парохода. Дора коротает дни за вязанием и шитьем, и к моменту, когда судно до Египта наконец отчаливает, в гардеробе младшего Киты четыре новые жилетки. Пароход Добровольного флота «Царица» выходит в спокойное Черное море, сопровождаемый стаями дельфинов. Помимо состоятельных русских, которые, как и Толстые, направляются в Египет поправить здоровье, на борту находится и группа мусульман на пути в Мекку. Завернувшись в матрасы и ковры, они лежат на палубе третьего класса.

В стамбульской гавани «Царица» сутки стоит на якоре. В городе проходят торжества в честь султана Абдул-Хамида II. Благодаря Николаю фон Эттеру, финну, занимающему должность русского вице-консула на Крите, Дора и Лев принимают участие в празднествах. На корабль за ними прибывает из консульства офицер корпуса жандармерии. Русским консулом в Турции оказывается Иван Зиновьев, их знакомый по свадьбе в Стокгольме, однако именно в это время он, к сожалению, находится в своей загородной вилле на Босфоре. С дипломатической трибуны Дора и Лев наблюдают парад перед Йылдыз-сараем. Одна за другой катятся боевые повозки и идут отряды воинов. К явной радости султана, в параде участвуют матросы немецкого линейного крейсера «Мольтке». После парада Дора и Лев осматривают достопримечательности, Айя-Софию, дворец для невольниц Топкапы (Сераль), базары с обилием фруктов. День запомнился надолго.

Круиз продолжается через Дарданеллы в Смирну. Позади остаются Афон с монастырями, Афины, Крит. Доре гораздо лучше, несмотря на то что иногда штормит. Среди пассажиров – сказочно богатый шейх Мухаммед Сулейман-паша, путешествующий с четырьмя слугами, собственным поваром и переводчиком. При каждом удобном случае шейх говорит Доре какую-нибудь любезность. Солнце, по его выражению, заходит, потому что стыдится показываться рядом с красавицей Дорой. Интерес у Льва вызывают трое болгар: мужчина, его страдающая от чахотки, изможденная жена и красивая сестра жены. Больная вынуждена сутками не выходить из каюты, а в это время муж открыто обнимается на палубе со свояченицей.

В первый день в Александрии Льва и Дору приглашает в гости Мухаммед Сулейман-паша и с гордостью демонстрирует им гарем и сад. Один из его одиннадцати сыновей переводит на английский любезности, которыми фонтанирует шейх. «Отныне мы навек неразделимы», – слышит Дора. И испуганно думает: «Он же не считает меня кандидаткой в гарем?» В тот же день за ужином в отеле внезапно появляется посыльный с огромной охапкой розовых роз и визитной карточкой паши. Дора решает, что все это напоминает притчу о Сусанне и старцах. У Льва ассоциация вызывает натянутую улыбку.

Александрия производит сильное впечатление: древний, по-европейски чистый город с роскошными домами и магазинами и красивыми садами. На залитых солнцем улицах и оживленных базарах – толпы египтян, турок, армян, греков, арабов, берберов, европейцев. По узким проулкам неторопливо передвигаются ослы и верблюды.

Поезд Александрия – Каир идет сорок пять минут; в пути Толстые рассматривают Нил, лодки-фелюги с парусами «крыло чайки», пирамиды и арабские деревни. По прибытии их, как и обещал, встречает доктор Урбан, чтобы сопроводить до своего санатория в Хелуане. Это известный курорт в трех милях к югу от Каира на восточном берегу Нила, город регулярной застройки с населением около пяти тысяч человек, средоточие многочисленных роскошных отелей и прекрасных вилл. Серные и соляные источники используются для лечения ревматизма, простудных и почечных заболеваний. В зимний сезон здесь насчитывается до двух тысяч приезжих, это пестрое международное собрание, но летом жара вынуждает гостей уезжать и город становится почти безлюдным.

Лев показывает рекомендации Лейдена молодому немецкому доктору, который после быстрого осмотра констатирует, что жить Доре, увы, осталось недолго. Заявление вызывает тревогу, а учитывая, что отель, в котором расположен санаторий Урбана, не только дорогой, но и отнюдь не соответствует допустимому качеству, Лев и Дора немедленно начинают искать другие варианты. Русский пансионат Villa Wanda с трехногими диванами à la russe оказывается недорогим, но неуютным. Уставшая и скучающая по дому Дора готова разрыдаться. Но уже на следующий день Лев решает проблему жилья – находит Tewfik Palace, напоминающий дворец отель первого класса на окраине города. Они бронируют три просторные комнаты с ванной на ближайшие два месяца. Решающим фактором становится вечерний вид из окна: закат солнца в пустыне и очертания пирамид на противоположном берегу Нила.

Дору лечит пожилой симпатичный английский доктор. Слишком слабая для прогулок в гостиничном парке, она почти круглые сутки проводит на балконе, пьет верблюжье молоко и купается в серных источниках. Кашель проходит, но почечные боли остаются. Лев берет уроки арабского у молодого грека, изучает звездное небо и читает познавательную литературу об исламе. В Хелване они легко сохраняют анонимность, ситуация Льва необычна. Поразительно, как много присутствующих здесь европейцев ничего не слышали о Толстом. «Распространять слово истины нелегко!» – думает Лев. Мальчики играют под присмотром нянь, трехлетний Паля катается на ослике.

Много времени Лев проводит с группой английских офицеров, чей лагерь разбит недалеко от их отеля. С местными рабочими англичане обращаются как с домашним скотом, но этим фактом приходится пренебречь. Играют в теннис, бильярд, бридж, совершают прогулки верхом в пустыню. Лев осваивает азы гольфа. За ужином британцы едят бифштексы, основательно прикладываясь к виски, в то время как абсолютный трезвенник Лев соблюдает скудную вегетарианскую диету. «Спасибо, нет» – на предложение отведать мясо, рыбу, масло, молоко и яйца. Сотрудники отеля не без трудностей добывают нужные продукты, но Лев упрямо стоит на своем, несмотря на то что физически уступает новым британским знакомым и рискует остаться без нужного количества жиров и витаминов.

В письмах к отцу Лев продолжает исповедоваться. Он понял, что духовная жизнь важнее всего, но тем не менее ему приходится вести постоянную борьбу с самым страшным врагом – телом. «Как внутренняя работа влияет на жизнь духовную?» – тревожно спрашивает он себя. Материальная жизнь должна быть такой же чистой и правильной, как и внутренний мир человека. Он страдает из-за собственной лени и бездеятельности. И хотя он не пьет, не курит и воздерживается от мяса и половых отношений, он все равно считает, что «все-таки остается в корне дурным, злым и несчастливым человеком».

От Толстого приходит ободряющее письмо. Он радуется, что «внутренняя работа» Льва идет вперед так быстро. Жить нужно только перед Богом и не думать о том, что скажут другие. Толстой желает сыну успехов на поприще драматургии. Самое важное при этом – понимать, что то, что ты пишешь, должно приносить пользу людям.

Однажды ночью, когда из пустыни веет сухой горячий ветер, Лев в порыве жажды делает несколько больших глотков воды из глиняного кувшина. Как следствие – дизентерия и кал с примесью крови. Теперь Доре приходится спасать супруга. Она заставляет его выпить большую дозу эмульсии висмута и сиропа из камеди. Ему кажется, что внутри у него все склеилось. В ближайшую неделю-две Лев не может нормально дышать и есть. Обессиленный, он лежит в шезлонге у гостиницы и читает. Развлекательной литературой становятся книги о философии и религии Индии.

Паля и Кита тоже не избежали проблем. На следующее утро после прогулки в холодной и ветреной пустыне мальчики просыпаются, полуслепые из-за внезапного конъюнктивита. Родители основательно всполошились, но уже через пару дней все приходит в норму.

В том же отеле живет богатый английский лорд, потерявший рассудок после смерти жены. Ему кажется, что его повсюду преследуют ее глаза. Каждое утро он идет на прогулку в пустыню, сопровождаемый толпой арабских мальчишек, которым велено собирать в мешки блестящие камешки – глаза жены, как объясняет им англичанин. Другая пациентка, русская дама, страдавшая от желудочного заболевания, умирает, объевшись мясом после поста. Индийский астролог в белом тюрбане предлагает Доре погадать на игральных костях – и Дора узнает, что выздоровеет и родит третьего ребенка, мальчика с родимым пятном на лице, который принесет семье счастье. Предсказание окажется точным.

Длительное проживание в Tewfik Palace слишком накладно, и ближе к Рождеству Толстые переезжают в менее дорогой итальянский отель Pension Antonio. Здесь уютно, они катаются на верблюдах и осликах, купаются в серных источниках, кормят обезьян. Едут в Mena House на берегу Нила. Владеет отелем симпатичный грек, много лет прослуживший в России у графа Строганова и открывший отель на сбереженное жалование.

Когда здоровье Доры достаточно поправилось и уже позволяет спокойно оставлять ее одну с мальчиками и нянями, Лев начинает предпринимать более длительные экскурсии. Отнюдь не везде местное население хорошо относится к европейцам. В случаях, когда Льва принимают за богатого англичанина, он ощущает к себе открытую враждебность. Однажды в пустыне во время прогулки верхом он столкнулся с караваном, и ему пришлось уноситься от преследователей галопом. В другой раз его окружили кричащие деревенские женщины, и лишь вмешательство проводника Мухаммеда спасло Льва от ограбления.

Железнодорожное сообщение с Каиром работает отлично, и Лев не раз бывает в столице. Острые социальные контрасты здесь особенно заметны. Часть города выглядит космополитичной, богатой и ухоженной, в то время как в арабских кварталах царят нищета и упадок. Вертящиеся дервиши и умелые ремесленники вызывают у Льва интерес, равно как и пирамиды Гизы в окрестностях Каира.

Напротив Хелвана на другом берегу Нила располагается Саккара с ее знаменитыми ступенчатыми пирамидами. Верхом на осле в удушающей жаре Лев перемещается среди развалин того, что некогда было Мемфисом. Тут идут непрерывные раскопки, и на месте оказывается известный немецко-остзейский африканист и ботаник Георг Август Швейнфурт. Мысль о подземных находках, возможно даже целых древних городах, дразнит воображение.

В феврале в компании одного шведа Лев отправляется в длительный тур по Нилу до Луксора. Достопримечательностей здесь множество: мрачные величественные пирамиды, Долина Царей, гробницы, построенные пять-шесть тысяч лет назад. Тот факт, что все создано руками человека, кажется непостижимым. Прекрасный храм Филы в Асуане привлекает толпы туристов. За скромную плату можно купить фрагменты мумий – руки, ноги и даже головы! Среди туристов встречаются представители всех национальностей. В местном отеле в тот период живут писатель Герман Судерманн, композитор Камиль Сен-Санс и политик Невилл Чемберлен. Здесь фамилия Льва вызывает явный интерес, по крайней мере у французов.

Несмотря на многочисленные экзотические и восхитительные моменты, общее впечатление от Египта негативно. В серии статей о шести месяцах в Египте, опубликованной в 1906 году в журнале «Родник», Лев резюмирует: хотя в стране сильно социальное расслоение, государственная налоговая политика не направлена на улучшение уровня жизни народа. Система образования не развита (университетов нет!), а религия используется преимущественно для того, чтобы сделать население пассивным. Разумеется, в исламе многое заслуживает одобрения: умеренность, честь, скромность, сдержанность, трезвость, гостеприимство, доброе отношение к бедным, однако мужчины здесь откровенно ленивы и бездеятельны.

В переписке с отцом Лев продолжает заниматься самобичеванием. Ему кажется, что за время, проведенное в Египте, он изменился в худшую сторону. Все новое вынудило его забыть о собственной внутренней жизни и расслабиться духовно, физически и интеллектуально. Пора серьезно заняться усовершенствованием!

В апреле 1904 года уже пора возвращаться в Россию, жара становится невыносимой. Пароход Добровольного флота «Чихачев» отбывает из Александрии в Одессу. На борту Лев снова встречает болгарина с его свояченицей. Жена умерла, и теперь пара обнимается, не прячась. Сотня русских паломников возвращаются из Иерусалима под пение псалмов и чтение молитв. Льва поражает прямота русских женщин. С ними Россию ждет великое будущее! На палубе под гармошку танцуют матросы. «Никогда я так сильно не ценил и не любил все русское, как в этот вечер», – признается Лев.

На борту подают русский ужин. Это уже Льву не по силам, и он принимает радикальное решение: вегетарианства с него довольно. Итог вечера – пять полных тарелок с индейкой и ростбифом. Лев оправдывается тем, что стал вегетарианцем больше из внезапного порыва, а не вследствие осознанного намерения идти по стопам отца. Однажды, гуляя в Ясной Поляне и заметив выбежавшую на тропинку мышь, он сделал шаг в сторону, чтобы ее не затоптать, и вдруг подумал: «Если мне дан инстинкт щадить всякую жизнь, то ясно, что я не должен есть мяса животных!» Теперь же он, пожалуй, рад, что эти «глупости» остаются в прошлом. И на самом деле вегетарианство аморально, поскольку укорачивает, да даже разрушает человеческую жизнь, которая все же занимает центральное место в замысле Творца. Этой мыслью он себя успокаивает и заставляет забыть, что еще год назад именно вегетарианство стояло в авангарде его программы здоровья.

В остальном возвращение на родину проходит относительно гладко. Случается только одна неприятность: няня Киты Хульда на секунду выходит из каюты, а Кита случайно закрывает замок изнутри, и, чтобы освободить плачущего мальчика, им приходится взломать дверь и окно.

22 апреля Толстые прибывают в Одессу. Несмотря на курс лечения в Хелване, Дора по-прежнему нездорова, анализ мочи показывает высокий белок, а руки отекают. Врачам Лёва больше не верит. Может, лучше ему самому заняться лечением супруги? Для начала можно остаться в Крыму и купаться в Черном море. Они снимают виллу рядом с роскошным дворцом Воронцова-Дашкова в Алупке с его знаменитой львиной террасой. Трижды в день семейство идет к морю купаться и плавать среди черноморских дельфинов. Это дает хорошие результаты: постепенно здоровье Доры полностью восстанавливается.

Русско-японская война

Новость о начале Русско-японской войны застает Толстых еще в Египте. Конфликт империалистических интересов в Маньчжурии назрел давно. Тихоокеанские морские базы были важной частью российского экспансионизма, а Япония мечтала о великодержавности с территориальными завоеваниями и влиянием на азиатском континенте. Внезапная торпедная атака Японии, которой подвергся российский Тихоокеанский флот в Порт-Артуре в феврале 1904 года, становится поводом для объявления войны.

В холле гостиницы в Хелване всегда лежат свежие газеты с новостями о событиях на Дальнем Востоке. Первой реакцией Льва становится страх в сочетании с полной растерянностью. Это преамбула большой европейской войны? Какую роль в этом играет Франция? Нападение на Россию уже подготовлено? Есть ли риск, что против России поднимется мусульманский мир? Лев желает России победы, но, возможно, сейчас ей необходимо поражение. Это потрясет страну, пробудит ее от дремоты.

В Le Temps от 19 февраля Лев находит статью с нападками в адрес отца. «Как вы, дорогой Толстой, относитесь к войне на Востоке? – вопрошает в открытом письме французский писатель Жюль Кларети. – Неужели вам не горько оттого, что ваша борьба за мир потерпела столь сокрушительное поражение? Может быть, в вашей душе сейчас борются друг с другом пацифист и патриот?» Злорадство француза было очевидно. Кларети наверняка знал, что Толстой упоминал о нем в книге «Царство Божие внутри вас» как о непримиримом милитаристе, который слепо верит, что роль солдата важнее роли миротворца.

Не уверенный в том, что Толстой удосужится отреагировать или вообще прочтет этот номер Le Temps, Лев решает сам ответить на колкости Кларети. Его текст вместе с выдержками из открытого письма француза публикуется в ежедневном общественно-политическом издании «Новости и Биржевая газета» 28 февраля. Вера Толстого и других сторонников мира в братство и всеобщий мир отнюдь не умерла, утверждает Лев. Толстой не считает войну естественной и неизбежной частью жизни, и он, разумеется, разочарован тем, что люди в очередной раз предпочли решить спор оружием, а не мирными переговорами. В случае, если бы Россия воевала с народом, чья культура ей более близка, эта война могла бы стать одной из последних, но сейчас у нее исключительно негативные коннотации. Последнее, разумеется, является личным мнением Льва.

Ответ Льва прочли в Ясной Поляне. «Хорошо написано!» – соглашается Толстой. Он действительно глубоко убежден, что война не есть неизбежное зло. И чтобы высказаться, ему не нужны нападки Кларети. Сразу же после объявления войны он приступил к работе над статьей, которая будет названа «Опомнитесь!». И уже в ее вступительной части становится ясно, что точка зрения Толстого непоколебима. Войну никогда нельзя оправдывать:

Опять война. Опять никому не нужные, ничем не вызванные страдания, опять ложь, опять всеобщее одурение, озверение людей. Люди, десятками тысяч верст отделенные друг от друга, сотни тысяч таких людей, с одной стороны буддисты, закон которых запрещает убийство не только людей, но животных, с другой стороны христиане, исповедующие закон братства и любви, как дикие звери, на суше и на море ищут друг друга, чтобы убить, замучить, искалечить самым жестоким образом.

Статья «Опомнитесь!» печатается в июне на страницах The Times. В России ее запрещают.

В начале войны отец и сын стоят плечом к плечу в ряду ее противников. Проходит несколько недель – и Лев всецело отдается отчаянному шовинизму. События в Восточной Сибири служат стартовым выстрелом для развертывания в его воображении масштабных общемировых видений. Британским офицерам в Египте Лев описывал будущее, в котором миром будут править русские, а ни в коей мере не англичане. Русские сильнее других народов, утверждает он, и они еще продемонстрируют всем собственное превосходство. Русский станет всеобщим языком, а англичанам придется уйти из Индии и Египта.

Англичане отреагировали тогда на этот выпад громким и самодовольным смехом, и Льву оставалось лишь стиснуть зубы.

Выслушивать шовинистские словоизвержения сына приходится и Софье Андреевне. Для России война имеет огромное значение, поскольку победившая сильная Россия – это гарантия длительного мира. А если смотреть вперед, открываются еще более важные цели. На самом деле Россия призвана объединить человечество, ни больше ни меньше. В ближайшие семь или восемь тысячелетий (!) Россия подчинит себе весь мир и будет использовать положение гегемона, чтобы развивать моральные и духовные качества других народов. Китай, Япония и Корея – важное поле деятельности для «белых людей» в главе с Россией, которой достанется культурная миссия.

Софья Андреевна шокирована. Толстой тоже. Сын словно сошел с ума. В том, что у него так разыгралась фантазия, виноваты болезнь и жара? Лев немедленно сдается. Да, египетская весна стала причиной его морального падения, но потом он пришел в себя, уверяет он отца в письме. «Простите мой идиотский патриотизм. Вы совершенно правы: война – это безумие».

От военной службы Льва освободился в 1892 году по состоянию здоровья. Ему теперь тридцать пять. Воевать с оружием в руках он решительно не может. Но еще в Египте он задумывается об альтернативе – стать военным корреспондентом. Толстой отговаривает. Но Льву идея нравится, хотя как отец семейства он должен оставить последнее слово за супругой.

В месяцы, проведенные на Черном море, Лев думает о войне денно и нощно. Он чувствует вину за то, что остается в стороне от происходящего и не разделяет страдания других, и огорчается оттого, что воюющие не осознают ужаса войны. Люди ожесточились, мораль и доброта под угрозой. В этой войне со всей очевидностью никто не сможет победить.

Он соглашается с отцом: только истинная вера способна освободить человечество от войн. Но сейчас необходимы более быстрые решения. Нужны истинно верующие правители, политики и дипломаты. Если лидеры будут мудры и моральны, война легко закончится мирными средствами. Вина России в том, что она действует против морали и борется с более слабым народом. Нужно идти на уступки. Лев великодушно предложил отдать Японии то, что она хочет, – Порт-Артур и Маньчжурию. А шведы равным образом могут забрать Финляндию, если хотят. Война – это исключительно смерть, разрушения и страдания. Россия победит мудростью и разумными решениями, а не оружием. А после Русско-японской войны будет сделано все возможное для предотвращения будущих войн.

Все это Лев излагает отцу в письмах. Такие слова и идеи радуют. Но длится радость, увы, недолго.

Проведя в крымской Алупке пару месяцев, в начале июля Лев с семьей приезжает в Ясную Поляну. Дора с детьми и обеими нянями срезу же едет дальше в Швецию, а Лев хочет на какое-то время задержаться у родителей. И если Доре в Ясной Поляне больше не нравится, то Лев все сильнее ощущает, что его место именно здесь. Если бы Дора не предпочитала Петербург и Швецию, он бы мог прожить в родовом имении до конца своих дней.

Встреча с отцом проходит тепло. Нежное объятие не оставляет сомнений в том, как на самом деле отец относится к сыну. После партии в лаун-теннис Лев показывает отцу фотографии из Египта – и одновременно исповедуется. Египет оказал на него чудовищное влияние. Он обнищал духовно, физически и ослаб умственно. Но сейчас он снова начнет закалять характер.

Через десять дней, проведенных дома, от эйфории не остается и следа. Судя по странице дневника, переменилось все:

Тяжелая, трудная здесь жизнь для человека, который ищет правды. Жизнь в Ясной Поляне полна лжи и зла, и несмотря на то, что ее хозяин искренно проповедывает христианство, он живет в ужасающем язычестве, несмотря на то, что он проповедует простоту и лишение, он живут в страшной роскоши и богатстве. Полный дом слуг, обжорство, праздность, суета сует.

А братья – Андрей и Михаил! Что о них можно сказать! Теперь Лев явно видит, что они материалисты, они полноценные язычники без каких бы то ни было духовных интересов!

У Льва как будто открываются глаза, и латентная агрессия по отношению к отцу разгорается с новой силой. Он критикует Толстого за то, что тот довольствуется «проповедями» и не действует. Живет замкнуто, в мире собственных идей, и занят только собой. Отрицая всякое общественное устройство и не предпринимая никаких попыток изменить внешние формы жизни, он стоит в стороне от настоящего.

Еще неделя, и решение принято: пока хозяин здесь не он, в Ясную Поляну он ездить не будет. Он здесь не развивается как личность. Если приезжать, то только на короткое время. А пока Лев находит утешение:

Но если Бог во мне, то мне никто больше не нужен, хотя это и грустно. Как это радостно и ясно. Я всюду с Богом, и чем меньше мне мешают быть с ним, тем мне легче, и лучше, и радостнее.

В августе младший брат Андрей уходит на войну добровольцем. Решение было принято сразу после объявления войны. Вместе с Софьей Андреевной, Ильей и Михаилом Лев прощается с Андреем в Тамбове. Оттуда брат отправляется поездом на восток. На лицах у всех провожающих горе и слезы. Проходит около двух месяцев, и Андрей возвращается – с легким ранением и Георгиевским крестом на груди. Награду он получил за то, что ходил в разведку и верхом на лошади перебрался через сибирскую реку.

Лев снова колеблется. Может, все же отправиться на фронт? На сей раз его решительно отговаривает друг Суворин. После беседы с отцом (они уже снова общаются) Лев твердо решает выбросить из головы эти мысли.

В сентябре семейство воссоединяется в доме на Таврической улице. Письма Доры к родителям свидетельствуют о безмятежном существовании, вопреки войне: «Наконец-то я дома, за любимым письменным столом… ваша Дора счастлива… я живу… мне так весело… ваша („дурочка“) Dora». Приглашения, развлечения идут чередой. Приходят и уходят гости. Лейб-медик, член Императорского медицинского совета Лев Бертенсон, пользовавший Чайковского и Толстого, контролирует состояние здоровья Доры, нанося ей частые визиты. На праздники Дора дарит доктору подарки, среди прочего изящный вязаный плед, и Льву не удается скрыть ревность.

Вместо несостоявшихся репортажей с фронта собираются высокопатриотичные статьи, которые выходят в «Новом времени» под общим заголовком «Мысли и жизнь». Лев прочит России «светлое, бесконечно радостное время». Следы усталости от войны и пессимизма наблюдаются только в среде образованных классов. Народ же, напротив, понимает значение войны и готов продолжать сражаться за свою страну. Никакого отвращения к войне Лев больше не испытывает. Разумеется, России нужен выход к тихоокеанскому побережью. Неудачи оправдываются параллелью с русской кампанией Карла XII. Японцев ждет то же, что и шведов, которые после русского debacle в Нарве увидели Полтаву. Победить Россию просто-напросто невозможно.

Оптимизм сентябрьских выступлений встречает не только положительные отклики. Есть и возражения. Консервативный публицист, уважаемый сотрудник «Нового времени» Михаил Меньшиков с болью в сердце констатирует, что Россию, вопреки настойчивым заверениям Льва, в сложившихся обстоятельствах победить легче всего. «Только организованные народы непобедимы. Пока Россия боится самой себя, пока силы народные круто связаны, пока нация не признана в правах участия в своей жизни, – можно ли говорить о непобедимости и всесветном господстве?»

Эти же слова мог сказать Лев – пять лет назад.

Но Льва уже не остановить. Через неделю тон его статьи еще более бравый. Русские крестьяне устремляются на восток, в Сибирь, потому что у них слишком мало земли. Одновременно идет борьба за русские национальные интересы: Сибирь необходимо защитить от азиатских народов. В перспективе миссия России – объединить человечество, с помощью и физической, и духовной силы. Тот факт, что русские в плане культуры и образования все еще уступают европейцам, объясняется тем, что русские – молодая нация, но она очень быстро развивается. Сомневаться в этом нельзя, в это нужно верить.

В конце октября Лев снова берет слово. Посыл уже знаком: «Молодая Россия идет на смену дряхлой Европе, и никто и ничто не остановит это движение». Но миротворческая работа все же важна. Пусть между европейскими народа никогда не будет войны. Неприятная проблема заключается в том, что в Западной Европе, и особенно в Англии, царит повсеместная русофобия. Русских ненавидят, считают варварами, но в действительности (Лев это точно знает) речь идет о зависти и страхе перед восточным великаном, который неуклонно растет и набирается сил.

В сентябре Лев осуществляет новый проект – на пересечении улицы Бассейной (современная Некрасова) и Баскова переулка (ныне улица Короленко) открывает книжный магазин «Доброе дело» с примыкающим к нему большим книжным складом. Для Льва это не источник доходов, а в первую очередь возможность заняться просвещением народа. Есть прекрасная литература для повышения культурного уровня и профессиональных навыков, но существуют проблемы с ее распространением. Поэтому частная инициатива здесь крайне необходима.

Каталог «Доброго дела» включает в себя порядка шести тысяч наименований. Это прежде всего специальная литература по разделам: религия, философия, история, география, сельское хозяйство, ремесла, естествознание, медицина, а также биографии и учебники. Приоритетные темы – здравоохранение, вегетарианство и трезвость. В книжном магазине Льва продаются произведения Толстого, но и его собственные тоже.

Каталог рассылается в школы и различные государственные и городские учреждения. В списке получателей можно было встретить и помещиков, и сельских священников. С контактами Льву помогает вдова Достоевского Анна Григорьевна. Поначалу дела идут бойко. В магазин идут покупатели, заказы текут рекой. Но после революции 1905 года наступает спад, интерес к книгам и журналам сокращается. Эта деятельность требует все больше времени и усилий и в перспективе отказывается нерентабельной.

В 1904 году на Таврической улице с размахом отмечается шведское Рождество. Среди приглашенных редактор «Родника» Алексей Альмединген с женой и дочерью, генерал кавалерии Иван Эрдели с женой (кузиной Льва), соседи – молодой граф Голицын с супругой, директор театра князь Владимир Барятинский, скульптор Паоло Трубецкой с женой-шведкой Эллен, Илья Гинзбург (тоже выдающийся скульптор), знаменитый испанский тенор Фернандо Валеро с дочерью-художницей Марусей и Илья Репин с женой Натальей Нордман-Северовой. Гости размещаются за рождественским столом, украшенным омелой и остролистом, электричество гаснет, зажигаются семирожковый светильник и живые свечи. Начинается подача блюд. Все получилось удачно, сообщает Дора в письме родителям.

Война продолжается. После длительной осады незадолго до православного Рождества русские сдают Порт-Артур. Лев оперативно комментирует военное поражение в «Новом времени». Его статья «Порт-Артур, Англия и мы» становится отчаянной попыткой приуменьшить значение случившегося. Несмотря на то что война требует потерь и жертв, перед Россией открываются «новые светлые горизонты». Рано или поздно Порт-Артур отвоюют так же, как получили Севастополь после Крымской войны. В конечном счете эта война касается права России иметь выход к Тихому океану (на чем это право основано, Лев не уточняет). И цель будет достигнута, пусть даже на это уйдет десять или двадцать пять лет. Таков, по мнению Льва, необратимый ход истории.

Однако некоторые моменты вызывают беспокойство – отрицать этого Лев не может. Далее анализ положения становится все более путаным. Китай! Вот проблема. Возможно, он, подобно Японии годом ранее, тоже планирует коварное и неожиданное нападение. И как на это отреагирует Англия? Возможно, она обрадуется неудачам России и начнет сотрудничество с Китаем. И все же Лев считает маловероятным, что Англия способна пойти против европейских культурных наций.

Потеря Порт-Артура наносит национальной гордости русских смертельный удар. Даже старик-Толстой на краткий миг забывает о своем пацифизме и пишет в дневнике:

Сдача Порт-Артура огорчила меня, мне больно. Это патриотизм. Я воспитан в нем и несвободен от него так же, как несвободен от эгоизма личного, от эгоизма семейного, даже аристократического, и от патриотизма.

Это предательство командования! В молодости Толстого считалось бесчестьем сдать крепость с многотысячной армией и достаточным количеством боеприпасов!

Когда доктор Вестерлунд в Швеции узнает, что Толстой возмущен новостью о падении Порт-Артура, он не скрывает радости. Оказывается, в глубине души Толстой все-таки настоящий патриот!

В конце 1904 года Лев заканчивает новую пьесу «За кулисами войны». Название предполагает разоблачения, а посвящение Берте фон Зутнер – антивоенную направленность.

Когда начинается война, семью помещика Алексея Ершова одолевают сомнения. Как относиться к войне? Мужчины уходят на фронт, ведомые больше чувством долга, а не энтузиазмом. Оставаться дома стыдно. В представлении женщин война – это что-то ужасное и бессмысленное: «Война, и война, как червь, гложет внутри и за всем стоит ее страшный призрак».

Рождество 1904 года семья встречает в черном. Порт-Артур сдан, зять убит. Мать говорит детям, что их отец погиб как герой, и одновременно проклинает войну: «Война… Какое преступление, какая ложь, какой позор. День Рождества Христова. День самый светлый, лучший на земле. День рождества любви, прощенья, света. А люди? Мир людской? В крови, слезах, во тьме, в безумной скорби».

В последнем акте внезапно возвращается сын Борис. Он проклинает всех и вся, но прощает жену, изменившую ему во время его отсутствия. Мы все виновны, говорит Борис. Виновны в войне, виновны в безнравственности. Жизнь нужно изменить до основания.

Опасаясь, что направленность пьесы повлечет за собой проблемы, в январе 1905 года Лев обращается к Николаю II с нижайшей просьбой разрешить постановку «За кулисами войны». Этой пьесой он хотел показать горе, которое идет вслед за войной. Даже если Русско-японская война была неизбежна, и ее нужно довести до конца, ему хочется верить, что русский император, прославившийся как сторонник мира, тоже осознает страх и горе, которые несет с собой война.

Ход мастерский, но безрезультатный. Цензура пьесу запрещает. Необходимы драмы, укрепляющие патриотизм и доверие к русской армии, а «За кулисами войны» воспринимается как депрессивная. Появляется надежда, что пьесу поставит Königliches Hof- und Nationaltheater Мюнхена, но осуществить план не удается. Ситуация в России меняется после окончания войны и революции 1905 года. Цензурный комитет выдает разрешение, и 22 февраля 1906 года Петербургский театр В. А. Неметти (просуществовавший недолго) играет премьеру. К этому времени война уже стоит в тени масштабных внутренних беспорядков.

Quo vadis, Россия?

Аудиенция у императора

Новый, 1905 год в России встречают с тревогой. Стачки, демонстрации, политический радикализм, полицейская жестокость – на социальную нестабильность указывает множество знаков. 9 (22) января поющая многотысячная толпа с портретами императора и иконами в руках устремляется к Зимнему дворцу, намереваясь вручить Николаю II петицию с просьбой улучшить условия труда рабочих и расширить их права. Петиция также содержит требование создать конституционное собрание, народное представительство, которое должно быть сформировано всеобщими свободными выборами. Демонстранты надеются на милость царя-батюшки и его любовь к народу, но в центре города их встречают вооруженные солдаты и открыто стреляют в толпу. Итогом скромной попытки наладить диалог становятся сотни погибших.

В тот день Лев с сыновьями Палей и Китой отправился на прогулку в собственном конном экипаже. И если бы их вовремя не предупредили, они угодили бы в эпицентр обстрела. Они спешно возвращаются на Таврическую, но вид мертвых и раненых на Невском проспекте Лев будет помнить долго. Россия стояла на пороге революции – это стало ясно всем. Страну нужно спасать от нового Смутного времени.

И Лев принимает решение: в судьбу отечества он обязан вмешаться лично. Через пять дней после Кровавого воскресенья Лев пишет письмо Николаю II. В час, когда жизнь императора и будущее страны поставлены перед серьезными угрозами, императору нужен разумный советник, звено между ним и его подданными. О терроре не может быть речи, потому что насилие никогда не приносит хорошие результаты. Решением может стать избираемый народом земский собор, государственное собрание разумных и ответственных людей со всех уголков страны. Демонстрируемая готовность выслушать голос народа уже способна успокаивающе повлиять на общественные настроения.

Готовый текст письма Лев показывает отцу. Толстой считает его удачным, однако в позитивный результат не верит. Самое важное, напоминает он сыну, не политическая деятельность, а наша внутренняя жизнь.

Николай II получает послание Льва через Петра Святополка-Мирского, министра внутренних дел. Сотни копий письма расходятся среди членов совета министров и в придворных кругах. И ко всеобщему изумлению, царь выражает готовность выслушать постороннее мнение о сложившейся ситуации. Имя Льва Львовича Толстого наверняка известно ему по колонкам в «Новом времени». Таким образом, 27 января Лев удостаивается аудиенции главы государства. Облаченный в новое пальто-накидку с воротником из соболя, он отправляется в историческую поездку в Царское Село, расположенное менее чем в получасе езды по железной дороге от Петербурга. На станции его встречает императорский экипаж. После чашки чая в зале приемов императорского дворца Льва провожают в меньшее по размерам здание – личные покои семьи Романовых. В холле его уже ждет десяток слуг. Десять нервных минут в небольшом зале ожидания, и адъютант распахивает наконец перед ним двери в скромный рабочий кабинет императора. Дверь напротив осторожно открывается, и входит Николай II – уставший, бледный, в традиционном белом мундире без орденов. С дружеской улыбкой протягивает гостю руку.

Лев благодарит за аудиенцию и упоминает, что ранее уже несколько раз видел императора вблизи. Николай II предпочитает перейти сразу к делу: «Вы полагаете, что созыв земского собора принесет России большую пользу?»

Иных альтернатив нет, отвечает Лев. России необходимо государственное собрание с двумя-тремя тысячами представителей всех общественных классов и прослоек. У термина «земский собор» позитивный отечественный отзвук, поскольку он использовался для обозначения русского «сословного парламента» в XV и XVI веках. В государственное собрание должны войти представители дворянства, купечества, мелкой буржуазии, священнослужителей, рабочих и крестьян в пропорциональном числе. Собираться следует ежегодно, чтобы под руководством императора на протяжении примерно двух месяцев прорабатывать актуальные для страны вопросы. Председательство даст Николаю II возможность не только знакомиться с волей народа, но и влиять на нее. В то время как политические партии, по обыкновению, борются друг с другом, избегая всякого сотрудничества и отказываясь поддерживать правителей государства, земский собор позволит создать условия и возможности для диалога.

«Да-да, – перебивает император объяснения Льва. – Я тоже хочу парламент, но парламент в русском духе».

Николай II известен нерешительностью. Он легко меняет собственное мнение, колеблется, принимая решения, а твердо уверен лишь в том, что неограниченная монархия есть предначертание Божье. Неприятное предпочитает не замечать. И император, и Лев, разумеется, осознают всю серьезность положения, но последний уже понимает, что его инициатива о созыве земского собора отклика у царя не найдет. Мысль императора развивается в ином направлении. Его привлекает Государственная дума, более ограниченная в сравнении с земским собором, за который ратует Лев.

Разочарованный незаинтересованностью императора Лев переходит ко второй теме, которую предполагал обсудить на аудиенции, – вопросу о сельском хозяйстве. Российская община, как нам уже известно, давно служит мишенью для его критики. Лев извещает императора, что в Швеции землю раздали крестьянам еще полвека назад, образовав тем самым небольшие самостоятельные хозяйства. В результате страна получила процветающий крестьянский класс – крепкий фундамент общегосударственного благополучия и покоя. В России же, напротив, нехватка сельскохозяйственных земель становится важной причиной национальных бедствий. Император слушает как будто внимательно и даже сообщает, что планирует подобную реформу. «Крестьяне – важнее всех, самые важные, – произносит он задумчиво. – Я думаю о них постоянно».

Неожиданно Льву представляется случай затронуть и тему здоровья – Николай II достал портсигар и вынул сигарету. «Вы курите?» – вежливо спрашивает император у гостя. «Нет, Ваше Величество, я бросил. Я стараюсь вести здоровый образ жизни, насколько это возможно. Сплю с открытым окном даже зимой, хожу на лыжах, принимаю холодные ванны. Если тело нездорово, дух нездоров тоже, и работа страдает». А какой образ жизни ведет император? Он ведь обязан служить во всех отношениях образцом для своего народа. И Лев осторожно интересуется: «Ваше величество ведь не употребляет алкоголь?» – «Увы, употребляю». – «И, наверное, слишком много курите?» – «И здесь я грешен. А что, вы ведь и мяса не едите? Ваш отец вегетарианец, верно?» Лев признается, что ему пришлось отказаться от вегетарианства из-за болезни. Ответ не вполне честный, но царя удовлетворяет. «Я тоже чувствую себя слабым, если не ем мяса».

Воспользовавшись случаем, Лев рекомендует собственную книгу «Моя гигиена». Царь, слушавший уже равнодушно, внезапно оживляется: «Вы, кажется, восторгаетесь Швецией? Я читал вашу книгу. Да, шведы высококультурная нация». – «Их культура самая развитая в мире, – соглашается Лев. – Мы многому должны научиться у варягов». И он принимается хвалить шведскую конституцию, образование, сельское хозяйство, технику и образ жизни. И протестантство как основу нравственности народа.

Чем сильнее распаляется Лев, тем рассеяннее становится император. Полчаса проходят, за дверью раздается звук; у кого-то из пятерых детей императора возникло какое-то дело к отцу. Аудиенция завершена. На прощание Николай II протягивает Льву руку: «Пишите, когда вам нужно будет сообщить нечто важное. Я хочу знать правду, а вы представляетесь мне искренним. И передавайте привет отцу!»

Взяв на вооружение слова императора, Лев пишет ему письмо уже через несколько дней. Он подчеркивает, что вопрос о земском соборе требует безотлагательного решения. Для начала Николай II может пригласить к себе группу способных молодых людей (упоминаются несколько имен), которые могут заняться подготовкой подобного народного собрания. Если будет необходимо, Лев готов отдать все (и семью!) во имя служения императору и России.

Спустя неделю в «Новом времени» Лев представляет собственный проект государственного собрания широкой публике. Поскольку различные группы населения России преследуют собственные интересы, необходимо сословное собрание представителей городских жителей, крестьян, дворянства и духовенства. Допускать в политику женщин пока не следует – у них есть множество собственных занятий: «рожать, кормить и воспитывать». Деятельность земского собора будет осуществляться по шведскому образцу. Такое собрание может также принять давно действующие в Швеции принципы свободы слова и печати. Так или иначе, земский собор – это спасение для России. В завершении Лев дает оптимистичный прогноз: «Мы накануне великого обновления и нам надо готовиться к нему радостно, трезво и здраво».

18 февраля Николай II издает указ о создании особого совета по разработке проекта Государственной думы – консультативно-совещательного органа. Увидев предписание императора, Лев не может сдержать слез. Все, на что он надеялся, в чем пытался убедить императора, может стать реальностью. Решение о создании народного совета, и пусть он называется не «собор», а «дума», подтверждает, что правитель страны остается с народом и желает ему блага. О том, что Николай II с трудом согласился ограничить собственную власть, Лев знать не мог. И он испытывает новый прилив эйфории: «Весна, весна близка. Весна в природе и в русской жизни с солнцем, светом и теплотой».

Обещание созвать Государственную думу немедленного успокоительного эффекта не возымело. Социальное расслоение усиливалось. Весной прокатилась волна стачек и протестов, летом начались стихийные крестьянские бунты. Радикальные голоса твердили, что, пока жив царь, ничего не изменится.

Рост революционного насилия и поляризация общества по-прежнему вызывают у Льва беспокойство. Интересы России, похоже, не учитываются ни в консервативной, ни в либеральной прессе. Нужна газета, способная предотвратить радикализацию рабочего класса. 26 февраля 1905 года в «Новом времени» за подписью «Л. Л. Толстой» публикуется открытое письмо с предложением учредить новое периодическое издание «Русский народ», посвященное цивилизованной альтернативе революции. Материалы газеты должны быть несложными для чтения и предназначаться трудящемуся населению городов и деревень. Объединяющим звеном для всех классов и народов России станет христианское мировоззрение.

Скандинавскую модель Лев продвигает и здесь. Вдохновение он черпает из книги Arbejderspørgsmaalet og socialismen («Рабочий вопрос и социализм», 1891) норвежского государственного советника Нильса Герцберга, которую Лев представил читателям «Нового времени» в начале года. Выпуск газеты распространяется среди рабочих петербургских заводов и фабрик, кроме того, Льву удается убедить Суворина издать полемичную книгу норвежца на русском. Оригинал вышел еще четырнадцать лет назад, но русский перевод, сделанный со шведского, появляется в момент, когда рабочий вопрос как никогда актуален.

Публикация книги Герцберга «Рабочий вопрос и социализм» планируется как противовес социалистической агитации, которая в России означает призывы к насилию и отсутствие теоретической аргументации. Противодействовать социализму следует, взывая к здравому смыслу рабочих, к их религиозным и этическим чувствам. По мнению Герцберга, социализм не способен сдержать свои обещания, поскольку средства, применяемые им в борьбе, хуже того зла, которое он намерен победить. В главе, посвященной Генри Джорджу и его тезису «земля принадлежит всем», Герцберг отвергает идеи американского экономиста как непрактичные и несправедливые по сути. Здесь Лев наносит сильный удар Толстому как убежденному джорджисту.

Рабочая христианская партия – вот что необходимо России. «Только христианство целительно для ран и страданий человека как в личной, так и в общественной жизни», – цитирует Лев норвежского государственного советника. Призыв Льва в «Новом времени» обращен ко всем, кто разделяет его беспокойство и готов служить России. В ответ приходит столько писем, что почтальон не может вместить их все в почтовый ящик дома на Таврической улице. Пишут и обычные, и влиятельные люди, в том числе бывшие министры, заинтересованные стать акционерами новой газеты. В городе призыв Льва распространяется с помощью листовок. В Москве их напечатал доктор Александр Дубровин, монархист правого крыла, учредитель антисемитской ксенофобской партии «Союз русского народа» и «Черной сотни», ее военизированной бригады. И хотя Льва можно отнести к монархистам правого толка, но Дубровина все-таки нельзя называть его соратником.

Положительные отзывы поступают сотнями, однако из необходимых для открытия газеты пятнадцати тысяч рублей Льву удается собрать лишь половину. Кроме того, Совет министров не одобряет его заявку на финансовую поддержку. Обещание разрешить печать газеты в государственной типографии также отозвано. Первого сентября 1905 года Лев вынужден заявить, что от проекта учреждения новой газеты он отказывается.

В консервативных кругах идеи Льва вызывают одобрение, однако российская интеллигенция продолжает над ним глумиться. Кстати и некстати упоминается, что младший Толстой не чета отцу ни как мыслитель, ни как писатель. В журнале «Сын Отечества» с критикой выступает писатель и журналист Александр Яблоновский: молодой граф Толстой необдуманно набрасывается на все актуальные вопросы, несмотря на полное отсутствие таланта, социальной интуиции и образования как такового. Его статьи не вызывают ничего, кроме смеха, если их вообще кто-либо замечает. Реагировать на подобное Лев себе запретил.

Храни нас Бог от заключения мира!

Падение Порт-Артура в декабре 1904 года сделало все скрытое явным. Россия недооценила японскую военную силу, одновременно переоценив мощь собственных армии и флота. В ходе войны имели место несколько неудачных военных операций, что вылилось в февральское Мукденское сражение. Когда после трехнедельных боев стало ясно, что русским угрожает окружение и уничтожение, генерал Куропаткин вынужден отдать приказ об отступлении.

Потеря Мукдена стала катастрофой, а возможно, даже предопределила поражение российских войск. 70 тысяч погибших и раненых, 20 тысяч солдат в японском плену и контроль противника над большей частью Маньчжурии заставили задуматься о перемирии многих. Но не Льва. Статью от 3 марта 1905 года он начинает призывом «Сохрани нас Бог от заключения мира». «Мир постыден, это безумие как с военной, так и с государственной точек зрения. Это означает, что все жертвы принесены напрасно». Кроме того, такой мир приведет к еще более страшной войне в будущем, считает Лев и продолжает настаивать, что по сути потери делают Россию только сильнее. Сейчас нужны новая мобилизация и увеличение армии на фронте. То, что за год войны казна истощилась, Лев в расчет не берет, свято веря, что русский народ относится к войне с такой же фатальностью, как и он сам: «Если воевать, то повоюем. Если умереть, то умрем».

Но чем определяется слабость России и сила Японии в этой войне? Лев предлагает объяснение, которое одновременно служит критикой в адрес отца. Утопическое мышление типично для русских. Им хочется идти прямо в Царство Божие на земле. Но прежде чем всеобщее братство станет реальностью, следует любить собственную страну. У народа России (в отличие от Японии) отсутствует гражданское чувство, чувство общности и согласия. Чем крепче единство народа, тем сильнее страна, тем легче ей побеждать врагов и тем ближе то время, когда ни один народ в мире не будет врагом другого.

По сведениям из осведомленных источников (каких именно, Лев не уточняет), силы Японии на исходе (то, что ее человеческие ресурсы значительно сократились, действительно было правдой), а поскольку исторически Россия неумолимо стремится получить выход к Тихому океану, то для разговоров о мире нет никаких оснований. Никакой паники, ибо даже если будут потеряны Владивосток, Сахалин, части Восточной Сибири и даже все тихоокеанское побережье, это лишь разбудит национальные чувства. Так или иначе, в будущем Россия вернет все, что утратит, – в течение максимум двадцати лет. Развитие, по мнению Льва, идет в направлении все более крупных коллективов, и «желтая раса» рано или поздно должна объединиться с русским народом – если не мирным путем, то вследствие войны.

Развернутая Львом кампания за продолжение войны вызвала аплодисменты, но и язвительные советы отправиться на фронт самому, а не посылать на смерть других. Лев также понимает, что его провоенные призывы не поддерживают обитатели Ясной Поляны. В письме к Толстому в марте Лев обходит тему войны с Японией, затрагивая вместо нее то, в чем они согласны, а именно «честность, разум и добро». Разве Толстой на его месте не стал бы бороться с «либеральной глупостью и революционным злом»? Ответа нет. Взаимопонимание не восстанавливается и после краткого визита в Ясную Поляну в апреле. Толстой говорит прямо: «Ты можешь критиковать мою „Крейцерову сонату“ и высказываться против моих идей, но проповедовать войну – это безумие, это преступление, которого должны избегать все».

Занятые ежедневными делами, обитатели Ясной Поляны не находят ни времени, ни желания обсуждать то, как Лев видит всемирную миссию России.

Софья Андреевна решает, что должна упрекнуть сына публично, но не называя его имени. В апрельском номере The Times она обвиняет русские газеты, подобные «Новому времени», которые не допускают никаких упоминаний о мире. Продолжение войны в ее представлении равносильно общественным беспорядкам, потерям, страданиям, презрению к человеческим жизням. Народ, по наблюдениям Софьи Андреевны, только плачет и страдает. Статью она заканчивает словами:

Мир не может быть позором, как этого многие боятся. Проигранная война – не позор, а несчастье. И если цари и генералы боятся позора мира и прекращения войны, то пусть матери всех положений восстанут против тех побоищ, который так истерзали сердца нас – матерей!

В письме ко Льву Софья Андреевна открыто говорит о горе, которое испытывает, потому что сын поддерживает войну:

Спроси народ – все в недоумении, зачем воюют, для чего столько жертв? И какие бы разговоры на конках ты ни описывал, мы ближе к народу и лучше знаем его отношение к войне.

Вместе с тем она подчеркивает, что ее материнские чувства по отношению ко Льву не изменились. Их дружба расположена на ином уровне – ни политика, ни религия на нее не влияют. Толстому же, напротив, сложно разделить человека и его воззрения. Лев не понимает, почему отец не может относиться к нему хорошо – даже при разности взглядов. И получает ответ: «Нет, я уж такой, я не могу – всё или ничего».

Негативное отношение отца приносит Льву мучения. В мае он пишет Софье Андреевне: «Папá я люблю очень, когда не думаю, что он меня не любит. Но когда вижу и чувствую, что я ему не нужен, и он мне становится чужд».

В великом Цусимском сражении 14–15 (27–28) мая погибает значительная часть российского флота, число человеческих жертв превышает пять тысяч. Лев не делает никаких публичных комментариев, но из письма к сестре Татьяне ясно, что его точка зрения не сдвинулась ни на йоту. Препятствия ведут исключительно к пробуждению нации. А японцы будут в любом случае побеждены – если не сейчас, то через несколько десятилетий.

Вследствие забастовок того года часто прерывается работа общественного транспорта. Лев обходит эту проблему, покупая собственную лошадь Маньку и экипаж типа dogcart. В городе на козлах сидит Дора, а дворнику Косте поручается стеречь лошадь, пока Дора делает покупки. Впрочем, из-за слишком оживленного движения в городе от лошади вскоре приходится избавиться. И из домашних животных у них остаются только собаки Шарик и Мушка, два красиво подстриженных умных пуделя.

Весной Лев и Дора посещают выставку в Таврическом дворце, устроенную Сергеем Дягилевым. Тема выставки – исторические портреты, и среди двух тысяч картин здесь представлены и работы, сделанные в Ясной Поляне. Есть портрет Льва, выполненный Марусей, дочерью друга семьи Валеро. Это тревожное время, и присутствие на вернисаже великого князя внушает Доре страх. Короткое расстояние до дома они преодолевают в авто – впервые в жизни. Лев считает, что они едут на рискованно высокой скорости, но сидящий за рулем офицер жалуется, что вынужден «ползти».

Наступает Пасха. Дора надеется, что в Петербург приедут родители, но, увы, их отпугивают российские беспорядки. Заверения Доры, что «это глубоко добрый в душе народ», не помогают. Но приезжает погостить мать Льва с его сестрой и братом, Александрой и Андреем. Слушать, как Андрей поет русские песни под аккомпанемент Льва, – истинное наслаждение.

В доме на Таврической устраивается вечер с буфетом «шведский стол», который сервируется в детской. За музыкальное сопровождение отвечает балалаечник-виртуоз Борис Трояновский. Вечер получается очень русским. Все подчеркнуто русское, но Дора в глубине души неподкупная шведка. И если Лев считает детей русскими, то Дора делает все, чтобы внушить им шведскую идентичность. Важную роль играют книги. Пале и Ките она читает вслух сказки Андерсена, книжки с картинками Эльзы Бесков, Свена Гедина Från pol till pol («От полюса к полюсу»), Эсайаса Тегнера Frithiofs saga («Сагу о Фритьофе»), Сакариаса Топелиуса Fältskärns berättelser («Записки фельдшера»), Ю. Л. Рунеберга Fänrik Ståls sägner («Рассказы прапорщика Столя») и Карла Снойльски Svenska bilder («Шведские картины»). У Пали и Киты Дора брала клятву никогда не участвовать ни в каких войнах со Швецией. Насчет Киты были легкие сомнения. Паля подозревал, что брат душой и сердцем больше русский, чем швед. Но в одном они все едины: дело Швеции – это дело Доры и сыновей.

В конце мая вся семья почти на месяц уезжает в Швецию. Потом Льва опять ждет Ясная Поляна. Отношения между отцом и сыном по-прежнему прохладны. Доктору Толстого Душану Маковицкому Лев признается, что, если бы не мать, ноги его в Ясной Поляне больше не было бы. Спустя три недели он возвращается в Швецию.

Счастливым событием неспокойного года становится прибавление семейства. 21 августа 1905-го в Хальмбюбуде на свет появился Петр (Петя). В точном соответствии с услышанным в Египте пророчеством, над верхней губой у него была родинка. Как и обещал индус, Петя станет веселым, жизнерадостным мальчиком. Это его полезное качество оказывается весьма кстати, когда между родителями изредка вспыхивают ссоры. Дора может сказать супругу по-английски: «Don’t speak like that in front of the children!»[6] А Лев, со своей стороны, пригрозить, что уедет в Россию или еще хуже – в Монте-Карло. Но все его попытки сбежать всегда заканчиваются возвращением – однажды он приезжает на арендованном велосипеде!

Есть и отрадные литературные успехи. Осенью в Петербурге в авторитетном издательстве Девриена выходят две детские книжки – «На Упе и другие рассказы для детей» и «Слепунюшка и другие рассказы для детей». Два сборника включают в общей сложности шестнадцать рассказов, все известные ранее по публикациям в журналах. Из нового – только красивые обложки и продуманные иллюстрации. Программные девизы книг – «Жизнь наш учитель» и «Истина дороже золота» соответственно.

Подобных сборников больше не будет, далее Лев удовлетворится публикациями в прессе. Основное в творчестве Льва сейчас драматургия. В 1906 году выходит еще одна книга, «Драматические сочинения», где собраны старые и новые пьесы. Одна из новых, озаглавленная «Один» (1904), наиболее интересна. Вне всякого сомнения, это своеобразный привет Толстому. Ильин, совестливый помещик, страдает оттого, что живет за счет чужого труда. Он рассуждает о бремени собственника и избыточности. Любовь к жене отвергает как «грубое полевое влечение», а детей считает заблудшими материалистами. Когда же три года спустя мы снова встречаем Ильина, он живет в одиночестве в одной из многочисленных комнат большого дома. Он отказался от всех слуг. Но его добро вознаграждается лишь неблагодарностью и злобой. Народ пьет, как и раньше, и не упускает случая поживиться за счет «безумия» Ильина. Его представления о русском крестьянине оказались насквозь ошибочными. Однако вернуться к прошлой жизни невозможно. Ильин тщетно просит жену просить его. К списку его прегрешений добавляется равнодушие к воспитанию детей. Сломленный, Ильин идет своим путем – один.

В драме «Дело прошлое» (1902) Лев рассуждает о морали в современной России. Брак помещика Юрия Гвоздева и Сашуры основан на лжи и предательстве. Благонравная Сашура (и сам Лев) возмущена грязью этого мира. Неужели нет больше благородных мужчин, способных обуздать себя, в этом безнравственном мире измен, необременительных связей и внебрачных детей? Вопрос риторический.

«Драматические сочинения» оптимистично пронумерованы римской цифрой I. Однако второй том так никогда и не выйдет, хотя в ближайшее десятилетие Лев будет много писать. Критики встречают книгу прохладно, новых театральных постановок нет. В дальнейшем пьесы Львы выходят только в виде приложения к театральным бюллетеням либо в гектографических копиях передаются в Театральную библиотеку Санкт-Петербурга.

По возвращении в Петербург Лев читает о начале мирных переговоров между Россией и Японией, которые проходят в Портсмуте (штат Нью-Гемпшир) по инициативе американского президента Теодора Рузвельта. Для России мир означает большие территориальные потери. Число погибших и раненых приближается к четыремстам тысячам. «Поздравляю с миром, – пишет Лев матери. – Я его не желал, но ему рад». В его глазах мир – необходимая временная пауза на пути к российскому великодержавию.

Революция!

Осень 1905 года наполнена тревогами. Ничего не работает – ни магазины, ни почта, ни общественный транспорт. Мальчики иногда остаются без молока, а Лев без газет. От любых перемещений по городу рекомендуется воздерживаться. Всюду пьяные, в том числе солдаты. Дисциплина отменена, в небо то и дело взмывают революционные лозунги.

Обострившееся положение требует радикальных ответных мер. 17 (30) октября выходит Октябрьский манифест, то есть Высочайший манифест об усовершенствовании государственного порядка, в котором содержатся обещания создать избираемую народом Государственную думу и ввести такие политические права и свободы, как неприкосновенность личности, свобода совести, собраний, слова и печати. Льву хочется верить, что узаконить основные гражданские права Николая II вдохновила и его «Современная Швеция». Но тут есть большие сомнения. Кроме того, император подписал манифест с крайней неохотой. Впоследствии он сделает все возможное, чтобы отменить уступки и свести к минимуму все реформы. Лев же до последнего настроен верить в добрую волю императора.

Автору Октябрьского манифеста, председателю Совета министров Сергею Витте Россия должна быть благодарна за многое: Витте ускорил индустриализацию, расширил железнодорожную сеть, привлек иностранные инвестиции. Мощный экономический рост России во многом его заслуга. Проницательный, он еще в феврале предвидит, что победоносная война на Дальнем Востоке для России нереальна, и советует Николаю II заключить мир. Он же ведет переговоры по мирному договору и добивается жестких, но приемлемых для России условий. Всероссийскую политическую стачку и декабрьское восстание в Москве Витте удается погасить, не прибегая к террору. И пока это возможно, он всеми силами противодействует попыткам императора ограничить полномочия Думы.

В отличие от Льва, Витте прагматик. Там, где последний играет роль миротворца, первый слепо надеется на боевые победы и верит в блестящее будущее России. В письме к Николаю II от 13 декабря Лев утверждает, что «Витте – великое, величайшее зло нашего времени».

Витте нанес огромный вред народу, установив государственную монополию на алкоголь, которая, конечно, приносит в казну существенные доходы, но при этом косвенно поощряет употребление спиртного. Витте разорил экономику и промышленность страны. Лев без смущения играет даже на струнах антисемитизма, утверждая, что Витте тайно заодно с евреями, тогда как целью его было дать евреям равные права. Но хуже всего, что Витте подписал унизительный мир с японцами, да еще и в переломный момент войны. Это, отмечает Лев, большая политическая ошибка. Она создает условия для революции, поскольку теперь все воочию убедились, что власть слаба.

Письмо Лев отвозит в Царское Село сам, но личной встречи уже не удостаивается. Возможно, он планировал выступить конкурентом Витте в роли советника императора. У Николая II нет ни друзей, ни верных людей. Это может стать для Льва шансом. У него ведь есть собственные представления о том, как управлять государством.

Но бывают в русской жизни и отрадные для Льва моменты. Народ осознал собственные права, а у высших социальных слоев проснулось полезное чувство вины перед народом. Осталось лишь покончить с анархией и безответственной демагогией. В ноябре Лев сообщает отцу о революционных бесчинствах. Картина получается мрачной. Гражданские права, восхищавшие Льва в Швеции, в России использованы превратно. Свобода слова и собраний позволили открыто пропагандировать революцию и раздувать недовольство. Свободой печати называется распространение радикальных публикаций-однодневок и порнографических карточек. В театрах идут пьесы, главная тема которых – бунт. Во временно закрытых школах десятилетние девочки сочиняют русские «марсельезы» с призывами в духе: «Вставай, поднимайся, рабочий народ! Вставай на врага, люд голодный! Бей их, злодеев проклятых!..» Тысячи рабочих с пистолетами и ножами вышли на улицы и громко требуют вооруженного восстания. В армии и гвардии растет недовольство, повсюду – дикость и распущенность. Не осталось ничего святого, никто больше не хочет слышать о Боге. «Бога нигде не видно, не только Бога, но даже попыток искать и найти Его», – жалуется Лев. В домах горожан страх и бессмысленные разговоры, в то время как правящая верхушка погрязла в беспомощном, философствующем бездействии.

Выводы Льва совпадают с позицией Петра Столыпина: нужно забыть о всякой свободе. Необходимы массовые аресты и ссылки, мощная ответная реакция, чтобы восстановить спокойствие. Мирное решение больше невозможно, Россию следует очистить от революционных элементов жесткой рукой. Быть чрезмерно добрым аморально в случае, если это идет в разрез с интересами всех.

Предстоящие выборы в Думу порождают бурную деятельность. За происходящим у Таврического дворца, где должна заседать Дума, Лев может наблюдать из собственного окна. Он сомневается. Выдвигать свою кандидатуру, и если да, то где? В Санкт-Петербурге или в Тульской губернии? И от какой партии? Он вступает в либерально-консервативный «Союз 17 октября», партию, которая ратует за исполнение Октябрьского манифеста и поддерживает идею конституционной монархии. Лев участвует в заседаниях, на которых готовятся думские документы и планируется работа Думы. Если вопрос интересует, он без колебаний просит слова.

Политическая карьера Льва оказывается недолгой. В состав первой Думы он не баллотируется. Но то, что он продолжает публиковаться в октябристской газете «Голос Москвы», показывает, к кому обращены его симпатии. В 1907 году он как представитель Петербурга баллотируется в третью Думу, но набирает только двадцать один голос. Он слишком радикален или слишком консервативен? Или его не воспринимают всерьез? Недовольный партийной платформой, Лев заявляет о прекращении членства и партийной политикой больше не занимается.

Противостояние Толстого и его сына Льва вызывает всеобщий принципиальный интерес. Особенно принимая во внимание, что Толстой по-прежнему влиятельная фигура. Во всяком случае, так считает Лев, который в январе 1906 года публикует часть их личной переписки под названием «Две деятельности». Если Лев выступает за участие в общественной жизни с учетом политического контекста, то Толстой настаивает на индивидуальном воспитании характера. В его представлении человек имеет обязательства только перед Богом, что означает, что человек должен стремиться стать более совершенной, более духовной личностью. Без религии он «злое, гадкое и нечестное существо». И чем более человек испорчен, тем ревностнее он стремится повлиять на общественный порядок внешними средствами. Революция определенно равнозначна безнравственности, а Дума и политические партии занимаются исключительно глупостями. Истинно лишь распространение любви, основанной на христианском мировоззрении.

В Египте Лев был еще во многом согласен с отцом. Теперь же он решительно отворачивается от догматического толстовства. «Я отношусь к людям более позитивно», – объясняет он отцу. Среди политиков и социально активных граждан много честных людей, главное для которых – интересы народа. И Дума делает много хорошего для страны. Стремление стать более совершенным человеком прекрасно, но оно должно идти рука об руку с деятельностью по улучшению условий жизни ближних. Бедность, невежество и неравноправие необходимо побороть с помощью образования и гарантированных гражданских прав и свобод. Учреждение Государственной думы и есть пример такой работы.

Можно легко предположить, что большинство читателей Льва поддерживают. Но главная проблема сохраняется: судить отца, великого писателя, публично непозволительно.

В мае 1906 года все семейство приезжает в Ясную Поляну, намереваясь остаться на все лето. К удовольствию Доры, они размещаются в «собственном» флигеле. Пышно отмечают десятилетие свадьбы. Толстой просит Дору продекламировать шведские стихи. К внукам Толстой относится с теплотой и нежностью. Возвращаясь с ежедневной прогулки верхом, сажает Палу и Киту в седло, пока ведет лошадь в конюшню. На день рождения в июле Паля получает гейдельбергскую вазу для цветов. В революцию 1917 года драгоценный подарок останется в петербургской квартире, а потом исчезнет.

Многое в Ясной Поляне Дора принимает с трудом. Почему свекор считает неприличным и даже варварским тот факт, что в Швеции мужчины солидного возраста могут быть зрителями на женских соревнованиях по плаванию? Женщины же в любом случае одеты в купальные костюмы! Непонятно и негативное отношение Толстого к патриотизму. Почему нельзя любить родину? Дора любит Швецию. Не дай Бог русским, если Швеция попадет под власть России. Критические замечания приходится слышать и Льву. Примитивные представления о санитарии иногда вынуждают Дору проклинать эту страну, называть всех идиотами и грозиться уйти в Швецию пешком с младшим Петей на руках. Кроме того, ее тревожат бесконечные сообщения о вспышках насилия в русских деревнях. Они действительно могут доверять крестьянам Ясной Поляны и окрестностей?

Между сыном и отцом устанавливается напряженное спокойствие. Спорные вопросы отнюдь не забыты, просто временно ушли на второй план. Лев рассказывает о ситуации в Петербурге, о нарастающем страхе перед дальнейшим ходом революции и об открытой радикальной пропаганде в армии. Левые партии в Думе угрожают обойти кадетов. Толстому неинтересно. О Думе, в его представлении, лучше всего писать комедии. «Ты же всегда ненавидел правительство и любил народ, – напоминает отцу Лев. – А в Швеции, представь себе, интересы народа и правительства совпадают».

В письмах к императору и главе цензурного комитета Лев отца защищает. Зачем преследовать Толстого, который открыто объявил, что он против революции? И все же отношения между отцом и сыном прохладны. Лев реагирует провокативно, резко перебивает, демонстрирует подчеркнутое равнодушие к мнению отца. За обедом начинает громко нахваливать мясоедение. До сведения Толстого доводится, что особенно восхитителен вкус у курицы. Иногда он выдает идеи, которые еще радикальнее отцовских. Будь он хозяином Ясной Поляны, он бы отдал крестьянам половину большого дома, разделил между ними землю, работал с ними плечом к плечу и учил крестьянских детей вместе с собственными. «Что тебе мешает? – спрашивает Толстой. – Купи себе имение!» – «Невозможо! – отвечает Лев. – Я связан семьей».

В июле доходит до открытого взрыва. Христианин не должен защищать смертную казнь, для Толстого это очевидно. Андрей и Лев придерживаются другой точки зрения: смертная казнь необходима в борьбе с революционными элементами. Толстой со слезами на глазах обвиняет обоих в отсутствии уважения и сыновней любви. Да, судя по всему, они его просто ненавидят. Охваченный гневом, он выходит из комнаты и на следующий день отказывается с ними разговаривать.

Проходят два дня – и отцовский гнев проходит тоже. Напомнив себе слова Франциска Ассизского: «Не любящий брата своего не знает Бога», он мягко просит у сыновей прощения за ссору. Ему все же восемьдесят, а им только тридцать. Не ответив, Лев начинает листать газету, что-то радостно бормоча. Он, по-видимому, считает, что отец обязан извиниться. Толстому снова трудно, но, убеждает он себя, чем труднее, тем лучше.

В конце июля семья отбывает в Швецию. Свекра Дора никогда больше не увидит. В Хальмбюбуде Лев пишет отцу письмо, полное обвинений и плохо скрываемой злобы. Письмо остается неотправленным. В ноябре Лев еще раз ненадолго приезжает в Ясную Поляну. Если он рассчитывает на примирение, то расчет оказывается неверным. Через три дня Лев уже в Петербурге. Остальные члены семьи до конца года остаются в Швеции. Паля поступает в шведскую школу, где преподает та же учительница, которая когда-то учила его мать. А 5 ноября на свет появляется Нина, первая девочка в семействе.

В Энчёпинге устраивают настоящее шведское Рождество, но до Нового года Дора и дети успевают вернуться в Санкт-Петербург. Первокласснику Пале приходится сменить шведскую народную школу на частную балтийскую.

Год 1906-й становится в творческом отношении не слишком важным. Малый театр объявляет о готовности поставить пьесу «Один», написанную в 1904-м, но эти планы не реализовываются. Возможно, мешает явная параллель с семейной драмой Толстого? В виде своего рода протеста Лев устраивает читку пьесы у себя дома, приглашая гостей, среди которых Илья Репин. Премьера «За кулисами войны» в том же году фурора не производит, несмотря на пацифистскую направленность – или из-за нее.

Среди публикаций Льва в первую очередь следует упомянуть путевые заметки «Современный Египет», выходящие в осенних номерах «Родника». Успехом можно считать повторный трехтысячный тираж «Яши Полянова» в издательстве М. Вольфа с иллюстрациями Карла Арнольда Бальдингера, австрийца, который живет и работает в Петербурге.

Конфликт и примирение

Разрыв увеличивается. В начале 1907 года Лев обрушивает на отца свой гнев: нужно подорвать отцовскую репутацию общественного критика. Деятельность Толстого напрямую вредит России, объясняет Лев в статье «Отрицание или совершенствование». Последствия пренебрежения Толстым всех государственных и общественных организаций разрушительны. И если французскую революцию породил Руссо, то за русской стоит Толстой.

Отрицание земной власти ведет непременно к отрицанию жизни, к хаосу на земле, и потому-то отрицательная проповедь Льва Николаевича имела в России пагубное влияние.

Мировоззрение отца, по мнению Льва, отрицательно повлияло на все аспекты жизни, проникнув всюду:

В войско, в суд, в народную жизнь, в науку, в стену учебных заведений, в самую правительственную машину, всюду оно внесло с собой зерно сомнения и пошатнуло этим сомнением весь государственный строй.

От этого обвинения Лев не откажется до конца своих дней.

Но подлинны ли анархистские воззрения Толстого? Лев играет предположением, что в глубине души Толстой всегда стоял за светскую власть, но взял на себя роль сторонника христианства, враждебного государству, и поэтому ему пришлось вытеснить свои настоящие убеждения. Если это так, то все труды, в которых Толстой призывает читателей к гражданскому неповиновению, теряют значение. Они отражают не истинные убеждения, а являются лишь жалкими попытками маневрировать избитыми идеями.

Выпад Льва порождает бурю, в сравнении с которой реакция на «Прелюдию Шопена» и «Поиски и примирение» кажется пустяком. Толстой в записной книжке краток: «Искушение от Льва». Искушение заключается в нарушении заповеди Христа не держать на ближних гнева и злобы. Лев ставит престарелого отца в весьма сложное положение.

Толстой уже не может рассчитывать на полную поддержку со стороны российской интеллигенции, но он все-таки уважаем, независимо от собственных взглядов. Крайне агрессивная статья Льва в «Голосе Москвы» вызывает сильное возмущение писателя и издателя Александра Навроцкого. Как Лев Львович смеет называть лжецом отца – гиганта, уважаемого и почитаемого во всем мире, и утверждать, что тот оказал вредное влияние на российское общество!

Но Лев все еще не удовлетворен. В проигравшей войну стране нарастает беспокойство. Чем объяснить недостаточный патриотизм и слабость армии? На этот вопрос Лев отвечает в брошюре «Памятка русского солдата» (1907). Толстой в ней не упоминается, но название позволяет легко определить противника. В 1902 году Толстой написал две брошюры – «Солдатская памятка» и «Офицерская памятка», в которых призывал к отказу от армейской службы и выполнения приказов. Эти опубликованные в Англии тексты в России запрещены, но Лев все равно уверен, что свою цель – подорвать престиж и силы русской армии – они оправдали. И разве не патриотизм Толстой всегда считал самым большим злом и препятствием для создания Царства Божия на земле?

«Памятка русского солдата» становится попыткой противодействовать тому, что Лев считает вредным влияние отца. Девиз звучит так: «Верь, русский солдат, в великое твое назначение». Солдаты призваны защищать Россию как от внешних, так и от внутренних врагов. Они должны быть готовы умереть за свое отечество – и убить его врагов. Жизнь – это не только любовь, но и борьба, в которой побеждает сильнейший и мудрейший. Если солдаты откажутся подчиняться приказам, России вскоре придется подчиниться более сильным народам. Япония и Китай завоюют Сибирь, а англичане, немцы и поляки возьмут себе остальное. Россия просто-напросто прекратит существование.

Внутренние враги – это те, кто препятствуют мирному и разумному развитию общества, то есть социалисты. Но недовольные тоже обязаны подчиняться законам, подчеркивает Лев. Солдату важно закалять характер и тренировать тело. Для этого необходимы воля, дисциплина, трезвость и – не забудем – половое воздержание.

В конце брошюры Лев горячится – в очередной раз. Россия самая хорошая, сильная и богатая страна в мире. Она превосходит все другие государства и народы. Служить России означает служить человечеству. Во всем свете нет человека, от природы более талантливого, чем русский. Его историческое предназначение – завоевать мир, то есть «покрыть с собой, своими людьми, своим языком и своей культурой все человечество», но для этого требуется развитие во всех областях. И чрезвычайная бдительность: «Со всех сторон мы окружены врагами, готовыми броситься на нас в любое время».

Книжный магазин Льва на Бассейной улице одновременно становится издательством. Военное ведомство дает зеленый свет: «Памятку русского солдата» нужно распространить среди солдат. Император получает от Льва персональный экземпляр с просьбой поддержать инициативу. Из-за большого спроса брошюра допечатывается трижды. Не все, впрочем, воспринимают это шовинистическое пустословие спокойно. Журналист «Биржевых ведомостей» выражается иронично: «Кровожадный сын великого писателя проповедует русскому солдату не слагать оружия до тех пор, пока он не покорит всего мира». Хотя война с Японией уже доказала необоснованность разглагольствований о военной мощи и особой миссии России.

В «Патриотической библиотеке» предприятия «Доброго дела» выходит и «Памятка русского офицера». Те же высокие требования, долг и ответственность. И надежды на счастливый поворот: «Я не верю в то, что русскому народу и России суждено погибнуть. Я верю в обратное, несмотря ни на что…» И поле деятельности не только Россия: «Русская армия призвана покорить мир и посадить в нем высшее благо, высшую силу, высшую культуру людей». Все, разумеется, с русским признаком.

Лев выступает как отъявленный шовинист, что, впрочем, не означает, что брошюра обречена быть сначала осмеянной, а потом навсегда забытой. В 2001 году, спустя почти столетие, «Памятка русского офицера» вышла в одном из номеров «Русского мира», а в 2013-м возродилась в отдельном издании Генерального штаба вооруженных сил Российской Федерации. Поддержку и понимание со стороны авторитарного режима националистского и милитаристического толка Лев получил посмертно.

Лев наивно надеется, что открытость, с которой он говорит об их разногласиях, умилостивит Толстого. В одном из писем он заверяет отца в сыновней любви, одновременно оставляя за собой право в случае необходимости критиковать его взгляды. Или, может, Толстой и его друг Чертков способны любить только того, кто полностью разделяет их взгляды? У самого Льва выбора нет. Как бы сильно он ни любил и ни уважал Толстого как человека и писателя, он должен подвергать критике некоторые из его идей. На самом деле единственно важными для Льва являются истина и благополучие России и, да, всего мира тоже. Поэтому с влиянием Толстого следует бороться. «Я считаю, – комментирует Лев религиозные статьи отца, – их дурными, вредными, ослабляющими и развращающими людей, вместо обратного действия, потому что они ложны в самом корне».

В итоге отношения между отцом и сыном еще более осложняются – иначе быть не могло. Толстой отвечает кратко:

Очень просил бы тебя, Лёва, оставить меня в покое. Ты ничего не можешь при теперешнем твоем состоянии сделать мне более приятного.

Но после глубокого вдоха письмо решает все-таки не отправлять.

Не замечать сложившееся в России критическое положение невозможно. Оно требует осмысления и анализа. В пьесе «Братья-помещики», премьеру которой играют в Малом театре Суворина в марте 1907 года, театральную сцену захватывает революция. Поместья в огне, барские леса разорены. Что, кроме, разочарования, может чувствовать патриот? И как ему реагировать на распад общества? Сдаться и отдать землю крестьянам или позвать казаков? Неужели единственный выход – кнут? Немец-управляющий открыто презирает русских: стране не хватает просвещения, законов и любви к родине. В нормальных обстоятельствах Россия должна властвовать в Азии и Европе, но сейчас ей грозит гибель, как шведам под Полтавой.

Как и ожидалось, крайне злободневная пьеса «Братья-помещики» с узнаваемыми персонажами становится началом оживленных дискуссий. Отзывы различны. В Ясной Поляне зачитывают вслух положительную рецензию в «Новом времени», подписанную «В. Ш.», в которой сильная реакция публики объясняется не только актуальностью темы, но и талантом автора и его способностью затронуть чувства зрителей. «Секрет успеха автора – в его художественной правдивости» – так это звучит. От этой похвалы Толстой вскипает. У Софьи Андреевны свое мнение: «Недурно, сценично и живо, но – современно, и это всегда ошибка. Писать надо, что вечно и что общечеловеческое, а не случайное».

Несколько провинциальных театров включают пьесу «Братья-помещики» в репертуар. Осенью в Тульском театре ее сыграли пять раз. Но в августе следующего года она подпадает под запрет. Лев явно затронул одну из самых болевых точек России.

Полемику продолжает пьеса «Моя родина», написанная в Хальмбюбуде летом 1907 года. В этой «комедии» поднимается вопрос – есть ли еще кто-то, кто любит Россию и готов работать на ее будущее? Петербургскому обществу свойственны аморальность, эгоизм, стремление к удовольствиям, пустословие и упадок нравственности. Бог забыт. Молодые люди либо материалисты, жаждущие беспечной жизни с деньгами, развлечениями и автомобилями, либо бессовестные революционеры. Среди немногочисленных положительных героев пьесы внезапно обнаруживается толстовец, сельский учитель, прививающий ученикам трудолюбие, неприятие алкоголя, честность, ненасилие и высокую мораль.

Премьеру «Моей родины» играют в октябре в петербургском театре Корша. После трех спектаклей пьесу снимают. Критики находят отражение современной России поверхностным, а действие затянутым и скучным. Родители Льва тоже недовольны. Увидев третье и последнее представление, Софья Андреевна пишет в дневнике: «Не удовлетворило и загромождено». Комментарий Толстого краток: «Очень наивно». Эта реплика уже становится ключевой.

Столь же неожиданное принятие толстовского принципа ненасилия встречаем и в драме «Марк», премьера которой состоялась в январе 1908 года в Малом театре. Американское гражданское движение за справедливость и равноправие для всех запрещается властями как социально опасное. В ответ на это активисты намерены устроить террористический акт. Марк готов осуществить задуманное, но сталкивается с сопротивлением своей сестры Мэри. Насилие, убийства, революции и войны никогда не сделают мир лучше. Последнее слово остается за Мэри: «Только любовью живы люди, только прощением другим».

То, что Лев выбирает местом действия Америку, хотя в фокусе скорее российские, а не американские проблемы, объясняется, видимо, страхом перед цензурным комитетом. Важная тема и напряженная интрига требуют художественного мастерства, которого Льву недостает. В Петербурге пьеса провалилась, число сыгранных спектаклей весьма невелико. То, что в пьесе всего три персонажа и она вненационально ориентирована, теоретически уже создает хорошие предпосылки для постановки за пределами России. И в январе 1911 года газета Stockholms-Tidningen сообщает, что пьеса «Марк» с успехом сыграна в Париже. Скромная правда заключается в том, что сыграна она на любительской сцене студенческого театра российско-французского клуба при Парижском университете.

Лев давно критикует извечные шведские заздравные тосты. Но, говоря откровенно, ситуация в России значительно хуже. И кроме того, в Швеции все же ведется «разумная борьба с пьянством». В статье с таким заглавием Лев рассказывает об успехе так называемой Гетеборгской системы, учрежденной борцом за трезвость Сигфридом Висельгреном. Продажа и подача крепкого алкоголя в магазинах и в розлив сильно регламентирована, число питейных заведений ограничено, алкогольные магазины, став государственными, превратились в уютные помещения, где продают также продукты питания и безалкогольные напитки. Здесь же можно купить соответствующую литературу. Доходы используются для пропаганды трезвого образа жизни. Шведское общество трезвости пользуется большим авторитетом, проводит конгрессы и выпускает различные печатные издания. В школах размещаются плакаты, рассказывающие о пагубном влиянии алкоголя на печень. Получены блестящие результаты: употребление алкоголя снизилось вдвое. России остается лишь последовать этому примеру.

Личной проблемой Льва было нестабильное материальное положение. Семья увеличивалась, и расходы, соответственно, тоже. Журналистика и драматургия – это прекрасно, но поддерживать достойный уровень жизни гонорары уже не позволяют. В действительности семья живет не по средствам – и долго такая ситуация продолжаться не может. Возможно, Льву следует подыскать какую-либо подходящую государственную службу? Эту мысль он быстро отметает. Столь же поверхностной и мимолетной становится идея отправиться в экспедицию в Сибирь на поиски золота. Однажды поздним вечером Лев обратился к «неведомому» с вопросом, как ему стать очень богатым человеком. Проснувшись на следующее утро, он как будто слышит голос: «Правый, западный берег Накатами». В энциклопедии нашлось подтверждение: в этих местах самые богатые месторождения золота. Но заявка Льва на государственную поддержку экспедиции получает быстрый и холодный отказ.

После аудиенции 1905 года Льву кажется, что у него близкие неформальные отношения с Николаем II. Поэтому спустя три года он без колебаний обращается к императору по сугубо личному вопросу. Речь об обучении и будущем сыновей. Разумеется, мальчики еще малы (Пале семь, Ките пять, Пете три), но, чтобы обеспечить им достойное образование, действовать нужно заблаговременно. Лев мечтает, чтобы все трое поступили в Императорское училище правоведения, одно из лучших учебных заведений России. Туда принимают преимущественно юных дворян начиная с двенадцатилетнего возраста. Обучение длится шесть лет, после чего выпускник обычно получает место в министерстве юстиции или в судебном ведомстве. Лев хочет, чтобы его сыновья посвятили жизнь верному служению императору. «Довольно было у нас Толстых негосударственников, – пишет он матери в шутку. – Пора быть и министрами».

Обучение дорогое, и Лев признается, что испытывает некоторые материальные затруднения. Его обращенная к императору нижайшая просьба заключается в том, чтобы трое его сыновей, когда придет время, смогли претендовать на стипендию для обучения в двух подготовительных классах и далее по основной программе училища правоведения. Влиятельный знакомый, статс-секретарь Его Величества Александр Будберг контролирует, чтобы прошение Льва достигло высочайшей инстанции. К радости просителя, решение принято положительное. Видимо, император по-прежнему к нему благоволит.

1908-й – год юбилейный, с кульминацией в августе, когда отмечается восьмидесятилетие Толстого. Празднества начинаются еще в январе с программного вечера, организованного Тенишевским училищем и Санкт-Петербургским обществом народных университетов. Лев среди приглашенных ораторов. Кроме этого, он публикует светлые воспоминания о собственном детстве в «Роднике» и антологию «О Толстом», в которой участвуют и зарубежные писатели.

В апреле он проводит девять дней в Ясной Поляне, где не был с ноября 1906 года. После жесткой критики учения Толстого ему казалось разумным избегать посещений Ясной Поляны. И сейчас он неуверенно пожимает отцу руку. Но далее происходит их полное примирение, несмотря на периодически возникающие бурные диспуты. Одна из здешних проблем состоит в том, что крестьяне разворовывают имущество Толстого. Софья Андреевна не хочет допускать беззакония и требует наказать виновников. Андрей и Лев ее поддерживают. «Что еще мы можем сделать? – задается вопросом Лев. – Либо мы поступим, как отец, и на все плюнем, либо будем вести дела как должно. Не надо рассчитывать, что мы позволим крестьянам все разворовать». Толстой молчит и терпит.

Уже в Петербурге Лев получает от отца трогательное письмо:

Целый день нынче кажется, что слышу твой голос, и, когда вспомню, что тебя уж нет, становится грустно, но приятно, любовно грустно. Прощаясь с тобой, мы ничего не могли бы сказать лучше тех глупых слез, которые душили наши слова и которые сейчас мне выступают на глаза, вспоминая тебя. Да, милый Лёва, большое нам дано счастье – любить, особенно после того, как сами себя лишали его.

Знаменательная дата в августе отмечается с достоинством и размахом. Присутствуют все дети – кроме Льва, который предпочел остаться в Хальмбюбуде, поскольку Дора снова ждет ребенка. Но на самом деле родина супруги больше не кажется Льву привлекательной. Несмотря ни на что, шведы все же законченные материалисты без особого интереса к литературе и культуре в целом. И родственники Доры кажутся ему чужими. Возможно, и сама Швеция вовсе не тот рай, который он описал в книге.

Для разнообразия семейство проводит значительную часть лета вдали от Вестерлундов. Подыскивая подходящий курорт, Лев выбирает Варберг с его открытым побережьем, пляжами, мощной крепостью и толпами приезжих отдыхающих. Здесь, на западном шведском побережье, можно выходить в море под парусом, что Лев полюбил еще в то лето, которое провел в Хангё. Дора встречает там нескольких друзей юности. Но потом традиция обязывает Толстых вернуться в Хальмбюбуду, чтобы отметить дни рождения, устроить праздник поедания раков, варить варенье и собирать грибы.

18 сентября 1908 года в Хальмбюбуде родилась девочка, которую назвали Софьей (Соней) в честь бабушки.

Лев Львович Толстой – скульптор

Время от времени сочинительство продвигается в Хальмбюбуде вяло. Утратив вдохновение, Лев ищет какое-либо новое занятие. И волею случая в его жизни появляется новое увлечение – лепка. В канаве неподалеку от главного здания усадьбы он набрал немного голубой глины, чтобы развлечь детей. Все принялись придавать мягкому материалу различные формы. Лев слепил куклу, потом солдата. Дети со временем утомились, но Лев продолжал лепить, обратившись теперь к историческим и живым образам. Занятие оказалось восхитительным. И успокаивало нервную систему. Довольный результатами Лев понимает, что открыл в себе способность, которую можно или даже нужно развивать далее. Он с гордостью посылает в Ясную Поляну фотографии своих первых работ: Пушкин, Ральф Уолдо Эмерсон, управляющий здешнего имения столяр Эклунд, племянник Доры Эрнст Сельмер.

Встреча с Паоло Трубецким в Стокгольме тем же летом укрепляет желание заняться скульптурой. Льву сорок, он отец большого семейства, писатель и публицист, но, может быть, еще не поздно сменить стезю? Или хотя бы расширить репертуар? Кроме того, как скульптора его не будут сравнивать с отцом.

Зимой, уже в России, Лев продолжает заниматься скульптурой параллельно с сочинительством. Создаются бюсты дипломата Михаила Челышова, писательницы Изабеллы Гриневской, дворника Василия Кутушева. В Ясной Поляне в начале лета 1909 года Лев работает над бюстами родителей. Не все работы удачны. Портретный бюст Толстого Лев перед отъездом решает уничтожить.

В Швеции в последующие летние месяцы 1909 года намерение заняться скульптурой созревает окончательно. Причем заниматься ею он будет не где-нибудь, а в столице искусства – в Париже. Финансово будет нелегко, но Дора вместе с пятерыми детьми все же обещает поехать с ним.

Лев уезжает первым, чтобы на месте решить практические вопросы. Начало складывается непросто. «Это ад города», – читает Софья Андреевна в первом письме из Парижа. В Hôtel Luxembourg, что на окраине Люксембургского сада, Лев снимает комнату на пятом этаже. Аренда высока, но Лев рассчитывает позже найти более дешевую мансарду без мебели. Кровати, столы и стулья можно купить самим.

Предполагается, что он будет учиться в Академии Жюлиана, художественной школе, которую в 1867 году основал французский художник Родольф Жюлиан. Там на протяжении десятилетий обучались многие талантливые художники. Занятия проводятся ежедневно с восьми утра и до вечера, но Лев надеется успевать и на курсы в Le Cercle International des Arts, частный международный художественный центр на бульваре Распай. Нужны полезные контакты. За ужином у Ильи Мечникова, который годом ранее получил Нобелевскую премию по физиологии, кто-то упоминает имя Огюста Родена. Может быть, есть шанс брать у мастера частные уроки? Мечников обещает это выяснить.

Когда прибывают Дора и дети, Лев уже живет по другому адресу: площадь Сен-Жак, 78. Небольшая, но достойная квартира, меблированная просто, при содействии, в частности, князя Гагарина. Проходит немного времени, и Лев уже вхож во французские и скандинавские художественные круги и знаком с некоторыми из великих скульпторов современности, в их числе Эмиль Антуан Бурдель, Рауль Верле, Жан Дампт, русский Серафим Судьбинин, швед Бёрье Бёрьесон. Доре нравится общество актера Бьёрна Бьёрнсона (сына Бьёрнстьерне). В этот период в Париже живет и датский литературный критик Георг Брандес. От него Лев слышит, что «только глупость распространяется в этом мире». Кого Брандес при этом имеет в виду, неясно.

Всю зиму Лев усердно учится в Академии Жюлиана. Барельеф на тему «Война», созданный в декабре 1909 года, получает одобрение и преподавателей, и скульпторов-соучеников. Завязывается контакт с Роденом. Постоянным обучением старый мастер заниматься не может, но он охотно дает советы и комментарии. Льву льстит возможность показывать свои работы в мастерской скульптора в Hôtel Biron. Француз показывает Льву множество профессиональных приемов. Один портретный бюст, над которым работает Роден, кажется Льву законченной работой, в то время как мастер считает, что он готов всего наполовину. «Требуется шесть месяцев, чтобы сделать бюст», – объясняет Роден. Лев будет помнить и другие его мудрые слова: «Надо искать глубины природы» и «Надо кружить вокруг своих произведений».

Однажды в Le Cercle Лев обращает внимание на девушку, которая работает над бюстом Бетховена. В углу мастерской сидит, склонившись над рукоделием, пожилая дама – видимо, ее мать. На девушке серая юбка в клетку и белая шелковая блузка. Невысокого роста, хорошо сложена, красива. Бледное серьезное лицо, густые темные волосы и изящные руки.

Они на мгновение встречаются глазами. Для Льва это любовь с первого взгляда. Мощный ослепляющий свет. Он словно всю жизнь искал именно эту молодую женщину, ждал встречи с ней с детства. Эту девушку он мог бы любить сильнее, чем себя самого, свою семью и даже саму жизнь. Домой в тот вечер Лев возвращается с чувством, словно все прочее больше ничего не значит. Незнакомка, только она важна.

Следующее занятие – вечерний класс, посвящений эскизам. Лев идет в Le Cercle, надеясь познакомиться с девушкой. В мастерской он видит, что она разговаривает с доктором из института Пастера, которого Лев встречал у Мечникова. Набравшись мужества, он подходит и просит, чтобы его представили. Девушку зовут Жизель. Через тридцать два года Лев будет помнить, как впервые услышал ее голос и ощутил прикосновение. Только она была его «женой перед небесами, devant les Cieux», – напишет он в воспоминаниях.

Но, разумеется, у него есть проблема, то есть большая проблема, а именно обязательства перед семьей. Сколько раз он говорил о том, как важно всю жизнь хранить супружескую верность! Впоследствии он попытается найти объяснение своим тогдашним чувствам: «Я любил Дору и детей совсем другой, холодной и северной, рассудочной любовью».

Перед ним моральная дилемма, в которой мысль о вынужденном отказе от сильного чувства к Жизели означала смерть. Может быть, ему броситься в Сену, одновременно выстрелив себе в сердце?

Роден приглашает Льва, Жизель и ее мать к себе в мастерскую. Скульптор, большой ценитель женской красоты, улавливает суть. «Они нашли друг друга?» – спрашивает он у матери девушки, стоя в окружении мраморных скульптур. Жизель, или Франс, как ее называет Роден, как будто тоже неравнодушна ко Льву. Более того: если он разведется, она вполне допускает, что выйдет за него замуж.

Кто же эта роковая особа, которой на момент незабываемой встречи всего семнадцать лет (как и Доре в 1896-м)? Анн-Жизель Бюно-Варийя, дочь инженера и военного Филиппа Бюно-Варийя и племянница Мориса Бюно-Варийя, владельца газеты Le Matin. Представительница одной из самых богатых и влиятельных фамилий Франции. Кроме того, родственники по материнской линии по происхождению связаны с русской императорской семьей.

В квартире на площади Сен-Жак течет внешне спокойная жизнь. Паля и Кита ходят в русскую школу, Дора занимается младшими. В начале декабря 1909 года у них родился брат, который прожил всего несколько часов. Младенца спешно окрестили Александром, после чего его унес рассыльный.

Они идут в Comédie-Française на Сару Бернар в роли Гамлета. Еще одним масштабным театральным событием становится премьера новой пьесы Эдмона Ростана Chantecler в феврале 1910-го. Все действующие лица изображают животных – дерзкий новаторский прием. Узнав из французской прессы о заоблачном гонораре автора, Лев укрепляется во мнении: драматургия – это именно тот жанр, на который нужно делать ставку.

Зимой в Париже происходит сильное наводнение, уровень воды на восемь метров превышает средний. В Ясной Поляне волнуются, как семья Льва справится со стихией. Но все приходит в норму, и вскоре погода уже снова позволяет прогулки по городу. Люди с интересом оглядываются, проходя мимо одетой по последней парижской моде Доры, гуляющей в окружении пятерых детей. Они ездят на экскурсии по окрестностям Парижа. Дора берет с собой Павлу и Киту в Фонтенбло с его знаменитым замком в стиле ренессанс и живописными лесными угодьями и в Рюэй, где в замке Мальмезон некогда располагалась резиденция Наполеона, которым она восхищается. Лев берет с собой мальчиков в Исси-ле-Мулино, где можно увидеть знаменитые самолеты, названные в честь их конструкторов и пилотов: Блерио, Фарман, Райт.

В письме Лев шлет Толстому отчет о детях:

Хороши дети, каждый по-своему. Мои любимцы – Петя и Нина, самые здоровые, рожденные по моей гигиене. Никита умный. Паля очень милый, живой. Все дороги. Последняя пока только забавна или несносна.

Семью разрушать нельзя. Лев отгоняет мысли о Жизели, насколько это возможно.

Тяжелый 1910-й

Начало лета 1910 года Лев проводит с семьей в Швеции. На этот раз ему хватает одного месяца в Хальмбюбуде. Ненадолго остановившись в пустой петербургской квартире, он едет дальше в Ясную Поляну, где неожиданно попадает в весьма сложную ситуацию. Владимир Чертков, правая рука Толстого, получил от властей разрешение поселиться недалеко от Ясной Поляны; для Софьи Андреевны это уже становится испытанием. Идет борьба за авторские права на произведения Толстого. Необходимо еще одно завещание, желательно составленное без ведома Софьи Андреевны.

За день до приезда Льва Толстой, Чертков и Александра беседуют шепотом за закрытой дверью. Софья Андреевна пытается подслушивать. Насколько ей удается понять, речь идет о хранении дневников Толстого и доступе к ним. Чертков не скрывает, что сейчас управляет всем именно он. И поскольку все дневники Толстого, начиная с 1900 года и до настоящего времени, находятся у него, он может, если захочет, подобрать соответствующие цитаты и компрометировать или очернять Софью Андреевну как угодно. А то, что он этого пока не сделал, объясняется исключительно его сильными чувствами по отношению к Толстому. Чтобы вывести Софью Андреевну из душевного равновесия, Чертков не скупится на нелестные выражения. Если бы у него была такая жена, слышит Софья Андреевна, он бы застрелился или сбежал в Америку. А еще: «Не понимаю такой женщины, которая всю жизнь занимается убийством своего мужа».

Лев приезжает в Ясную Поляну 2 (15) июля, оживленный, радостный, счастливый оттого, что вернулся в Россию и снова видит родных. Софья Андреевна настроение сына разделяет, Толстой ведет себя более сдержанно. Все готово для того, чтобы общение отца и сына снова стало конфликтным. «Лёва приехал, – записывает в дневнике Толстой 4 июля. – Небольшой числитель, а знаменатель ∞». Толстой беспощаден по отношению к сыну. В числителе духовная жизнь человека, а знаменатель – его мысли самом себе. В случае Льва дисбаланс очевиден.

Дневник Толстого позволяет нам проследить его внутреннюю борьбу.

5.7. «С Левой немного легче».

6.7. «Лëва больше, чем чужд. Держусь».

14.7. «Не могу быть добр и ласков с Львом, и он ничего не понимает и не чувствует».

13.7. «Нынче 13-ое июля, во 1-х, освободился от чувства оскорбления и недоброжелательства к Льву, и 2-е, главное, от жалости к себе».

Лев – это наказание ему за грехи, но несмотря ни на что – довольно легкое наказание.

Но потом все снова сложно:

18.7. «Ходил гулять. Хорошо молился. Понял свой грех относительно Льва: не оскорбляться, а надо любить».

17.7. «С Левом вчера разговор и нынче он объяснил мне, что я виноват. Надо молчать и стараться не иметь недоброго чувства».

18.7. «К Льву чувствую непреодолимое отдаление. И скажу ему, постараюсь любя, son fait».

20.7. «Идет в душе неперестающая борьба о Льве: простить или отплатить жестким, ядовитым словом? Начинаю яснее слышать голос добра».

29.7. «Я совершенно искренно могу любить жену, чего не могу по отношении к Льву».

1.8. «Льва Львовича не могу переносить. А он хочет поселиться здесь. Вот испытание!»

9.8. «Лёва – большое и трудное испытание».

В драматическом треугольнике «мать – отец – Чертков» Лев сориентировался быстро. Безоговорочно и всеми чувствами он принимает сторону матери. На кону стоит ее душевное здоровье. Нервные срывы и приступы истерии провоцирует уже присутствие Черткова и его вмешательство в то, что Лев считает внутренними делами семьи. Старый уставший Толстой, повязанный чувством благодарности к Черткову, легко управляем. Как бы то ни было, Чертков посвятил собственную жизнь тому, чтобы помочь Толстому в распространении его идей. Иногда Лев задумывается: остается ли отец вообще вменяемым?

Когда-то Чертков был близким и преданным другом и Льву, но сейчас он враг Софьи Андреевны и враг Льва. Шестого июля Лев приглашает Черткова к себе в комнату и объясняет, что его присутствие для родителей мучительно, поэтому визиты он должен прекратить. Чертков защищается: Лев ничего не знает о сложившейся ситуации. Ему следует сначала сделать собственные выводы и поговорить с Александрой, иначе он рискует отказаться в положении идиота. Лев сердится: «Идиот! Все же знают, что ты дурак и идиот! Оставь меня сию минуту».

На следующий день Лев извиняется за свои необдуманные слова и предлагает заключить мир с Софьей Андреевной. Лев выступает в роли миротворца, но ничего не добивается. Отношения непоправимо испорчены.

Чем тщательнее Толстой, Чертков и Александра скрывают от Софьи Андреевны свои планы, тем сильнее и безрассуднее становится ее ненависть к Черткову. Завещание в основных чертах составлено еще годом ранее и тоже без участия Софьи Андреевны, сейчас нужно лишь подобрать окончательные формулировки. Ее требование посмотреть последние дневники супруга (возможно, там есть что-то о завещании) получает отказ.

В ежедневный распорядок Толстого включены длительные прогулки верхом. Дважды Лев едет с ним в надежде на откровенный разговор. Третьего июля они направляются в Овсянниково, где недавно сгорел дом Марии Шмидт, друга семьи. Шесть дней спустя, девятого июля, Толстой снова предлагает Льву покататься вместе верхом, и у Льва появляется еще один шанс близиться с отцом. Возможно, он откроет ему тайну, которая нарушила семейный покой? Составлено новое завещание?

Несмотря на нависшие тучи и предупреждения Софьи Андреевны, отец с сыном скачут к ближайшему лесу. Миновав реку Воронку, заезжают глубоко в чащу. Извилистые тропы уводят к крутым ложбинам и дремучим зарослям. Пригнув голову, Толстой гонит к более проходимой дороге, в то время как Лев проклинает свою ленивую лошадь. Начинается сильный дождь, и всадники находят убежище в сторожке лесничих. Они молчат, стоя рядом и зажав в руках поводья. В сторону сына Толстой почти не смотрит. Как только ливень прекращается, они быстро седлают коней и рысью мчатся к дому. Возвращаются промокшими до нитки. В дневнике Толстой пишет: «Ездил с Львом. Держусь» (9.7).

На следующий день у конюшни, готовый составить Толстому компанию, стоит сосед, пианист Александр Гольденвейзер. «Ты не поедешь?» – спрашивает Льва внешне недовольный Толстой. Возможно, он сожалеет, что они не поговорили вчера? Или он дал Черткову обещание ничего не рассказывать? Лев разочарован и печален.

В гостиной Лев ведет себя вызывающе. Оправдывает смертную казнь, утверждает, что сам с большой охотой ограбил бы и убил какого-нибудь богатого мерзавца, с презрением отзывается о русском народе (ничего не умеющий, необразованный, не способный ни к какому просвещению). Одобряет порку детей, говорит, что при необходимости порет собственных. И даже четырехлетняя Нина уже отведала розог.

В дискуссию включается семилетний сын Андрея Илья.

– Я тебя не могу пороть, – говорит Лев. – Ты не мой сын, а то, если бы ты не слушался, я бы тебя непременно порол.

– А я скажу дедушке и бабушке, чтоб тебя тоже пороли, – отвечает Илюшок.

– Я очень жалею, что меня не пороли, – говорит Лёва, – а теперь уже поздно.

– Нет, совсем не поздно, – считает Илюшок.

Отцу Лев может открыто заявить, что в некоторые моменты он в прямом смысле его ненавидит. Толстой слышит, что он лицемер, который живет не так, как учит. Он, дескать, чуть до смерти не замучил собственную жену, не понимая, что она нездорова и он должен ей уступать.

Для Толстого и сестры Александры Лев абсолютно чужой человек. Александра задумывается, есть ли в нем вообще хоть какое-то духовное зерно, духовное сознание? Толстой отвечает: «Мы должны думать, что есть, иначе мы не можем относиться к ним как должно».

Ночь на 11 июля драматическая. После душераздирающей сцены в кабинете Толстого Софья Андреевна демонстративно падает на пол террасы перед окнами мужа. Стоны и рыдания вынуждают Толстого попросить ее пойти к себе. Но вместо этого Софья Андреевна уходит в темноте в парк и в изнеможении опускается на влажную землю аллеи, легко одетая и готовая умереть. Утомленный истерическим поведением супруги, Толстой будит Льва и просит его привести мать в дом. Но Софья Андреевна не дает себя уговорить: «Он выгнал меня, я не пойду!» Лев спешно возвращается в кабинет, чтобы передать отцу слова матери. Но Толстой неумолим: «Нет, нет! Возвращайся к ней! Не оставляй ее!» – «Я не собираюсь ее оставлять, – отвечает Лев. – Ведь ты же ее муж, ты же и должен все это уладить». Вдвоем они выходят на улицу, чтобы помочь Софье Андреевне.

Лев воспринимает это как жест примирения. Однако у Толстого свой взгляд на разыгравшийся инцидент. К действию его побудил не отчаянный поступок жены, а сказанные сыном слова. «Ужасная ночь, – пишет от в дневнике. – До 4 часов. И ужаснее всего был Лев Львович. Он меня ругал, как мальчишку, и приказывал идти в сад за Софьей Андреевной. Не могу спокойно видеть Льва».

На следующий день приезжают Татьяна с супругом. Слова Льва Толстой пересказывает им со слезами на глазах: «Как ты можешь сидеть спокойно здесь, когда она того и гляди убьет себя! Это жестоко, гадко!» Толстому даже кажется, что он слышал ругательства Льва в свой адрес. Лев, в свою очередь, спрашивает у Александры, что сказал отец об их конфликте. «Это мое дело», – ответила сестра. «Мне Таня говорила, будто отец сказал, что я назвал его дрянью. Ты скажи отцу, что я жалею. Я не то сказал. Хорошо, что он не слыхал того, что я действительно сказал… Но ведь это возмутительно! Он со своим прощением и непротивлением сидит спокойно в кресле, а мать лежит на земле и готова убить себя». Сергей тоже пытался серьезно поговорить с братом, но Лев парирует: «Она все-таки наша мать!»

В обычные дни Лев общается с матерью, рассказывает о Париже, играет с соседом в четыре руки Бетховена, гуляет, катается в кабриолете. Присутствие Льва помогает Софье Андреевне оставаться спокойной. Лев становится ее союзником. Качества, в которых Толстой видит наглость и высокомерие, ей представляются положительными. Лев умеет сочувствовать, он внимательный, добрый и понимающий, талантливый и умный. «Какое сравнение с Сашей, увы!»

Постепенно Лев снова может разговаривать с отцом относительно спокойно. На его рассказы о собраниях Лувра Толстой замечает, что картины, разумеется, создавались по рецептам Родена, sans aucune pensée, то есть без мысли. В нравственном содержании необходимости нет. Лев интересуется, читал ли отец последнюю статью Родена. Тот отвечает утвердительно. И, что удивительно, признает: «Умный он человек!» Лев рассказывает о варьете и кабаре «Фоли-Бержер» и журнале «Вестник теософии», в котором он недавно обнаружил интересную статью с цитатами из пророка Мухаммеда. Религиозные вопросы еще могут объединить отца и сына.

Занятия скульптурой занимают много времени. Прошлым летом Лев безуспешно пытался изваять бюст Толстого, сейчас он решает попробовать еще раз. Импульс появляется в момент, когда он, глядя на отца, внезапно чувствует, что тот – «человек не от мира сего». Толстой удивляет согласием позировать. Но уловить то особое выражение лица Льву уже не удается. Домашний врач Маковицкий хвалит результат, но Лев решает отложить работу над бюстом.

Главным итогом лета становится портретный бюст Софьи Андреевны. Более месяца она терпеливо позирует любимому сыну в зале с библиотекой, временно превращенном в мастерскую. В готовой работе Льву удается передать напряженное выражение лица – возможно, следствие пережитых летом страданий. Бюст сначала продают семье Альмедингенов, но затем он возвращается в гостиную Ясной Поляны. Помимо этого бюста, Лев вылепил из глины образ камердинера Толстого Ильи Сидоркова. По сведениям, летом 1910 года позировали Льву также конюх Филипп Борисов, переписчик Александр Иванов и повар Николай Румянцев.

Приехавшие погостить братья Сергей и Михаил вникать в суть нездоровой обстановки не стали. Но 23 июля, после приезда Андрея, ситуация меняется. «Андрей и Лев очень тяжелы, хотя разнообразно каждый по-своему», – записывает Толстой. В новом письме к Черткову Лев требует, чтобы тот держался подальше от Ясной Поляны. Черткова это не устраивает, и Толстой решается на серьезный разговор с сыном. «Тщетно», – признается он в дневнике в последствии.

Распространяется слух о том, что составлено новое завещание. И это действительно так. В завещании, подписанном на тайной встрече в лесу 21 июля, говорится, что все написанное Толстым достается Александре, а в случае ее смерти переходит к ее сестре Татьяне. Решение было, по сути, формальностью. «Русский народ», как хотелось Толстому, стать наследником не мог, это должно быть юридическое лицо. Воля Толстого заключалась в том, чтобы дать человечеству бесплатный доступ ко всему им написанному. Но ненапечатанные материалы следует сначала передать Черткову для редактирования и публикации.

Слухи о завещании становятся новым топливом для «триумвирата» (слово Александры), то есть Софьи Андреевны, Льва и Андрея. Толстой отказывается верить, что сильная вовлеченность сыновей в вопросы наследства произрастает из страха упустить свою долю наследства. A что важнее – чтобы народ получил духовную пищу, которую предлагает Толстой в своих произведениях, или чтобы Андрей продолжал свои кутежи и Лев писал свои «каракули»? Софья Андреевна в первую очередь беспокоится о внуках и их будущем – это сомнений не вызывает.

Рано утром 27 июля Лев и Андрей приглашают к разговору Александру. Софья Андреевна узнала, что обсуждались некие документы, и предположила, что речь идет именно о завещании. «Так составлено ли новое письменное завещание?» – спрашивают братья у сестры. Александра, как и отец, отвечать отказывается. Пока Толстой жив, она не намерена обсуждать то, что будет после его смерти. «Поскольку ты не говоришь, что документа нет, значит, он есть», – делает вывод Лев. На следующий день сцена повторяется. Отношения между братом и сестрой попадают в мертвую точку. Лев открыто говорит, что в раздоре между родителями виновата Александра. Разрыв между ней и Львом становится полным. Примирение произойдет только в тридцатые годы.

Вместо того чтобы прекратить тайные интриги и найти компромисс, Чертков с одобрения Толстого приглашает домашнего доктора Дмитрия Никитина и невролога Григория Россолимо и просит их обследовать Софью Андреевну. «Дегенеративная двойная конституция: параноидальная и истерическая» – ставит диагноз Россолимо. Она, дескать, слабоумна с рождения, а паранойя вызвана сексуальными причинами. Лучше всего поместить ее в санаторий или хотя бы на время увезти от Толстого.

У Льва другая точка зрения. Лечить нужно не Софью Андреевну – она совершенно здорова. Разум потерял ее супруг.

Льву приходится задержаться в России дольше, чем он планировал. В 1905 году он опубликовал две из запрещенных работ отца – «Где выход?» и «Разрушение ада и восстановление его» – и открыто продавал их у себя в книжном магазине. В связи с этим в мае 1907 года против него открыли судебное дело, приговор по которому сразу не вынесли, но и обвинение не сняли. В 1910-м дело возобновили, и на период следствия Льва могли лишить заграничного паспорта. Судебный исполнитель с помощником, явившиеся в Ясную Поляну 25 июля, чтобы арестовать Льва, удовлетворились залогом в пятьсот рублей и известили Льва, что дело будет слушаться в Петербурге 13 сентября. За две недели до этой даты Лев уехал из Ясной Поляны, но в Петербурге узнал, что слушание перенесено на 20 ноября. По какой причине? Среди заседателей не набралось достаточно православных. В итоге по делу выносят оправдательный приговор – но Лев при этом не присутствует.

В последний раз Лев видит отца живым 15 августа в Кочетах, имении Сухотина и Татьяны. А 28 августа из Петербурга Лев отправляет ему последнее примирительное письмо. Лев снова повторяет, что можно любить и уважать друг друга, даже если взгляды не совпадают. Понимать этот жест Толстой отказался. В его представлении содержание письма «очень неприятно». Приходится даже молить Бога о душевном успокоении.

В середине сентября Лев едет через Швецию в Париж, предполагая в ближайшее время продолжить учебу в Académie de la Grande-Chaumière под руководством Антуана Бурделя. По совету Родена он снимает собственную мастерскую с натурщиками, среди которых красавица-итальянка с ребенком на руках. Сыновья идут во французскую школу, расположенную неподалеку от их квартиры. Начинается привычная жизнь, но в ноябре французские газеты публикуют новость, которая становится для Льва потрясением. Его отец ночью тайно оставил жену и дом и ушел в неизвестном направлении. Лев немедленно отправляет телеграмму в Ясную Поляну: «Обеспокоен сообщениями в парижских газетах. Телеграфируйте мне».

Известие о том, что Толстой скончался от воспаления легких 7 (20) ноября на станции Астапово, заставляет Льва срочно выехать поездом в Россию. В Ясную Поляну он приезжает накануне похорон и успевает увидеть отца лежащим в гробу. Он смотрит на тело: «маленький, чуждый ему мертвый человечек» с огромными руками. Афоризм этого дня в книге Толстого «Круг чтения» соответствует происходящему: «Жизнь есть сон, смерть – пробуждение». В Париже семья Льва смотрит похороны Толстого в киножурнале.

Большинство из семерых детей Толстого (Мария умерла в 1906-м) с пониманием отнеслись к поступку отца. Он просто хотел уйти от изнурительных отношений и обрести уединение и покой. Решения требовал и старый конфликт между идеалом и реальностью. Но Лев, видя случившееся глазами матери, объясняет уход Толстого иначе. В «Новом времени» 16 ноября, через неделю после похорон, он публикует статью с говорящим заголовком «Кто виновник?». Ответ категоричен: Владимир Чертков! Этот «ограниченный и нечестный человек», воспользовавшись почтенным возрастом Толстого, втянул его в грязную и совершенно чуждую ему деятельность. Интриги Черткова приносили горе и страдания Софье Андреевне, «на редкость хорошей, самоотверженной женщине». И оказавшись в неразрешимой ситуации, Толстой предпочел уйти. Если бы не Чертков, Толстой прожил бы в Ясной Поляне еще много лет. Окончание статьи звучит высокопарно: Чертков – злейший враг не только Толстого, но и всего цивилизованного мира, поскольку именно он у всех отнял великого писателя Толстого.

Лев также объясняет, почему сам он не находился рядом с отцом в трудные последние месяцы его жизни. Летом, во время долгого пребывания в Ясной Поляне, он заметил, как сильно и почти немыслимо изменился Толстой. Раньше им удавалось решать все возникающие конфликты, Толстой даже называл Льва «глубоко любимым», однако теперь отец проявлял все более сильную враждебность по отношению к сыну. Сложилась невозможная, непонятная ситуация, и поскольку Лев ничем не мог помочь в решении этого конфликта, он решил вернуться в Париж.

Статья Льва встречает в основном презрение и насмешки. Невежливо сразу после похорон выносить на всеобщий суд свою агрессию, обвинять ближайшего друга Толстого и выставлять собственного отца беспомощным объектом чужой воли. О перипетиях в связи с завещаниями и о взаимной неприязни Черткова и Софьи Андреевны мало кто знал. Понадобилось разъяснение, и через четыре дня Лев публикует новый материал под заголовком «Правда во имя его». В основном он защищает Софью Андреевну. Чертков причинил душевные муки не только ей, но и Толстому, заставив его скрыть завещание от родных.

Завещание не дает Льву покоя. У него даже появляются планы подать судебный иск в отношении сестры Александры, наследницы, но он отказывается от этой идеи, когда узнает, что за Софьей Андреевной сохранились права на ранние произведения Толстого. Этого достаточно, чтобы она прожила оставшиеся годы в благополучии и, возможно, оставила наследство детям.

Без отца

Возвращение в Париж

После похорон Лев спешно возвращается в Париж к семье. Негативные чувства к отцу остаются. Почему последний проведенный вместе месяц получился таким конфликтным? Объяснений и оправданий множество. «Отец завидовал, – мог бы рассуждать Лев. – Завидовал мне, моему возрасту, моим путешествиям, возможно, даже тому, что прошлым летом у меня лучше получился бюст матери, а не его… Другие были ему безразличны». До мысли, что и он внес свою лепту в то, что отношения стали напряженными, Лев не доходит.

Так же сложно избавиться от влюбленности в Жизель. Лучше всего уйти в работу, не думать и не чувствовать. Новая попытка изваять бюст Толстого оказывается успешной: по сути, это будет одна из его лучших работ. Лев лепит, рисует, бродит по парижским улицам, но все время думает о Жизель. Он плохо спит, его мучает чувство вины, ему кажется, что он преступник. Ночью он иногда падает на колени, «как сумасшедший», и просит Бога помочь ему найти в своей жизни место для новой любви. А в это время рядом спят его жена и дети.

Пошел почти год без каких бы то ни было контактов с Жизель, но через месяц после возвращения из России с похорон Лев больше не может терпеть. Он должен исповедаться перед Дорой. Он готов признаться во всем, даже если это ее убьет. Или, может, он хочет спровоцировать развод? И однажды утром после завтрака он быстро и решительно сообщает ей, что встретил другую женщину, полюбил ее и больше не может оставаться с семьей. Дора несколько секунд молчит, а потом набрасывается на него и пытается расцарапать ему лицо. Лев высвобождается, выбегает в другую комнату и закрывается там изнутри. Но Дора толкает дверь с такой силой, что та открывается. Дора в буквальном смысле налетает на мужа и пытается схватить за горло. Она не успокаивается даже к вечеру. Разводиться Дора определенно не намерена. Лев понимает, что он в тупике. Оставаться здесь он не может.

Четыре года назад на пароходе Стокгольм – Петербург Лев познакомился с американцем Эдмундом С. Хиллом, который сразу и без особых церемоний пригласил его в Америку. Сейчас Лев готов принять приглашение. Месяц-другой в Америке дадут ему шанс испытать свои чувства. А возможно, он и заработает немного лекциями и ваянием. Момент для поездки идеальный, имя Толстого на слуху у всех. Суворин, со своей стороны, обещает печатать в «Новом времени» путевые заметки, если Лев будет их писать.

Софье Андреевне Лев пишет: «Случилось так, что я не мог не уехать, не для себя, а главное, для других». Уезжать, бросая семью, жестоко, остаться означает жестокость еще бóльшую. «Но я такой скверный, что мне надо было оставить ее, освободить от моей дрянной личности, хотя бы на время».

Насколько велика его вина? Он сомневался. Может, его характер – причина всех проблем? Воспринимать себя как объект действия внешних сил – это тоже освобождение.

Трудно жить на свете, когда в жилах кровь, а не чертковская сыворотка.

Надо жить, как Бог велит, мой Бог – судьба, провидение, потому что мы лично ничего не можем. Можем одно – только спрашиваться у нашего разума и отдаваться чувству, когда оно сильнее всего.

Встреча с Америкой

В марте 1911 года Лев отбывает из Ливерпуля в Нью-Йорк. Лайнер «Мавритания», рассчитанный на три тысячи пассажиров, избыточно роскошен: семь этажей, лифты, телеграф, оркестры. В Атлантике начинается шторм. Даже капитан не видел ничего страшнее. Лучше сидеть, скрючившись, в каюте. И расписание – о нем можно забыть.

На борту «Мавритании» быстро распространяется слух: среди пассажиров один из Толстых! Может быть, сын великого писателя выступит с речью? Лев колеблется. Он не привык выступать, а кроме того, не уверен в своем английском. Но опасения преодолены. Большой салон корабля быстро заполняется, многие стоят вдоль стен. Лев встает между двух бюстов Толстого, которые везет с собой, один из бронзы, второй гипсовый, и, показывая фото отца, ожидающего поезд, так, чтобы обеспечить обзор всем присутствующим, проникновенно рассказывает об отцовском творчестве, идеализме, уходе из Ясной Поляны и смерти. О себе говорит как о единомышленнике и ближайшем соратнике. Сейчас это кажется правильным. И разумным. Речь получается краткой, а аплодисменты бурными.

Вместе мы международная семья, думает Лев, глядя на пеструю публику. Почему люди не могут сотрудничать? Зачем нужны раздоры, милитаризм и войны? Как чудесно работать ради мира во всем мире, этой самой великой задачи. Фантазии о русской гегемонии исчерпаны. По крайней мере, пока. «У него лицо мечтателя», – считает журналист New York Times. Но от собственной головоломной ситуации Льву не скрыться. На борту он встречает американских подруг Жизели. «Она очаровательна, правда?» – простодушно спрашивают они. «Конечно», – соглашается Лев.

Утром на пятый день показались небоскребы Манхэттена и статуя Свободы. У таможни его уже ждет Эдмунд Хилл, невысокий рыжеволосый господин. Но сначала надо продраться сквозь толпу репортеров. «Что вы хотите узнать обо мне? – стесняясь, спрашивает Лев. – Ничего интересного я вам рассказать не могу. Я всего лишь сын великого человека». В Америку он приехал только для того, чтобы посмотреть Нью-Йорк и узнать, как живут американцы.

Хилл оказывается успешным предпринимателем, владельцем ресторана, агентства недвижимости и пекарни, уважаемым активистом-общественником и филантропом. Его вилла, которая станет Льву домом на ближайший месяц, находится в Трентоне, штат Нью-Джерси. Железнодорожные вагоны туда везет огромный локомотив. И никаких дымоходов, замечает Лев. И купе такое комфортное, что не хочется выходить. На станции в Трентоне стоит дорогой автомобиль, за рулем сын Хилла. Вилла расположена на огромном участке земли на окраине города. Льва приветливо встречает спокойная молчаливая супруга Хилла. Их дочь учится в другом городе, и Льву отводят ее комнату.

Весь Трентон, похоже, знаком с его американским хозяином. В дорогом ресторане Delmonico’s их ждет роскошнейший обед. Приглашенные выстраиваются в очередь, чтобы познакомиться с русским гостем. И это только начало. Пребывание Льва в Америке превращается в триумфальное шествие, его буквально носят на руках. Приглашения льются потоком: клубы, общества, частные дома, поместья, школы. Обеды и ужины, драматические и оперные театры, знакомство с миллионерами и их удивительными биографиями. Лев, часто жаловавшийся на превратности судьбы сына известного отца, сейчас купается в лучах его славы. О его собственных заслугах никто не спрашивает.

В компании банкиров Дж. П. Моргана и Генри Клюза Лев знакомится с Уолл-стрит, посещает биржу, небоскребы, Публичную библиотеку, Бродвей, Пятую авеню, еврейский и китайский кварталы, Гарлем, Центральный парк с его статуями (по мнению Льва, «ужасные, некрасивые») и сетевой ресторан Childs.

Поражает многое. Лошадей нет, есть бесконечные ряды желтых автомобилей, чеки вместо купюр и монет, тридцатистраничные газеты с огромными тиражами. Все тщательно планируется, результаты поразительны. Бедным в Америке живется гораздо лучше, чем в любой другой стране, у здешних рабочих выше зарплата и самооценка. За материальными успехами и несметными богатствами стоит несгибаемое трудолюбие, но и некая форма христианского рационализма. Картину дополняет масштабная благотворительность.

Ключевые слова американцев: первейший, величайший, старейший. Они отчаянно стремятся стать лучшими в мире во всех областях. Во всех, кроме культуры, решает Лев после посещения Метрополитен-музея. В репертуаре театров мало серьезных пьес, вместо них доминируют водевили и плоские комедии. И хотя американцы утверждают, что следят за здоровьем, они все равно (по мнению Льва) едят слишком много мяса и пьют слишком много кофе. Составить мнение об экзотическом напитке из коки Лев не успевает. Но любовь к спорту заслуживает аплодисментов. Популярнее всего бейсбол, который на самом деле немного похож на русскую лапту.

Дочь Хиллов учится в колледже Уэллсли, элитной частной высшей женской школе под Бостоном. Сильное впечатление производят уже само здание и красивая ухоженная территория вокруг. Льву показывают помещения и знакомят с преподавателями, среди которых историк искусства Эдмунд фон Мах. Учащиеся прекрасно одеты. Будь у Льва дочь подходящего возраста, он бы послал ее учиться именно сюда. Девятьсот рублей в год это, пожалуй, стоит. Но не все довольны учебой. Молодая русская еврейка из Харькова считает американское образование слишком поверхностным. И возможно, она права. Лев, со своей стороны, впечатлен работоспособностью американских женщин, их серьезностью и строгой моралью. Но француженки все же более привлекательны.

Ослепительная красавица – дочь поэта Лонгфелло Элис Мэри – раз в неделю открывает для посетителей рабочий кабинет отца в их фамильном особняке на северной окраине Бостона. Льву оказана особая честь – его приглашают на чай. Поэзию Лонгфелло Толстой ценил. Усиливает эффект от посещения дома и тот факт, что здесь бывали Эмерсон, Натаниэль Готорн и Чарльз Диккенс. Еще один торжественный момент – посещение внешне непритязательной унитарной Second Church (Второй церкви), в которой некогда проповедовал любимый американский мыслитель Льва Ральф Уолдо Эмерсон. Вдохновляет визит в мастерскую известного скульптора Белы Пратта, который работает над двумя большими статуями для городской библиотеки Бостона. Лев осматривает работы глазами скульптора.

Он слушает лекции в Гарвардском университете. На домашнем приеме у ректора, куда его приглашают позже, ему выпадает шанс пожать руку профессору Натану Хэскеллу Доулу. Имя Толстого тому хорошо знакомо. Он был выпускающим редактором двадцатитомного собрания сочинений Толстого, а перевод «Войны и мира» и «Анны Карениной» выполнил лично. Буквально на днях он внес последнюю правку в подробную биографию, которая называется The Life of Count Lyof N. Tolstoi (1911). «Lyof»? Почему Доул не посоветовался с ним? Или русского гостя он тоже называет Льоф Льофич? Как бы то ни было, он кажется симпатичным, хоть Льву слегка неловко от манеры, в которой Доул представил его своим друзьям, – как некий раритет.

Программа пребывания в Нью-Джерси включает в себя и визит к «волшебнику нашего времени» Томасу Алве Эдисону. Изобретатель, принимающий их в библиотеке, нарочито легко одет, потому что, как и Лев, считает, что кожа должна дышать круглогодично. Гостеприимный и приветливый, он показывает им модель блочного дома из цемента, который он спроектировал для городских рабочих. Из уважения ко Льву открывается и заветная комната номер 12, на двери которой написано: «This room is not open to any visitors on any pretext whatever»[7]. Там хранятся образцы материалов, которые могут быть полезны в его работе. Эдисон с гордостью демонстрирует граммофон и аппарат для диктовки и записи. К слову, три года назад он отправил такой аппарат Толстому, чтобы записать и сохранить его голос навсегда. Сейчас Эдисон создал технические условия для съемки цветного звукового кино и надеется, что эти изобретения скоро будут внедрены в жизнь. «Граф Толстой был чрезвычайно рад этой встрече», – сообщает газета New York Times.

Находит время принять младшего Толстого и еще одна знаменитость – Эндрю Карнеги, один из самых богатых людей в мире. Карнеги чрезвычайно многословен, но при этом внимательный слушатель. Миллионы, зарабатываемые на сталелитейных предприятиях, он тратит на благо общества, вкладываясь в лучшее – библиотеки, концертные залы, университеты. Дворец мира в Гааге возведен отчасти на средства Карнеги. Оказывается, он бывал в Москве, где хотел осуществить давнюю мечту – заглянуть в Ясную Поляну. Но времени, увы, не хватило. Убеждение Карнеги о том, что национализм можно сочетать с интернационализмом, Лев более чем поддерживает. Это нужно запомнить.

Вашингтон оставляет Льва равнодушным: однообразный, плоский, неоправданно большой город. Практически лишенный архитектурного вкуса. Но акустические качества Капитолия потрясающи! Хилл обещает Льву встречу с Вудро Вильсоном, губернатором Нью-Джерси и, по словам Хилла, будущим президентом Америки. Обещание сдержать не удается, но зато Лев завтракает с дочерью бывшего президента Америки Теодора Рузвельта Элис Рузвельт Лонгворт и при содействии представительства России посещает Белый дом, где Льва принимает действующий президент Америки Уильям Тафт в темных очках (у президента глазное заболевание). Стандартные вопросы, которые он задает на протяжении получаса («Что вы думаете об Америке? Как долго вы собираетесь остаться?»), свидетельствует в пользу того, что имя Толстого Тафту неизвестно. Лев пользуется случаем и призывает президента включиться в глобальную работу за мир на земле. Работу, в которой Америке отводится важная роль. Слова Льва, судя по всему, падают в благодатную почву, поскольку в будущем Тафт действительно активизируется на поприще борьбы за мир в качестве, помимо прочего, президента Лиги принуждения к миру (The League to Enforce Peace).

В Бостон Лев едет в спальном вагоне, оснащенном всеми мыслимыми удобствами, включая электрическое освещение. Если Нью-Йорк – это американский Петербург, то Бостон – это Москва. Жизнь в Нью-Йорке – это охота за деньгами, в то время как Бостон – столица интеллигенции. Программа плотно утрамбована и здесь: выступления, ужины, приглашения на чай… Лев посещает и католический собор, и огромную церковь «Христианской науки», где находится самый большой орган в стране. Лев сокрушается, что в России ничего не знают о «Христианской науке», крайне интересном, по его мнению, религиозном движении. В очередном репортаже для «Нового времени» он уделяет ему значительную часть колонки и с симпатией отзывается о книге Мэри Эдди Science and Health («Наука и здоровье»):

Идея книги: бессмертие – это закон жизни, a физическое существование – лишь временная форма вечной сущности. Для счастья необходимо физическое здоровье. Оно достигается разумным образом жизни, радостью и преодолением физических страданий. Поэтому постоянный покой и радостное настроение типичны для всех сторонников этой замечательной религии нового времени.

Бессмертие и физическое благополучие – именно к таким вопросам Лев питает наибольший интерес. Вдохновляюще звучит и тезис о том, что богатство и христианство не противоречат друг другу – вдохновляюще еще и потому, что это идет вразрез с трактовкой слов Иисуса Толстым.

В Бостоне Лев успевает сходить в театр. В Tremont Theatre он смотрит комедию Green Stockings («Зеленые чулки») с восхитительной Маргарет Энглин в главной роли. До этого момента Лев довольствовался ролью сына знаменитого Толстого. Сейчас в нем просыпается драматург. Его представляют актрисе, он хвалит ее игру, мимоходом замечая, что написал пару-тройку пьес, и одна из них поставлена, между прочим, в Париже. На следующий день Энглин получает набросок к новой пьесе. Речь в ней идет о террористическом акте, совершаемом накануне Кровавого воскресенья. В роли нигилистки Лев представляет Энглин. Заключается контракт: если Лев предоставит полный текст в течение трех месяцев, премьера состоится грядущей осенью. Но до этого, увы, не доходит. Мешают обстоятельства.

В Нью-Йорке Льва приглашают на вечер в Twentieth Century Club, где выступает барон Поль Анри Бенжамен д’Этурнель де Констан, лауреат Нобелевской премии 1909 года. Лев с интересом слушает рассуждения француза о роли Америки в миротворческой работе. Констан действительно достойный нобелиат, искренний, идеалистично настроенный. Далее следует предложение, вызывающее у Льва страх. Может быть, сын борца за мир Толстого тоже скажет несколько слов? Лев колеблется, но Констан подталкивает его к трибуне со словами «Il faut se jeter à l’eau» («Просто прыгайте и плывите»). Лев импровизирует, произносит несколько фраз о необходимости союза США и России. В эпоху вооружения и военных угроз великие нации должны держаться вместе, чтобы способствовать разоружению. И в такой ситуации обе географические державы наделяются ключевой ролью, поскольку обладают и молодой силой, и великим будущим.

После ужина Льва явно обольщают две красавицы-американки, кокетливо танцуя, они пытаются его обнять. Но Льву удается противостоять флирту. Проблем с женщинами ему хватает в Париже.

Лев выступает и в отеле Astor на встрече, организованной Лигой политического образования (The League for Political Education) – «с акцентом, но на хорошем английском» – о важности дружбы между Россией и Америкой. От дискуссий об отце он хотел бы воздержаться, но они неизбежны. Пастор Розуэлл Бейтс, который дает в честь Льва обед на двадцать пять персон, как выясняется, посещал Толстого в Ясной Поляне в августе 1904 года. Еще одна гостья, много раз посещавшая Ясную Поляну, – Исабель Хэпгуд. Она активно переписывалась с Толстым с конца 1880-х и перевела многие из его сочинений. Лев обещает взять с собой в Россию две серебряные ложки в подарок Софье Андреевне и Татьяне Львовне.

Пятнадцать лет назад большая группа сектантов-духоборов была вынуждена эмигрировать в Канаду, иначе им грозили тюремное заключение и ссылка. Значительную помощь им тогда оказала семья Толстых. Сейчас Лев узнает, что духоборы процветают, а их численность выросла. Новость пробуждает безудержные фантазии. Славянская раса, похоже, настолько жизнеспособна, что, возможно, когда-нибудь именно духоборы будут основным населением Северной Америки!

Во время первой поездки в Америку заниматься скульптурой Лев не успевает. Но музей искусств Метрополитен получает от него в дар бронзовый бюст Толстого. Второй бюст Лев выставляет на продажу в художественном магазине, «лучшем в Америке». Иными словами, у Тиффани. К этому моменту Лев уже находится в Америке дольше, чем рассчитывал Хилл. Интерес американцев к Толстому-младшему начинает падать. Роскошная жизнь заканчивается, ремень нужно затягивать потуже. Лев перемещается по городу на трамваях, живет скромно. В последние недели в Нью-Йорке он снимает номер во «французской» гостинице Lafayette стоимостью два доллара за ночь. Здесь в конце марта он становится свидетелем сильного пожара в соседнем одиннадцатиэтажном здании. На его глазах люди выпрыгивают из окон девятого этажа. А через пару дней мимо его окон проезжает похоронный кортеж из ста пятидесяти гробов. Торжественность церемонии производит на Льва сильное впечатление.

О своем путешествии Лев подробно рассказывает в десяти подробных репортажах, объединенных под рубрикой «В Америке», которые выходят в «Новом времени» весной 1911 года. Двенадцать лет тому назад он предлагал России взять за образец Швецию. Теперь образцом становится Америка. Американцы рационально относятся к жизни и ставят перед собой практичные цели. Во многих областях, к примеру в религии и образовании, есть множество позитивных начинаний. Россия и Америка уже имеют много общих качеств, таких как простота, открытость, размах, величие. Оба государства находятся в стадии развития, что тоже плюс. Было бы хорошо, если бы Америка и Россия доминировали в мире вместе, а другие народы ради собственного блага и блага всего человечества подчинились этим двум великим державам.

В Нью-Йорке Льва застает письмо от сестры Татьяны. Возвращаясь из Рима в Россию, она навестила в Париже невестку и увидела, что Дора покинута, больна и беспомощна. Выяснилось, что вскоре после отъезда Льва у нее началось кровотечение и случился выкидыш. Десятилетнему Пале пришлось, помимо учебы, заниматься хозяйством. В письме к Софье Андреевне Татьяна пишет, что «он уже большой, распорядительный и разумный, точно взрослый». И тем не менее!

Лев намеревался прожить в Америке три месяца, но теперь его мучает совесть за то, что он бросил жену и пятерых детей. Он быстро собирается и уже в середине апреля возвращается в Европу. Поездка проходит, как в трансе, он с тревогой думает о здоровье Доры, о судьбе детей, если вдруг с ней что-нибудь случится, и о собственной дилемме. По прибытии на место он немедленно едет в квартиру на площади Сен-Жак. Дора лежит в шезлонге, окруженная растерянными детьми. Уезжая, Лев не знал о беременности жены и сейчас при виде ее бледного лица чувствует себя бесконечно виноватым. Это его отрезвляет, и он берет на себя роль доброго и по-настоящему заботливого супруга. Мать он в письме успокаивает: «Все здоровы. Путешествие было очень интересно и удачно. Дора давно на ногах и быстро поправилась».

Посещения Le Cercle прекращены, мысли о Жизели вытеснены. Но однажды строго в то время, когда у студентов по расписанию рисование с натуры, Лев не может больше сопротивляться чувствам. Любовь никуда не ушла. Красный от стыда, он спешит в мастерскую, где Жизель стоит в одиночестве у колонны, держа в руке карандаш и альбом для эскизов. О семейной драме Льва ей все известно, вероятно, в его доме у нее был собственный шпион. Лев сбивчиво говорит, что американская поездка получилась слишком короткой, чтобы он смог забыть все, что было. Жизель поворачивается, уходит. Лев идет следом и произносит все, что хотел сказать: «Простите и поверьте, что я люблю вас одну и буду любить одну до конца жизни. Все это и для меня было неожиданностью». Жизель, зло блеснув черными глазами, останавливается и бросает с презрением: «Мужчина не ухаживает за девушкой, когда жена его ждет ребенка! Прощайте, я не хочу больше видеть вас». И, развернувшись на каблуках, уходит.

Но забыть ее Лев не сможет. Она присутствует в его мыслях денно и нощно. Без нее он живет, будто на кладбище. Он везде ее ищет – на концертах, выставках, в академии… В Le Cercle она больше не приходит. Льву кажется, что сейчас-то его брак уж точно себя исчерпал. Он должен найти Жизель и пообещать ей, что разведется с Дорой. Жизель ведь сама просила его развестись, хотя, конечно, она тогда не знала, что он отец пятерых детей. Но, может быть, ее чувства к ему все же не умерли.

В мае National Salon выставляет два его мраморных бюста – Толстого и трехлетней дочери Нины в головном уборе прихода Лександ в Даларна. Перед бюстами он оставляет визитные карточки. И на следующий день обнаруживает чью-то одобрительную строчку: «C’est très beau»[8]. Лев понимает, что это Жизель, и снова начинает надеяться. Но найти ее ему не удается. И его письма остаются без ответа.

В 1911 году Жизель уходит из жизни Льва, но остается в его сердце. Она появляется во многих рассказах, романе, драматических набросках. В воспоминаниях, написанных в конце 1930-х, он снова и в последний раз признается француженке в любви:

Прошли десятки лет с того вечера, но до сих пор, несмотря на все то, что я пережил, несмотря на все мои страдания и разочарования, несмотря на громадное расстояние, разделяющее меня от милой «France», несмотря на тридцать два года жизни с той минуты, когда в первый раз я услышал голос Жизель и плечом коснулся ее плеча, в то время как мы, сидя рядом, рисовали и переговаривались, – я люблю ее больше всех женщин на свете и повторяю здесь то, что всегда говорил ей, – что только она одна была моей истинной, посланной мне женой перед небесами, «devant les Cieux».

В заметках о событиях 1920-х годов, которые Лев делал для будущих воспоминаний, он дает понять, что вопреки всему они еще раз виделись в Париже, и результатом встречи стала «близость без счастья». Известным скульптором Жизель не стала. После двух первых кратких браков в 1933 году она вышла замуж за Марио Россо, итальянского военного летчика и фермера. Пара поселилась в Кении, где Жизель и провела большую часть жизни. Умерла она в 1978 году.

Годовой перерыв

Доре и детям в Париже нравилось, несмотря ни на что. В последние французские месяцы они ездят на экскурсии, осматривая знаменитые места в окрестностях города. Притягательная цель – Мёдон. Сначала по воде, затем по канатной дороге – le funiculaire de Bellevue – до террасы, откуда открывается головокружительно красивый вид на Сену.

В начале лета им наносит визит старый знакомый Доры граф Биргер Мëрнер, писатель и дипломат. Он возвращается в Швецию после пребывания в Австралии и приходит к Толстым на завтрак. Его сопровождает юная австралийка, которую он называет «деткой». Мëрнер рассказывает массу интересного и отчасти диковинного. Путешествуя по южной части Тихого океана, он встречался с каннибалами, и они пригласили его на завтрак. «Мне говорили, что по вкусу это нечто среднее между курицей и свининой», – добавляет Мëрнер. Дети слушали его, раскрыв рты.

Лев отзывается о госте так: «аморальный и тщеславный, типичный шведский авантюрист, довольно приятен». В ближайшие дни он позирует Льву в его мастерской. Работа получается удачной, и Мëрнер, отправляясь домой в Швецию, забирает бюст с собой. (Со временем бюст займет видное место в университетской библиотеке Эребру.) Так как Толстые тоже собираются вернуться в Швецию, и, возможно, навсегда, Лев считает, что мастерскую нужно освободить от работ. Мëрнер обещает организовать доставку, а несколько работ упаковывает и забирает с собой, в частности скульптурную красавицу-итальянку с ребенком у груди.

Веселый и интересный, Мëрнер очаровывает всех. Маленький Петя, понимая, что у родителей не все гладко, считает, что Дора должна выйти за шведа замуж. У Мëрнера другие планы, но дружеские контакты между ним и Дорой сохранятся на десятилетия.

В июне семья покидает Париж. Для Доры и детей это расставание с городом, который они полюбили. Дора утешает себя цитатой из «Саги о Фритьофе»:

Флаг на мачте на север назад устремлен,

там любимую вижу страну.

Я по воле небесных ветров поплыву,

я на север мой руль поверну[9].

По прибытии в Швецию Дора и дети остаются в Хальмбюбуде, а Лев едет дальше, в Ясную Поляну. Три недели в обществе матери не приносят, впрочем, ни утешения, ни покоя. Пустоту, образовавшуюся после ухода отца, он еще может пережить, но боль от потери Жизели он ощущает постоянно. Лев часто садится за рояль и импровизирует. Софья Андреевна задумчиво слушает: «Его игра, как и его мысли, перескакивают с одного мотива на другой. А мог бы хорошо играть. Так и все свои способности размечет по мелочам».

Они снова в Швеции и несколько недель снова проводят в Варберге. Красивые пляжи, бани, бассейны под открытым небом, променады – все, что пожелает душа. Потом – домой, на Таврическую улицу. В результате ремонта и перепланировки в квартире появились четыре дополнительных комнаты, что требовалось для увеличивающегося младшего поколения и было им оценено. Дора занимается хозяйством и младшими девочками, ей помогает новая няня, Гертруда Ваксин из прихода Ваксала, а Паля, Кита и Петя начинают учебу в Тенишевском училище на Моховой. Для Льва это важное звено в воспитании, которое сделает сыновей настоящими русскими. В качестве родного языка Лев указывает русский для Пали и Пети, но шведский для Киты. Все трое крещены в православии. «Авось что-нибудь выйдет из них лучшее, чем мы, – пишет Лев Софье Андреевне. – Только в них смысл жизни, и это грустно для личного счастья». То, что дети часто выходят на первый план, Лев, видимо, начинает воспринимать как угрозу мечтам о собственном будущем.

Тенишевское училище – относительно современное учебное заведение, в котором особое внимание уделяется художественным предметам. Центральное место в учебном плане занимает физкультура. Оценки не ставятся, ученику дается только письменная характеристика. Поощряется самостоятельная работа. К большому удовольствию Льва, из учебного плана изъята латынь. Проводятся регулярные родительские собрания. Все мальчики Толстые способны, но после двух лет во Франции у них наблюдаются некоторые сложности с адаптацией. Если о Пете говорится, что он «ленивый и невежественный», то Палю характеризуют как «довольно непослушного».

Лев уже смотрит в будущее. Далее сыновья поступят в Императорское училище правоведения. И через два года – осенью 1913-го – Паля действительно сможет щеголять в новой красивой униформе. Вступительное собеседование он пройдет успешно и будет зачислен. Успех обеспечат дополнительные занятия в довольно большом объеме. Всю весну его будет готовить домашний репетитор, который, помимо прочего, займется с ним латынью. Латынь, таким образом, все же понадобится! Первый год обучения Лев оплатит, но потом Паля хорошо сдаст экзамены и оставшиеся годы будет учиться как государственный стипендиат. Именно с этим вопросом Лев обращался в письме к императору еще в 1908-м. Через год после него поступит в Императорское училище правоведения и Кита. А Лев получит все основания гордиться сыновьями, которые отныне всегда будут в числе лучших студентов своих курсов. Лев также позаботится о том, чтобы дважды в неделю они тренировались в националистически ориентированном Русском гимнастическом обществе «Сокол».

Лев пишет и занимается скульптурой. Внешне все спокойно и нормально. Но внутри Лев опустошен. Он работает без вдохновения и радости, разрывается между долгом перед семьей и воспоминаниями о любви, пережитой в Париже. Там были глубокие настоящие чувства. Так это ощущалось. Дора хорошая женщина, но ей недостает «глубины». И в России она, по сути, чужая. В нескольких пьесах Льва того периода звучит мотив того, как нарастает отчужденность и остывают чувства в браке.

Может, ему станет легче от общения с детьми? Или лучше начать какой-нибудь новый большой проект? Скажем, собственную газету. Но собственная воля – куда она подевалась? Одержимость Жизелью Лев пытается заменить на другую страсть – азартные игры. Вот его новая любовница. Поскольку Лев считает себя в некотором роде экспертом по лошадям, начинается все преимущественно с ипподрома. Скрыты за азартными играми и материальные проблемы. Долго жить не по средствам нельзя.

Рождество 1911 года они празднуют не вместе. Дора и Паля уезжают в Швецию, Лев с другими детьми остается в Петербурге. Тем же поездом, что и Дора с Палей, но в благоухающем сигарами купе первого класса едет в Швецию их давний знакомый Эммануил Нобель. Пале он показывает дорожное портмоне со всеми европейскими валютами разных цветов. И он безоговорочно согласен с Дорой: разумеется, первую Нобелевскую премию по литературе должен был получить Толстой!

Дора и Паля приезжают в Энчёпинг без предупреждения, но мансарда имения Вестерлундов всегда зарезервирована для семьи Толстых. В гостиной накрыт большой рождественский стол. Они устраивают санные прогулки, едут на новогодний праздник к Туре Флодерусу, городскому врачу, где их ждут игры, ужин, глинтвейн и пунш.

Русским не везет

В январе 1912 года в Петербург приезжает Свен Гедин. Цель визита – объяснить смысл своей последней публикации Ett varningsord («Слово предостережения») другу Николаю II. В этой брошюре, которая в Швеции вышла миллионным тиражом, Гедин горячо поддерживает увеличение расходов на оборону. В его представлении, над восточным фронтом Швеции нависла угроза, поскольку внешнеполитические цели России, вне сомнения, подразумевают выход к Атлантике. Предостережением для шведов должен служить пример Финляндии, которая, по мнению Гедина, превратилась в русскую провинцию, «убранный цветами саркофаг на востоке». Под угрозой само существование Швеции, а шведы беспечно танцуют бостон «у края вулкана». Сейчас необходимо усилить обороноспособность, укрепить флот, сделать учебу в военных училищах более длительной и вдвое увеличить пехоту.

Российский император крайне возмущен. Он попросту шокирован тем, что Россия представлена как военная угроза для Швеции. Объяснения и отговорки Гедина не принимаются. Дружеские отношения полностью разорваны.

«Слово предостережения» срочно переводится на русский. Приходит черед Льва читать и ужасаться. С Гедином он познакомился три года назад на приеме у Эдварда Брендстрёма, шведского посланника в Петербурге. Присутствовала при этом и Дора, воспользовавшаяся шансом познакомиться с собственным кумиром – «юной гордостью Швеции». Сейчас от уважения и восхищения 1909 года не осталось ничего. И хотя в начале века Лев сам утверждал, что Скандинавия только выиграет, если станет частью России, и такой сценарий будущего казался ему неизбежным, то на выпад Гедина он реагирует эмоционально. Бояться России – это же чистейшая русофобия. И Лев, старый друг и знаток Швеции, комментируя для «Нового времени» рассуждения Гедина, выбирает обиженный тон. Чтобы усилить впечатление, он называет Гедина «шведским евреем», как бы перемигиваясь с главными редактором газеты Сувориным, известным антисемитом. Своими выдуманными угрозами и карикатурами на русских Гедин умудрился испугать соотечественников и серьезно навредить добрососедским отношениям.

По неизвестной причине статья Льва остается в его личном архиве. Возможно, в России решают, что конфликт лучше не раздувать. Пресса и так уделяет Гедину достаточно внимания. Но Лев – русский патриот – забыть оскорбление не может.

В феврале в Петербург по личному приглашению Эммануила Нобеля приезжает еще одна знаменитость – Сельма Лагерлёф. Дома у Нобелей устраивается прием, среди приглашенных Лев и Дора. Доре предоставляется возможность рассказать Лагерлёф о том, что ее детей очень тревожит судьба предводительницы стаи гусыни Акки из «Путешествия Нильса с дикими гусями». Забьют ее или нет? «Все образуется», – успокаивающе звучит в ответ.

Зимой Лев становится завсегдатаем залов Литературно-художественного общества, где писатели и артисты второго ряда ужинают и играют в азартные игры. Здесь ему удается забывать о Жизель, пусть и ненадолго. Льва часто видят в обществе журналиста Александра Столыпина, слабовольного пропойцы, брата убитого премьер-министра. Однажды, проиграв ночью все деньги и выпив лишнего, они отправляются утром в гостиницу «Северная», чтобы выслушать нравоучение из уст заезжего французского евангелиста. Проповедник соглашается, зачитывает Евангелие и призывает двух русских одуматься и исправиться. Для Льва этот визит – не более чем забавный эпизод.

Летом в Стокгольме проходит Олимпиада. Для России она провальна. Через полторы недели Россия по набранным очкам занимает одиннадцатое место. У Льва есть собственное объяснение. Одной натренированности недостаточно, сообщает он читателям «Нового времени», необходимы также правильный образ жизни и безупречная нравственность. Успехи шведов – следствие высокого культурного уровня страны, правильного питания, воспитания в школе и дома, законов, гражданских свобод и кампаний за трезвость. Что касается русских, то масштаб и количество не смогли компенсировать физическую слабость и недостаточно этический склад мышления. О мечте провести следующую Олимпиаду в России придется забыть.

Шестнадцатого июля на стадионе Стокгольма проходят соревнования по верховой езде. Здесь все складывается еще хуже. Лев показывает сыновьям великих князей Дмитрия Павловича, Бориса и Кирилла Владимировичей, которые сидят рядом с королем Швеции Густавом V на королевской трибуне. Зрители поднимаются со своих мест, кричат «ура», поют шведский гимн. Погода необычайно теплая, зрелище красочное. В индивидуальных заездах побеждают Франция, Германия и Бельгия. Лев с мальчиками держат кулаки за русских наездников, но и сейчас «наши» успеха не добиваются. Более того, на последнем препятствии двое русских вылетают из седла. Русскому вечно не везет, думает Лев.

Несмотря на обидные нападки на Россию Гедина, Лев по-прежнему восхищается Швецией. Взять, к примеру, открытые бассейны. В Петербурге обсуждение этого проекта результатов не приносит. Нет, дескать, подходящего места! Но почему бы не взять за образец заведения для купания на свежем воздухе Стокгольма с их прекрасной архитектурой, порядком и идеальной чистотой? Сохраняет актуальность проблема алкоголя. Почему никто не прислушался к его совету ввести систему, подобную Гетеборгской, что предполагает отдельные магазины для спиртного, которые соединены с продовольственными магазинами? Эта система полностью изменила ситуацию в Швеции!

Эта его статья становится последней опубликованной в «Новом времени» Алексея Суворина. Смерть главного редактора в августе оставляет огромную пустоту. В прощальном слове Лев характеризует его как «правильного человека»; он был добрым, умным, верным и инстинктивно понимал нужды России. В эпоху, когда многие открещиваются от всего русского, чувствуют разочарование, неудовольствие и желают родине зла, Суворин никогда не терял веры в Россию и ее народ. Эта проблематика близка и самому Льву.

Второго июля 1912 года в семье снова прибавление. «Красивый ребенок», – в один голос говорят о мальчике, который получает имя Федор. Уменьшительно-ласкательный вариант – Тедде. Как обычно, из Стокгольма прибывает приходской священник Румянцев с диаконом. Шведы стоят по струнке, внимая непонятной русской молитве. Даже доктор Вестерлунд, похоже, настроен торжественно. Норвежец Мариус, муж сестры Доры, впрочем, с трудом сдерживает смех, когда младенца трижды окунают в купель.

Помимо частной жизни, тревожит Льва и судьба Отечества. Необходимы реформы. Многое выносится на повестку дня, когда Лев снова обращается к своему несговорчивому другу по переписке Николаю II. Ранее Лев писал императору о ситуации с православной церковью. Богослужения и все соответствующие церемонии следует упростить и укоротить. Молитвы перевести с церковнославянского на русский, а в церквях установить скамьи. Роль церкви – активизировать и вдохновлять прихожан.

Одобрения эти идеи не получили. Любые речи об изменениях вызывают у Николая II только страх. Желание Льва убрать Распутина из придворного окружения тоже звучало неприемлемо. Но, ко всеобщему удивлению, вскоре после того письма придворного шарлатана действительно выслали на его родину в Сибирь. Впрочем, уже через несколько недель он вернулся – по просьбе императрицы.

В новом письме Лев упорно продолжает критиковать власть православной церкви. Многочисленные праздники (до сорока дней в году) поощряют лень, «великое зло» для русского народа. Вместо изучения Святого Писания и духовных деяний народ проводит время, пьянствуя и играя в карты. Праздники – катастрофа и для национальной экономики. Что касается войны, угрожающей Балканам, то Россия не должна в нее втягиваться. Любые речи о защите «младших славянских братьев» – это опасная риторика. Влияние России можно увеличивать пока только мирными путями. Лев говорит как здравый реалист.

Он перечисляет и менее масштабные, но требующие срочного решения вопросы: государственная монополия на алкоголь, календарная реформа, паспортная система. Да, российский образ жизни в целом следует переориентировать в более здравом направлении. Люди должны приучиться ложиться спать и вставать рано, следует запретить бега и азартные игры в клубах, усилить защиту животных. Лев снова первым затрагивает важную тему.

Поставлен и чисто личный вопрос: будущее Ясной Поляны. Лев до последнего надеялся, что после смерти Толстого государство выкупит имение, но его, похоже, продают сестре Льва Александре, которая, в свою очередь, намерена передать часть имущества в дар крестьянам. Забегая вперед, следует сказать, что так и произойдет. В феврале 1913 года Александра, к великому огорчению Льва, купит Ясную Поляну. И Лев, уже лишенный прав на произведения Толстого, потеряет и любимое поместье. Из письма понятно, что за всем этим Лев усматривает демонического Черткова. Николай II оставляет этот вопрос без комментариев.

Закачивается письмо мольбой: «Перестройте Церковь, Ваше Величество, властной рукой! Позовите меня! Я помогу Вам! Об этом знать будет один Бог». Ответом на критику Льва служит молчание, реакцией – паралич действия.

Подлой атакой на Толстого становится фильм Якова Протазанова «Уход великого старца» (1912). В соответствии со сценарием Тенеромо (псевдоним Исаака Борисовича Фейнермана), обвиняющий перст направлен на Софью Андреевну. Ее непоколебимо суровое обращение с бедными крестьянами и есть косвенная причина ухода Толстого. В фильме доведенный до отчаяния злобной супругой Толстой готов даже повеситься. Критика фигуры Черткова, напротив, приглушена. Финальные кадры выглядят вызывающе: Христос на небесах принимает смиренного раскаявшегося Толстого. Это уже слишком, это чересчур грубо. И в октябре Софья Андреевна приезжает в Петербург, чтобы добиться запрета фильма, суть которого «злобная клевета». В сопровождении Льва она встречается с ответственными министрами, и с помощью московского градоначальника ей удается изъять фильм из репертуара кинотеатров.

На скульптурном поприще Лев делает успехи. Бюсты родителей выставляются на выставке Художественного общества в Петербурге. Но книжный бизнес «Доброе дело» приходится закрыть как неокупаемый. Вместо этого Лев становится пайщиком кинотеатра на Лиговской улице, что, впрочем, тоже окажется неудачной идеей.

Пьесы, пьесы, пьесы

Премьеры двух новых пьес осени 1912 года – «Права любви» в Малом театре в Петербурге и «Железный занавес» в Новом театре в Туле – показывают, какие темы важны Льву в этот период. В первой речь идет об отношениях между высшим обществом и простым народом на примере преодолевающей все препятствия любви между помещиком и крестьянской девушкой. Публику, как предполагается, должны повеселить песни, танцы и настоящая тройка.

Сам Лев считает «Права любви» успехом – во всяком случае, министр юстиции Иван Щегловитов с супругой поздравляют его с заразительным энтузиазмом. Но если смотреть правде в глаза, то пресса снова немилосердна. Критик «Саратовского листка» называет автора совершенно бесталанным; «Права любви» – вульгарная мешанина, какая вряд ли встречалась в истории русского театра. К счастью, Саратов – город провинциальный. Но еще хуже унизительный отзыв в петербургской газете «Речь». Бунт Льва против отца критик считает возмутительным. Автор в так называемой комедии совершенно не к месту изображает пародию на двух толстовцев, которые бубнят об упрощении и ненасилии, ходят босиком и с непокрытой головой, пьют огромные количества молока и из уважения ко всему живому отказываются расчесывать волосы. То, что премьеру играют в день памяти Толстого, воспринимается как откровенное издевательство. Подводя итог, «Права любви» – это «ослиный пинок» в сторону Толстого; впрочем, воспринимать пасквиль Льва как действительно вредоносный нельзя в силу его крайней однобокости.

Лев старается принимать критику спокойно. Критики сами глупцы, объясняет он, просто завистливые идиоты. В Петербурге играют шесть спектаклей, в «родной» Туле – только один. Но о чем будет думать Лев, когда в 1927 году в Нью-Йорке закажет перевод это пьесы на английский? Для прорыва в Америке это явно плохой выбор.

Пьесу «Железный занавес» назвать успешной тоже нельзя. Если «Права любви» затрагивают базовую для России тему – социальные различия, то в «Железном занавесе» Лев обращается к проблемам, которые в то время преследуют лично его. Художнику Сергею Карякину не везет в карьере писателя и скульптора. Он винит в этом семью. Именно семья препятствует его развитию. У жены Лизы нет никаких интеллектуальных интересов, она прежде всего мать и посвящает все свое время заботе о детях. Похоже, она даже не верит в его талант. Скуку семейной жизни сменяют влюбленности, экзотические танцы, азартные игры и биржевые аферы. Но Карякин в конце концов понимает, что покатиться по наклонной его заставило безумие. Он нужен семье, даже если сам он живет исключительно искусством. Конец счастливый: Карякин возвращается к родным. Лев видит в этом решение и для себя? И возможно, стремится к этому – пока.

Не все драматургические опусы Льва ставятся на сцене. Незавидная участь, видимо, постигла пьесу «Талант» (1912), написанную в пандан к «Железному занавесу» и затрагивающую ту же личную проблематику, но имеющей гораздо более печальный конец. Эта пьеса примечательна тем, что здесь Лев в некотором роде предвидит собственное будущее. Главный герой писатель Иван Наумов, как и его коллега Карякин в «Железном занавесе», считает, что именно семья помешала ему реализовать мечты об успехе и признании. Жена Вера хочет вести роскошную жизнь, средств на которую им не хватает; дети занимают его рабочий кабинет, шумят и мешают ему писать. Теща, ни в грош не ставящая талант Наумова, превращает его жизнь в ад. Он влюбляется в актрису и решает навсегда уйти из семьи. Но жизнь обходится с ним сурово. Счастье он ищет там, где его нет. И через двадцать лет в семью возвращается изможденный дряхлый человек, которого не узнают родные дети. Но Вера признает мужа – автор изображает сцену примирения со слезами радости. Однако остаться Наумов не может. Он наказывает себя сам тем, что снова уходит, хотя жена говорит ему: «Вернись, вернись!»

Новый, 1913 год Толстые встречает в обществе Эрнста Сельмера, двадцатидвухлетнего кузена детей. Укутанный в элегантное пальто Льва, тот отправляется с ним на обед к князю Семену Абамелек-Лазареву, промышленному магнату и одному из самых богатых россиян. Там все складывается прекрасно. За каждым стулом стоит слуга. Но почему юный норвежско-шведский гость не пьет вин, которые появляются перед ним в искрящихся бокалах? Оказывается, персональный застольный этикет не позволяет Эрнсту пить вино без отдельного заздравного тоста! А таковые не произносятся.

Дора с удовольствием общается со шведской диаспорой Петербурга. В круг знакомых входит Эмиль Хейлборн, предприниматель, впоследствии генеральный консул Швеции, и его жена Мари. Близко дружит Дора и с семьей Эрика Делина, но Лев обеспокоен тем, что супруга Эрика Свеа может повлиять на Дору своими советами по предохранению от беременности. В семье новые помощницы: вместо Гертруды Ваксин няней начинает работать ее сестра Вальборг (Вабба), а у маленького Тедде (Федора) появляется русская няня Екатерина (Калла) Вейсман из Выборга. Калле строго запрещено признаваться в том, что она знает шведский. Дети должны говорить по-русски везде, где это возможно.

Не думая об экономических рисках, в начале 1913 года Лев продолжает планировать выпуск собственной газеты. Придумано подходящее название – «Весточка». Но и на этот раз дальше планов продвинуться не удается. Вместо этого он использует имеющиеся средства для покупки дома в Геслеровском переулке на Петроградской стороне. В воспоминаниях Паля назовет дом иногда «чудным», иногда «странным». Дом также именуют «английским». Деньги получены из законной доли отцовского наследства. Цель покупки неясна. Возможно, Лев хотел повысить доходы, сдавая дом в аренду, или нуждался в собственной отдельной мастерской. Как бы то ни было, покупка сделана необдуманно.

В феврале наносится короткий визит в Ясную Поляну. «Приехал к обеду сын Лёва, – читаем в дневнике его матери, – и я очень ему рада. Но не радостно его настроение: утомлен Петербургом и семьей и слишком ясно все видит и чувствует».

Через три месяца Софья Андреевна приезжает в Петербург: «Очень приятно провела день у Лёвы и Доры с их прелестными детьми». До наступления лета Лев в компании брата Андрея и двоих старших сыновей отправляется в Ясную Поляну еще раз. За чаем они обсуждают Толстого. Он все же был большим эгоистом, да? Близким он не давал ничего, а родных сыновей вообще не замечал.

Летом этого года в Швеции Лев работает над бюстами жены и сына Пети. Литературные произведения пополняются несколькими стихотворениями, которые он впервые даже готов опубликовать. В них раскрываются благородные чувства: смирение перед Богом, душевное равновесие, честность, сила воли, нравственность, служение другим. Стихи он пишет еще с 1890-х годов, но сейчас планируется целый поэтический сборник. Который, впрочем, так никогда и не увидит свет.

Жизнь Льва спокойна и комфортна. И этим летом семья проводит один месяц в Варберге. Все идет как надо, но внутренний кризис Льва усиливается. Матери Лев признается, что его уже несколько лет преследует чувство отчужденности. Интересы семьи все время опережают его собственные интересы. Моменты вдохновения и творческой радости возникают все реже и реже.

Две статьи Льва в «Новом времени» в июне 1913 года вызывают сильную реакцию и в России, и в Швеции. Отправной точкой первой становится давно лелеемая Львом идея, что он потомок Рюриков и в его жилах течет кровь варягов. Всякий раз, когда он приезжает в Швецию, он словно попадает в старый почтенный дом, где все в порядке, все чисто, приятно и – любимое слово Льва – культурно, то есть цивилизованно. Сравнение жизни в шведской и российской деревнях пробуждает горькие мысли. В приходе Фунбу нельзя встретить беспросветных пьяниц, здесь нет нужды, недоброжелательства, злости и грубости. Все грамотны, все ценят свободу и независимость. И правители государства на протяжении всей истории демонстрируют качества, достойные восхищения. Новая шведская биография Карла XII рисует выдающийся характер – герой мужественный, решительный, он неженат и свободен, держит слово, религиозен. И кроме того, интересуется математикой.

Статью Лев пишет, сидя у открытого окна в Хальмбюбуде. На дворе воскресенье, проводится традиционное для здешнего прихода развлечение выходных дней – соревнование по стрельбе среди мужчин и женщин. Чуть в стороне в приходском здании слушают лекции и поют песни члены общества трезвости. Везде мирно пьют кофе, тогда как в русской деревне льются реки алкоголя. Когда речь заходит о России, то громкие ссоры и драки – часть жизни. И воровство лошадей, о чем Лев сочиняет рассказ «Конокрад» (1912). Все дискуссии о России заканчиваются болезненным выводом: «Здесь ничего не поправить». Поэтому Лев выбрал Швецию.

Во второй статье, которая выходит через девять дней, мы встречает совершенно иного Льва. Спровоцированный публицистом «Нового времени» Михаилом Меньшиковым, который, опираясь на первую статью, назвал коллегу перебежчиком и неугомонной перелетной птицей без собственного гнезда, Лев снова позволяет разгуляться собственному латентному великорусскому мировоззрению. «Не думайте, что я поменял Россию на государство варягов, – уверяет он. – Мой дом – Петербург, и если бы не семья, то я никуда бы не уезжал. Я русский и им останусь, и мои сыновья воспитываются как русские».

Правда, пишет Лев, всякое сравнение России и Швеции всегда разворачивается в пользу Швеции. Но он, возможно, был слишком позитивен в книге о Швеции, написанной пятнадцать лет назад. Потому что недостатки все же есть. Швеция застыла в своих социальных реформах, там нет динамики, нет молодой силы. Низкая рождаемость. Питание (обязательная тема для Льва) жирное и вредное. В промышленности и технике наблюдаются хорошие результаты, но культура переживает кризис. Последним великим писателем Швеции был Стриндберг, но он скорее продукт общественного разложения.

Швеция недальновидно ориентируется на Германию, тогда как Россия вызывает страх. Уверения Льва, что нападение России на Швецию невозможно (забудьте Гедина!) отклика не находят. Напротив, пресса регулярно распространяет материалы о русской угрозе, шпионаже и о том, что Финляндия с каждым годом все плотнее встраивается в российское государство. В манере славянофила Лев теперь отвлекается от российского настоящего и обращает внимание на российский потенциал. Пришедшая в состояние застоя и ослабленная Швеция свою историческую роль уже сыграла и в течение двух или трех столетий ей придется подчиниться молодой витальной русской культуре и интегрироваться в русское силовое поле. Если не военным, то мирным путем – посредством торговли и туризма. Для России это значило бы выполнить свою историческую миссию.

Такое видение будущего вызывает в Швеции волну возмущения. Не помогает и то, что статья заканчивается словами: «К слову, человеку свойственно ошибаться, что в высшей степени касается и меня». Идея поглощения Швеции Россией (путь и мирным путем и через два-три столетия) – это уже слишком. «Мы в Швеции будем защищать свою родину до последней капли крови», – слышит Лев в ответ. «Невероятное презрение к Швеции и ее народу, – пишет Stockholms-Tidningen. – Кажется, уже слышен удар хлыста».

В воспоминаниях Лев признается, что написал вторую статью в состоянии аффекта. У него было дурное настроение, он сердился больше на жену и меньше на шведов. Он долго сомневался, стоит ли печатать статью. Впрочем, почему бы и нет? «Шведская жизнь никогда не была мне по душе и часто раздражала меня своим материализмом и узостью», – скажет он впоследствии. И, оглядываясь назад, сделает вывод, что статья имела для Швеции положительное значение. Благодаря ей в стране появилось нужное националистическое движение. Она стала своеобразным топливом для сторонников вооружения. Возможно, даже состоявшийся в феврале следующего года Крестьянский марш поддержки вооружения (Bondetåget), когда тысячи крестьян выразили единодушное желание защитить свою страну от нападения русских, тоже стал косвенным следствием статьи Льва. Но несомненно только то, что эта статья не добавила Льву популярности у читателей. Еще в 1926 году писатель Альф Альберг гневно вспомнит, как Лев ратовал за «счастье Швеции», которое наступит, если она позволит России завоевать себя.

Это опыт ничему Льва не учит. Еще большим провалом становится его августовская статья «Наш или не наш?». Возвращаясь в Петербург пароходом Oihonna, Лев, как всегда, делает четырехчасовую остановку в Гельсингфорсе. Обычно здешние виды и жизнь горожан вызывали у него восхищение и уважение, но сейчас его все сильнее раздражает все то, что, с точки зрения русского, должно быть «нашим» Гельсингфорсом. Всем известно, что Россия завоевала Финляндию, но в Гельсингфорсе непонятно, кто хозяин, а кто слуга. Разумеется, здесь есть русские газеты, магазины русских книг, русские купцы, русский театр, но… У немых фильмов отсутствуют титры на русском, хотя русских зрителей в зале большинство. В передовой статье газеты Hufvudstadsbladet чувствуется снисходительное отношение к русским властям, заметка о визите императора напечатала мелким шрифтом. И никаких интонаций подчиненного: пишут так, словно они сами хозяева. На улицах Лев встретил всего одного русского жандарма. Все здесь «неприятно и странно». Несмотря на большую и продолжающую расти численность русских, они не чувствуют себя в городе хозяевами. Российская политика в отношении Финляндии непонятна. Где русская власть? Если жители не уважают российские законы и русский язык, их нужно заставить, а «вместо этого мы кланяемся уважительно Финляндии». В завершение Лев дает мрачный прогноз: «Это плохо кончится».

Статья тиражируется в финляндской прессе, и имя Толстого-младшего оказывается у всех на устах. Его не боятся, скорее считают наивным и глупым. Подшучивают над «сыночком великого Толстого» и в России. В газете «День» под псевдонимом Homunculus Давид Заславский пишет:

Если вы в Гельсингфорсе увидите мелкую личность, которая при встрече с финнами все время ощетинивается и презрительно фыркает с выражением оскорбленного достоинства на лице, то знайте, что это маленький Лев Толстой. Он является хозяином города, однако слуги его не слушаются и, кажется, даже презирают.

Игромания

Осень 1913 года выдается трудной. Письмо, полученное в октябре Софьей Андреевной, вызывает опасения. Лев пишет, что жизнь в Петербурге стала ему настолько неприятной, что отвращение к ней он пытался преодолеть с помощью азартных игр. Кроме того, тяга к игре непреодолима для того, кто постоянно нуждается в средствах. Значит, просьба к императору запретить азартные игры имела под собой все основания!

Поигрывать Лев начал еще весной, иногда он выигрывал. И сейчас ему тоже сначала повезло, но потом он терял контроль и проигрывал все. Чтобы пережить грядущую зиму, ему, видимо, придется заложить дом на Таврической. Но (это важно!) сейчас он решил прекратить играть и вместо этого найти хорошо оплачиваемую работу: «Все это очень просто, скучно, понятно, вредно. Но что ж делать?» Письмо заканчивается заверениями в сыновней любви. Софья Андреевна растрогана. Лев всегда был и остается светом в ее жизни.

Проходит месяц – Лев снова в беде. Со стыдом он признается матери (умоляя, чтобы это осталось только между ними), что ему пришлось заложить дом за пять тысяч рублей, чтобы оплатить карточные долги и обеспечить семье надежную жизнь. А сейчас он задолжал еще пять тысяч, отдать которые на самом деле нужно было еще вчера. Без матери он не справится. Ему необходимы уже 1200 рублей. Но дело в том, что, помимо этого, он должен заплатить 2500 за дом кредитной компании. Плюс исполнительный сбор (1000 рублей) и 800 рублей в январе за учебу мальчиков. В данный момент в кармане у Льва три рубля. Брать кредит в банке под двенадцать процентов не хочется. Возможно, весной ему придется продать «чудный» дом на Петроградской стороне. Или другой вариант – Софья Андреевна может авансом выдать ему его долю наследства.

Обещать Лев может одно. Это решающий момент. Он никогда больше не возьмет в руки карты. Закладывать дом под еще большую сумму означает, что они не смогут в нем жить. Допустить этого нельзя. Отныне Лев будет находить средства достойным способом. Может, ему стать банковским служащим? Для того, кто никогда и нигде не служит, это, конечно, будет трудно, но:

Пусть будет, что будет, но я в картах забвения больше искать не буду никогда. Буду терпеть жить так, пока хватит сил, а вытерплю, уеду куда-нибудь или прямо уже на тот свет.

В первую очередь Лев намерен искать спасения у Бога.

Софья Андреевна, послушавшись, отправляет необходимую сумму. Лев благодарит, расплачивается со всеми долгами и еще раз обещает отныне вести себя образцово.

В феврале 1914 года Лев появляется в Ясной Поляне. Софья Андреевна, как всегда, обрадована. Лев отдыхает, музицирует, играет в шахматы, относит вместе с матерью цветы на могилу отца. В следующем месяце Софья Андреевна приезжает с ответным визитом в Петербург. Лев и Дора приглашают ее на ужин. Дети, как и всегда, чудесны. Вместе с Дорой Софья Андреевна идет на выставку передвижников на Большой Морской. Они разочарованы. И тематика, и художественная техника интереса не вызывают. Даже у Репина творческий спад.

Дети живут свой веселой жизнью. В Таврическом саду есть каток и горки для катания на санках. Раньше горка была у них дома – по готовым рельсам из детской через столовую и гостиную в кабинет Льва ездила тележка. Каждый год проводится детский бал у троюродной сестры Льва Веры Истоминой и ее «болезненного камергера». Перед балом поляк – преподаватель балета дает уроки танцев детям Толстого, Делина и Олейникова. Марта Нобель-Олейникова – врач и сестра Эммануила Нобеля. В Народном доме Николая II все смотрят «Синюю птицу» Метерлинка. Самый желанный гость – дядя Андрей. Когда встречаются два брата, можно всегда ждать веселых розыгрышей.

Пасха отмечается по православной традиции, с крестным ходом и христосованием. Из церкви несут домой святой огонь к иконам. Дома ждут куличи и пасхи. Бьют яйца, используя шоколадные, которые приносит дядя Андрей. Поздней весной все вместе отправляются в Таврический сад на выставку цветов любоваться рододендронами и мимозами, доставленными прямиком из Ниццы, и прекрасной клумбой с узором в виде императорского вензеля.

Лев пишет – рассказы, стихи, статьи. «Отрывок из моего дневника от 1903 года» доказывает, что, вопреки всему, между Львом и отцом случались мгновения душевной близости. В приписке к старому дневнику Лев выражает желание, чтобы его мать, когда придет время, обрела покой рядом с отцом, потому что «без нее он не был бы тем, что он был». Рассказы, написанные в этот время, предназначаются для развлечения широкой публики. Не ленится и Лев-скульптор. В мае 1914 года «Столица и усадьба» публикует фото заказной работы – портретный бюст фрейлины Ольги Юрьевич, дочери генерала кавалерии Константина Бодиско. А в Ясной Поляне Лев создает еще один вариант бюста отца.

Более десяти лет семья проводит лето в Швеции. Но в 1914 году Льву удается убедить Дору предпочесть Хальмбюбуде Ясную Поляну. И в мае в толстовское имение прибывает большая компания. Сначала приезжают Лев, Кита и Петя, через пару недель присоединяются Дора, Паля, Нина, Соня, Тедде, няни Калла и Вабба, французская гувернантка Жермен Лорен и собака Тосик. Лев и трое старших мальчиков поселяются в большом доме, а Дора и остальные размещаются в Кузьминском флигеле, где сейчас опять стоит старая мебель тетушки Татьяны.

Детям здесь очень нравится. Кита и Паля считают Ясную Поляну лучшим местом на земле. Они возятся в саду и на огороде, играют в салки в парке, катаются верхом, играют в крокет. Веселее всего купаться в Воронке, широкой и довольной глубокой речке с чистой теплой водой. Соревнуются, кто быстрее научится плавать. Иногда слишком громко шумят, но после одинокой зимы Софья Андреевна рада слышать детские голоса и разделять радость юного поколения. Дора занята заботами о младшем, двухлетнем Тедде, который заболел дизентерией. Но по вечерам она читает детям вслух. Однажды вечером наступает очередь пушкинского «Евгения Онегина».

Они ездят в гости к дядьям Андрею и Михаилу. Андрей разводит лошадей, а Михаил гордо показывает им сорок борзых, с которыми он охотится на волка. Девиз дядьев остается в памяти у Палы: «Плевать на все, но следи за здоровьем». На практике это означало, что нужно то и дело прикладываться к станканчику, чтобы, как утверждалось, «сохранить быстро иссякающие силы».

Двадцатого мая отмечается сорокапятилетие Льва. Герой дня не в лучшем расположении духа. В Ясной Поляне он то мрачен и зол, то доволен и радостен. Софья Андреевна получает от Доры объяснение: Лев снова проигрался и должен очень большую сумму – около пятидесяти тысяч рублей. «Бедная, беременная, заботливая Дора!» – пишет Софья Андреевна в дневнике. Пусть и с опозданием, но она наконец понимает, что в 1910-м, составляя завещание, супруг был прав:

Тысячу раз прав Лев Николаевич, что обогатил мужиков, а не сыновей. Все равно ушло бы все на карты и кутежи. И противно, и грустно, и жалко! А что еще будет после моей смерти!

Мировая война

Война!

Война разразилась отнюдь не как гром среди ясного неба. Задним числом многие будут утверждать, что у них были дурные предчувствия. Даже Льву в какие-то моменты казалось, что Россию ждут тяжелые времена. Еще в начале лета 1913 года он говорил матери, что в течение года начнется война. Мать тогда посмотрела на него, как на сумасшедшего.

В момент, когда 28 (15) июня 1914 года в Сараеве раздается выстрел, Лев с семьей находятся в Ясной Поляне. Газеты с сообщениями о террористическом акте в Сербии приходят, когда все сидят за самоваром на веранде. Внезапно становится понятно, что большая война реальна. Оставаться у Софьи Андреевны нельзя. Дора снова беременна, и она давно решила, что роды и сейчас должны пройти в Швеции.

Стремительные события заставляют семью поменять планы. Семья едет по железной дороге до Москвы и Петербурга, по пути наблюдая, как военная угроза приводит Россию в движение. На станциях – толпы мужчин, лошадей и всевозможного транспорта. В Петербурге ждет невеселая новость: морское сообщение со Швецией прервано из-за опасений, что Финский залив заминирован. Остается ждать и искать другие маршруты.

Через день после начала военных действий Николай II с императрицей и наследниками под ликующие возгласы появляются на балконе Зимнего дворца. Император зачитывает манифест о вступлении России в войну, народная толпа на Дворцовой площади падает на колени и поет гимн России. Лев и двое старших сыновей следят за происходящим с балкона Генерального штаба, расположенного напротив Зимнего дворца. Личный допуск туда они получили от генерал-майора Ивана Эрдели. Присутствует на царском балконе и цесаревич Алексей, несмотря на то что болен гемофилией. «Было печально видеть, как восьмилетнего царевича несет на руках исполинского вида казак», – вспоминает впоследствии Паля. Одновременно чувствуется, что ликование может легко перейти в иные формы.

Лев возражает против отъезда Доры и детей в Швецию. Это слишком рискованно, разве нет? И зачем разделять семью? Он, во всяком случае, уезжать из России не намерен. Но Дора настаивает. Воюющая Россия – ненадежное пристанище для многодетной семьи. Лев бронирует места для своих в финском железнодорожном вагоне. Поездка через всю Финляндию до Торнео получается тяжелой, с многочисленными сменами локомотивов, вагонов и бесконечными остановками. Чтобы пересечь границу со Швецией, нужно перейти длинный и шаткий деревянный мост через реку Торне.

На паспортном контроле компанию останавливают. Оказывается, все, кроме няни Ваббы, российские граждане! Оформить визы они не успели. Доре приходится мобилизовать все свое обаяние, чтобы им позволили переночевать в городском отеле Хапаранды. Гостиница забита русскими, возвращающимися домой с курортов. Но если некоторым приходится спать на или под роялем в банкетном зале, то Доре с детьми достаются кровати с простынями. На следующий день приходит сообщение от папы Эрнста: ситуация улажена при личном содействии министра иностранных дел Кнута Валленберга. Еще пара дней – и они счастливы прибыть в Хальмбюбуду.

Лев разрывается между семьей и родиной. Побеждает внутренний патриот. Нельзя оставлять отечество в роковую для него минуту. Спонтанная реакция Льва на начало войны получает отражение в статье «За свое великое». Как и в 1904-м, он чувствует, что он окружен серьезным целеустремленным народом, который не боится ни страданий, ни смерти и готов исполнить собственный долг. Долг заключается в том, чтобы освободить Россию от «векового немецкого ига» (раньше этого ига Лев не замечал) и внедрить «великие принципы» («русские нормы», если говорить прямым текстом), которые навсегда станут основой человеческой культуры.

Приподнятые патриотические чувства не мешают Льву еще раз попытать счастья за карточным столом. Попытка оказывается неудачной. Не проходит и недели после отъезда семьи, а Лев уже потерял крупную сумму. Общий долг существенно вырос.

От стесненных обстоятельств можно сбежать на войну. Вслед за братом Ильей Лев решает отправиться на фронт в качестве представителя Красного Креста. Идут на войну и другие дети Льва Николаевича: Михаил как офицер кавалерии, Александра – сестрой милосердия.

Лев служит в Варшаве, куда 6 (19) августа выезжает поездом в компании Александра Гучкова, старого знакомого со времен членства в партии октябристов, в настоящее время ответственного за деятельность Красного Креста на немецком фронте, и Владимира Пуришкевича, реакционного думского политика худшего сорта. Распевающие песни лихие солдаты поддерживают бравое настроение.

Главная задача в Варшаве – принимать раненых и следить за тем, чтобы их накормили и распределили по городским лазаретам. Когда на перрон прибывает поезд, к нему с желанием помочь устремляются все – русские, поляки, евреи. Солдаты на носилках счастливы, что их встречают с такой неожиданной теплотой. Матери и жены ищут своих, крики радости перемежаются с рыданиями. «Война нас сплачивает, сердца становятся мягче», – записывает Лев, сам растроганный этой картиной. Почему подобные перемены не могут происходить во всем мире, объединяя человечество?

Заводы, банки, гимназии – временные лазареты устраиваются везде. Прошел месяц войны, а Варшава уже приняла до шести тысяч раненых. Нехватка элементарных вещей огромна. Лев обращается к читателям «Нового времени» с просьбой присылать халаты, тапочки, одеяла, вату – все, что может пригодиться для ухода за ранеными. Сильным впечатлением становится визит в женский институт, превращенный в лазарет для тысяч солдат и офицеров. Со всех сторон там раздавались стоны и крики о помощи. Солдаты с пулями в теле сутками ждали операции. Один солдат с ампутированной ногой ругался и просил нож, чтобы покончить с жизнью.

Лев также ответственен за венгерских, австрийских и немецких пленных. Во временной больнице для тяжелораненых немецких солдат несколько сотен пациентов, врача нет, только фельдшер. Многие умирают, не получив помощи. Лев постоянно напоминает себе, что на войне нельзя быть сентиментальным, врага нужно победить. И все равно он то и дело чувствует вспышки сострадания к жертвам войны.

Иногда Льва посылают в другие польские города. В осажденную Ивангородскую крепость они едут в автомобиле на максимальной скорости, чтобы уйти от обстрелов австрийцев. По дорогам идут толпы еврейских беженцев, которые везут на телегах весь свой скарб. Из зоны, где ведутся бои, доносятся звуки взрывов, но в стороне от военных действий царит удивительный покой.

В репортажах для «Нового времени» Лев неизменно идеализирует русскую армию. У немцев отличные пушки, это правда, но сила России – это выносливые меткие артиллеристы, офицеры и солдаты, которые скорее умрут, но не оставят свои орудия. Казакам достаточно просто показаться, чтобы посеять среди немцев панику и обратить их в бегство. Собственное положение все воспринимают со стоическим спокойствием. У солдата, потерявшего руку, хватает добродушия шутить: «Новая отрастет». «Смерть – это ерунда. Смерть для них не существует. А чудо, наоборот, существует», – комментирует Лев. Они умирают «смертью праведников» во имя России и светлого будущего всего человечества.

Утверждается, что по Восточной Пруссии русские солдаты продвигаются осторожно – как истинные рыцари. Все, что есть в покинутых домах, остается на своих местах. Немец же, напротив, грабит все, что находит в Польше. Кроме того, неприятель использует нечестные приемы: чтобы обмануть русских, вывешивает белый флаг, а потом открывает огонь. Соотечественники, прибывающие из Берлина, рассказывают, что там все уверены в скорой победе немецкой армии, а пресса раздувает оптимизм тем, что пишет исключительно о военных победах. Это не только немецкий феномен, и Лев наверняка это понимает.

Среди раненых есть участники состоявшейся в конце августа в Восточной Пруссии битвы при Танненберге, при которой 8-я немецкая армия разгромила 2-ю русскую. Цифры пугают. Потери русских – 78 тысяч убитых и раненых и еще 92 тысячи попавших в плен. Просочившиеся и полученные общественностью сведения весьма ограничены, но позволяют Льву заговорить о «позорном поражении». Виновно в случившемся не армейское командование, а отсталость России, необразованность народа, примитивная вера, прогнившая общественная система, слабовольный император. Анализ сделан задним числом, но то, что отношение Льва к войне заметно меняется уже через пять польских недель, очевидно.

23 (10) сентября, когда Лев философствует в своем дневнике, слово берет пацифист:

Сама война что-то непостижимое, противоестественное, дикое. Дух, ум, разум изгнаны. Материя, тело одно царствует и бросается на смерть против другого, чтобы его уничтожить. Но если ум, дух в людях один, то где он теперь?! Почему не слышно его голоса? Потому что тело сильнее, тело одно существует и в нем то, что мы называем одним, или внешним, разумом, как хотите. Где же он, если его не слышно? Совсем его нет? Он есть, но он молчит, он бессилен перед требованиями тела. Внутренний протест каждого против войны, внутренний ужас перед ней – существенное доказательство, что дух все же существует. Что бы сказал себе я сегодня, если говорить правду, одну правду? Я скажу, что, если война – ужас, если ее не должно быть, надо делать все для ее уничтожения. Надо возмущаться ею, надо не участвовать в ней, надо искать способов для ее прекращения.

В середине сентября, не дожидаясь увольнительной, Лев уезжает из Варшавы в Петербург, ныне патриотично переименованный в Петроград. Решение принято по многим причинам. Здравый смысл против участия в безнадежной, безумной войне, которая явственно демонстрирует бессилие правящего режима. Уважения к вышестоящим Лев не питает, это касается даже министра иностранных дел, престарелого Владимира Сухомлинова, который с наивной доверительностью извещал Льва перед отъездом в Польшу, что император и молитвы гарантируют победу русских. Возможно, Лев окажется более полезным в тылу, учитывая катастрофическое положение с провиантом. Армейские запасы уже значительно сокращены.

Впрочем, главная причина возвращения носит личный характер – карточные долги. В Польше мысль о собственном недопустимом финансовом положении преследует Льва неотступно. Семнадцатого сентября Лев неожиданно появляется в Ясной Поляне, и не только для того, чтобы поздравить мать с именинами. На самом деле помочь ему сейчас может только Софья Андреевна. Но на месте Льва одолевает стыд, и в Петроград он возвращается, так и не решив проблему. Вместо этого он вскоре пишет матери письмо.

В письме Лев оправдывается начавшейся войной и отъездом Доры в Швецию. Все это вывело его из равновесия, и до отъезда в Варшаву, в те две недели, когда он жил в Петербурге один, он снова начал играть. В итоге к старым долгам добавились новые. В целом речь идет о семи тысячах рублей, из которых шесть нужно заплатить немедленно, а остальное в начале следующего года. Сам он сейчас совсем на мели. Поэтому он просит или еще об одном авансе в счет будущего наследства, или о займе. Ценные бумаги, на дивиденды от которых живет семья, он заложил еще летом. Разумеется, это плохо по отношению к Доре, которой он отдал бумаги, как раз чтобы не было соблазна их проиграть. Но так получилось, что выбора у него не оказалось.

Лев клялся всеми святыми, что никогда больше не будет играть и ноги его не будет в клубах. Азартные игры действительно нужно запретить по всей стране, ведь они несут с собой столько страданий. Что касается его самого, то Лев уверен, что время и война его изменят, выведут на правильный путь и освободят от пагубного пристрастия.

Но у Софьи Андреевны есть границы даже для самого любимого сына. Она отвечает Льву строго, и тот смиренно просит мать о прощении и доверии. Он очнулся от безумия и никогда больше ему не поддастся. Все ценные бумаги в Купеческом банке. Если нужно, он покажет закладные. Личных долгов две тысячи рублей, из которых тысячу нужно выплатить срочно. Если мать ему не доверяет, она может поручить уладить его дела брату Андрею. Лев готов пообещать, что никогда больше не появится в Ясной Поляне и не побеспокоит мать «своим жалким присутствием», если она того пожелает. Но шесть тысяч ему нужны срочно.

Деньги приходят. Тысяча Льву и пять тысяч Андрею, чтобы он выкупил ценные бумаги Льва. Лев благодарит и снова обещает никогда не играть, даже на бегах.

В ожидании семейства Лев приступает к работе над романом и заканчивает цикл статей о войне для «Нового времени». О войне он думает постоянно. Неужели нет другой альтернативы? Можно ли полностью искоренить военные конфликты в будущем? Очевидно, что народы должны сотрудничать и сообща стремиться к устойчивому миру. Лев начинает осознавать главную задачу собственной жизни.

В октябре в Россию возвращается Дора с детьми, среди которых новый член семейства, седьмой ребенок – Татьяна (Таня), родившаяся в Хальмбюбуде 20 сентября без присутствия отца. «Хороший и волевой ребенок», – пишет Паля. Лето в Швеции прошло спокойно. Дора много отдыхала, а старшие дети катались на велосипедах по окрестностям. В октябре на семидесятипятилетии дедушки Эрнста младшие девочки разыгрывали сценки. Потом пришла пора садиться на пароход до Раумо, откуда они ехали поездом в Россию.

В Петрограде почти ничего не изменилось. Для мальчиков начинается новый учебный год. Приходят в гости шведские друзья, среди которых Мартин Монссон – бизнесмен, занимающейся торговлей с Японией. Эммануил Нобель преподносит Доре роскошный подарок – платиновое украшение с оправленными бриллиантами и рубинами с символикой Красного Креста. Типичные шведы, думает Лев, неисправимые материалисты. Самого его терзают сомнения. Вернуться в Варшаву или искать службу в тылу? Его увлекает новая инвестиция: столовая на Лиговской улице, 73, расположенная далеко от центра. В соответствии с введенным государством запретом на продажу алкоголя, распивать крепкие напитки посетителям нельзя. К слову, по этому же адресу во внутреннем дворе находился кинотеатр, пайщиком которого Лев был два года назад.

Во власти азарта

Лев поклялся матери всем, что есть святого, что никогда не будет играть. Клятву он держит – почти два месяца. Но в декабре в московском клубе литературно-художественного общества снова проигрывает крупную сумму. Мать снова видится ему спасительницей, и Лев садится в поезд до Тулы. В Ясной Поляне ему все рады, хотя его появление явно сулит неприятности. Лев утверждает, что приехал, потому что устал от поверхностной и напряженной городской жизни. Он катается на лыжах, играет с маленькой племянницей Танечкой, вместе с сестрой Татьяной и братом Андреем планирует празднование Нового года. Есть время и для литературного творчества. Сейчас это преимущественно стихи. Валентин Булгаков, отбывающий заключение за призывы к неповиновению и отказу от военной службы, получает по почте два свежих поэтических опуса – «На могиле отца» и «Когда в душе твоей терзание». Первое славословит отца и его подлинно христианские идеи – ненасилие и любовь, а лирический герой второго страдает и жаждет смерти. Выхода из мучений он не видит, хотя кризис может значить, что спасение близко.

За десять дней в Ясной Поляне Лев многое успевает, но так и не находит в себе мужества признаться матери. Старший брат Сергей помогает ему выплатить небольшую задолженность московскому крупье, крупные долги же остаются.

В феврале 1915 года Лев снова приезжает в Ясную Поляну. Сейчас он готов во всем сознаться! Но снова сомневается – и уезжает с нерешенным вопросом. В Петербурге продолжает играть и делает новые долги. Однажды за ночь в Экономическом клубе он проигрывает немыслимо крупную сумму. По словам Пали (и Доры), речь идет о 27 тысячах шведских крон, то есть более чем о миллионе крон в нынешнем эквиваленте.

Сестра Татьяна получает отчаянное письмо, крик о помощи:

Таня, я погибаю. Вчера думал о папá. Если бы он был, я был бы другим. Одно его присутствие заставляло жить лучше. Его смерть и все после этого меня погубило. Сегодня ночью вдруг ясно вижу его перед собой в тяжелом полусне. Лицо красивое, строгое, серьезное и смотрит на меня в упор. Я тоже смотрел на него жадно, ожидая совета, слова. И вдруг в отчаянии я ему закричал: «Папá, папá, папá!» Тогда голова свернулась в сторону, поднялась в темноте и исчезла».

В письме Лев сознается, что проиграл все, кроме дома на Таврической. К счастью, Дора еще в 1913 году потребовала, чтобы он переписал дом на нее, тем самым избавив их от угрозы лишиться крова над головой. Сейчас ей приходится закладывать дом, чтобы выплатить долг семье Альмедингенов и покрыть расходы столовой. Тысячу рублей Лев должен четверым, один из которых игрок и заключен под стражу. Кроме того, нужно погасить вексель на две тысячи рублей и мелкие долги на общую сумму триста рублей. Но это уже, разумеется, мелочи…

Столовая и кинотеатр – это еще одна проблема с общей задолженностью в две тысячи рублей. Покупателей не найти из-за высокой аренды и зарплаты дворника. Компаньоны Льва помочь ничем не могут: один на войне, второй оказался нечестным человеком. Надеяться можно только на чудо. Однажды вечером Лев приходит домой с мешком, из которого высыпает на пол гору квитанций. Дора быстро принимает решение: вместе с четырнадцатилетним Палей они сжигают весь этот мусор в изразцовой печи. Нанимают нового кассира, но и это не помогает. Нужно избавиться и от столовой, и от кинотеатра, и от «английского» домика на Петроградской стороне, еще одной неразумной инвестиции Льва.

Может, Лев выберется из этого кошмара, если продолжит играть? И однажды ночью, поставив на кон несколько сотен, он выигрывает двенадцать тысяч, в следующий раз выигрыш составляет пять тысяч. Но отдать деньги Доре он не успевает – он их снова проигрывает и делает новые долги. «Если из 100 рублей в две ночи делаются тысячи, то кажется, что и десятки тысяч могут также легко вырасти из тысячи. И счастливцам это удается», – объясняет Лев. Его векселя больше не принимают. Его все чаще посещают мысли о самоубийстве, он теряет себя во мраке: «Пусть сажают в тюрьму, пусть арестуют, скандал, позор. Честь уже утрачена. Преступление близко».

Лев обращается за советом к Татьяне, просит подсказать, что ему делать. Утром у него не был сил встать с постели. Он лежит целый день, ничего не ест. Он потерял контроль над собой. Ничего не умеет, никому не нужен, никто не хочет ему помочь. Может, сказаться больным, попросту сумасшедшим, путь его свяжут и куда-нибудь отвезут? Или бросить все, уехать, попытаться выздороветь на расстоянии? Лучше всего поселиться где-нибудь в деревне, вдали от обманчивых городских искушений. Но подобное бегство Дора не примет никогда.

Проходит еще месяц, и, не в силах скрывать это дальше, он во всем сознается матери. На самом деле Татьяна уже рассказала ей о бедственном положении Льва. В дневнике Софья Андреевна пишет: «Плохое письмо от Лёвы Тане. О нем непрерывно сердце болит». В письме к матери Лев называет себя больным и преступником, он готов к тому, чтобы его изолировали и о нем позаботились. Дора, как обычно, хотела провести лето в Швеции, но он не может с ней поехать, если к тому времени не разберется с долгами. У него не было другого выбора, кроме как продолжить играть в надежде на крупный выигрыш. Приехать в Ясную Поляну и жить там обузой для матери – не выход. К письму Лев прилагает список «мелких» долгов. В целом нужно срочно заплатить десять тысяч. В противном случае есть риск, что начнется судебный процесс.

Лев предлагает план спасения: если Софья Андреевна оплатит его долги, он сможет поехать с остальными в Швецию, где останется до осени, после чего надолго поселится в Ясной Поляне. Или в какой-нибудь деревне. Главное – держаться подальше от Петрограда. Лев по собственной воле уже запретил себе азартные игры и вышел из трех клубов. От столовой и кинотеатра он избавился. Он намерен полностью изменить образ жизни, найти работу, возможно, отправиться в Америку читать лекции. Но спасет его, вероятнее всего, только жизнь в деревне. Так он считает.

Важно, чтобы Софья Андреевна никому не рассказывала о его ситуации. Ему уже кажется, что все только о нем и говорят, злорадно следя за его поражениями. Но:

Мое собственное унижение, перед самим собой, – худшее для меня наказанье. Я гадок не только всем, но самому себе больше всех других. Я худший из паразитов, и это сознание – ужасно.

Твердого мировоззрения у него больше нет, только разрозненные мысли. «Христианство? Не верю достаточно». Лев проклинает собственное слабоволие и худшую из движущих сил – страсть к игре. Дьявол его засасывает глубже и глубже. Так он это ощущает. Лучше всего было бы активизировать борьбу с азартными играми в России и попытаться спасти других от его собственной участи.

Софья Андреевна, Татьяна и братья колеблются, но все же решают помочь. В конце апреля Лев уже благодарит их за сочувствие. Татьяна советует ему еще раз пройти курс лечения у доктора Вестерлунда. Да, но проблема в том, что Льву стыдно показываться на глаза тестю и остальным. Впрочем, стыд не мешает ему попросить Вестерлунда о «маленьком» займе. Помощь близких на самом деле покрыла лишь малую часть всех его долгов. И если он не выплатит их полностью в установленный срок, ему останется только покончить жизнь самоубийством. Деньги из Энчёпинга поступают без промедления: 27 000 шведских крон.

Переговоры ведутся за спиной Доры. О происходящем не знают ни теща, ни норвежский свояк. Однако долго хранить это в секрете нельзя, и Лев вынужден признаться жене, пообещав никогда больше не играть. Понимая, что муж не сможет вернуть такую сумму отцу, Дора дает сестре Пинде долговую расписку, с тем чтобы сумму учли при разделе наследства после смерти отца.

Крах 1915 года затрагивает и учебу мальчиков. У Льва просто-напросто нет средств, чтобы оплатить очередной семестр в Императорском училище. Несмотря на то что Кита лучший среди учеников подготовительного класса, рассчитывать на государственную стипендию в осеннем семестре нельзя. По правилам, финансовую поддержку получает только один представитель семьи, а у Толстых стипендиат уже есть – старший сын Паля. И в разгар войны Лев снова беспокоит императора по личному вопросу. Он ссылается на непрочное материальное положение многодетной семьи, воспитание, не позволяющее ему здраво решать финансовые вопросы, и предательство отца, который не упомянул сыновей в завещании. Но поскольку Никита, так же как и его старший брат, является лучшим учеником в классе, не может ли Николай II приказать сделать исключение для данного случая. Таким образом в будущем Никита тоже получит возможность «служить императору и России». Император передает дело по инстанциям, и вскоре вопрос решается в пользу Толстого. Плата за обучение мальчика осуществляется из средств кабинета Его Императорского Величества. Лев пользуется случаем, чтобы заодно замолвить слово и за Петра, который осенью должен начать учебу в подготовительном классе. Петру тоже необходима поддержка. Дело рассматривается и тоже решается положительно. О том, что через два года Императорское училище правоведения будет упразднено, никто знать не мог.

В нижайшей просьбе к Николаю II Лев также дает несколько бестолковых комментариев по поводу войны. Он признается, что война гнетет его ужасно, но при этом его вера в Отечество и его будущее остается непоколебимой. Русский народ справится со всеми испытаниями, а его сила лишь возрастет. Никаких конкретных советов Лев дать не может, но он предостерегает, что «страшен еще зверь с Востока – Китай», в союзе с Японией он может вступить в войну. «И почему колеблется Италия?» – вопрошает далее Лев. – Мы, наш великий народ призван опять взять на себя львиную долю страшной борьбы».

Нехватка жизненно необходимых вещей на фронте и в тылу – общая проблема России. В полемической статье «Хлеб», опубликованной в феврале 1915 года, Лев рассуждает об этом кризисе. Для него российское зерно представлялось гарантом военной победы. Прекращение импорта российского зерна повлекло бы за собой голод и беспорядки в Германии. Но что видит Лев – на конкретной улице у себя под окнами? Он видит поток груженых фур, которые везут огромные количества зерна для экспорта в Германию через Финляндию и Швецию. Торговля с врагом должна рассматриваться как преступление, но поскольку речь идет о выгодных сделках, правительство смотрит на это сквозь пальцы. Руководство страны обязано немедленно прекратить бесконтрольный экспорт зерна – так звучит требование Льва.

Спустя год Лев снова вынужден затронуть тему продовольственной ситуации, на сей раз в меморандуме на имя императора. Цены на зерно, которые должны быть максимально низкими, резко взвинчены вследствие спекуляций. То, что отдельные люди наживаются на несчастьях других, разумеется, вызывает неудовольствие. Нужно учредить централизованную продовольственную организацию, внимательно изучить ситуацию с продовольствием, справедливо распределять ресурсы между нуждающимися и (о чем Лев говорил и ранее), ввести запрет на экспорт.

Передать послание Николаю II Лев намерен лично, но шанс для этого не предоставится. Письмо будет храниться в ящике его письменного стола. То, что Лев затрагивал важную тему, через два года подтвердит Февральская революция, началом которой станут именно длинные очереди за хлебом.

Стимулом для литературного творчества война не становится. Лев не умеет ни раздувать читательский патриотизм, ни изображать войну в виде общечеловеческой трагедии. Сцены, увиденные в варшавском госпитале, не превращаются в материал некоего аналога отцовских «Севастопольских рассказов».

Пьеса «Грех» (1915) производит впечатление непродуманной как по содержанию, так и в литературном плане. Вопросы появляются уже в прологе, когда Писатель (с большой буквы) просит у публики «сострадания и тепла». Человек мечтает о счастье, а жизнь наполнена страданиями. Роль театра – помочь нам найти именно счастье. Красивые слова, но обозначенная благородная цель отношения к тексту пьесы не имеет.

Наиболее распространенная тема русской военной литературы – война как долгожданная сила, способная преобразовать все стороны жизни. Именно так воспринимает ее герой пьесы помещик Алексей Смоленский, нравственно падший человек, которому в пьесе отведена роль искателя истины и провидца. В противоположность глуповатому толстовцу Рощину, Смоленский не верит ни в христианскую любовь, ни в ненасилие. Война в его представлении – наказание за грехи, ураган, который унесет с собой лицемерие и ложь и даст человечеству толчок к очищению. Это явное эхо пьесы «За кулисами войны» о Русско-японской войне.

Финальная сцена «Греха» происходит в прифронтовом госпитале, где раненый Смоленский в бреду видит воплощение собственных идей Льва: всемирный парламент, мудрые законы, общая высшая власть. И поскольку русский народ сохранил здоровую душу, именно он, разумеется, и должен возглавить процесс грядущих преобразований. Смоленский считает, что сам он выполнил свой долг и поборолся со злом, стреляя в «жирных культурных немцев». Заключительные слова Смоленского подчеркнуто скромны: «Я дурной человек, но кажется мне, что есть во мне одно только достоинство, это то, что я много жил и много думал».

Хальмбюбуда: последнее лето вместе

Лето 1915 года семейство проведет вместе в Хальмбюбуде в последний раз. Ехать в Швецию Льву стыдно, но столь же неловко было бы остаться в Петрограде без особых причин. В путь отправляются только в июне, поскольку учеба у мальчиков закончилась позже обычного – ученики помогали армии тем, что шили маски, защищающие от боевых отравляющих газов. В Хальмбюбуду прибывает большая семья: Лев, Дора, семеро детей и две няни – Калла для двоих младших и Вабба для девочек. Лев играет роль образцового отца, хотя в письме к матери признается, что чувствует себя здесь чужим: «Не умею я и по характеру не могу жить, как другие». Родители Доры привычно приветливы, доктор Вестерлунд неизменно энергичен и доброжелателен. Никто не призывает Льва к ответу за пристрастие к игре и долги. России сочувствуют после отступления из Польши, хотя симпатии шведов скорее на стороне Германии. В отдельные мгновения покоя и близости к природе Лев чувствует, что морально окреп и верит в будущее. Отчаяние отпускает, потому что ему дали возможность расплатиться с долгами.

Снова беременная Дора постепенно восстанавливает нарушенное весной душевное равновесие. Походы за грибами и ягодами увлекают всю семью. Мальчиков интересует сельское хозяйство, и они с удивлением рассматривают дедушкину американскую жатку. Больше всего дети любят кататься на велосипеде, младшие развлекаются в игровом домике. На берегу пруда с твердым дном построили небольшую деревянную избу, очень удобную для купания. У младшей Тани прорезались зубки, она машет ручками и широко улыбается.

Лев делит спальню с Палей и Китой. Лежа по вечерам в кроватях, они ведут серьезные разговоры. Оба мальчика сообразительны и способны, но по характеру разные. И там, где Кита не отступает от темы разговора и старается изложить свои мысли подробно, Паля рассуждает импульсивно и поверхностно. «Он похож на меня», – думает Лев. Днем он пишет, расположившись в отдельном флигеле. В работе новая пьеса – «крик души». Возможно, речь идет о пьесе «Дом сумасшедших», которая сохранилась только в набросках. Тема актуальна, по крайней мере для Льва: семья, в которой родители собираются развестись. Что если пьеса будет иметь успех, когда закончится война! Лев явственно видит, как гастролирует с этой пьесой по всей Европе.

Дневниковые записи начала лета свидетельствуют об упорных попытках стать лучше. С переменным успехом снова восстанавливается в правах отцовский императив – обязанность совершенствоваться. Лев намерен бросить курить и пить за обедом водку, но в тот же день нарушает данный зарок. Пробуждаются мысли о самоубийстве. Он не уверен в собственном литературном творчестве. Его одолевают мучительные мысли о войне. Чем она закончится для России? Как он может служить России? И откуда получать доходы? Необходимы молитвы, терпение, смирение.

Лев сам себя поставил в невозможную ситуацию. Он предал все свои идеалы и установки. Но одно остается неизменным – он обязан учить других, как нужно жить. Это становится темой незаконченного трактата «Учение истинной мудрости», в котором перемежаются глубокие мысли, избитые истины и наивные мечтания. Этические обязательства он (в отличие от отца) при необходимости готов вводить силой. А неверие в людей порождает тоску по сильному лидеру.

Для искоренения зла, как считает Лев, необходимо соблюдение пяти принципов: 1) страх перед Богом, здравый смысл, доброта; 2) любовь к ближнему и всему живому; 3) чистота помыслов, слов и поступков; 4) честность; 5) смирение перед Мудрой властью. Мудрая власть нужна для распространения первых четырех идеалов, а в отношении тех, кто не признает эти пять принципов, оправдано применение силы. В этом случае допускаются даже войны и убийства. Лев считает, что причина нынешней войны именно в этом. Главные народы Европы борются со злом, с культурой безумия. В будущем Мудрая власть запретит алкоголь и сексуальное беспутство (даже между супругами!), нечестность и бранные слова.

После войны следует созвать конгресс, на котором обсудить создание союза народов. Всё – законодательство, государственные учреждения, наука и искусство – должно встать на службу Мудрости как в личном, так и в общественном планах. Граждане должны иметь ровно столько денег, сколько необходимо для жизни, остальное государство разумно разделит между всеми. Общая Высшая власть, общий парламент, общее судебное ведомство, общие законы, общая армия, общий флот. Льву есть над чем работать.

В сентябре Лев и старшие сыновья возвращаются в Петроград. В Императорском училище правоведения начинается новый учебный год. Блестяще проявив себя в подготовительных классах, становится правоведом и Кита. Пока Дора в Швеции, роль заместительницы мамы достается Калле. Лев охотно сидит дома, читая мальчикам по вечерам вслух «Одиссею» по-русски. За вечерним чаем все собираются вместе.

Осенью у ближайшей аптеки стоят длинные очереди. Найден способ обойти сухой закон: на рынке появился напиток из корня калгана. Ходят слухи, что, если пить суррогат, можно ослепнуть, но аптекари довольны. А Лев возмущен. «Почему нельзя запретить этот напиток?» – спрашивает он в статье «Борьба с пьянством».

В Хальмбюбуде ждут скорого появления нового члена семьи. 20 октября (2 ноября) приходит телеграмма, которую ждет Лев: девочка! Дора предлагает имя Дарья, Лев присматривается к Наташе в честь героини «Войны и мира», но принимает выбор жены. В следующей телеграмме сообщается, что Дора и дети приезжают вечером в среду. Среда проходит, Доры и детей нет. Следующим вечером Лев на всякий случай заказывает крытый экипаж на Финляндский вокзал. Сам же едет в клуб Благородного собрания. Играть на деньги, пытается он убедить себя, он не будет, просто сыграет в вист. Посреди ночи мальчики разбужены появлением Доры с детьми. «Почему нас никто не встретил? Где Лео?» – спрашивает Дора и, не сняв верхнюю одежду, падает на диван в гостиной и плачет. В то же мгновение появляется Лев, невозмутимый и элегантный.

Сомнений больше нет. Лев снова поддался искушению и начал играть. «Мое сердце тяжелое, точно камень», – пишет Дора родителям. Отныне о том, что Лев маниакальный игрок, который должен огромную сумму Вестерлунду, известно всем. Но Льва больше ничего не останавливает. Когда Кита и Паля в восемь утра уходят в училище, они иногда встречаются на лестнице с отцом, возвращающимся из клуба. Потом он целый день спит. Если кто-нибудь его ищет, Доре приходится лгать. Однажды она едет за ним в какое-то сомнительное казино, где он среди белого дня сидит, задернув шторы, в одиночестве и крутит рулетку. Пригрозив хозяину полицией, Дора уводит мужа домой.

К концу года Лев принимает твердое решение уйти из семьи. В мемуарах он попытается перенести вину на Дору, но все объяснения звучат по меньшей мере неубедительно. Не принимая якобы во внимание его патриотические чувства и все его мольбы, она уехала в Швецию. Да, она мотивировала это беременностью и заботой о безопасности детей, и расставание длилось всего два месяца, но чувства Льва к жене остыли. Его связь с семьей как будто навсегда ослабла. Однако в глубине души Лев понимает, что настоящая причина разрыва – его собственная слабохарактерность и то, что игровая зависимость превратила его из опоры в постоянную угрозу семейному благополучию. Ощущение, что Доре чуждо его мировоззрение, а семейная жизнь вредит его карьере, возникало у него и раньше.

В середине сентября Лев уезжает в Ясную Поляну в твердом убеждении, что в Петроград вернется нескоро. Софья Андреевна отмечает: «Рано утром приехал сын Лёва. Сам себя бичует за игру и беспорядочную жизнь. От этого не легче!» Она огорчена оттого, что семья сына распалась, но при этом рада снова увидеть любимого сына. Лев в ее глазах по-прежнему остается талантливым, добрым, но неуравновешенным и несчастным человеком, которого нужно пожалеть.

Новый, 1916 год Лев встречает в обществе Сергея, Татьяны и Андрея. Вместе с их детьми и детьми слуг они наряжают елку, поют, играют, танцуют и дарят друг другу подарки. Все выглядят довольными. Лев ходит на прогулки по окрестностям и в лес, ездит верхом, пишет, планирует поэтический сборник, читает вслух матери Пушкина, Диккенса и Мопассана. Жизнепонимание Конфуция интересует его все больше и больше. Он делает бюст компаньонки Софьи Андреевны дочери священника Нины Кудрявцевой, играет на пианино, сочиняет мелодии.

Но и в Ясной Поляне Лев не может избавиться от пристрастия к игре. Чтобы заглушить азартными играми внутреннюю тревогу, он за одиннадцать месяцев, проведенных в родном имении, не раз наведывается в Москву или тульский отель «Петербург». Стыдясь, он признается в своей слабости матери, которая всегда готова проявить понимание. «Скуки не показывал, а видно, страдал», – пишет Софья Андреевна.

Лев предпринимает попытку самоанализа в личном тексте, озаглавленном «Записки страдальца». Он был женат на «хорошей женщине», у него были «хорошие дети», он пятнадцать лет жил спокойной семейной жизнью. Встреча с молодой женщиной (подразумевается Жизель) решительно расколола все его существование. Он начал играть в карты, пить, проводить ночи вне дома, делать долги, он падал все ниже. Он оставил семью, отдав им все, что имел. С собой забрал лишь страдания и неудовлетворенность. Настоящее превратилось в ложь, грязь, слабость и неуравновешенность. Ничего из того, что он искал и чего хотел, он не обрел и не смог осуществить. «Разум?! Не ты ли должен спасти меня? Спаси. Ответь!» – кричит он. В ответ он слышит, что нужно быть довольным, даже если получаешь лишь сотую часть желаемого. Это касается всего – здоровья, работы, отношений с женщинами, борьбы за добро и истину.

Случаются периоды глубокого отчаяния, снова посещают мысли о самоубийстве. В одиночестве Ясной Поляны растет тоска по Жизели. В Париж летит письмо, в котором Лев заверяет, что будет любить ее до самой смерти. Жизель была для него обещанием иной, более счастливой жизни. Ответа нет.

В феврале приходит тревожная телеграмма: Андрей серьезно болен! Высокая температура! Вместе с матерью Лев спешит в Петроград, где еще застает брата живым. Лев ночует у своих и верно дежурит у кровати Андрея, когда тот долго и мучительно борется со смертью. Уход Андрея, которому всего тридцать два, становится сильным ударом для Софьи Андреевны: «Милый мой, любящий, веселый, щедрый, честный Андрюша. Как жить без него!» Лев безутешно плачет. Любила Андрея и Дора. В последние недели его жизни она, несмотря на собственные горести и ежедневные хлопоты, всегда находила время навестить его и облегчить участь его жены Кати и их маленькой дочери.

Дора переживает двойную утрату, когда разрыв со Львом становится свершившимся фактом.

Она ему обрадовалась, – пишет Татьяна. – Может быть, ожидала, что он совсем к ней вернется. А он с мамá вернулся сюда. Она говорила мамá: «Я ни днем, ни ночью ни одной минуты не забываю Лёвы». Молодая, красивая, 8 человек детей от него. А ему, как он говорит, каждый человек в клубе ближе, чем она. Какой трагизм! А какой она хороший честный человек!

В марте Дора получает из Ясной Поляны письмо, написанное по-русски. Лев пишет:

Мне стало стыдно, дорогая Дора, что я тебе так холодно написал вчера (письмо не сохранилось. – Авт.). Я много думаю о том, можно ли будет опять вместе жить или это невозможно. Пусть будет Воля Господня. Конечно, за все прошлое мне очень стыдно. Я виноват бесконечно перед тобой. Хотелось бы, чтобы тебе и детям было легко жить на свете. Но беда вся в том, что моя дурная персона только была вам в тягость…

Лев хочет изменить свою жизнь, сделать все, чтобы избежать новых глупостей и мерзостей. Перед Дорой и ее «хорошими, честными родителями» он чувствует глубокий стыд и вину. То же самое касается ее сестры Пинды. Ему постоянно от этого больно, он просит супругу передать эти слова в Швецию. И одновременно оправдывается, говорит, что, несмотря на усилия родных Доры, всегда чувствовал себя в Швеции одиноким: «Я никогда не жил в Швеции полной жизнью». Одиночество и муки – именно их он чувствовал в последние годы в Хальмбюбуде. В конце письма Лев просит его простить и в виде постскриптума сообщает, что начал работать над книгой воспоминаний об отце.

Мать Доры и свояк Сельмер однозначно дают понять, что больше не желают видеть Льва в Хальмбюбуде. Вместо этого Паля и Кита в мае 1916 года ненадолго приезжают в Ясную Поляну. Учебный год оба закончили блестяще. Отец и бабушка делают все возможное, чтобы мальчикам было хорошо, но в этот раз они все равно скучают по Швеции. На прощанье Софья Андреевна просит их оставаться русскими. Принадлежность к русскому дворянству обязывает. Аналогичное напутствие, которое осенью того же года слышит шестнадцатилетний Паля от дедушки Эрнста перед отбытием в Петроград, звучит более приземленно: «Теперь главой семьи должен стать ты!»

Весной Петя поступает в Александровский кадетский корпус, а Нина – в женскую гимназию княгини А. А. Оболенской. Начинается жизнь без Льва.

Помимо мучительной семейной ситуации, Лев постоянно думает и о войне. В набросках к статьям он ищет пути к будущему без войн и в публикациях в «Новом времени» пытается поддерживать мужество и боевой дух соотечественников. Военные неудачи как будто не повлияли на его оптимизм. Германия обречена на сокрушительное поражение, Россия же, напротив, непобедима. Война сделала русских лучше, добрее, умнее, свободнее. Они осознали свои грехи и недостатки, и процесс исцеления начался. Германия рассчитывала, что исход войны определит техника, но на самом деле гарантом этой важной для всего человечества победы является духовная сила и справедливость России.

В июле 1916 года Лев снова обращается к Николаю II, который в качестве Верховного главнокомандующего находится в Ставке в Могилеве. Лев просит позволения прибыть в Могилев, где он упадет на колени и будет просить императора сделать его, «ничтожнейшего из ничтожных», своим слугой. Он хочет быть полезным России, работать во имя спасения отечества, даже если это будет стоить ему жизни. От флигель-адъютанта Дмитрия Шереметева, однокашника по гимназии Поливанова, Лев узнает, что письмо дошло до адресата, но у императора, увы, нет времени принять Льва. Не то чтобы император не думает о войне, но более его беспокоит (что, разумеется, не показывается) здоровье юного престолонаследника и вся та злобная критика, которая обрушилась на их «друга» Распутина. Возможности привлечь внимание императора к ухудшающейся продовольственной ситуации у Льва, таким образом, нет.

«Мы проснемся»

Весной 1916 года роман Льва «Мы проснемся» печатается в «Вестнике Европы». В трех номерах подряд. То, что уважаемый журнал берет новое произведение Льва, свидетельствует, что его акции как писателя выросли. Не будучи большой литературой, роман «Мы проснемся» представляет собой интересное чтение и как живописание эпохи, и как результат самоанализа. Лев делится впечатлениями последних лет и опытом, за который ему пришлось дорого заплатить. Слово при этом предоставляется лучшей версии его собственного «я».

Молодое поколение в России стремится исключительно к наслаждениям. Мужчины – материалисты, начисто лишенные духовной глубины. Их триединство: женщины, алкоголь и азартные игры. Страсть к игре – великое зло. Юный Дмитрий Карцов, бездельник и мот, имеет огромные долги и поэтому вынужден продолжать играть. И чем больше он проигрывает, тем больше у него причин играть дальше в надежде вернуть утраченное. У того, кто страдает манией игры, худшей из бед, есть только две мысли – поставить и выиграть, поставить и проиграть. И осознание утраты создает парадоксальное удовольствие. Нет нужды отмечать, что здесь Лев говорит о собственном опыте.

Дмитрий обещает себе и другим, что прекратит играть, но снова и снова нарушает клятву. А поскольку отдельному индивиду недостает силы для сопротивления, вина возлагается на общество. Как можно допускать азартные игры? Разве их не должны запретить? «Какая все это мерзость, – думает Дмитрий, – какая-то болезнь, которой заражены тысячи, десять тысяч хороших людей в этом проклятом городе и по всей России». Спасением для героя становится деревенская жизнь. В родном имении, где сильна память о родителях, к нему возвращается желание жить. Здесь он понимает, что счастье – это способность любить. Любовь делает из него человека.

В конце романа начинается война. В этом заключается смысл названия. Все просыпаются и прозревают. Война – это страдание, которое никого не оставит в стороне, поскольку все виноваты. Дмитрий, участвующий в работе Красного Креста в Варшаве, переполнен состраданием к раненым немцам и австрийцам. Разве это враги? У них есть семьи, они открыто показывают свою благодарность. «Война – безумие, война против природы, против природы духа и сердца человека». Люди должны объединиться, чтобы ужасы войны не могли повториться в будущем. Пафос Дмитрия (и самого Льва) настолько силен, что цензура вынуждена вмешаться и сделать ряд купюр.

Софья Андреевна считает роман мрачным, но неплохим.

Лев работает над пьесами, рассказами, статьями. Все это ради того, чтобы заглушить внутреннее беспокойство. Мать помогает, перепечатывает чистовики на машинке, исправляет, комментирует. Многое, если не почти все, обречено так и остаться неопубликованным или недописанным. Тема нескольких вышедших рассказов – капризная судьба. Возможно, Льву хочется убедить себя самого и других, что человек беспомощен, когда пытается управлять собственной судьбой. Ничего не выходит так, как запланировано. Ни на войне, ни в мирное время.

Вокруг света

Мадлен

В сентябре 1916 года, вернувшись из тульского игорного дома в Ясную Поляну, Лев встречает в гостиной высокую стройную женщину. Волосы цвета воронова крыла, острый взгляд, игривая улыбка. Француженка Мадлен Грос – гувернантка брата Льва Михаила. Это любовь с первого взгляда: с поцелуями украдкой, ночными беседами и долгими прогулками. Вскоре пара уже планирует общее будущее, хочет уехать подальше от охваченной кризисом России и бесконечной войны. И угрожающих карточных долгов.

Мысль отправиться с выступлениями в турне по Дальнему Востоку посещала Льва и раньше. Весной он работал над лекцией «Единое человечество» с подзаголовком «Как избавить современный мир от нищеты и страданий и постепенно добиться процветания и вечного мира между народами». Содержание вызывает сомнения у Софьи Андреевны. Разумеется, здесь есть хорошие мысли, но велико число повторов, да и сама речь бессвязна и во многом неясна.

В середине октября Лев едет в Москву. Софья Андреевна грустит из-за расставания с сыном, несмотря на то что перепады его настроения иногда ее утомляют. Через две недели Лев возвращается с конкретными планами поездки в Японию, Китай и Индию. Он будет читать лекции о важнейших вопросах человечества и о собственном отце, известном во всем мире. Софья Андреевна пребывает в большом сомнении. Ее сын Илья недавно отбыл в Америку, чтобы зарабатывать там выступлениями, теперь этим же хочет заняться Лев. Но кому в Японии или Китае могут быть интересны их мысли или даже сам Толстой?

Однако Льва не остановить. Мадлен поедет с ним в качестве секретаря. Это станет началом новой жизни. После Дальнего Востока они смогут отправиться в Америку, а потом, поправив финансовое положение, поехать к ней во Францию. Уговаривать Мадлен не нужно: она срочно оставляет работу гувернантки и уезжает в Москву, где в ожидании нового паспорта живет во французском пансионе.

В ноябре Лев снова отбывает в Москву, откуда и начнет свое долгое путешествие. Еще одно тяжелое прощанье с Софьей Андреевной, которой кажется, что они никогда больше не увидятся. Одиннадцать месяцев в Ясной Поляне пошли на пользу обоим. В дневнике она пишет: «Он так много вносил с нашу жизнь и мысли, и музыки, и нежного доброго отношения. Какой на все талантливый и какой хороший нрав! А несчастлив и неуравновешен». Софья Андреевна прекрасно понимает ситуацию Льва: «Он несчастлив, потерял смысл жизни, нарушил отношение к семье и бежит… Но бежит сам от себя, а это невозможно; от себя не бежишь».

За три недели в Москве Лев снова посещает игорные дома. Сначала выигрывает крупную сумму, потом проигрывает почти все. Успевает заехать к семье в Петербург, где Кита серьезно болен и лежит в тифозной горячке. Планов воссоединиться с семьей у Льва нет. Мысленно он уже вдали от всех нависших над ним проблем.

Долгое путешествие Льва на Восток начинается 12 (25) декабря 1916 года. В багаже два доклада на английском – «Как достичь мира во всем мире» и «О жизни и учении Льва Толстого». Поезд набит битком. На улице почти сорокаградусный мороз, за окнами реки, леса и степи, солнце, звезды, путники. Лев убежден, что встреча с Востоком поможет ему разобраться с собственной ситуацией:

Все пройдет и все к лучшему. Пусть будет, что будет. Судьба моя особенная и сам я особенный, отличный от других. Плох очень, но чтобы сделаться хорошим очень, надо сделаться прежде дурным очень. Коли это суждено, то это и будет.

От толстовского воспитания характера здесь нет ничего.

За Уралом простирается молодая и богатая Россия. Расстояния между городами немыслимо велики. На станциях пассажиров встречает богатый выбор: жирное молоко, ароматный хлеб, свежая рыба и мясо. Цены низкие. У путешествующих отличное настроение. Оглядывая заснеженные степи и вдыхая свежий воздух, Лев сожалеет лишь о том, что не видел этих просторов раньше. Сколько здесь нетронутых сокровищ! Заводов мало, индустриализация только зарождается, но такие города, как Ново-Николаевск (современный Новосибирск), без сомнения, ждет большое будущее.

В тесном вагоне вместе со Львом едут в увольнительную офицеры, сестры милосердия, торговцы, солдаты. На станциях через окна пытаются забраться безбилетные китайцы. Поют песни, обсуждают войну и риск революции. Чтобы не привлекать лишнего внимания, Лев представляется Иваном Васильевичем. Он увлеченно слушает рассказы о здешних месторождениях – золота, серебра, угля и руд. Расспрашивает об охоте и рыбалке.

В Иркутске приходится закутывать голову целиком, чтобы не замерзнуть. Город выглядит пустым и мертвым, Ангара покрыта льдом. Местная молодежь производит благоприятное впечатление – высокое, здоровое, спокойное и воспитанное поколение. Сибиряки в целом являют собой новый тип русского человека – это простые, мужественные, свободомыслящие люди. Ничуть не похожие на тех, что живут в Петербурге и Москве.

Через две недели поезд прибывает наконец во Владивосток. Собственно город разочаровывает. Льву он кажется типичным воплощением русской слабости и полного отсутствия порядка. Город как будто обособлен и находится в стороне от всякого развития. Никаких признаков торговли и портовой деятельности, все точно застыло.

Вскоре после отъезда Льва из Москвы Мадлен получает наконец все необходимые документы и может начать транссибирское путешествие. Встретиться они договорились во Владивостоке. К удивлению Льва, Мадлен приезжает не одна. В ее свите студент, с которым она познакомилась в поезде, и загадочная дама, пригласившая их отметить Рождество на ее небольшой вилле на окраине города. Юноша, так же слепо влюбленный в Мадлен, как и Лев, прямо дает понять, что собирается жениться на француженке. Трио исчезает, Лев остается в гостиничном номере один. Проходит час за часом, тревога растет. Мадлен не возвращается. Лев нанимает автомобиль и колесит по улицам Владивостока в поисках Мадлен – безрезультатно. Она появляется лишь глубоко заполночь. На следующий день Лев предъявляет ультиматум: либо она едет с ним как его секретарь, либо ей придется вернуться в Москву. Мадлен выбирает приключение со Львом.

Япония

В январе 1917 года Лев и Мадлен начинают кругосветное путешествие длиной в год. Лев стоит на корме корабля и задумчиво наблюдает, как скрывается из виду российский берег. Какую колоссальную работу проделал русский народ на этих широтах! Современная Сибирь – это прочная основа для роста и процветания. Возможно, Россия, благодаря уже одному своему положению, когда-нибудь в будущем все-таки возьмет на себя роль лидера мировой истории, как и предполагал Лев.

«Вы желаете две каюты или одну?» – спрашивает сотрудница на борту. «Одной достаточно», – отвечает Лев. Той же ночью Мадлен становится его новой, тайной женой. Если судьбе будет угодно, потом он сделает ее своей законной супругой. Так он решил.

Через день-другой на горизонте появляется берег японского портового города Цуруга. Декорации почти театрально прекрасны: сине-зеленый океан на фоне снега и темной зелени. Все чисто и изысканно. На железнодорожном вокзале раздается стук деревянных подошв. Мимо спешат женщины с красивыми здоровыми детьми на спинах. Крошечный поезд приводит Льва и Мадлен в Токио, где они размещаются в отеле Imperial. Здесь живут гости всевозможных национальностей.

Лев привлекает внимание, где бы он ни появляется – в отеле, на улицах, в Художественном театре, где они смотрят «Власть тьмы» Толстого. Льва фотографируют, у него берут интервью. К нему в отель приходит Сёму Нобори, переводчик и знаток русской литературы. В интервью для журнала местного общества Толстого Лев рассказывает, что приехал в Японию, чтобы познакомиться с японской литературой и местными достопримечательностями. Он, со своей стороны, хочет рассказать японцам о жизни и учении своего отца. Интонация мирная:

Я очень рад, что истина, которую мой отец проповедовал, находит, таким образом, понимание и симпатию у разных народов мира. Нет сомнения, что человечество найдет настоящий путь к истине и объединится в международное братство.

На Нобори Лев производит положительное впечатление: джентльмен западноевропейского склада, серьезный, утонченный, с некоторой невинностью во взгляде.

В большом зале отеля Imperial под эгидой общества Толстого устраивается выступление. Пространство может вместить до тысячи человек, но удается привлечь только около пятидесяти, среди которых много иностранцев. Лев говорит два часа на хорошем английском. На экране демонстрируются фотографии Толстого и его семьи. Лев спокойным голосом повествует о жизни семьи в Ясной Поляне, отношениях между супругами и уходе Толстого. Но, подчеркивает он, Толстой любил жену до самой смерти.

Говорить о Толстом еще допустимо, но читать лекции о мире Льву запрещают. Япония охвачена страхом перед бунтами и беспорядками, и тема кажется слишком революционной.

В Японии у Льва есть двое давних знакомых – братья Сохо и Рока Токутоми, первый историк и редактор газеты, второй писатель. Оба посещали Ясную Поляну – Сохо в 1896 году, а Рока через десять лет после этого. Те пять дней, которые Рока провел у Толстого, были самыми счастливыми в его жизни. Знакомство с идеями Толстого заставило его радикально поменять образ жизни; он оставил Токио, поселился в деревне, где живет за счет натурального хозяйства. Разумеется, он хочет встретиться с сыном Толстого.

В назначенное время в отель прибывает автомобиль, который должен отвезти Льва и Мадлен к Рока Токутоми и его супруге. За рулем японский шофер, рядом служанка с нарисованной картой в руках. Поездка длится почти два часа – они дважды сворачивают не туда. Лев наслаждается видами сельских домов, рисовых полей и бамбуковых зарослей. Вдали возвышается Фудзи, самая высокая гора, покрытая снежной шапкой.

Наконец маленькая японка показывает жестом, что они у цели. Вон там, в маленьком домике чуть в стороне от горы, и живет ее хозяин. К гостям медленно выходит человек в кимоно и очках. Это Токутоми? Лев внезапно сомневается. Что за крики раздаются поблизости? И почему могилы находятся так близко от дома? Это западня? Или шутка? Мадлен испугана. Но японец, гостеприимно улыбаясь, провожает их в дом. Они снимают обувь и попадают в кабинет, где полки плотно заставлены книгами в красивых переплетах.

Японец достает из шкафа бумагу со множеством автографов. Все члены семьи Толстого, находившиеся в Ясной Поляне во время визита Токутоми, написали на этой бумаге свои имена, среди которых и подпись Льва. Значит, даже в далекой Японии хранят память о Толстом! Лев позволяет себе расслабленно улыбнуться: одиннадцать лет назад к ним действительно приезжал именно этот японец. После короткого разговора – английский Токутоми не позволяет вести более глубокие беседы – они рассаживаются на подушках вокруг столика, чтобы отведать рис с помощью палочек. Лев пытается говорить о войне, но развить дискуссию не позволяют простые ответы Токутоми: «Yes, yes, terrible»[10]. Хозяин восхищен тем, как ловко Лев орудует палочками.

В Токио Лев встречается с Сигэнобу Окума, либералом, мудрым государственником и бывшим премьер-министром Японии. Окума благосклонно принимает идею Льва о всеобщей Мудрой высшей власти, предотвращающей новые войны. Японец слушает, но очевидно, что более всего его интересуют не эти видения будущего, а происходящая война и отношение русских к немцам.

Льву в Японии нравится. Его интерес к восточной культуре и религии растет. Конфуций – мудрейший из людей. Он понял, что человек – сын и неба, и земли. Духовное наследие в Японии сохраняется благодаря почитанию ушедших, но роль религии, похоже, уже несколько ослаблена. Кроме того, судя по всему, снижается и степень преклонения перед императором. Японцы в целом гостеприимны, симпатичны, трудолюбивы и разумны, но Льву трудно принять широко распространенный материализм и капиталистическое мышление. Влияние Америки столь велико, что бросается в глаза.

Лев и Мадлен посещают Осаку, Кобе и Киото. В оживленном портовом Кобе они ночуют в настоящем японском отеле с национальным меню и постелью на полу. Лев с восхищением рассматривает японскую молодежь, которая занимается всевозможными видами спорта в городском парке Осаки. Старый Киото чем-то напоминает Москву. Такой же неспешный. А храмы! Заслуживает посещения и древнее буддийское кладбище.

За пределами Токио лекции проходят успешнее. Зрителей большей, публика моложе. Студенты Киото внимательно слушают призывы мыслить, подобно Толстому, интернационально, а не узконационалистически. Переводчик, поэт и поклонник Толстого, вдохновляется настолько, что никак не может остановиться, переводя несколько коротких фраз, произнесенных Львом. Мадлен своим прекрасным орлиным взглядом вдохновляет японца настолько, что тот пишет ей хвалебное стихотворение.

Лев Толстой широко известен в Японии. Похоже, его произведения знают все. Но удивительно, что и здесь есть толстовцы. В Киото существует коллектив «Самовар», члены которого живут в духе Толстого. Основатель когда-то посещал Ясную Поляну, это преданный энтузиаст толстовства, равно как и все члены «Самовара». Но что-то все равно не так. Лев по собственному опыту знает, как трудно следовать заветам Толстого, даже если прекрасно помнишь все его слова и горячо их разделяешь.

Через два месяца Япония начинает утомлять. Гонорары за выступления не покрывают расходы. Мадлен изнывает от скуки. В последний день их пребывания в Японии из России приходят тревожные новости. Речь идет о революции!

Тем временем в Петрограде

Думал ли Лев когда-нибудь о положении Доры и восьмерых детей в Петрограде? Рождество 1916 года они отмечают без него. Паля получает в подарок ежедневник, в котором на протяжении всей зимы делает небольшие заметки, позволяющие нам проследить за жизнью семьи накануне революции.

В конце 1916 года Паля записывает, что группа «бесстрашных друзей отечества» лишила Распутина жизни. У Киты тифозная горячка. Семья устраивает на чердаке собственный курятник: куплены два гуся и четыре несушки. В городе растут очереди. Трамвайный карманник крадет у мамы Доры деньги. Замечательно, что выпал снег и в Таврическом саду можно кататься на лыжах. В училище быстро сокращается количество учеников и учителей. Среди погибших на войне и правоведы-старшекурсники.

По вторникам Дора устраивает вечера в гостиной на русский манер. Когда отмечаются именины, приглашаются Олейниковы, Эспер Ухтомский (крестный Дарьи) с семьей, тетя Льва Татьяна Кузьминская («баба Таня»), вдова дяди Андрея Катя, Элен Мерклин, родственница создателя и производителя знаменитых игрушечных железных дорог, и супруги Брендстрём. Их дочь, сестра милосердия, которую называют Ангел Сибири, неожиданно тоже приходит в гости. Няня Калла вышла замуж и больше не служит у Толстых. В феврале на масленицу пекут блины, на Пасху, как всегда, идут в церковь и участвуют в крестном ходе.

Февральская революция 1917 года происходит на глазах у Доры и детей. Когда на противоположной стороне улицы арестовывают министров, они наблюдают за этим со своего балкона. Забастовки, казаки с нагайками, слухи об опрокинутых трамваях, убитых городовых, опасные улицы, оружейные залпы, листовки, красные флаги. Трамваи не ходят, газеты закрываются. 2 (15) марта Николай II отрекается от престола. За день до этого умирает муж Татьяны Кузьминской сенатор Александр Кузьминский. «Старик умер из-за всего и всякого», – говорят на похоронах. 23 марта Толстые становятся свидетелями похоронной процессии жертв Февральской революции. Плотная толпа несет по Таврической кроваво-красные гробы с надписью «Павшие за свободу России» к Марсову полю. Паля получает новую униформу с треуголкой с кокардой, но училище вскоре закроется.

Россия становится другой. Дети уже мечтают навсегда уехать в свою летнюю Швецию. Дора продолжает читать им вслух шведские книги, но внезапно чтение романа Вернера фон Хейденстама Karolinerna («Воины Карла XII») прерывается появлением группы солдат, которые вламываются в квартиру, разыскивая оружие. Сомнений больше нет. Семью необходимо обезопасить. Дора сдает квартиру в аренду, оформляет паспорта и покупает железнодорожные билеты на 29 марта (11 апреля). Оставляет в квартире почти все, надеясь, что скоро ситуация наладится. Вся мебель сдвигается в две комнаты. С собой Дора берет только украшения. Снять деньги с банковского счета не удается.

Информации, куда какой поезд идет, на Финляндском вокзале нет. Дора на свой риск выбирает самый чистый и новый. Они едут через всю Финляндию до самого Торнео. На пограничной реке работает санная переправа. Сани с Дорой, Палей и полуторагодовалой Дарьей опрокидываются, но все отделываются только испугом. По Швеции они едут одним поездом с Яльмаром Брантингом, лидером социал-демократической партии, и министром Вернером Рюденом, которые возвращаются из России, куда ездили, чтобы увидеть революцию. На станции, пользуясь случаем, Петя заводит разговор с великим Брантингом: лихо подходит и спрашивает, который час, – прямо под вокзальными часами. Брантинг вынимает золотые карманные часы и с дружеской улыбкой отвечает внуку Толстого.

Четырнадцатого апреля они наконец приезжают в родную и надежную Хальмбюбуду. Русское приключение Доры закончено – навсегда.

В мае Паля получает письмо от babusjka. Софья Андреевна обращается к нему как к взрослому: «Конечно, я очень болею душой по поводу всего, что касается моего несчастного, запутавшегося в жизни сына. Больно его осуждать, но и хвалить его не за что». Она радуется, что ее восемь внуков теперь находятся в спокойной Швеции у «прекрасных родителей матери». И в конце добавляет: «Крепко, с сердечной любовью целую твою маму, тебя и всю вашу дорогую семью. Деду и бабушке твоей передай мой почтительный привет».

Место назначения – Сан-Франциско

Пока Дора и дети переживают тревоги революции в Петрограде, Лев и Мадлен отбывают из японской гавани на пароходе Siberia Maru, который направляется в Сан-Франциско, где сейчас находится брат Льва Илья. Планировавшийся по дороге заезд в Китай больше не актуален. В том числе и потому, что, по отзывам, там мало кто понимает по-английски.

На борту пестрое общество – американцы, японцы, филиппинцы, голландцы, бельгийцы. Русских нет, во всяком случае среди пассажиров первого класса, которым следуют Лев и Мадлен. Команда полностью китайская, но вышколена по-американски. На столах за ужином изобилие риса, рыбы и фруктов. Все пассажиры могут смотреть кино, а для первого и второго класса устраиваются отдельные вечера и концерты. Лев преимущественно сидит в каюте, обдумывая предстоящие выступления. Это будут воспоминания об отце и вопросы, которые поставила мировая война. Настроение отличное. Звездные ночи прекрасны, а летающие рыбки за стеклом иллюминатора сказочны.

Через неделю с небольшим они уже в Гонолулу. «Дивное место, культурный уголок среди тропической природы», – записывает Лев. Пальмы, акации, фруктовые сады, вечное лето и пляж круглый год. В порту, напоминая о текущей войне, стоят на якоре два подбитых немецких корабля. Есть предчувствие, что Америка скоро может отправить войска в Европу. Свежие газеты информируют о последних событиях в мире, и, протягивая газетные телеграммы, Льва окружают улыбающиеся попутчики: «Царь отказался от престола». – «Революция». – «Керенский новый министр». Лев не верит собственным глазам. Любопытствующие интересуются его мнением. Слыша имя впервые, Лев без колебаний говорит, что Керенский – ничтожество. А какое будущее ждет Россию? Мрачное. Но кто эта красивая женщина в белом, которая едет вместе с ним? Это его жена? «Скажи да», – шепчет Мадлен. Лев повинуется.

За короткое пребывание в Гонолулу Лев и Мадлен успевают посетить знаменитый городской аквариум. Многообразие рыб и морских животных подтверждает гипотезу о зарождении жизни в воде, в которую верит Лев. Здесь есть прототипы не только всевозможных животных, но и человека! Именно в Гонолулу начинает формироваться странная теория Льва о пользе путешествий в восточном направлении. Подобные поездки, дескать, дают неслыханные силы, в то время как перемещения в противоположном направлении вызывают дурное настроение и подавленность. Следуя за восходящим солнцем, человек может стать моложе, здоровее, победить старость и даже, представьте, смерть! Эта головокружительная мысль, возможно самое великое открытие из всех, станет для Льва идеей фикс, и он будет защищать ее всю оставшуюся жизнь.

Через две недели в Тихом океане на горизонте показывается Сан-Франциско. Все пассажиры беспрепятственно сходят на берег, а Льва и Мадлен останавливает паспортный контроль. «Мадлен Грос ваша жена?» – «Нет, она мой секретарь». – «Почему же вы сказали в Гонолулу, что она ваша жена?» – «По оплошности. Она попросила меня ответить так, и я не хотел ей отказывать». – «Вы живете вместе как муж и жена?» – «Нет, она только мой секретарь. Поэтому у нас отдельные каюты». – «Вы можете поклясться, что не состоите в сексуальных отношениях?» – «Я никогда не клянусь». Здесь весьма кстати приходится Нагорная проповедь и завет Христа «вовсе не клясться».

После долгого разбирательства паре наконец позволяется ступить на американскую землю. Приятно, что в чужеродной среде их принимают два старых друга – Илья и Паоло Трубецкой. Брат, как и Лев, сбежал от детей и жены. Средства на жизнь в Америке он получает от сочинительства и выступлений с лекциями. Его воспоминания Reminiscenses of Tolstoy выходят в Нью-Йорке в 1914-м, в тот же год, что и в России. Он участвовал в войне как газетный репортер и представитель Красного Креста. Сейчас для Льва странно видеть брата на сцене среди всевозможных акробатов, клоунов и шансонье. Рассказ Ильи о жизни в Ясной Поляне открывает программу американского варьете. Гонорар, впрочем, вполне достойный. Но более органично брат выглядит в Contemporary Club, где в апреле 1917 года выступает с лекциями The Life and Ideals of My Father («Жизнь и идеалы моего отца») и Tolstoy and the Revolution («Толстой и революция»). Сейчас он собирает средства для поездки в Россию, чтобы забрать оттуда в Америку Надежду Катульскую, свою будущую жену.

С Паоло Трубецким Лев в Америке уже встречался – в 1911 году в Нью-Йорке. На сей раз Паоло пребывает в печальном расположении духа и тоскует по Европе. Он очень разбогател на продаже бюстов и скульптур сливкам американского общества. Сейчас у него проходит большая выставка, которая еще больше расширит круг клиентов. Трубецкой по-прежнему вегетарианец. Посетителей выставки встречает у входа статуя ягненка и текст «Почему вы меня едите?». Трубецкой планирует также снять фильм под названием «Доктор с чужой планеты», в котором отразится конфликт между идеальным обществом вегетарианцев и друзей животных и противоречивым современным миром.

Через день после приезда Льва в газете Morning Oregonian выходит короткое интервью Tolstoy is not Optimist («Толстой не оптимист»). Как всегда неспособный понять исторический момент, Лев выражает сомнение в будущем русской революции. Царский режим на самом деле может рассчитывать на сильную поддержку духовенства и радикальной монархической организации «Союза русского народа». Император неприкосновенен и для крестьянства. Фамилии министров Временного правительства ни о чем Льву не говорят, кроме лидера партии кадетов Павла Милюкова, которого Лев называет «умным человеком».

Сначала Лев и Мадлен живут в отеле, но со временем это становится накладным. Приходится переехать в бунгало с двумя меблированными комнатами. Жизнь в Америке проста и практична. Вечером в одной из комнат раскладывается большая кровать, превращая помещение в спальню. Необходимости в прислуге нет. В магазинах продаются всевозможные консервы и готовые блюда, которые нужно просто разогреть на газовой плите.

На протяжении трех месяцев Лев выступает с лекциями, не упуская ни единой возможности. Рассказывая о Толстом, он не скрывает, что по многим вопросам их взгляды не совпадали. Тема встречи за завтраком в Author’s Club – «Мир во всем мире». Все граждане мира должны научиться относиться к законам своей страны как к святым и нерушимым. Законы, в свою очередь, должны соответствовать тем законам морали, которые есть в сознании любого человека. Единое человечество, управляемо универсальным, мудрым правительством и подчиняющее единому законодательству – вот идеал Льва. Один из слушателей замечает, что весьма похожую программу предлагает и персидский философ Баб. Лев это подтверждает.

В культурной среде Сан-Франциско Лев чувствует себя как дома. Развлечений множество – концерты, театры, званые вечера, обеды. Лев составляет план серии лекций и просит Софью Андреевну прислать все его публикации – книги, газеты и журналы. Возможно, что-то из написанного имеет смысл перевести на английский. Или, может быть, здесь стоит учредить собственный журнал?

Если Лев допускает мысль остаться в Калифорнии, по крайней мере на какое-то время, то Мадлен думает иначе. Не владеющая английским, она чувствует себя здесь чужой. Нет больше ее прежних энергичности и жизнелюбия. Вопрос решает полученная из Парижа телеграмма. Мать Мадлен серьезно заболела из-за того, что проглотила часть своего зубного протеза! Если дочь хочет застать ее в живых, нужно поторопиться.

Значит, выбора нет. Самый скорый путь через Атлантику – океанский лайнер Нью-Йорк – Париж. Что делать, на очереди Нью-Йорк! Спустя два дня Лев и Мадлен уже сидят в экспрессе, который мчит их через весь американский континент. Поездка на восток подходит Льву идеально: он же единственный из всех понял, какие головокружительно прекрасные последствия влечет за собой быстрое перемещение именно в этом направлении.

В Чикаго они ночуют в отеле. Настроение в городе подавленное – возможно, потому, что среди горожан много немцев, а Америка планирует вступить войну на стороне союзников. Французский, на котором общаются Лев и Мадлен, раздражает двух постояльцев-немцев, и при случае они пытаются поставить Льву подножку. «Я лучшего не заслуживаю», – пронзает Льва внезапно. Миллионы умирают и страдают на войне, а он беспечно колесит по миру с любовницей. Еще и за чужой счет – матери? Мадлен?

В Нью-Йорке они останавливаются в отеле Lafayette. С его владельцем Реймондом Ортейгом, французским мультимиллионером, Лев познакомился еще во время визита сюда в 1911 году. Сейчас город кажется Льву чужим. Разумеется, здесь встречаются симпатичные люди, но в совокупности американцы духовно и нравственно неразвиты. Из всего извлекают выгоду. Развлечения примитивны, в литературе, живописи, музыке и прессе мало мудрости и оригинальности. Даже еда отвратительна. Но чего он ждал? Ведь у американцев отсутствует историческая традиция.

В интервью New York Times 21 апреля Лев открыто говорит все, что думает. Сейчас его впечатления от Америки прямо противоположны тем, которые сложились в 1911-м. Перемена разительна. Американская цивилизация стоит на самом низком уровне развития из всех мыслимых. Материальные достижения, которыми здесь гордятся, ничего не стоят, поскольку американцы лишены глубокомыслия и духовной жизни. Россия же, напротив, обладает нравственным и духовным величием, которое при хорошей системе образования и стабильной политической власти потенциально способно поднять русских над всеми остальными народами. К сожалению, радикальная социалистическая политика большевиков способна привести к анархии и, как следствие, реставрации самодержавия.

Ничего толкового о войне Лев сказать не может. Если Германия нападет на Россию с Балтики, Швеция, вероятно, присоединится с целью захватить Петроград. В этом случае Норвегия захватит Швецию, дополняет брат Льва Илья, который тоже участвует в беседе.

Интервью тиражируется и цитируется. Мнение Льва об американцах теперь знает вся Америка. Льва критикуют, но и – к его собственному удивлению – поддерживают.

В Нью-Йорке они задерживаются дольше запланированного. Планы приходится пересмотреть, поскольку выясняется, что Мадлен беременна. Лев готов узаконить их отношения, для чего, в свою очередь, нужно развестись с Дорой. Развод возможен в России, но как туда попасть из охваченной войной Европы? Нельзя забывать и об опасной ситуации с матерью Мадлен.

Полмира за полгода

В первую очередь бракосочетание, мать Мадлен в Париже подождет. До Москвы проще всего добраться через Японию и Сибирь. До Иокогамы есть пароход из Ванкувера. То есть: еще одна поездка через американский континент, на сей раз на западное побережье Канады. Остановка у Ниагары увековечивается на фото. На полях за окном поезда видны работающие крестьяне. Вдруг это трудолюбивые русские духоборы, высланные русские сектанты? Ванкувер – красивый, быстро развивающийся город. Здесь Лев готов задержаться, но Мадлен торопится дальше.

Тихоокеанский вояж оказывается долгим, мучительным и временами драматичным. Их английский корабль уходит из Ванкувера в шторм. В открытом море нужно следить за немецкими патрульными судами. Еще одним поводом для волнения становится собственный капитан, который с утра до вечера накачивается виски. На борту сотня русских коммунистов, возвращающихся из американской эмиграции. Лев считает их интеллектуалами в кавычках. Бунт чуть не вспыхнул, когда русские пассажиры обнаружили в супе червей. Лев его поддерживает: требование более качественного питания более чем обоснованно.

Из-за немецкой угрозы судну приходится идти долгими обходными маршрутами. Алеутские острова они проплывают в шторм. Качка настолько сильна, что Мадлен до вечера не выходит из их небольшой каюты. Пара игривых китов, сопровождающая корабль, поднимает всем настроение, но ночью пассажиров будят крики матросов, предупреждающие о немецкой атаке. В холодном мраке на воду опускаются первые спасательные шлюпки. Мадлен бледна и испуганна. Часть пассажиров успевает покинуть борт корабля, но тут пьяный капитан объявляет, что опасность миновала. Лев произносит матерные проклятья в адрес капитана и провожает Мадлен в каюту. После этой драматической интермедии трудно уснуть. Мадлен внезапно чувствует острую боль в животе. Открывается сильное кровотечение, свидетельствующее о выкидыше. Лев принимает маленький, размером с птенца, плод и со слезами на глазах бросает его в море. Смерть ребенка – это месть судьбы?

Двенадцатого июля корабль прибывает в Иокогаму. Четыре матроса помогают отнести Мадлен на берег. Останавливаются Лев и Мадлен в том же Grand Hotel, расположенном на берегу. После выкидыша спешки с разводом и свадьбой больше нет. Теряет смысл и собственно поездка в Россию. Но Мадлен хочет как можно скорее попасть домой к матери. Путешествие не может длиться бесконечно еще и потому, что угрожающее быстро исчерпывается дорожная касса. Они находят компромисс – курс на Францию с недолгой остановкой в Индии.

Путешествие продолжается в южном направлении на французском корабле S. S. Porthos. Японию Лев покидает с сожалением. Его представления о японцах как о справедливой, мужественной и дружелюбной нации в Иокогаме становятся еще более твердыми.

На борту Porthos находятся две тысячи китайских кули, которые едут во Францию копать траншеи. Молчаливые и невидимые, они держатся обособленно, а время проводят за играми. Лев наблюдает за их группой. Что нужно тому немцу, который заговорил с ними и предложил угостить табаком? Начинается стычка, явно угрожающая и команде, и пассажирам. Лев помогает Мадлен быстро укрыться под брезентом спасательной шлюпки. Спокойствие восстанавливается только с помощью матросских ружей и пистолетов. Позже пассажирам объясняют причину случившегося. Во время еды один из китайцев встал у леера, чтобы помочиться в море, но струя в итоге угодила в чью-то миску с рисом, из-за чего и развязалась драка, которую можно было принять за бунт.

На маршруте Иокогама – Коломбо корабль заходит в порты Нагасаки, Шанхая, Гонконга, Сайгона и Сингапура. Там, где это возможно, Лев сходит на берег, чтобы создать представление о жизни народа и сделать покупки. Впечатления чаще всего негативны. Всюду одно то же: недальновидность, страдания, примитивное поведение и мышление. Неприятное зрелище являют собой самодовольные англичане, разъезжающие на рикшах и немилосердно хлещущие кнутом изможденных возниц. В канаве лежит опьяненный опиумом китайский торговец, а приветливо улыбающийся банкир упорно предлагает Льву сыграть в рулетку.

В Гонконге Льву предоставляется возможность погулять по городу. Повсюду он замечает недостаток культуры. Нигде ни намека на мудрость Конфуция и прочих китайских мыслителей. Что, собственно, сделали правители для своего народа за последние две тысячи лет? Неудивительно, что в Китае победил коммунизм, напишет позднее Лев, добавив, что это относится не только к Китаю.

В Сайгоне Льва вдруг окружают низкорослые попрошайки-вьетнамцы, но их с помощью дубинки жестко разгоняет полицейский, тоже вьетнамец. Лев возмущен. С людьми обращаются как с животными! «В Индии – буйволы, а в Швеции коровы и лошади в сто раз умнее этих двуногих», – пишет он об истязателях. Пройдут тысячи лет, прежде чем они станут разумными, нравственными существами!

На берег Цейлона Лев сходит, опираясь на трость, – в Желтом море его укусила ядовитая муха, когда он, полуголый, лежал в каюте у открытого иллюминатора. Владелец ювелирной лавки в Коломбо показывает Льву свои сокровища – необычайно красивые драгоценные камни и украшения. Несмотря на брешь в бюджете, Лев покупает сапфиры, топазы и жемчуг, рассчитывая выгодно продать их во Франции.

Из Коломбо на индийский материк их отвозит маленький пароход. Далее поездом на север. Калькутта предлагает массу достопримечательностей, но невыносимая жара делает пребывание в городе днем невозможным. У всех отелей сидят индийские boys, готовые служить проводниками. Лев выбирает Мухаммеда, юношу-мусульманина, который едет с ними до самой Агры. В городе знаменитого Тадж-Махала их совместное путешествие заканчивается, поскольку выясняется, что Мухаммед спустил на опиум часть их дорожных денег. Его место достается взрослому седобородому индусу.

В Джайпуре, промышленном городе, знаменитом художественными ремеслами, они останавливаются на несколько дней. Повсюду предлагаются ковры, изделия из бронзы, желтые и белые топазы. Лев и Мадлен ходят из магазина в магазин и делают покупки. В этих людях, в этих городских стенах с воротами, набережными и воронами определенно есть нечто русское, разве нет? Уникален, однако, махараджа – черноволосый, тучный сорокалетний мужчина, у которого, по слухам, больше пятисот жен и несколько тысяч детей. Во время пышного празднества он приглашает двоих гостей из России посетить руины древнего храма, где происходит церемония забоя священного быка. Махараджа радушно предлагает Льву и Мадлен пользоваться для экскурсий его роскошным экипажем с профессиональным гидом. Во время одной такой поездки начинается сильная гроза. Лев и Мадлен выпрыгивают из экипажа и стремглав бегут под ливнем к отелю. И тут бьет молния, которая убивает одну из лошадей и сильно обжигает гиду руку. Льву и Мадлен остается лишь поблагодарить свою счастливую звезду за то, что они остаются целы и невредимы.

Лев намерен посмотреть и центральную, нетронутую часть Индии. Поздним вечером они прибывают в Джайпур. На вокзале их встречает красивый конный экипаж, который отвозит их в гостиницу, расположенную на вершине горы. Природа дика и прекрасна, с множеством животных, птиц, бабочек и насекомых. Встречающий гостей директор гостиницы провожает их в комнаты. На протяжении всего визита им будут помогать двое слуг. Прежде чем уснуть, Лев и Мадлен долго стоят на балконе, любуясь открывающимся видом.

Из всех индийских раджей правитель Джайпура самый старший. У него прекрасная репутация, он дружелюбен и образован. Он не говорит по-английски, но знает, кто такой Толстой. Что отец Льва мог бы сказать о войне? От прямого ответа Лев уклоняется, разглагольствуя вместо этого о красотах природы и города. В подарок Лев получает шкуры пантеры и тигра – трофеи самого махараджи. Льва и Мадлен приглашают осмотреть второй дворец махараджи, где обитают обезьяны и крокодилы.

В один из дней они становятся свидетелями того, как городская толпа оплакивает закованных в кандалы преступников, которых ведут на принудительные работы. Это подтверждает положительное мнение Льва об индусах: он способны сочувствовать всему живому. Кажется, даже животные проявляют сострадание к людям.

В верхних строчках списка желаний Льва – визит в священный город Варанаси на реке Ганг. Жара там невыносима и днем и ночью. На восходе огромная толпа стоит на коленях в воде и молится, повернувшись к солнцу. На берег выносят факира, который, как утверждается, двадцать лет просидел, не шелохнувшись. Для другого святого, который окаменел на целых тридцать пять лет, в центре города устроен небольшой храм с золотым куполом. Но когда вечером Лев видит, как первый факир спокойно прогуливается по набережной, он понимает, что работа факира себя окупает, особенно когда среди зрителей есть туристы.

Когда местная интеллигенция узнает, что в городе сын Толстого, ему предлагают выступить с лекцией. Среди публики исключительно мужчины в белых одеждах, все сидят на большом ковре в позе по-турецки. Лев произносит ту же речь, что и в Сан-Франциско. Войны и зло исчезнут во всем мире, когда человеческие законы будут совершенны и все начнут исполнять их по собственной воле. Слушатели довольны? Полной уверенности в этом у Льва нет.

Бомбей становится последним пунктом индийского маршрута Льва и Мадлен. Но как попасть из Бомбея во Францию? Увы! Связи с Европой нет. Юный скульптор-индус полагает, что Льву лучше остаться в Индии и стать его компаньоном. Он даже молится собственному богу, чтобы Лев принял его приглашение. Длинный ряд непроданных статуэток, среди которых Блаватская, Ганди и Тагор, доказывает Льву, что в Индии это поприще так же малоприбыльно, как и в Америке.

Появляется более приемлемая альтернатива. Из Сингапура в Марсель идет французское судно Australia. Но для этого нужно быстро попасть в Сингапур. Сначала поездом из Бомбея в Мадрас, штаб-квартиру глобального теософского общества «Адьяр». Интереса к нему Лев не питает: теософия – это не религия и не философия, а скорее духовная наука, никак не затрагивающая жизнь. Далее из Мадраса через Бенгальский пролив в Малайзию. Денег, к счастью, еще хватает. Группа пьяных английских и австралийских офицеров делает поездку крайне неприятной. Нужно держать себя в руках. Между Пинангом и Сингапуром есть железнодорожное сообщение. Здесь они снова сталкиваются с грубостью британцев. К местному населению те относятся как к собакам, бьют их палками по спине.

Финальный вояж в Марсель тоже сопряжен с опасностью: груженный взрывчатыми веществами пароход Australia окружают немецкие подводные лодки. Вдали виднеются мачты потопленных кораблей. Но выбора нет – нужно просто двигаться вперед зигзагом.

Показавшийся маяк Марселя приносит огромное облегчение. Наконец они во Франции, в цивилизованной стране. Мадлен, которая в Индии вела себя нервно и недружелюбно, заметно оживляется. Судя по всему, назревает разрыв. Долгое путешествие утомило обоих, а Лев уверен, что во Франции Мадлен найдет себе богатого соотечественника или американца. Его это устраивает, потому что за последние месяцы его чувства остыли. Интимного общения между ними давно нет, потому что Мадлен боится снова забеременеть.

В Марселе ближе к концу 1917 года Лев и Мадлен расстаются. Все проходит тяжело, хотя Лев и пытается реагировать легкомысленным «c’est la vie». Мадлен достается половина английской валюты золотом и драгоценности, которые Лев купил в Индии. Она направляется к родителям в Дофине, а Лев выбирает Ниццу и Париж.

Больше он ее никогда не увидит. Но в 1925 году она позвонит в дверь к брату Льва Михаилу, на тот момент парижскому эмигранту. Она будет по-прежнему веселой и красивой и принесет детям подарки. Скажет, что время, проведенное в семье Толстых, незабываемо. Покажет фотографии из Ясной Поляны. И будет всячески избегать воспоминаний о романе со Львом и кругосветном путешествии.

Прощай, Россия!

В начале 1918 года Лев принимает неожиданное решение. Он посетит Петроград, оплот большевизма. Из России идет непрекращающийся поток беженцев, разрешения на въезд запрашиваются гораздо реже. Визу ему дают быстро. Как старый петербуржец Лев имеет законное право приехать и посмотреть на то, что когда-то было его собственностью. На политической сцене он фигура незначительная и опасений не вызывает, несмотря на то что идеологически он ближе к царизму, чем к ленинизму.

Толчком к поездке в Россию становится история о спрятанных драгоценностях, которые нужно привезти и просто обменять на иностранную валюту. Покидая Россию, граф Сергей Строганов якобы замуровал восточное жемчужное ожерелье и прочие сокровища в стене подвала своего дворца на Мойке. Если Льву удастся найти и вывезти клад, он сможет рассчитывать на солидное вознаграждение.

На сей раз Лев покидает Париж без особых сожалений. Жизнь в столице Франции была крайне напряженной. Ночью включались сирены, раздавался грохот и небо озаряли всполохи взрывов. Из Гавра Лев едет паромом в Саутгемптон. В Лондоне останавливается в Strand Palace Hotel – предпочитая, как обычно, лучшее. Война заметна и здесь: по ночам случаются авианалеты, люди стоят в очередях за продуктами. Норвежский пароход, эскортируемый военными кораблями, везет пассажиров из Ньюкасла в Берген. Утомительная поездка в Стокгольм продолжается через Христианию (Осло).

В июне Михаил Стахович, последний полномочный посланник российского императора в Швеции и Норвегии, приглашает Дору приехать в Стокгольм. Он говорит, что есть новости от ее супруга. На месте ее ждет Лев собственной персоной. Вечером, рассказывая о встрече Пале, Дора говорит, что Лев выглядел несчастным, как будто униженным. И что он гладко выбрит, как американец. Лев хочет остаться в Швеции на месяц, что вызывает беспокойство сестры Доры Пинды и ее супруга Мариуса. Только после того, как семья свояченицы уезжает в Норвегию, Лев получает возможность ненадолго приехать в Хальмбюбуду.

Младшие дети знакомятся с отцом как впервые. «Вабба, граф наш отец?» – спрашивает няню четырехлетняя Таня. Восемнадцатилетний Паля считает, что отец элегантен в костюме с фиолетовым платком в нагрудном кармане. Лев интересуется планами сына на будущее. «Получить Хальмбюбуду и работать на благо прихода Фунбу», – слышит он в ответ. На прощанье Дора обращается ко Льву с просьбой – попытаться продать дом на Таврической улице. Возможно, это заинтересует их друга Эммануила Нобеля.

В Кронштадт Лев прибывает на финском пароходе. Поселившись в Петрограде в отеле «Север», он первым делом телеграфирует матери, что жив и вернулся в Россию. В качестве обратного адреса указывается «c/o В. А. Языков, Эртелев переулок, 9». Дата – 20 июня: в России наконец введен западноевропейский календарь.

Софья Андреевна удивлена и обрадована. Через две недели Лев сообщает, что очень хочет, но, увы, не может приехать в Ясную Поляну. Отчасти потому что боится потерять возможность уехать из страны, отчасти потому что нужно срочно получить документ об учебе мальчиков в русской школе. Нужен также новый паспорт, что может занять до двух недель. «Ужасно, что не придется увидаться, а ничего не поделаешь, – пишет Лев матери. – Судьба сильнее всего остального, и она внутри человека и им двигает. Впрочем, она и снаружи, и она не может прислать меня в Ясную вместо Швеции. Ну, целую, будьте здоровы. Через год-два увидимся, даст Бог».

Заявление на получение нового паспорта для возвращения в Швецию получает отказ. Значит ли это, что теперь он вообще не сможет выехать из страны? Одновременно шведы медлят с выдачей ему вида на жительство. Планы приходится менять. Софья Андреевна получает телеграмму: Лев приезжает в «Ясную», где будет «стараться Вам стать возможно менее в тягость». По свидетельству Пали, Лев отправляется к матери в обществе Кати, вдовы Андрея. Но это не очень достоверная информация. В дневниках Софьи Андреевны нет никаких сведений об этом визите. Не подтверждает это и сам Лев. Во всяком случае, с сестрой матери Татьяной Кузьминской он встречался в Петрограде, и когда она летом переехала в Ясную Поляну, то привезла с собой приветы и письмо от Льва для матери.

А чем заканчивается охота за бриллиантами? В версии, которую Лев изложил в рассказе под названием «Красное яйцо» (1939), архитектор Павел Розанов без труда извлекает жемчужное ожерелье и коллекцию бриллиантов князя Бебуанова из стены подвала дома баронессы Клейн-Боген. Поместив драгоценности в большое красное деревянное яйцо, скрытое в наспех изваянном бюсте баронессы, Розанов возвращается во Францию богатым человеком. Реальность оказалась удручающей: дворец частично занят красноармейцами, а Строганов не является законным владельцем драгоценностей, которые успел прибрать к рукам пронырливый бывший слуга.

Ничего не получается и с продажей дома на Таврической. Пока Лев находится в Петрограде, отменяется право собственности на дома и квартиры. Недвижимость буржуазии передают семьям рабочих. Новый управдом милостиво позволяет Льву временно пожить на Таврической улице, но Льву там некомфортно. Гораздо лучше он чувствует себя в квартире вдовы Софьи Языковой на Жуковского, 38, арендная плата сто рублей в месяц.

Жизнь в Петрограде сурова и предполагает постоянную борьбу за хлеб насущный. «Живем среди смерти, и крови, и страданий, и только удивляешься, что еще жив сам», – жалуется Лев в письме к матери. Если Льва навещает кто-нибудь из Ясной Поляны, на столе появляются лепешки, яйца и мед. Циркулируют самые разнообразные слухи. Возможно, Льву придется искать работу. Или нужда заставит его переселиться в Ясную Поляну. К тому же там после его отъезда в 1916 году остались груды рукописей. Но пока в Петрограде есть друзья, которые готовы ему помогать. И возможно, страдания необходимы для того, чтобы наступило более светлое будущее. Лев очень хочет в это верить.

Всю жизнь Лев грезил о собственной газете. Но раньше реализации планов мешали разнообразные – и прежде всего финансовые – препятствия, а сейчас он может наконец осуществить свою давнюю мечту. Парадокс в том, что шанс выпадает ровно в тот момент, когда большевики по-драконьи расправляются со свободой слова, а освещением новостей занимаются партийные газеты, такие как «Правда» и «Известия». Вероятно, планируемое Львом издание воспринималось как политически безопасное. Лев, со своей стороны, видит ситуацию, аналогичную ситуации 1905 года. В сложившихся обстоятельствах нужна народная газета, которая будет призывать к мирному сотрудничеству и классовому взаимопониманию.

«Весточка» становится результатом цепочки случайностей. Льву нужны деньги для получения вида на жительство. От продажи мебели и прочего движимого имущества из дома на Таврической он выручает три тысячи рублей. Неплохая сумма, но ее, увы, крадет на Невском вор-карманник. Необходимо найти новый источник доходов. Возможно, ему стоит начать издавать прибыльные брошюры или – еще лучше – газету? Театральный союз перечисляет Льву 250 рублей, а тетя Татьяна – ощутимую сумму, полученную от продажи леса в Ясной Поляне. Таким образом, Лев может планировать собственную вечернюю газету. Как редактор он будет получать 1200 рублей в месяц, плюс треть потенциальной прибыли и гонорары за собственные статьи. Адрес редакции – это de facto временный адрес проживания Льва, и за печать он отвечает сам. Вопрос о сотрудниках остается открытым.

24 августа 1918 года выходит напечатанный на дешевой бумаге первый номер «Весточки». Тираж десять тысяч, цена низкая – сорок копеек. В программной декларации «К читателям» Лев обещает материалы общего направления в стороне от текущей политики. «Весточка» будет опираться на здравый смысл и гражданскую взаимопомощь, а также создавать уверенность в светлом будущем русского народа.

Великим авторитетом для «Весточки» становится Толстой, отец Льва. В каждом номере публикуется афоризм из толстовского «Круга чтения». Лев с благоговением пишет, что «высшее слово, сказанное человечеству, было сказано Толстым в Ясной Поляне».

Накануне дня рождения Толстого Лев суммирует главное из наследия, оставленного «мировым гением Толстым»:

1. Религия – основа жизни. Без Бога в сердце нет любви.

2. Труд физический обязателен для каждого. На земле, в деревне этот труд естественнее, целесообразнее, чем в городе.

3. Чистота жизни есть необходимое условие для счастья. Чистота в мыслях, чувствах и половой жизни.

4. Не делайте ничего противного вашей христианской совести.

5. Усилием над своей душой и разумом старайтесь постоянно совершенствоваться.

Все эти истины признает и Лев. Но что сказал бы Толстой о российской современности? Многие спрашивают именно об этом. Льву кажется, что он знает ответ. Толстой пришел бы в ужас от жестокости и ненависти, которыми охвачены люди, но обрадовался бы тому, что это сложное время позволяет человечеству реализовать главные идеалы, в числе которых аскетический образ жизни, вегетарианство, гражданская взаимопомощь, равноправие.

Однако когда один из читателей радуется тому, что Лев принял наконец мировоззрение отца, Лев протестует. Правда в том, что он, как и отец, ненавидит ложь и лень – все то, что мешает русскому народу двигаться вперед. Жизнью должна управлять мудрость, а не насилие. И так же, как Толстой, Лев с раскаянием и ужасом оглядывается на свое прошлое и раскаивается в былых грехах. Но вместе с тем он чувствует себя плохим христианином, поскольку его не удовлетворяют ни Новый, ни Ветхий Завет. И если Толстой отвергал материальное и устранялся от любых государственных институтов, то для Льва земное измерение имеет такую же важность, как и духовное. Здесь Лев может сослаться на Конфуция. Теперь и читатели новой газеты должны осознать необходимость «религии жизни» – с мудрыми лидерами, едиными законами и готовностью подчиняться решениям власти.

Весь мир болен, и болезнь России, возможно, тяжелее, чем у других народов. Многие разочарованы Россией, но не Лев. В исторический момент эпоху, когда, по его мнению, жизнь изменяется к лучшему, направляясь в будущее без войн, путь России важен для всего человечества. Тяжелый, но неминуемый удел страны – двигаться к свету, а «Весточка» – это маяк на пути вперед.

Необходимо новое мышление, и не только на национальном и универсальном уровнях. Индивид тоже поставлен перед важным выбором. Пять «заповедей» Толстого Лев дополняет собственными советами, как сохранить здоровье, которые в сложившихся непростых условиях звучат несколько странно: свежий воздух, движение, простая пища, умеренность, легкая одежда, проветривание, чистота, труд. И пора наконец прекратить плеваться! Слюна – разносчик заразы!

Но это что такое?! Во втором номере газеты Лев печатает «хорошую» статью «товарища Ленина» «Письмо к американским рабочим». Это раболепие перед новой властью? Лев считает Ленина «мудрым правителем»? Пожалуй, все же нет. Скорее, речь идет о тезисе Льва, что и война, и насилие, если за ними стоят правильные действующие лица, есть неизбежный этап борьбы за лучший мир. Америке тоже нужна гражданская война, война против угнетателей и эксплуататоров, против капитала и капитализма!

«Весточка» публикует статьи и на такие актуальные темы, как критическое положение нищих и бездомных, необходимость школьной реформы и обновления системы мер и весов. Аплодисментами встречается введение зимнего и летнего времени, а начиная с седьмого номера газета без малейшего колебания переходит на новую орфографию. В остальном материалы представляют собой небольшие заметки на самые разные темы: события за рубежом, положение с продовольствием, продажа табачных изделий, рыночные цены, расписание работы городских бань, актуальные декреты и постановления. В трех номерах подряд появляется бюллетень о состоянии здоровья Ленина после покушения Фанни Каплан. Печатается информация о культурных событиях и театральных постановках (тут Лев не может сдержать удивления от того, что его пьеса «Грех» по-прежнему отсутствует в репертуаре больших театров). Заметное место занимает спорт: читателям сообщают результаты важных футбольных матчей и разнообразных любительских соревнований.

Из всех материалов «Весточки» наибольшего внимания заслуживают все-таки путевые заметки «Вокруг света во время войны и революции», охватывающие по плану период с декабря 1916-го до августа 1918-го. Описание жизни в дальних странах, неведомые для жителей Петрограда картины быта становятся убежищем, где можно скрыться от тяжелых будней. Лев сообщает, что целью путешествия было желание рассказать о Толстом и подготовить человечество к новому, более счастливому будущему. О том, что он сбежал от карточных долгов с любовницей-француженкой, Лев, разумеется, не упоминает.

«Весточка» выходит всего две недели. Последний, десятый номер датирован 7 сентября. Путевые заметки обрываются на середине. Тираж сокращен до 8500 экземпляров. Газета становится очередным убыточным предприятием. Сам издатель объясняет приостановку деятельности необходимостью сделать паузу и подождать более благоприятных условий, но очевидно, что долго терпеть призывы Льва к любви и братству большевистский режим не стал бы. «Пусть мысли Толстого повлияют на вашу жизнь» – пассажи подобного рода вряд ли могли понравиться Ленину.

Льву подчас везет. Разрешение на выезд он получает ровно тогда, когда шведские власти позволяют ему двухдневное пребывание в Швеции для встречи с семьей. Этой возможностью нужно воспользоваться, пока существует сообщение между Россией и Швецией. Кроме того, оставаться в Петрограде опасно. Из большевистской прессы Лев узнает о гибели Михаила Меньшикова. Его коллегу и собрата по цеху из «Нового времени» арестовывают 14 сентября, а через пять дней расстреливают на глазах собственных детей на основании ложного обвинения в контрреволюционной деятельности.

22 сентября – в тот же день, когда в прессе публикуется новость о казни Меньшикова, – Лев пишет матери прощальное письмо. Через два дня он уедет в Стокгольм последним пароходом. Шведская виза краткосрочна, но он надеется ее продлить. «Хочу видеть детей и жену, и говорить с ней, и уехать отсюда, где столько страданий». А потом – возможно, Норвегия. Все открывается в момент, когда и финансовое положение, и здоровье оставляют желать лучшего.

В Стокгольме Лев дает интервью Svenska Dagbladet. Он рассказывает о «Весточке» с ее программой, направленной на установление мира между большевиками и буржуазией. Читатели приняли газету с симпатией, но Льву все равно пришлось закрыть ее после десятого номера. Многих его друзей преследуют, но на себе он подобного не испытал, в том числе и как независимый издатель газеты. Шведы также узнают, что в конце 1916 года Лев уехал из России в турне по Дальнему Востоку и Америке. Цель поездки – рассказать о Толстом и затронуть вопрос о мире. Что касается второго, то программа Льва выглядит просто, по крайней мере на бумаге:

Единственным способом прекратить войны во всем мире является создание интернациональной организации с интернациональными правительством, законодательством и армией.

Иных путей положить конец войнам нет.

Два года Лев путешествовал вокруг света, но сейчас это в прошлом: «В Швеции живет моя семья, и это, а также иные симпатии объединяют меня со Швецией и шведскостью». Лев утверждает, что сейчас чувствует примерно то же, что и двадцать три года назад, когда впервые приехал в Швецию и увидел новый мир, возможно самый высокоцивилизованный в мире. В тот раз он мечтал, чтобы Россия последовала примеру Швеции и Швеция поддержала отсталую Россию. Получилось иначе. Но историческая связь между странами сохранена, и, возможно, когда-нибудь будет достигнуто «культурное взаимопонимание». Швеция может многое сделать для России – в организационном, гражданском и индустриальном аспектах.

О матери, вдове Толстого, Лев сообщает, что та живет в Ясной Поляне, которая сейчас находится под контролем Красной армии. Имение превратилось в пристанище для всех родственников, попавших в трудную жизненную ситуацию. Там, как и по всей России, не хватает еды. Сам Лев счастлив, что его дети не в России, где проводится «социалистический эксперимент», а в Швеции, что их окружает шведская культура и учат шведские учителя. Россия на данный момент – это та страна, где люди страдают наиболее сильно. Некоторые реформы хороши и современны, но никто не может гарантировать, что их не отменят, и они сохранят хоть какое-то влияние на обычную жизнь.

Чтобы детям было проще ходить в школу, Дора купила трехкомнатную квартиру в Уппсале, но еще одна встреча Льва с семьей происходит в Хальмбюбуде. Он очень рад, что дети окружены такой заботой. Хороших новостей из России у него нет.

Примирения супругов не происходит. Тане кажется, что она помнит их прощание:

У меня есть сильное воспоминание о сцене в прихожей Хальмбюбуды. Я понимаю, что мама и папа почему-то прощаются друг с другом. Мама плачет, а мы, дети, смотрим на них во все глаза и не понимаем, что происходит. Когда мы покидали Россию, отец по обыкновению находился в отъезде и в Швецию с нами не уехал.

Лев и Дора прощаются словами Байрона: «Fare thee well! and if for ever, still for ever, fare thee well»[11].

В Швеции Лев задерживается дольше двух дней. Навещает старых знакомых и берет взаймы везде, где только можно. Но приходит пора ехать дальше на юг. Сначала поездом в Норвегию, потом пароходом под конвоем военных судов из Бергена в Ньюкасл, далее – в Лондон и Париж. Начинается долгая, почти тридцатилетняя жизнь в эмиграции.

Жизнь в эмиграции

«Иногда я впадаю в отчаяние…»

О первом годе Льва за границей известно мало. Но так или иначе, его естественный выбор – Франция. Возможно, это сразу Париж, ему уже хорошо знакомый? В какой-то момент в 1919 году Лев приезжает в Ниццу, где стремительно растет число русских беженцев – аристократов, военных, интеллигенции. На Английской набережной можно встретить знакомых, готовых помочь попавшему в беду соотечественнику. Кроме того, рядом Монте-Карло с его казино. Там в 1893-м Лев впервые поддался искушению азарта с последовавшим самобичеванием и клятвами исправиться. В конце лета 1919 года он снова играет. Он снова выбирает сомнительный путь добиться финансовой независимости. На этот раз проигрыш составляет девять тысяч франков.

В ноябре в Ясной Поляне умирает Софья Андреевна. У одра трое ее детей – Сергей, Татьяна и Александра. В забытье она упоминает и Льва. Нетрудно вообразить, что он чувствует, когда узнает о кончине любимой матери из французской прессы. После недель, проведенных в Петрограде в 1918-м, контактов они не поддерживали.

Азартные игры проблем не решают. Но где брать средства в ситуации, когда привычные механизмы обеспечения существования больше не работают? Спроса на русскую литературу и лекции о Льве Толстом нет. Для того чтобы состояться как художнику, нужно время даже обладателю известной фамилии. Приходится постоянно быть начеку, обращаться к старым знакомым, заводить новых, просить в долг. Иногда это приносит результаты. Нью-йоркский Tiffany отвечает на запрос Льва о бюсте Толстого, оставленном на продажу в 1911 году. Выясняется, что покупатель нашелся лишь в 1917-м – после того, как цену снизили. Льву перечисляют роялти – десять долларов. Жить на это невозможно.

В августе 1920 года Лев пишет из Ниццы Юнасу Стадлингу, с которым подружился в 1892-м, в год голода и во время первого визита в Швецию три года спустя: не будет ли тот любезен передать письмо директору Мартину Монссону, состоятельному коллекционеру предметов искусства? Письмо (несохранившееся) содержит, как нетрудно догадаться, крик о помощи. Стадлинг делает, что может, и получает письмо с благодарностью. Лев пишет на ломаном шведском:

Мой дорогой Стадлинг,

Премного благодарностей за Ваше письмо, причиненное беспокойство и все, что Вы для меня сделали. Я рад, что Вы хорошо чувствуете себя и что у Вас все хорошо. Из-за сложившихся обстоятельств я нахожусь в крайне плохой ситуации, и Бог знает, как я живу. Я подумал, дорогой Стадлинг, что, возможно, вы снова будете любезны и свяжете меня с кем-либо состоятельных стокгольмцев, кто немножко симпатизирует мне и может одолжить 500 или тысячу крон, пока ситуация в России не выправится, и я туда вернусь. Надеюсь, на этот раз много времени мне не понадобится, и я смогу сразу же все вернуть. Я был бы бесконечно благодарен человеку, готовому помочь именно сейчас, когда все стало совершенно невыносимым. Мне крайне необходимо найти где-то хотя бы 500 крон, чтобы выбраться из неприятностей, и Вы знаете, что отношения в семье плохие, равно как и все прочее.

Работа здесь незначительна, жизнь очень дорогая, и иногда я впадаю в отчаяние. Если Вы сможете поговорить обо мне с каким-либо богатым знакомым в Стокгольме, я никогда не забуду эту услугу. Даже несколько сотен крон будут в помощь. Я хочу поехать в Англию с лекциями и нуждаюсь в деньгах, чтобы расплатиться здесь и уехать. Думаю о редакторах или издателях. Возможно, они смогли бы сделать это для меня. Деньги можно отправить через банк или почтой. Простите меня за это письмо, мой старый друг. Пусть это останется между нами, и поверьте, я высоко ценю Вас и Вашу супругу.

Гр. Л. Л. Толстой

Вскоре Лев снова просит Стадлинга передать письмо. Адресат – на этот раз Биргер Мëрнер, друг семьи, удачный портретный бюст которого Лев сделал в Париже в 1911 году. Может быть, сам Мëрнер, кто-либо из его богатых друзей или кто-либо из редакции Svenska Dagbladet отправят пару сотен крон Льву, чтобы тот смог «просуществовать еще немного»? Пятьсот или тысяча крон принесут особую радость, поскольку жизнь во Франции «бесконечно трудна». Льву едва хватает на еду, одежда изношена, долги за квартиру, рестораны и портному растут. Семейные обстоятельства «сложные», и со здоровьем неладно. Все одолженные суммы Лев обещает вернуть, как только появится шанс вернуться в Россию.

Положение Льва критическое, но тем не менее у него находится время подумать о национальном и глобальном. Симпатий к большевикам он не испытывает, хотя не участвует и в контрреволюционных объединениях эмигрантов. Когда Гражданская война заканчивается поражением белых, Лев в статье «Что победит большевизм?» предлагает собственный способ борьбы – пропагандистские листовки, сбрасываемые с тысяч самолетов. В ситуации, когда мечты о мировой революции рухнули, а коммунистический рай оказался кошмаром, надо взывать к здравому смыслу русского народа. Надо объяснить солдатам и крестьянам, что большевики их враги, что без большевиков жизнь в России станет лучше для всех! Статья, вышедшая в парижской газете «Общее дело», никакого отклика не вызывает.

Мировая война закончена, но военная напряженность сохраняется, и постоянно возникает риск новых конфликтов. «Мир во всем мире – утопическая мечта?» – спрашивает себя Лев. Пакты, союзы, встречи ни к чему не приводят. Недавно образованная Лига наций не способна отвечать на вызовы, пацифисты заняты пустословием, а протестные акции отказников – не более, чем капля в море. Неужели нужна новая война, чтобы все очнулись?

Дождливым ноябрьским днем 1920 года, когда Лев пересекает парижскую Рю де Рен, его внезапно осеняет. Верховная наднациональная власть, которую признают все народы и поддерживает интеллигенция, – вот решение! Мысль для Льва далеко не нова, но сейчас она приобретает особую остроту. Весной 1921 года Лев обращается к интеллектуалам мира с опросом, который публикует французский журнал Le Monde Nouveau. Лев предлагает создать Лигу мыслителей, которая будет исследовать причины войн и конфликтов и пропагандировать то, что объединяет народы. Затем следует созвать универсальное правительство, принять обязательные для всех законы, создать общую армию и, наряду с национальными языками, ввести общий язык. «Разделяете ли вы мою точку зрения и готовы ли участвовать в практической работе?» – так звучит вопрос Льва.

Что происходит далее? По словам Льва, опрос вызывает живой интерес у писателей и известных личностей. Многие отзываются положительно. Как вариант, Лига мыслителей может стать поддерживающей организацией для Лиги наций. Но есть и неуверенные в том, что единство в вопросе о мире возможно. Лев изучает все полученные ответы и комментирует их в большой статье. Статья остается неопубликованной, и присланные в редакцию письма исчезают. Кто-то говорит ему, что их переслали в Женеву. Это плохо, но Лев уже всерьез увлечен темой мира, и эта увлеченность сохранится надолго. Более двух десятилетий он без поддержки будет пытаться распространить свою концепцию мира, периодически внося в нее некоторые поправки. Решить вопрос о мире на низовом уровне с помощью индивидуальных протестных акций по модели Толстого невозможно – это, в представлении Льва, ясно всем. Необходимо наднациональное сотрудничество и общие органы власти. Однако какими будут последствия большевистского переворота? И как относиться к тем странам, которые воздерживаются от совместной работы ради мира во всем мире? Война ради всеобщего мира?

Правда о Льве Николаевиче Толстом

Высокоприоритетным проектом становится для Льва книга о Толстом, каким он его видел и запомнил. Брат Илья издал воспоминания еще в 1914 году. Теперь пришел черед Льва. Главы последовательно публикуются в русскоязычной парижской газете «Последние новости». В общей сложности Лев пишет одиннадцать статей, которые в 1923 году выходят в свет в виде книги, озаглавленной «В Ясной Поляне».

Книга рассказывает о счастливых моментах детства в Ясной Поляне. Лев дает портреты родственников, знакомых, гостей и единомышленников Толстого. Отдельная глава посвящена Тургеневу и охоте на вальдшнепов. Больше всего внимания уделяется отцу, но главная героиня для Льва все же Софья Андреевна – заслуживающая восхищения, почитаемая всеми, трудолюбивая сверх меры, готовая пожертвовать всем ради семьи и супруга, несмотря на то что к радикальной религиозности супруга она во многом относилась негативно. Для Софьи Андреевны «толстовство» означало лишь повышенную ответственность за воспитание и обучение детей, за финансовое положение семьи и содержание имения.

Описывая отношения с отцом, Лев раскачивает маятник от отчужденности к близости. В детстве он любил отца безоговорочно и безгранично. В юности стал отчасти толстовцем, но знакомство с общественным устройством и культурой Европы, с ее жизнеутверждающими и здравыми принципами заставило его усомниться в правильности мировоззрения Толстого. Для Льва, которого многие считали бесталанным сыном, вынужденно противоречащим великому отцу, важно показать главные точки пересечения и объяснить обоснованность собственного протеста.

Враждебное отношение Толстого к государственным институтам и негативный взгляд на современные науку и культуру Лев разделить не может. Некогда преданный пацифист, он готов признать войну как средство для достижения «высших жизненных форм». Он также последовательно отвергает радикализм «Крейцеровой сонаты». «Роковая, неизлечимая, всесокрушающая, животная, страшная, грубая страсть» вызывает у него, по сути, такой же ужас, как и у отца, но он тем не менее не может признать идеалом целибат.

Изменившееся мировоззрение Льва тогда сильно ранило отца, но выбора у сына не было. Он не мог пойти против здравого смысла и собственной совести. Однако от «отцеубийства» это все же далеко. Лев превозносит такие качества Толстого, как неустанные религиозные искания, «нравственная сила» и готовность пожертвовать всем светским и материальным. «Перечитывайте Толстого, познавайте „вечную правду его сердца“», – призывает читателей Лев. В заключительной главе книги он пересказывает придуманную когда-то отцом и дядей вдохновляющую легенду о зарытой у дороги зеленой палочке, на которой старший брат Льва Николай вырезал секрет всеобщего счастья. Для Толстого ответом на эту загадку стала любовь к ближнему.

Лев дает книге подзаголовок: «Правда об отце и его жизни». Требование не искажать правду касается в первую очередь событий лета 1910 года. Как и мать, Лев не уверен в том, как будет истолкована его собственная роль в случившейся трагедии. Значит, надо повторить все обвинения, прозвучавшие в 1910-м, и снова заклеймить Черткова. Благосклонность Толстого к Черткову была вызвана благодарностью за то, что слова Толстого заставили его полностью порвать с прошлым и посвятить жизнь служению Толстому. Поначалу Черткова любили в семье все. Но постепенно он приобретал все большее влияние на отца и в конце концов призвал его в тайне от семьи изменить завещание. Из детей Толстого только Александра знала о замысле Черткова. Эти козни воспринимались болезненно всеми причастными и стали, по мнению Льва, косвенной причиной смерти отца. В тяжбе Лев принял сторону матери, прежде всего потому, что она была более слабой и нуждалась в поддержке. В последствии Лев жалел, что проявил недостаточное сострадание и к отцу, который в той же степени, что и Софья Андреевна, пал жертвой интриг Черткова.

Лев пишет воспоминания в Париже, будучи беженцем. Местами чувствуется тоска по имению и русской природе. И вдруг – болезненный пассаж: «„Из Лёвы хороший человек вышел“, – сказал он как-то моей матери. Сегодня отец вряд ли так сказал бы».

Воспоминания выходят на русском языке в Праге, а также в переводе на французский и шведский в том же году. Как и в английском издании, которое увидит свет через год, содержание значительно отличается от оригинала. Лев затрагивает более глубокие темы, дает несколько дополнительных портретов визитеров, более развернуто представляет идеи и творчество Толстого. Принимается во внимание и целевая группа читателей. В шведской Tolstoj intime Лев рассказывает о приезжавших к Толстому шведах Вальдемаре Ланглете, Юнасе Стадлинге и босоногом философе Абрахаме Бунде, а также благодарит Швецию за то, что именно здесь его жизнь совершила решающий поворот: «Именно в Швеции ко мне вернулось здоровье, этой стране я буду благодарен всю жизнь после моей толстовской болезни».

В отличие от других версий, у книги Tolstoj intime отсутствует подзаголовок «Правда о моем отце». Это, впрочем, не означает, что у автора иные намерения. Чертков представлен здесь как «жестокий человек» с «трусливым характером». В стремлении присвоить себе все созданное Толстым он не гнушался нечестных методов. Однако, иронически комментирует Лев, учитывая, что большевики вскоре после этого отменили право собственности, все ухищрения Черткова оказались тщетными.

В своеобразной главе «Разговор о бессмертии души» Лев рассказывает, что он в момент смерти Толстого увидел страшный сон: «Я видел отца, измученного, истерзанного, затоптанного в грязь грубыми руками». В шведском издании Tolstoj intime дается более подробное описание:

Я видел его лежащим на земле с бородой в грязи, а кровожадная толпа топтала его ногами, била по голове и лицу. Это был самый страшный кошмар, который мне когда-либо снился!

Так жестоко революция расправилась со славой и трудами Толстого!

Во Франции Лев сталкивается с мнением, что Толстой не жертва революции, а прежде всего ее первая и главная причина. Такая точка зрения допустима, признает Лев. И в духе собственных статей, связанных с революцией 1905 года, добавляет: «Никто ни в какой стране не сделал такую разрушительную работу, как Толстой в России». Своими негативными посылами Толстой готовил почву для анархии и террора, в то время как его нравственное влияние оставалось почти незаметным.

Но пока Лев все же отказывается признавать вину отца в том, что Россия расколота и русский народ вынужден переживать «ужасы большевизма». Горячо любимый Толстым народ десятилетиями слушал его слова, не понимая в них главного – заповеди о любви к ближнему. Толстого воспринимают только как общественного критика, призывающего к бунту и разрушению всего существующего. В ответ на это Лев советует перечитать Толстого, чтобы понять, что человек, который проповедовал любовь, не может нести ответственность за чудовищные события, повергшие Россию беду. Подчинение новым угнетателям стало возможным из-за слабости народа и недостатка культуры. То, что большевики представляют Толстого как своего предшественника, постыдно. На самом деле Толстой выступал инициатором той интеллектуальной и духовной революции, которая только начинается. Взгляды Толстого принадлежат скорее будущему, а не настоящему:

Придет день, когда мы снова примемся жадно искать решения важных жизненных проблем, и внимание человечества обратится именно на него. Из самого сердца великой России, из Ясной Поляны снова раздастся голос Толстого, который призовет народы Запада, Востока и всего мира объединиться в единой религии, общей для всех – религии любви и взаимопонимания.

Видение грандиозное. Лев позволяет увлечься им и себе, хотя для общечеловеческого счастья у него есть другой рецепт. В Tolstoj intime он лишь очерчивает его контуры: пассивное сопротивление индивида неэффективно, народы должны объединиться, чтобы с помощью войны искоренить будущие войны. Далее можно объединить «материальные учреждения» всех наций и принять общее законодательство.

Воспоминания Льва об отце имеют скромный успех. Переводов по крайней мере три. В Советской России книга выйдет в переводе с французского в сокращенной форме в 1924 году. Второго издания не будет.

Марианна Сольская

В Ницце или Париже, вероятно в 1919 году, Лев встречает женщину, которая станет его второй женой. Это Марианна Сольская, наполовину русская, наполовину цыганка. Она 1892 года рождения, то есть на двадцать три года моложе Льва. Ее отец Николай Сольский, высокопоставленный государственный деятель, умер в 1907 году, а мать Ольга Панкова – известная певица, до революции выступавшая солисткой в цыганском хоре. Хороший голос достался и дочери; по признанию Льва, он влюбился в Марианну, услышав в ее исполнении романс «Очи черные». Пристрастие к цыганам – наследственная черта. Цыганам, выступавшим в ресторанах, на праздниках и свадьбах, платили щедрые суммы, на цыганках женились, как, например, дядя Льва Сергей.

Марианна была замужем и имела восьмилетнего сына, но встреча со Львом заставила ее развестись и порвать с прошлым. Весной 1921 года они переезжают и Биарриц, где девятого августа того же года появляется на свет их сын. Чтобы узаконить отношения, пара отправляется сначала к мэру, а потом в православную церковь крестить ребенка. Мальчика называют Иваном (Ваней), во Франции он станет Жаном (Jean).

Сейчас Дора должна дать Льву развод. Лев просит Стадлинга передать письмо по этому делу в Хальмбюбуду. Православная церковь расторгает брак, и через полгода, 16 февраля 1922-го, развод Льва и Доры вступает в силу.

Льва и Марианну объединяет не любовь. Дети Льва в Швеции впоследствии услышат версию, что Льва заставили жениться два брата Марианны. Но поскольку эти братья больше нигде не фигурируют, их существование вызывает большие сомнения. Лев же говорит, что как честный человек он не мог поступить иначе. Но необразованная жена быстро начинает его утомлять. Совместная жизнь становится невыносимой. И средств содержать жену и ребенка у Льва нет.

В октябре Лев решает выйти из мучительной ситуации так же, как он поступил с Дорой и детьми в 1916 году, – убежать, не оглядываясь. Марианна получает от него письмо, в котором он сообщает, что уезжает навсегда, и просит не искать его и не пытаться вернуть. Изменить ничего нельзя, между ними лишь разыграется очередная сцена. «Мы не подходим друг другу», – пишет он далее, но обещает, пока жив, не оставлять Ваню. Перед отъездом кладет на стол тысячу франков.

В ноябре 1921 года Лев отправляется из Парижа в Кёльн, где устраивается на работу в почтовую контору железной дороги. Жизнь в Германии недорогая – в четыре раза дешевле, чем во Франции, но вскоре рутина повседневности Льву надоедает. Однообразное существование почтового служащего не для него – он все же журналист, писатель, художник. Через месяц-два он возвращается во Францию. В парижском Hôtel de Mans его ждет отчаянное письмо Марианны, которая перебралась в Ниццу, где работает, ухаживая за больными. Времени для маленького Вани у нее не остается, но за мальчиком присматривает ее мать – бабушка Ольга.

Менее чем через год – в ноябре 1922-го – Биргер Мëрнер получает письмо из Hôtel Oasis в Ницце. Лев напоминает другу о старых добрых временах, когда он не знал бедности и горя. Шведы счастливы, потому что у них не было революции. Далее Лев переходит к собственно делу:

У меня есть маленький ребенок, которого я хочу оставить себе, а не отдать в чужие руки. Поэтому помощь в размере ста крон пришлась бы весьма кстати.

Отзывается ли Мëрнер на крики о помощи? Или он слишком хорошо осведомлен о положении дел, поскольку дружит с Дорой?

Вероломство мужа вынуждает Марианну обратиться к его сестре Татьяне. В письме, отправленном в Москву в ноябре 1923 года, она рассказывает, как сильно любит Льва, и называет причину некоторых его проблем – одержимость игрой:

Любила я Лëву больше всего на свете. Вся моя духовная, моя сердечная жизнь была в нем. Но Лëва не понимал и не ценил все, что я ему принесла в жертву, и так стал играть в карты, что возвращался в 6 часов утра. Я больше не могла. Я уехала, как раненое животное.

Сейчас Марианна мечтает вернуться в Россию вместе с маленьким сыном. Может быть, Татьяна ей в этом поможет? К письму прилагается фото мальчика с комментарием, что он очень похож на своего отца. И подпись в конце: «Марианна Толстая».

Ответа от Татьяны нет. Спустя полгода, в июне 1924-го, Марианна предпринимает новую попытку из Ниццы. Пишет, что любила Лёву три года, боготворила его. Он был всей ее жизнью. Но их совместная жизнь была полна ссор и разногласий. Лев все сильнее погружался в мир азартных игр. Именно это стало его главной страстью, а к жене он охладел. После внутренней борьбы она решила разыскать Льва в Париже и предложить остаться друзьями, хотя бы ради маленького Вани. Она пришла к нему в отель, но он отказался принять ее: «Только тогда я поняла жестокость его души и его разума».

Письмо подписано с вызовом: Comtesse Tolstoï[12]. Ответа нет и сейчас. Почему? Татьяна решила уехать из России навсегда.

А Лев желает только одного – избавиться от назойливой супруги. Бракоразводный процесс длится все второе полугодие 1923-го и в следующем году вступает наконец в силу.

«Мысль гротескна»

Со временем контакты с близкими восстанавливаются. От тети Татьяны Кузьминской, которая живет в Ясной Поляне, приходит последнее письмо в январе 1922-го:

Не могу не воспользоваться случаем, мой любимый, любимый Лёва, чтобы сказать тебе, что ты мне очень дорог и был дорог всегда и что я часто думаю о тебе с теплотой и скорблю при мысли, что, возможно, никогда больше тебя не увижу. Не падай духом; раньше у тебя было столько энергии. Помнишь, как ты когда-то кричал мне в шутку: «Тетя, я хочу жить! Я хочу жить!» Храни тебя Господь. Не забывай молиться. Сила молитвы велика.

Когда революционное марево рассеивается, в Париже появляется и брат Михаил со своей большой семьей. Он передает привет из Швеции. На каком-то этапе своего авантюрного путешествия Михаил успел навестить семью Льва в Хальмбюбуде. Вместе с Дорой они ходили на выставку Андерса Цорна в Стокгольме. Михаила заинтересовал шведский гранит – торговля этим материалом может стать прибыльной.

Лев и Михаил – друзья, но постоянный контакт, по-видимому, не поддерживают. Оба находятся в стесненном материальном положении. Михаил начинает различные предприятия, которые, однако, редко окупаются. Какое-то время он руководит русским хором, концертирующим в Париже и на Ривьере. В конце 1920-х становится агентом по недвижимости, дела идут неплохо, но из-за экономического кризиса он терпит банкротство. В 1930-е годы Михаил переезжает в Марокко, где уже живут трое из его детей. Решение оказывается удачным.

В ноябре 1921 года Лев пишет сестре Татьяне. В письме одни тревожные вопросы о судьбах близких. О собственном безутешном положении Лев упоминает лишь вскользь. Кашель не проходит, и стало трудно читать без пенсне. Растет тоска по Ясной Поляне. Если б можно было хотя бы умереть дома, в России, добавляет Лев. Письмо отправляется в Ясную Поляну, но ответ приходит из Москвы, куда Татьяна переехала вместе с семнадцатилетней дочерью после национализации имения.

Пришло время, чтобы попытаться восстановить оборванные связи с Дорой и детьми. В начале 1923 года, после пятилетнего молчания, Лев пишет Ките. Сыну уже двадцать один год, он студент юридического факультета. Отныне все обитатели Хальмбюбуды знают о тяжелой эмигрантской жизни Льва, который остро нуждается в помощи. Кита становится доверенным лицом отца, которого всегда будет поддерживать и никогда не предаст. Помимо интенсивной переписки, Кита возьмет на себя обязанность постоянно помогать отцу материально.

Лев пытается примириться и с Дорой. Вдруг у него есть хоть малейший шанс воссоединиться с семьей в будущем или хотя бы жить где-то поблизости? Пока жив доктор Вестерлунд, это, разумеется, сложно – мешает стыд. И конечно, враждебное отношение к нему Пинды и ее мужа-норвежца тоже не изменить. Но дети? Как они относятся к отцу? Вероятно, они солидарны с матерью.

Лев ждет ответа мучительно долго. Семнадцатого сентября 1923 года Дора наконец отвечает – на английском, поскольку своему русскому языку она больше не доверяет. «Лёва, мой друг, – пишет она. – Как ты можешь подумать, что после всего, что было, после всех этих лет мы можем снова начать жить вместе?» Мысль не просто невозможна, она «гротескна». После их развода Дора была серьезно влюблена, но теперь мыслей о браке у нее больше нет. На финансовую помощь Лев также рассчитывать не может. Восемь детей – это большие расходы. Сбережения Вестерлунда закончились, осталось только поместье. Дора дает Льву совет: найди молодую богатую женщину!

Отказ Доры Лев воспринимает спокойно. Но его чувства к ней остаются прежними. Он никогда не прекращал любить Дору, сообщается Ките. Впоследствии Лев ограничится вопросом «Как поживает ваша мать?» и просьбой поцеловать ей руку. Когда в январе 1924 года умрет доктор Вестерлунд, из Парижа придет телеграмма: «Горячо разделяю наше общее горе».

Поначалу Лев обеспечивает себя как журналист. На протяжении ряда лет, примерно до середины 1920-х, французская пресса привлекает его в качестве политического обозревателя, своего рода эксперта по России. Масштабный голод, охватывающий Россию в 1921 году, пробуждает воспоминания. В написанном по-английски послании к Стадлингу Лев комментирует катастрофу:

Какие чудовищные вещи происходят в России! Разве можно было подумать, что снова наступит голод, страшнее того, с которым мы когда-то боролись. Сейчас у меня нет возможности приехать и заняться тем, что я делал раньше. Личные обстоятельства удерживают меня на месте.

Но, возможно, опыт 1892 года окажется полезен? В парижской газете L’Intransigeant Лев дает практические советы по организации столовых для голодающих. Важно не допустить, чтобы помощь оказалась в руках комиссаров и солдат Красной армии. В лучшем случае иностранная помощь поможет реставрации старой России. Та же мысль, но в виде устрашения, видимо, посещает и советских руководителей, которые делают все возможное, чтобы усложнить работу иностранных благотворительных организаций.

Первую половину 1922 года Лев проводит в Ницце. В L’Éclaireur de Nice и прочих газетах он анализирует развитие советско-российского государства и его отношения с остальным миром. Каковы вероятные последствия Женевской конференции, проходящей в апреле-мае, на которой рассматривается экономическое восстановление Европы? И как воспринимать неожиданный немецко-советский Рапалльский договор? Означает ли это, что Европа и мир в опасности? И как трактовать слабую реакцию папы на преследование верующих в России? Будущее Советской России, в представлении Льва, весьма мрачно. Несмотря на то что семьдесят пять процентов населения недовольны большевистским режимом, надежд на изменения нет. Народ голодает, а интеллигенция ослаблена физическим уничтожением и преследованиями.

В Le Journal (Париж) Лев публикует статистику бедствий. Распространяются голод и болезни, численность населения сокращается, закрываются заводы, прерывается железнодорожное сообщение. Растет недовольство крестьян. Лучше царизм, чем большевизм, говорят все. Коммунисты окончательно потеряли авторитет. Подтверждает эту картину и школьный товарищ Льва из Москвы, социалист-революционер Сергей Маслов, которому недавно удалось выбраться из России.

Финансовое положение Льва перманентно плачевно. Вопреки обещанию, Марианна и Ваня не могут рассчитывать на какую бы то ни было ощутимую помощь с его стороны. Гонораров за публикации едва хватает на собственные нужды. Скудные доходы Лев пытается увеличить, продавая карандашные портреты Толстого. С годами их будет написано много. Привлекает кинематограф, но все попытки завязать необходимые контакты наталкиваются на преграды. В 1922 году Лев помогал французскому режиссеру Марселю Л’Эрбье написать сценарий фильма по «Воскресению» Толстого, но фильм так никогда и не вышел в прокат. Обращения к американским кинокомпаниям не принесли результатов. Famous Players-Lasky откровенно не заинтересована, а представитель Fox Film сообщает Льву, что его сценарий The Stone of the Virgin слишком нездоров и пессимистичен для американской публики. Motion Picture Association of America возвращает Льву сценарий La vie telle qu’elle est, а секретарь Дугласа Фэрбенкса извещает, что мэтр режиссуры и кинозвезда уже набрал материал для работы на ближайший год. И у Metro-Goldwyn-Mayer, по словам режиссера Кинга Видора, достаточно сценариев для будущих проектов.

Бог есть…

В течение первого полугодия 1923 года Лев живет в Hotel Westminster в Висбадене. В городе он постоянно сталкивается с беженцами-соотечественниками, большинство из которых лишено средств. Но на отношение местного населения жаловаться нельзя. Ходят слухи о возможной войне между Польшей и Советской Россией, но Лев опасается, что мир постигнут еще более крупные катастрофы. В личном плане дает о себе знать возраст: головные боли, боли в плечах, проблемы со сном… И бездонное одиночество. Поводов для жалоб в письмах к Ките множество.

В какой-то период Лев – заметный сотрудник L’Echo du Rhin, городской газеты Кобленца. Он пишет статьи о деятельности русских монархистов, большевизме как угрозе миру в Европе, отношениях между Францией и Россией, торговле с Россией, экономике России, настроениях в Красной армии. Все темы неизменно рассматриваются под антисоветским углом и с тревожной убежденностью в «фатальных последствиях коммунистического эксперимента». На счет изредка капают гонорары за статьи о Толстом в Le Figaro и книгу La vérité sur mon père. Но Германия хотя бы дешевле Франции: здесь можно жить на три франка в день, а во Франции нужно в десять раз больше. Ситуация, впрочем, постоянно меняется. Проходит месяц – и инфляция выравнивает различие между странами. Льву приходится искать более дешевый отель. И браться за любую, самую неквалифицированную работу.

В мае Лев получает место в железнодорожной конторе Майнца. Жалование девять франков в день, работа с восьми до девятнадцати. Для Льва это означает необходимость вставать в шесть утра и двадцать минут ехать на поезде из Висбадена в Майнц. Это тяжело, поездки быстро надоедают. Работа воспринимается как наказание.

Прожив в Висбадене чуть больше полугода, Лев возвращается в парижский Hôtel de Mans и, как по заказу, получает работу в заслуженном издательстве Stock. До революции оно опубликовало несколько произведений Толстого, и именно здесь вышла La vérité sur mon père самого Льва. За пятьсот франков в месяц Лев берется подготовить сборник статей Толстого, озаглавленный La religion et la raison[13]. Проект вскоре закрывают по неизвестным причинам, сотрудничество с издательством Stock прекращается. Но Лев не отчаивается. Его вдохновляет новая идея – книга о Советской России! Но реально ли найти для нее в Париже достоверный материал? Это предстоит выяснить.

В начале 1920-х над Львом довлеют неудачный брак с Марианной Сольской и шаткое финансовое положение. Но осенью 1924 года горизонты светлеют. Он с огромным облегчением освобождается от мучительных отношений (пусть и на расстоянии) с чуждой ему женщиной – да, это было попросту невыносимо. Лев не знает, что ждет его в будущем, но полагается на Бога. Он готов принять все, что приготовило ему Провидение. «Бог есть, и только он нам необходим и близок, только он знает, что нам нужно», – пишет Лев Ките.

Книга о Советской России готова, осталось переписать ее набело и сделать копии. В процессе работы Лев читал разнообразную «большевистскую литературу». Его отношение к советской власти не изменилось: «Какой ужас! Позор для человечества!» То, что Кита отказался от идеи переехать в Россию и вместо этого подал документы на получение шведского гражданства, Льва радует: «Пока Россия погружена во тьму безумия – тиранию грубых и невежественных и неумных – нельзя в нее возвращаться». Но когда-нибудь в будущем Кита наверняка сможет туда вернуться, чтобы работать на благо страны. Лев в этом уверен.

А что с книгой о России? Ее постигает та же участь, что и большинство проектов, предпринятых Львом в эмиграции, – она откладывается на будущее и, забытая, исчезает в недрах разрастающегося архива. То же происходит со сборником эссе Nous («Мы»), в котором Лев рассуждает о душе русского народа. Это будет самая важная моя книга, говорит Лев в интервью журналу Les Nouvelles Littéraires в 1923 году. Пользуясь случаем, он снова высказывает собственное мнение о судьбе отечества. Коммунизм, лежащий в основе советского общества, это фальшивая идеология, деструктивным ядром которой является атеизм. С атеизмом нужно бороться, в том числе и во Франции. Но nota bene: это отнюдь не означает, что спасение России – в толстовстве с его философией ненасилия. Если бы Толстой был жив и мог пересмотреть свои тезисы, сильнее подчеркнув духовную сторону жизни, революции бы не случилось. Столь велико было влияние Толстого на добро или зло – по крайней мере, так считает Лев.

В 1925 году Татьяна с дочерью Танечкой получают разрешение на выезд из Советской России. Происходит сердечное воссоединение близких. Лев вынужден выехать из отеля и некоторое время жить у Шарля Саломона, переводчика Толстого и давнего – с 1890-х годов – друга Льва. Именно в доме Соломона брат с сестрой встречаются после десятилетней разлуки. Брату Сергею в Москву Татьяна сообщает: «Лëва жалок, одинок, стремится в Россию». Но хорошо, что новых любовных связей не было. Впрочем, всплывает новый повод для тревоги: похоже, он снова играет.

Женщины и азартные игры? Татьяна прекрасно осведомлена обо всем. В мемуарах «Опыт моей жизни» Лев так подводит краткий итог эмиграции: «Женщины и игра, игра и женщины, иногда много вина». И далее донжуанский список: «Вот одна русская женщина, потом другая, вот француженка, потом бельгийка в Париже. Потом еще русская и итальянка в Ницце, за ними две американки в Париже». И самое главное и печальное: неудачная встреча с Жизель.

Для Льва важна семья. В том числе и умершие родственники. Летом 1925 года он ненадолго заезжает в городок Йер на юге Франции. Там, приехав на Ривьеру для лечения от туберкулеза, в 1860 году умер его дядя Николай Толстой в присутствии брата-писателя. На городском кладбище Лев выясняет, что его старую часть снесли еще сорок лет назад, но некоторые могилы перезахоронены на кладбище ла Риторт. Пролистав огромную кладбищенскую книгу, Лев находит номер могилы Николая Толстого – 76. По аллее платанов мимо надгробий с фотографиями и искусственными цветами он приходит на заброшенный участок. Здесь нет тенистых деревьев, а трава выжжена солнцем. На вершине залитого светом холма – небольшие выстроенные рядами квадраты, цифры на металлических табличках. Под номером 76 покоится его дядя. Лев невольно думает о скоротечности сущего:

Гробик или деревянный ящик с несколькими еще не истлевшими костями, похороненный под этими обжигающе горячими камнями, – это все, что осталось от тела Николая Николаевича, его черепа и суставов пальцев, которые с таким реализмом описал Толстой в романе «Анна Каренина».

Нью-Йорк – еще раз

Осенью 1923 года, сидя в одиночестве в холодном номере парижского отеля, Лев начинает планировать новую поездку в Америку. Надо думать о будущем. Возможно, ситуация с работой более благоприятна по ту сторону Атлантики? Пять бюстов за пять тысяч долларов было бы неплохим результатом. Да, достаточно даже половины. Посещения выставок Национального общества изобразительных искусств (Société Nationale des Beaux-Arts) и общение с коллегой-скульптором Полем-Альбером Бартоломе вдохновляют вернуться к скульптуре после длительного перерыва.

На этот раз ему мешают затянувшийся развод и проблемы с правой рукой. Но через два года все снова в порядке. Двадцать четвертого сентября 1925 года из Шербура отчаливает океанский лайнер S. S. Pittsburgh. Лев находится на борту, в кармане у него полугодовая виза. В Нью-Йорке он поселяется в Park Avenue Hotel и ищет мастерскую. Эдмунд Хилл, с которым он подружился еще в 1911 году, обещает помочь с заказчиками. Покупателей можно найти и по объявлениям в газете. «Tolstoy’s Art on Sale Today» – сообщает читателям New York Times в марте 1926 года.

Весной и летом 1926-го Лев много выступает в клубах Нью-Йорка и окрестностей: The Union Club of the City of New York, Women’s Press Club of New York, The Group … Названия докладов меняются, но в основе любого выступления так или иначе рассказ об отце. Например: «Голос Толстого», «Произведения Толстого и современная Россия», «Представления Толстого о вере, религии, образовании, счастье, науке и искусстве», «Жизнь Льва Толстого». Но встречается и «Россия вчера, сегодня, завтра». Иногда его подводит английский. Лев останавливается, подыскивая слова. Но в целом он производит хорошее впечатление. «Это обаятельный господин, худощавый, хрупкого телосложения, с яркими темными глазами и тонким выдающимся носом. У него примечательная, ироничная, запоминающаяся улыбка», – пишет американский журналист.

Лев понимает важность массированной саморекламы. Читателям американских газет сообщается, что Лев Толстой – младший – писатель, автор ряда успешных романов и пьес. Он также проявил себя как весьма одаренный скульптор. В начале века он активно участвовал в политической жизни, требовал проведения земельной реформы и предупреждал императора о грядущих беспорядках. Пресса отмечает присутствие Льва на возложении венков на могилу Вашингтона. В связи с этим его приглашает на обед посол Швеции Вольмар Бустрём с супругой. Как бы то ни было, Лев по-прежнему знаменитость!

The Times Union спрашивает, что думает Лев о новом миропорядке, установившемся после окончания мировой войны. Лига наций никакого доверия у него не вызывает. Доктрина Монро, напротив, представляется здравой. Вмешательство Европы во внутренние дела Америки недопустимо, равно как и США обязаны воздерживаться от принятия чьей-либо стороны в конфликтах между европейскими государствами. Однако сближение Америки и России приветствуется. Возможно, они даже сольются в единую страну, которую географически объединит тоннель между Аляской и Россией! Фантазия Льва подчас не знает границ.

На приеме у Льва спрашивают, какого он мнения о психоанализе. Лев взрывается. Это «самое безобразное и идиотское модное поветрие современности». Все проблемы и всю красоту так называемые психоаналитики сводят к шокирующему безобразию. Многих писателей это, правда, вдохновляет. Но отец Льва психоанализ ненавидел.

В Нью-Йорке Лев знакомится с эмигрантом, драматургом Николаем Евреиновым, приехавшим сюда менее двух лет назад. Его пьеса Chief Thing («Самое главное») недавно поставлена в Театральной гильдии и идет с большим успехом. Видимо, это способ заработать, и Лев реагирует незамедлительно. Английский перевод пьесы «Права любви» (1912) и новая драма о большевиках и русских эмигрантах циркулируют в театральных кругах Америки – безрезультатно. Зато одна «немецко-еврейская пьеса», к крайнему неудовольствию Льва, идет в Нью-Йорке с большим успехом. Он не смог досмотреть до конца эту «омерзительную чушь» и ушел из зала в глубоком потрясении. Вера в американский театр пошатнулась.

Публичная библиотека Нью-Йорка становится для него в некотором роде любимым местом. Там у Льва рождается идея нового проекта – краткое изложение истории России. На американском книжном рынке это, возможно, вызовет интерес! Возможно, для американцев это будет более полезное чтение, чем для французов. В библиотеке его ждет книжная находка и на другую тему: The Aristocracy of Health: A Study of Physical Culture, Our Favorite Poisons, and a National and International League for the Advancement of Physical Culture («Аристократия здоровья: исследование физической культуры, наши любимые яды, и национальная и международная лига содействия развитию физической культуры»). Лев чувствует укол в сердце. Двадцатилетней давности нападки Мэри Хендерсон на табак, кофе, чай, пиво, вино и мясо напоминают ему собственную старую кампанию за здоровый образ жизни. Когда-то у него были высокие идеалы, и он строго следил за своими привычками.

В интервью Лев на этот раз восхваляет все американское. Люди дружелюбны, городская архитектура, улицы прекрасно спланированы, автотранспорт функционален. Кита же узнаёт, что большой американский город – это просто ад. «Как хорошо, что ты живешь в Швеции», – отмечает Лев. Больших денег Лев в Америке не зарабатывает, но все же вместе с письмом кладет в конверт пятнадцать долларов в виде благодарности за помощь Киты во время самой тяжелой нужды, с которой Лев лицом к лицу столкнулся в Париже.

Летом 1926 года он вынужден ненадолго съездить во Францию. Необходимо продлить американскую визу. В дальнейшем он сможет продлить разрешение на пребывание в стране еще на год, не выезжая в Европу.

Новый, 1927 год в Нью-Йорке встречает измученный человек. Одиночество преследует Льва постоянно. Иногда оно ощущается как близость к Богу, но чаще всего это просто тьма. Он неотступно думает о детях в Швеции. Некоторых он вообще не знает. Эмиграция – это наказание за его грехи? И не только за его собственные, но и за грехи его родителей и всего русского народа?

Да, Америка – это вовсе не золотое дно, но, возможно, удача еще ему улыбнется. Он снова читает лекции и пишет статьи. Но спрос на бюсты невелик. В феврале 1927 года американцы обращают внимание на десятилетие Февральской революции. Отмечать здесь нечего, считает Лев. Собственное объяснение распада царской России Лев излагает в опубликованной в журнале Outlook статье под заголовком The Destiny of Russia. A Melting Pot that Cracked. An Ethnical Aspect of the Russian Revolution («Судьба России. Треснувший плавильный котел. Этический аспект русской революции»). Проблема, по мнению Льва, заключается в том, что Россия, в отличие от Америки, никогда не была плавильным котлом для различных народов и культур. В 1917 году угнетенная «полумонгольская» группа населения устроила восстание под предводительством большевиков. Многие представители советской власти имеют татарское происхождение. К победившим естественным образом примкнули семиты, которые столетиями жили в состоянии притесняемых. Последний император России должен был провести реформы, но он не умел действовать решительно. Большевики захватили власть, поскольку этого не сделал никто другой.

В статье Лев предлагает альтернативный нереализованный путь развития для России. В IX и X веках Русь была чем-то вроде колонии для северных стран. Увы, не в плане выбора религии, но по своим социальным учреждениям, законам и традициям. Чтобы продемонстрировать следы скандинавского влияния, Лев отваживается даже на экскурс в этимологию. Ny gård[14] превратился в Новгород, а små län[15] – в Смоленск. Петр Первый еще мог копировать шведские законы и политические учреждения, но более поздние правители России вели себя иначе. Последствия этого были видны в 1917-м. Означает ли Октябрьский переворот конец европеизации России? Вполне возможно.

В августе, через полгода наступает другая не вполне круглая памятная дата – 99-летие Толстого. На нью-йоркской радиостанции WEAF Лев выступает с пятнадцатиминутной речью «Мой отец и его влияние на Россию». Программа имеет успех у слушателей. Хотя Лев никогда прежде не сидел перед радиомикрофоном, говорит он спокойно и уверенно. Шестнадцатилетняя Дороти Деланд присылает в редакцию письмо. Она, точно приклеенная, сидела возле радиоприемника в изумлении от того, что слышит голос сына Толстого. Дороти хочет стать писательницей. И писать она будет о России.

В июле 1927 года Лев присутствует на американской премьере немого фильма Конрада Вине Die Macht der Finsternis («Власть тьмы», 1924). После показа Лев произносит короткую речь, в которой хвалит фильм и подтверждает, что в нем точно предано все, что Толстой хотел сказать в пьесе «Власть тьмы». Новых собственных киносценариев у Льва нет. Нет продвижений и на театральном фронте. Бродвейская Century Play Company через драматурга Ауранию Руверол отказывается от комедии, действие которой происходит в России до мировой войны. Постановка была бы коммерчески рискованной, сообщается Льву. И вряд ли найдутся заинтересованные продюсеры. Желающие заказать бюст тоже встречаются реже и реже. И Льву все чаще кажется, что Америка вообще не способна его понять и оценить. Разумеется, там есть умные и достойные люди, но широкие массы населения по духовности и интеллекту уступают горничным и лакеям старой России.

Летом и осенью Лев снова читает лекции, в частности в церкви на Манхэттене, Ротари-клубе в Нью-Джерси и Нью-Йоркском генеалогическом и биографическом обществе (The New York Genealogical and Biographical Society). Публика узнаёт «правду» о Толстом, его творчестве и семейной жизни в Ясной Поляне. Лев охотно выступает и в качестве эксперта по истории России и ее современности. Не колеблясь, он тестирует и собственную теорию о движении на восток, с помощью которого можно победить старение и смерть. В его представлении, можно чисто эмпирически доказать, что тот, кто будет двигаться по направлению вращения Земли, станет более развитым интеллектуально и физически. «Нонсенс!» – комментирует The New York American. Но стоит ли верить в то, что на астронома Камиля Фламмариона гипотеза Льва действительно производит впечатление? И что к ней со всей серьезностью относится Гарретт Сервисс, еще один известный астроном? Однако в Evening American Сервисс действительно со знанием дела излагает суть эксперимента, который хочет провести Лев. Ракета с человеком, котом и растениями на борту должна двигаться в направлении вращения Земли со скоростью 1000 миль в час, после чего врачи и ученые должны изучить эффекты.

Членам Русского общества при Колумбийском университете сообщается, что вино и пиво можно рекомендовать в качестве стимуляторов интеллекта. И что Лига мыслителей лучше Лиги наций. Мечта 1921 года о глобальной работе интеллектуальной элиты ради мира во всем мире по-прежнему жива.

Американский поклонник удивляет Льва неожиданным подарком – переведенной на английский книгой воспоминаний Горького о Толстом в 1923 году. Лев читает небольшой по объему текст с растущим восхищением. Он должен поделиться своими чувствами с Горьким, который в данным момент находится в Италии. Впрочем, есть одно но. В 1913 году в момент слабости Лев предложил Горькому дружбу, на что тот отреагировал наигрубейшим образом: «Вы знаете, Лев Львович, что я не люблю Вас, и мне очень неприятно было получить Ваше письмо. Если б я и нуждался в помощи – от Вас не принял бы ее». Сейчас, спустя четырнадцать лет, Лев просит перечеркнуть прошлое. После всех жизненный испытаний он стал другим человеком, стал лучше. Сейчас он работает «с любовью и пониманием» над новой книгой об отце и его мировоззрении. Толстой считал веру главной в жизни человека, и Лев не может с этим не согласиться. Если божественную любовь разжечь «во всемирный фейерверк», «в огонь постоянный и общий», то можно изменить жизнь, общество и личность.

Подобные же мысли он теперь обнаружил в книге Горького. Во всяком случае, это позволило Льву почувствовать сильную близость к Горькому. Его чрезвычайно обрадует, если коллега по писательскому цеху больше не будет испытывать по отношению к нему негативных чувств. Подпись: «Ваш прежний враг – новый друг Л. Толстой маленький». В виде бонуса Лев кладет в конверт рисунок с портретом отца.

Рука протянута, но Горький ее не принимает. На этот раз он обижает Льва молчанием. Неудивительно. Диктатура пролетариата Горькому гораздо ближе, чем христианская заповедь о любви к ближнему.

Уехавший в Финляндию Илья Репин, напротив, остается для Льва верным другом. В письме от сентября 1927 года Лев жалуется ему на бедственную тяжелую жизнь, сообщает, что «с обеими женами разведен и не совсем по моей вине». Помня, как близка была Дора Репину и его супруге Нордман-Северовой, он объясняет, что развелся с ней только для того, чтобы сын Марианны Сольской не стал незаконнорожденным. Но Сольская, подло оправдывается Лев, наполовину цыганка и ничего, кроме мучений, ему не принесла.

Теперь самым важным для Льва стала религия, говорится в письме. Однако его мудрый учитель отнюдь не Толстой, хотя Лев его горячо любит и особенно рекомендует его книгу «О жизни» (1886–1887). Большая ошибка Толстого заключается в непонимании того, что крайности приводят не к созиданию, а к разрушению. Лучшие проводники – китайские мыслители. Например, Конфуций, который понимал, что при соблюдении меры нравственны даже слабости и страсти. Этот афоризм сформулирован как будто специально для Льва.

Многое Лев пока не успел сделать, но он надеется, что время еще есть. Прежде всего ему хотелось бы добиться принятия и признания своей гипотезы о позитивных последствия быстрого перемещениями на восток. Это открытие способно принести много пользы человечеству, а возможно, даже позволит победить смерть. То, что его теория вызывает смех, ничего не значит. Он знает, что прав.

Репин письмо прочет – вероятно, с удивлением.

Льву Толстому – сто лет

Уже к концу весны 1927 года Лев начинает подумывать о том, что ему, несмотря ни на что, лучше вернуться во Францию. Жить там все же легче и дешевле, чем в Америке. Но пока действует виза, он остается в Америке и снова приезжает в Париж лишь в декабре. В сочельник 1927 года, одинокий, уставший и истощенный, он сидит в гостиничном номере и пишет письмо Ките. Америки с него довольно, теперь он попробует найти хорошо оплачиваемую работу во Франции. «Поцелуй всех моих любимых детей» – так заканчивает он письмо.

Новое парижское знакомство – Сергей Михайлович, сын-подросток брата Михаила. Сергей так вспоминает образ дяди:

Он приближался к своему шестидесятилетию, но был худой, сильный и элегантный, походка гибкая и легкая. Со спины он казался моложе лет на двадцать, но морщинистое лицо отражало страсти, испепелявшие его безрассудно бурную жизнь.

Сергей становится свидетелем того, как Лев снова и снова поддается «дьявольской страсти к карточной игре», без гроша приходит в парижское казино Cercle Haussmann, одалживает у членов клуба и быстро уходит с таким же пустыми карманами. В мрачном письме Ките Лев открыто признает, что живет дурной жизнью.

Игромания вдохновляет Льва написать рассказ – возможно, первый после отъезда из России. «За Марину…» публикуется в «Иллюстрированной России» рядом с карандашным портретом Толстого. Богатый князь Тольский, художник и поэт, соблазняет Марину, жену своего доброго друга Молостова. В качестве изощренной мести Молостов решает сделать из Тольского игрока. План удается, и одержимый «этим самым ужасным смертоносным увлечением» Тольский дни и ночи напролет играет в баккара в парижских клубах. Все прочее теряет смысл; он прекращает работать, лишается квартиры, мастерской, всего. Лев точно знает, о чем пишет.

Невежество – столь же опаснейший «дьявол», как и страсть к игре, слышит Лев от художника Константина Коровина, который тоже живет в Париже. Эту мысль Лев развивает в эссе «Настроение», которое выходит в рижской газете «Сегодня». Лев сидит у открытого окна в гостинице напротив церкви Сен-Жермен-де-Пре и размышляет над загадкой России. Русский народ устал от старых ненавистных общественных форм, но, ведомый невежеством, попал в руки к политикам, которые не знают законов жизни и не понимают значения сотрудничества. Советские лидеры уже осознали, что избрали ошибочный путь, но остановиться не могут. Однако, обещает Лев, придет день, когда будет воссоздана новая Россия, со всеми гражданскими правами и свободами. Сейчас образцом для Льва становится Франция, а не Швеция или Америка. Здесь живут только добрые люди, здесь царят красота и вкус и принимаются правильные решения. И – самое главное – здесь минимум невежества.

Наступает важный для семьи Толстых год – 1928-й. Есть все основания ожидать, что столетие Толстого будет отмечено во всем мире. У Льва рождается блестящая идея: статуя Толстого в центре Парижа! Если он увлечет этой идеей знаменитого французского скульптора Поля Ландовски, проект наверняка осуществится. Но, увы, Ландовски занят другим, а финансовой поддержки Лев не получает, и от плана приходится отказаться. Памятник Толстому в Париже появится лишь в 1955 году. Армянско-французский скульптор Акоп Гюрджян установит статую в небольшом парке на окраине центра в месте, которое сегодня называются Square Tolstoï.

Однако позволить себе остаться незамеченным в юбилейных торжествах нельзя. Le Figaro печатает его статью La Russie avant et après Tolstoï («Россия до и после Толстого»), суть которой сводится к тому, что Толстой, дискредитируя императора, церковь и помещиков, оказал деструктивное влияние на развитие России. Обвинять Толстого в день его юбилея не слишком удачно, но после многих лет лишений и мытарств в высказываниях Льва об отце все чаще звучит неприязнь.

В остальном – молчание. Но раз во Франции предложения Льва отклика не находят, то стоит попытаться найти понимание в других краях. Может быть, «проклятая Америка», несмотря ни на что, даст больше, чем Париж? Там, по крайней мере, понимают важность того, что он сын Толстого. Лев устремляется на запад – еще раз.

Прибытие в Нью-Йорк на борту океанского лайнера De Grasse в июле 1928 года не остается незамеченным. Напротив, американская пресса трубит о возвращении в Америку Льва Толстого – младшего, который на сей раз прибыл в связи с грядущим юбилеем отца. Если публика пожелает, он может также изготавливать бюсты. Журналисту New York Times Лев загадочно сообщает, что у него есть и тайное поручение. Если таковое и было, то оно действительно осталось тайной.

Первое время Лев живет у знакомых. Потом он вынужден переехать в дешевый отель. Неделя в Terminal Hotel на углу 11-й авеню и 23-й улицы стоит семь долларов – половину суммы, которую приходилось выкладывать годом ранее. Но к этому нужно прибавить расходы на мастерскую. Быстро пишутся две статьи, готовые выйти в день юбилея, девятого сентября. Названия говорят сами за себя: «Толстой. Каким его видит сын» (New York Herald Tribune) и «Толстой дома: оценка спустя столетие и дань уважения забытой женщине» (The Baltimore Sun). В специальном выпуске рижской газеты «Сегодня» выходит статья «Кого мой отец любил больше всего». Более точным названием было бы «Кого я любил больше всего», поскольку статья являет собой высокопарное восхваление Софьи Андреевны, «удивительной женщины», которая во всех смыслах сделала Толстого счастливым. В редакции осторожно замечают, что далеко не все разделяют такую точку зрения. Иначе как понимать уход Толстого от жены? Лев объясняет это тем, что оба супруга придерживались того мнения, что права на художественные произведения Толстого должны остаться в семье, чему, однако, воспрепятствовал Чертков. Страдающий из-за необходимости скрывать злосчастное завещание Толстой и решил бросить все.

Американские юбилейные торжества проходят не так пышно, как Лев рассчитывал. Правда, имя Толстого упоминается в проповедях в некоторых церквях, отдельные газеты, например «Рассвет» в Чикаго и «Русский голос» в Нью-Йорке, выпускают специальные посвященные Толстому номера, русская диаспора Нью-Йорка организует два праздника: один советский, другой – устраиваемый «Русско-американским прогрессивным обществом». Среди активистов последнего – Давид Бурлюк, некогда близкий Маяковскому радикальный футурист, ныне довольный жизнью американец. В письме Бурлюк благодарит Льва за то, что тот, «как один из наиболее близких Толстому по крови и духу», согласился сотрудничать с ними. Но в действительности Льву больше нравится в International House of New York («Международном доме Нью-Йорка») у «большевиков», где Толстого, конечно, в первую очередь представляют как революционера, но делают это «с теплотой и пониманием». Публика увлеченно слушает Льва. А вечер в Прогрессивном обществе исчерпывается скучным чтением фрагментов «Крейцеровой сонаты». Через час Льву надоедает, и он уходит.

На одном из празднеств появляется и брат Льва Илья, который сейчас живет в городке Нью-Хейвен в Коннектикуте. В программе у него речь и статья в New York Times. Братья обмениваются личными новостями. Первая жена Ильи Софья больна раком (она умрет в Париже в 1934 году), а вместе со второй женой Надеждой они удочерили семилетнюю сироту. Отрадно узнать, что год назад Илья участвовал в съемках экранизации «Воскресения» Эдвина Кэруи – сыграл роль философски настроенного паромщика и помогал со сценарием.

Осенью Лев получает несколько заказов на бюсты и медальоны. Барельефы для больницы приносят ему 1200 долларов. По слухам, есть также заказ на статую Герберта Гувера, который год назад стал президентом. Крупный заказ приходит с берегов Миссисипи: небольшой город Галфпорт хочет поставить памятник своему основателю Уильяму Харрису Харди. Харди был заметной фигурой в Галфпорте не только как судья, но и как инициатор строительства железнодорожной ветки. Контакт осуществляется через его сына. Поскольку сам Харди скончался одиннадцать лет назад, Льву приходится удовлетвориться снимками. Гонорар покрывает только расходы на жизнь за период работы, но это почетная и наиболее заметная работа из всех, которые когда-либо были у Льва. Девятого января 1929 года почти трехметровую статую на мраморном постаменте торжественно открывают в присутствии семьи Харди и городского руководства. Все единодушно признают, что Лев сделал хорошую работу. Скульптор, к сожалению, отсутствует: к этому времени он уже покинул Америку. Но Лев доволен результатом, и дети в Швеции получают кипу фотографий и повод гордиться отцом.

До конца 1928 года Лев читает еще несколько лекций. Солидного вида афиша семи выступлений в Нью-Йорке демонстрирует тематическую амплитуду публичных выступлений Льва:

1. Толстой (Жизнь. Сочинения. Человек. Учение).

2. Россия (Страна, которую никто не знает. Ее настоящее, прошлое и будущее).

3. Здоровье (духовное, умственное, физическое) человека и мир во всем мире.

4. Пирамида мудрости (Философия религии и жизни).

5. Спиритуализация жизни (14 добродетелей, необходимых для развития высшей природы).

6. Моя теория о движении на восток. (Возможно, указатель единственного пути к физическому бессмертию.)

7. История моей жизни.

Афишу обрамляют лозунги: «Против материализма», «Наша жизнь должна быть духовной» и «Иди на лекции Толстого. Опыт его жизни и идеи тебе помогут». Тенденция очевидна: Толстой сдвигается на периферию (о нем только одна лекция из семи), а в центр Лев помещает себя, причем не только собственное мировоззрение, но и жизненный опыт.

В письмах в Швецию Лев, как обычно, жалуется на одиночество, бедность, слабое здоровье и приметы возраста. Все отнимает силы. Одно из немногих удовольствий – игра в шахматы в клубе Lafayette. Но – читает в письме Кита – Хозяин, вот на кого нужно полагаться. Планирует Он, а задача человека не совершать никаких «глупостей». В конце письма Лев делает несколько наставлений: «Не забывай мертвецов. Не кури, не пей. Ищи покоя мысли».

В 1928 году в Москве выходит первая часть дневника Софьи Андреевны. Запланированы четыре тома, последний должен увидеть свет в 1936-м. Сергей Толстой – редактор и автор комментариев ко всем томам и предисловий к двум последним. Он объясняет конфликт 1910 года болезненным состоянием матери, ее истерией и душевной неуравновешенностью. О роли Черткова в драме не упоминается – возможно, потому, что тот еще жив и занят большой и важной работой в качестве главного редактора полного собрания сочинений Толстого из девяноста томов.

Татьяна впечатлена работой Сергея. Она не должна пропасть втуне. Татьяна незамедлительно связывается со шведскими племянниками, призывая их сделать все, чтобы дневники вышли и на шведском. Киту и Палю, которые владели русским лучше других детей, долго уговаривать не нужно. Папа Лев горд.

В том же 1928 году первый том дневника Софьи Андреевны выходит и на шведском. Хронологически в нем сокращенно представлен период 1860–1891 годов с добавлением января 1911 года и выдержек из дневника Сергея за 1919 год, где он рассказывал о смерти и похоронах матери. Чтобы съездить тогда из Москвы в Ясную Поляну, ему понадобилось личное разрешение Ленина! В неподписанном предисловии Паля рассказывает историю жизни бабушки, анализирует толстовство и его главные заповеди и объясняет конфликт лета 1910 года крайним несходством характеров бабушки и дедушки. Не принимая ничью сторону, Паля отмечает, что способ проявления любви у бабушки был более понятным для них, «простых смертных». Однако категорический протест вызывают попытки советских коммунистов изображать Толстого сторонником большевизма, коим он не являлся; краеугольным камнем его мировоззрения был тезис о непротивлении злу насилием. Толстой был поздним пророком христианской любви в святой России, а социалистическая красная республика – порождение совсем иного семени, не любви, а ненависти.

Оставшиеся три тома на шведском никогда не увидели свет.

Смерть, где твое жало?

Прожив более полугода в Америке, в феврале 1929 года мрачный и опустошенный Лев возвращается в Париж. Надежды на финансовое благополучие в очередной раз не оправдались. Денег в кармане хватит лишь на первые месяцы во Франции. В письмах к Ките Америка проклинается, а Париж снова «старый и родной». Репин в Финляндии узнаёт, что Франция (в противоположность Америке) – это тонкие чувства, духовная культура, здравый смысл и законопослушность.

Лев снимает номер в Hôtel de l’Arrivée на Рю де Аррив и в ожидании заказов на бюсты пишет. В июне семейный журнал «Иллюстрированная Россия» (Париж) публикует рассказ «Чайки Ментона». Граф Толстой (имени нет) приезжает на отдых в средиземноморский Ментон. В гостинице его разыскивает больная чахоткой юная американка Марта, которая восхищается его отцом, великим писателем. Смертельно больная, она хочет узнать, как Толстой относился к смерти. Верил ли он загробную жизнь? У сына ответа нет. Смерть Марты подступает все ближе, а чайки, которых каждый день кормит Марта, словно оплакивают девушку. Символика, вопросы без ответов и открытый финал делают «Чаек Ментона» одним из лучших рассказов Льва. Неудивительно, что именно его Лев решает перевести на шведский с помощью дочери Тани и опубликовать в Svenska journalen в 1939 году. По сведениям, должен существовать также английский перевод.

В работе у Льва еще несколько художественных произведений, частью на французском. Среди них стостраничная повесть о российско-франко-американских отношениях и роман о жизни в эмиграции. Отдельные тексты для запланированного сборника «Рассказы из собственной жизни» некоторые, по-видимому, описывали жизнь в Швеции. Проблема традиционна: почти все остается недописанным или неопубликованным.

Мировоззрение Льва обогащается новой идеей – общением с усопшими. Уже в октябре 1928 года он знакомит Киту со сделанным открытием: «Обращаюсь к мертвым, чтобы они помогали мне». Ушедшие в мир иной не заняты мирскими делами, а всегда готовы вмешаться и поддержать. «Не думай, что я сбрендил», – предупреждает сына Лев и призывает его с доверием обращаться к вечно живым среди мертвых.

Тему смерти Лев намеревается развить более глубоко и в сочинениях с названиями «Жизнь – единственный путь к бессмертию» и «Три ответа мертвых на кладбище Монпарнас». Репину Лев признается: «Я стал верить в возможность общения с умершими, и эта вера привела меня к вере в добрые и злые, таинственные и неведомые силы, руководящие нашими судьбами». Как это на самом деле? Репин верит в бессмертие души?

Репину кажется, что это нечто родственное спиритизму, но Лев протестует. Он просто потерял доверие к ближним, потому что те не способны ответить на главные жизненные вопросы. Поэтому он и отправился на кладбище Монпарнас и с мольбой о помощи обратился напрямую к мертвым. В итоге: «Они не только помогли, но открыли мне смысл жизни». Три услышанных среди надгробий ответа звучат так:

1. Смерти нет.

2. Надо жить одному.

3. Надо жить в духе, следуя духовным законам, иначе верная гибель. Смысл жизни – бессмертное движение духа и ход человечества к бессмертию физическому или материальному, соединенному с бессмертием духовным.

Окончательное доказательство того, что смерти нет – тот факт, что духи неведомых умерших людей вступали в контакт с разумом Льва. Сейчас все становится ясным. Толстой, со своей стороны, верил в любовь, но любовь – это не реальность, а бескровное абстрактное понятие. Лев же намерен отныне вести чисто духовную жизнь, устремленную к «духовной высоте», глубокой мудрости и полному счастью. Если ему доведется прожить еще десять лет, он, возможно, подарит миру нечто очень важное!

Лев обращается к скрытому внутри, но вокруг него мир, объятый кризисом. Современность нуждается в просвещении и здравом смысле, а человечество движется к войне. Или, как это видит Лев, в мире пробиваются «ядовитые побеги от древа зла и лжи». Воцаряется индивидуализм, на первый план выходят финансовые интересы. Возможно, мировая война больше всего навредит Америке. Россия же, напротив, обретет спасение. Так выглядит анализ Льва.

Для Льва лично речь прежде всего идет о том, чтобы найти средства к существованию и обеспечить старость. Планы рождаются и рушатся. Вариант «Америка» всегда в запасе, но Льва пугают воспоминания о пережитом в Нью-Йорке полном одиночестве. Опустошенный, он отказывается и от таких привлекательных альтернатив, как Бразилия и Аргентина. Но, может быть, стоит открыть небольшой магазин или ресторан?

В настоящий момент больше всего ему необходим отдых. В Париже слишком суетно. Ни эмоциональный, ни интеллектуальный покой здесь невозможны. Шестидесятилетие в 1929 году Лев отмечает в одиночестве далеко от столицы. Ему приснилось неизвестное название: Лон-ле-Сонье; карта подсказала, что это город у подножия гор Юра на востоке Франции. Ему дан знак свыше, игнорировать его нельзя. Лев отправляется в путь и обнаруживает премилый городок с дружелюбными жителями и прекрасной природой. В Лон-ле-Сонье он будет приезжать еще не раз в поисках покоя и возможности работать.

Проведя в Лон-ле-Сонье три месяца, Лев возвращается в Париж, где вскоре снова чувствует себя истощенным. Он опять поддается азарту и быстро проигрывает в карты последние деньги. Татьяна рассказывает Сергею о печальном положении брата:

…только Лёву видаю, но от него утешение плохо. Имея 9 человек детей и двух жен, он болтается один, играет, пробует писать и читать лекции: и то и другое делает плохо. А что мог бы делать – лепить, этого не делает.

Но для работы скульптора Льву нужны деньги на мастерскую, орудия и материалы.

В 1928–1931 годах имя «граф Л. Л. Толстой» часто появляется на страницах «Иллюстрированной России». Лев пишет рассказы о судьбах эмигрантов, о мечтах сорвать крупный выигрыш, об утешительных контактах с умершими, противопоставляемых безутешному одиночеству холодных гостиничных номеров. Вкрапления мистики демонстрируют долгий путь, проделанный Львом-писателем, который начинал как строгий реалист. «Доктор Сумус» (1931) – образец, характерный для современной научно-фантастической прозы. Сумус делает гениальное открытие, которое позволяет людям физически перемещаться из Парижа в Нью-Йорк за четверть секунды.

В марте 1930 года Лев проводит две недели в Лон-ле-Сонье. Работает над проектом, о котором упоминал в письме к Горькому. Речь идет о серии статей о Толстом, которые составят основу для новой книги. Сейчас его интерес обращен не к биографии, а к мировоззрению и учению Толстого. По слухам, Александра работает над собственными воспоминаниями об отце. Илья готовит второе издание мемуаров 1914 года. Лев не должен отставать. Книга – это шанс получить приличную сумму, особенно если ее захотят перевести.

Одновременно Лев мечтает о хорошо оплачиваемой работе. В письме к министру иностранных дел Франции он рассказывает о своих трудностях, но сочувствия не вызывает. Остается утешаться маленькими радостями, вроде новости о предстоящей свадьбе старшей дочери Нины – торжество пройдет в Хальмбюбуде в июне.

В сентябре Лев запрашивает визу в Испанию, цель неизвестна. Потом он снова приедет в Лон-ле-Сонье. Сюда его как будто послали усопшие. И городок не разочаровывает: тихо, красиво и люди добрые. Но от горькой правды никуда не деться: здоровье слабеет, силы заканчиваются, жить стало тяжелее. В холодный день на прогулке в городском парке у него темнеет перед глазами. Он заглядывает в кафе, берет банан, кофе и печенье «Мадлен». Тишину за окнами внезапно нарушает адский звук проезжающих машин и мотоциклов и паровозные гудки. И сюда добрались! Нужно смириться. Наказание заслуженно.

В конце года ситуация становится еще хуже, если такое еще возможно. В беспросветном одиночестве он думает о смерти, которая представляется ему освобождением. Он просыпается каждое утро, в кармане ни гроша, пульс около ста ударов в минуту. Он рискует умереть от голода? Поступивший недавно на государственную службу Кита немедленно отправляет Льву двести франков. Льву, разумеется, неловко принимать помощь сына, хотя забота его радует. Но Киту он предупреждает: не рассказывай никому о моем положении!

С книгой Contre la mort («Против смерти») он ошибся, она остается неопубликованной. Книга уже готова уйти в печать, но издатель выставляет вдруг совершенно неприемлемые условия. Вместо гонорара у Льва требуют гарантийную сумму в четыре тысячи франков. Немыслимое, возмутительное требование. Contre la mort – это же произведение для всего человечества, которое можно перевести на множество языков и получить солидную прибыль! Может быть, Кита опубликует его после смерти Льва?

Появляется новая идея: поехать в турне с лекциями после Нового года! Загвоздка в том, что это потребует сил, а принесет сущую мелочь. Заявка на помощь фонда Рокфеллера получает отказ, хотя фонд, как утверждается, работает на благо человечества.

Проект: пережить день

Наступает 1931 год. Речь идет преимущественно о том, как пережить день. Изредка случаются заказы на бюсты и портреты Толстого, статьи о жизни в Ясной Поляне и измышления на тему мировоззрения Толстого. Гонорары за рассказы в «Иллюстрированной России» заканчиваются быстро. Азартные игры в парижских клубах ухудшают ситуацию еще более. Спасение приходит не только, как обычно, от Киты из Швеции, но и из Рима, куда переехала Татьяна с дочерью Танечкой. Сочувствие, которое Татьяна испытывает ко Льву, часто сменяется раздражением. В письме к Сергею в Москву она позволяет себе снять напряжение:

Ты пишешь о Леве: это мои тяжелый крест, и я, каюсь, часто бываю с ним недобра и резка. Он удивительный человек: несомненно, ненормальный и, конечно, очень жалкий. Он, который сумел искалечить свою жизнь так, что хуже нельзя, – постоянно всех учит с уверенностью в том, что он все знает лучше всех. Самое тяжелое в нем для меня – это его отношение к отцу. Он никогда не упускает случая сказать при мне что-нибудь такое, что мне тяжело и неприятно слышать. И, к сожалению, пишет об отце, и, к еще большему сожалению, есть люди, которые его печатают. Он живет в Париже в маленьком отеле, постоянно в клубе играет. Приходил ко мне тогда, когда нужны бывали деньги. А теперь пишет, что хочет приехать в Рим, потому что я для него самый близкий человек. И пишет, что пора же ему, наконец, жить спокойно и обеспеченно, не понимая, что его обеспеченность будет кому-то стоить денег и заботы. Но я его жалею и сказала, что пусть он приезжает.

Со временем Лев оказывается в положении, когда нечем платить за жилье. Долг превышает тысячу франков, и он вынужден съехать из отеля. В залог приходится оставить все имущество, в том числе письма, рукописи, дневники. Все это хранится в огромном кофре, который он будет возить с собой до самой смерти. Среди вещей – бюст Толстого, сделанный в России еще до войны. Толстой изображен кричащим, с открытым искаженным ртом.

Hôtel du Montparnasse на бульваре Эдгар Кине предлагает более дешевые номера. Номер в предыдущем отеле стоил 550 франков, здесь жилье обходится в 360. За окном чирикают воробьи и птицы в клетках. По вечерам можно смотреть на южное небо и думать о бесконечности вселенной. Близость кладбища Монпарнас навевает мысли о смерти.

Лев рисует, сидит в кафе, пишет, навещает друзей, плавает в Сене. Работа над новой книгой о Толстом продвигается. Если повезет, книга будет продаваться в разных странах. Но сейчас денег не хватает. Случается, что у Льва нет даже десяти франков, чтобы позавтракать. Может быть, переезд в Швецию станет решением его проблем? Что об этом думает Кита? В Швеции он наверняка сможет зарабатывать на уроках французского, выступать с докладами, писать статьи, делать бюсты… Гетеборг, пожалуй, лучше Стокгольма?

Письмо Льва Ките дышит отчаянием: «Дело совсем дрянь. Здоровье плохо. Боли в ногах, в сердце. Заработка никакого и никто не помогает достаточно». Кто знает, возможно, его следующий адрес – не Стокгольм, а кладбище Монпарнас? До него, по крайне мере, близко. Лишь перейти улицу. Но, разумеется, и там нужны деньги. Могилы зарезервированы для достойных господ, к которым граф Лев Львович Толстой более не относится.

В июле 1931 года после многолетнего перерыва Лев пишет брату Сергею. Прямой повод – воспоминания Александры, которые начали выходить в парижском журнале «Современные записки». Лев опасается худшего. И одновременно изливает на бумагу отчаяние. Сергею сообщается, что во Франции платят сущие гроши. Их брат Михаил тоже живет весьма скромно. Лев страдает от одиночества. У него есть подруга, двадцатипятилетняя шведка, пианистка, которая хочет выйти за него замуж, но плохо, что она столь же бедна, как он. Верит сейчас Лев только в одно – «в единую вечную и бесконечную жизнь, в которой мы все должны стать частью».

В тот же день Лев пишет Ките. Деньги из Швеции получены очень вовремя. Когда пришел почтальон, в кармане у Льва оставалось всего пятнадцать франков. Доходов – ноль. В будущем он не может рассчитывать на помощь из Рима, поскольку Татьяне самой едва хватает денег. А племянница Танечка, которая недавно вышла замуж, ведет обособленную жизнь со своим богатым мужем. Все действительно выглядит мрачно.

В конце сентября Лев снова связывается с Китой. На сей раз чтобы прежде всего очернить Толстого. Если бы не дедушка, они могли бы наслаждаться жизнью в Ясной Поляне. Но Толстой принес «одно только зло своей ограниченностью ума и тщеславием и христианской гордостью». Упрощение ошеломительно: без Толстого революции не случилось бы! Неважно, что его нехудожественные произведения были запрещены в России.

Через несколько недель Лев и Кита встречаются впервые за тринадцать лет. Встреча производит сильное впечатление. Кита смог приехать в Париж всего на несколько дней, но этот визит дает Льву новые силы. Какой у него прекрасный сын! В Риме Кита встречается с тетей и кузиной. В письме к Сергею Татьяна описывает Киту как скромного, молчаливого и стеснительного молодого человека, который явно хорошо зарабатывает. К отцу он относится с любовью. Он осознает недостатки и слабости Льва, но жалеет его и присылает каждый месяц двести франков.

Той же осенью Лев случайно читает интервью известного психолога Гюстава Лебона. Он заинтересовывается, пишет письмо и просит о встрече с девяностолетним авторитетом. В ответ приходит дружеское приглашение. Для Толстого открыты все двери. В назначенный час Лев появляется в темной квартире Лебона на Рю Виньон. Его проводят в темный, заставленный книжными шкафами кабинет. На столе череп с красными лампочками в глазницах. Высокий крепкого сложения Лебон протягивает руку: «Рад познакомиться с вами».

Лебон спрашивает, что Толстой мог бы сказать о современной России. Но Лев не хочет обсуждать отцовские мысли. У него есть собственная повестка, и он сразу переходит к ней: когда все войны канут в прошлое? Глаза Лебона загораются: «Когда рациональные силы в человеке одержат победу над его аффектами. Когда этические силы в индивидах и народах будут выше импульсивных сил, страданий, материальных желаний, тогда не будет войн». Духовные силы человечества ослаблены, духовное удушается материальным развитием, но счастье все же наступит. Лебон в этом уверен.

Лев доволен. Он думает так же. На прощанье он получает в подарок две книги. Возможно, одна из них – Psychologie des foules (1895, в русском переводе «Психология народов и масс»). В ней дается анализ того, как диктаторы управляют толпой, книга интересовала Ленина, Гитлера и Муссолини. Через семь лет Лев снова прочтет Лебона, на сей раз накануне большой войны. И снова отметит, что книги француза содержат непоколебимые вечные истины.

Другим важным чтением для Льва в тридцатые годы становится Der Untergang des Abendlandes («Закат Европы») Освальда Шпенглера. В ней открываются великие перспективы. К закату клонится, значит, не только Европа, но и весь мир. Великая ошибка человечества заключается в том, что оно думает только о материальном, – это и вызывает интеллектуальное помрачение.

В ноябре Лев отправляет Сергею в Москву второе длинное письмо. Рассказывает, как они всю ночь кутили в русском ресторане Парижа с братом Михаилом и Александром Ивановичем Толстым, их дальним родственником. Слушали русские романсы, которые заставили Льва почувствовать, как сильно он тоскует по России. И более всего по Ясной Поляне, где каждое дерево, каждая тропинка ему невероятно дороги.

Оптимизма не осталось. Нет работы, нет денег. Даже на бюсты Толстого нет заказов. Ему стыдно оттого, что он снова не устоял перед страстью к игре. «Хотя, – оправдывает себя Лев, – я играю совсем мало и в глубине души это ненавижу». Но освободиться, конечно, трудно. За последнее время он совершил только один хороший поступок – бросил курить. (Следует добавить, что не навсегда.)

Проблеском во мраке становится письмо из Швеции. Супружеская чета – Нина и агроном Кристиан Лундеберг – ждет прибавления семейства! Лев скоро станет дедом.

Толстой глазами сына

Осенью 1931 года книга Льва Léon Tolstoï vu par son fils («Лев Толстой глазами сына») появляется на прилавках книжных магазинов Франции. Пять глав, вышедшие годом ранее в журнале Les Nouvelles littéraires, дополнены пятнадцатью новыми. Уже из предисловия ясно, что Лев намерен разделаться с идеологией Толстого:

Влияние Толстого на Россию огромно. Его идеи во многом содействовали ее краху. Если бы мой отец на вершине своей славы имел мужество отозвать некоторые из своих принципов, будущее его страны было бы иным.

Это мощная атака. По мнению Льва, в России не было более могущественного революционера, чем его отец. На самом деле, нападками на общественные учреждения и отказом от частной собственности Толстой подготовил почву Ленину. Большевики действительно реализовали его программу, свергли царизм, отменили право собственности, стерли различие между богатыми и бедными, лишили церковь власти и значения. В Советском Союзе продолжают ценить Толстого, но за его оппозиционные настроения, а не за призывы к любви и ненасилию.

Глава за главой Лев пытается показывать уязвимые моменты и противоречия в мировоззрении отца. Он оспаривает доктрины, проблематизирует догмы. Отвергает толстовский анархизм, философию ненасилия, идею пользы страданий, взгляды на искусство, отношение к частной собственности, идеализацию бедности и жизни в деревне. Представлениям Толстого о счастье Лев противопоставляет собственные, скорее мелкобуржуазные, идеалы: комфортную независимую жизнь, наследуемое состояние, здоровье, счастливый брак, образование и правильное воспитание. Крайностей следует избегать. Все относительно – или, как говорил (по мнению Льва) Кришна, «между добром и злом различий нет». В эту догму он смог поверить.

Сложному отношению Толстого к смерти посвящена отдельная глава. Еще одна глава рассказывает об игромании отца – слабости, от которой отец избавился только после женитьбы. Рассчитывающий увидеть здесь параллель «отец – сын» и услышать мучительные признания Льва будет разочарован. Даже изложение того факта, что Толстой всегда проигрывал, поскольку не мог остановиться, не подталкивает Льва к самоанализу. Вместо этого Лев утверждает, что психика игрока не позволяла отцу ограничиться только азартными играми. На самом деле Толстой с его радикальными взглядами поставил на кон будущее всей России!

Советский Союз, в представлении Льва, это глупость, деспотизм и насилие. Толстой тоже был бы против расстрелов и враждебного отношения к верующим. Однако теперь Лев уже отказывается от того видения прекрасного толстовского будущего России, о котором говорил в 1923 году. Одновременно он и в 1931-м находит для отца важную роль в России грядущего. Толстой мощный моралист, а в свободной России, как и в Америке, именно моралистическое мышление станет основой жизни. Это, помимо прочего, касается целомудрия до брака и в браке, трезвости и здорового питания.

Объявив неудовлетворительными большинство религиозных и социальных сочинений отца, Лев хвалебно отзывается о сборнике афоризмов «Путь жизни» (1910), называя его, пожалуй, лучшим произведением Толстого, его духовным завещанием. В качестве доказательства приводятся некоторые мысли из этой книги. Эту духовную пищу Лев готов рекомендовать всем.

Интерес к разбирательству сына с мировоззрением отца на удивление слаб. Книгу, похоже, не переводят ни на один язык. По сути, тема как будто неинтересна никому, кроме самого Льва. Он надеется с помощью Киты опубликовать одну из глав в Svenska Dagbladet или Aftonbladet, но и эта надежда не оправдывается. Маленьким утешением становится положительная рецензия в Dagens Nyheter, в которой Карл-Август Буландер, парижский корреспондент, признает, что Лев «с большой уверенностью излагает собственные взгляды, гораздо более здравые и разумные, чем у отца». Заканчивается рецензия словами, слышать которые Льву приятно: «Мы понимаем, что у него было не самое легкое детство. Быть сыном великого пророка – это трудная ноша».

«Она тебе не понравится», – пишет Лев о своей новой книге Сергею. Но Лев уверен, что это все же литература более высокого уровня, чем воспоминания Александры.

После революции Александре пришлось пережить немало трудностей, прежде чем в 1929 году она вырвалась наконец на свободу из Советской России. Летом 1919-го ее впервые арестовывают по подозрению в контрреволюционных связях. После снятия обвинения назначают «комиссаром-хранителем» Ясной Поляны, но в марте 1920 года арестовывают снова – теперь за контакты с антисоветской организацией – и приговаривают к трем годам лагерей. Она пишет письмо Ленину и открыто говорит, что, не будучи сторонницей большевизма, никогда не участвовала ни в какой деятельности против советской власти. Через год ее освобождают и дают новую должность – теперь она директор Ясной Поляны; имение к этому времени национализировано и превращено в музей. В 1925 году после отъезда в эмиграцию сестры Татьяны Александра становится ответственной и за дом-музей в Москве. Однако ее положение по-прежнему сложно, поскольку она упорно сохраняет религиозные убеждения отца и верность его идеям. В октябре 1929 года Александру посылают в командировку в Японию, где она читает лекции о Толстом. Там она отказывается от советского гражданства и в июне 1931-го пересекает Тихий океан, направляясь в Америку, где проживет еще сорок восемь отмеренных ей лет.

Еще в Японии Александра начинает писать мемуары. С февраля 1931 года они выходят в журнале «Современные записки», а также в сокращенном виде в «Последних новостях» (Париж). Через два года появляется три перевода – английский, французский и итальянский. Однако пройдут десятилетия, прежде чем станет возможным советское издание. Так наказывали «антисоветчиков».

После 1910 года Лев не питает к Александре никаких теплых чувств. Сестра вместе с Чертковым плела интриги за спиной матери, она виновата в разладе между родителями, она призывала отца действовать тайком от семьи, что было ему чуждо, а в итоге и стало причиной ухода из Ясной Поляны и смерти. В злополучном завещании Александра указана как единственная наследница отца, пусть это даже было вынужденное временное решение.

Чтение воспоминаний Александры подтверждает худшие опасения Льва. Это «скандальные воспоминания», грубые и бестактные. Софья Андреевна изображена исключительно злобно. По словам Александры, она не понимала супруга, часто высказывала в дискуссиях противоположную точку зрения, что Толстого ранило, к стареющему Толстому относилась подозрительно и истерично.

Финальная публикация в «Последних новостях», в которой Александра рассказывает о последних годах жизни Толстого, заставляет Льва выступить с публичным протестом. То, что Лев был сторонником смертной казни, – ложь (здесь память ему изменяет), равно как и то, что в общении с отцом он вел себя высокомерно и самодовольно. Читать, как Александра описывает брата, неприятно:

Он был неуравновешенным по характеру. Я никогда не встречала человека, который так же быстро переходил бы от доброты к жестокости, от надежды к глубокому отчаянию. Мы не ссорились, но я не испытывала к нему никакой симпатии, когда он так грубо вел себя с нашим отцом. В такие моменты им как будто овладевал злой дух. Он мучил себя самого и других.

Когда в Ясную Поляну приезжал Лёва, наша мать радовалась; и хотя иногда они ссорились, но они полностью друг друга понимали. А для отца общение с Лёвой было мучительным. Мнение о необходимости тюрем и смертной казни его раздражало. «Помоги мне, Господи, помоги», – шептал, бывало, он, а после спора говорил мне: «Я больше не могу общаться с Лёвой, мне стыдно!»

Богатство и известность, которые в последние годы стали бременем для нашего отца, для Льва были источником зависти. И, поскольку он проявил способности в некоторых областях, ему казалось, что его талант погубят. Великая и (по его мнению) незаслуженная слава отца была причиной того, что его недостаточно ценят.

Лев был возмущен – отчасти словами Александры о себе самом, но прежде всего портретом матери. Александра не понимает, какой прекрасной женщиной была Софья Андреевна! Она посвятила всю жизнь служению отцу и семье. Лев пишет открытое письмо, под которым подписываются Илья и Михаил. По словам Льва, Сергей и Татьяна также поддерживают его в том, что Александра несправедлива к матери и изображает ее тенденциозно. Забыв завет Толстого «не судить», Александра в своих воспоминаниях допускает непростительные обвинения.

На критику братьев Александра не реагирует, но в частном письме от 20 ноября 1931 года пишет, что ей жаль «несчастных стариков», которые бесцельно ездят по миру. На них просто-напросто нельзя сердиться.

В переводах воспоминаний Александры есть дополнение, подтверждающее, что зарывать топор войны она пока не намерена. Внешность Льва описана нелестно: «черный, с маленькой рыжей бородкой, большим носом с горбинкой, большим ртом, черными глазами». Внимание литературного мира он вызывал не талантом, а полемикой с отцом. Александра также обвиняет Льва в том, что в 1910 году он (хоть и ненамеренно) усугубил конфликт между родителями тем, что полностью принял сторону матери, поверил ее словам и настраивал ее против отца. А свои чувства к Толстому Льву удавалось скрывать далеко не всегда: «Лëва открыто показывал, что не любит отца, а в какие-то моменты он его даже ненавидел».

В противовес здесь можно привести строки из воспоминаний последнего секретаря Толстого Валентина Булгакова:

Лев Николаевич не любил своих сыновей Андрея и Льва. Мало сказать: не любил; по всему чувствовалось, что он должен был подавлять к ним в себе своего рода прямое отвращение.

«Бедная, бедная mamá»

В начале 1932 года неожиданная помощь от одного американского друга дарует Льву короткую передышку. Он оплачивает гостиницу на несколько недель вперед, отдает часть долгов, покупает два новых костюма и туфли. Он снова может выходить в люди.

О помощи другим речи не идет. Новость о том, что Дора и Хальмбюбуда нуждаются в средствах, огорчает, но что поделать. Не может рассчитывать на поддержку и одиннадцатилетний Ваня. Разрозненные и случайные литературные и художественные заказы оплачиваются плохо. Раз двадцать Лев пытается найти подходящую работу, но чаще всего ему просто не отвечают. Может, ему стоит снова написать министру иностранных дел Франции, но, честно говоря, шансы найти службу там невелики.

Проходит пара месяцев, финансовое положение снова плачевно. Если придут двести франков из Швеции от Киты, Лев сможет хотя бы оплатить последние гостиничные счета. Облегчение наступает в апреле, когда Татьяна приглашает его погостить на пару недель в Рим. К приглашению прилагается железнодорожный билет и скромная сумма на дорожные расходы. Мистику Льву все ясно. В его жизнь вмешалось Провидение. Невидимые неведомые силы всегда помогают человеку в нужный момент!

В Италии Лев отдыхает, знакомится с обстановкой, читает, пишет, рисует. Античный Рим чрезвычайно интересен. Он едет в Торре-ин-Пьетра, что в тридцати километрах от Рима, на молочную ферму сенатора Луиджи Альбертини, Танечкиного свекра. Запах навоза переносит его домой, в русскую деревню. В Риме он идет на концерт сестер Анастасии и Марии Веревкиных, которые в народных костюмах поют русские песни. За ужином у Татьяны сестры рассказывают, что гастролируют по Европе, в том числе и в Швеции, получая жалкие гроши. И в первый итальянский визит Лев тоже не сможет заработать на своих талантах. Но при случае занимает деньги.

Из Америки Татьяне приходит письмо от Александры. В нем есть несколько строк с размышлениями о Льве и для него:

А ведь Лëва часто в своей жизни подходил к настоящему, он, может быть, и нашел бы его, если бы не был сыном своего отца. Мы, дети Толстого, должны бы были всю жизнь быть настороже, помнить, что ли, что мы получали, – мы не заслужили. Мы же всегда считали, что получали слишком мало. Я хотела бы передать Льву всю нежность, которую я к нему чувствую, но знаю, что он не поймет.

Это протянутая рука, попытка примирения.

От Татьяны Лев слышит о положительном впечатлении, которое прошлой осенью произвел на нее Кита. Она показывает фотографии других детей Льва, от которых он ушел почти пятнадцать лет назад. Они выросли, изменились. Особенный интерес у Льва вызывает младшая Дарья, которая, «как дикий иноходец, везде блестит глазами и весельем».

В течение ближайших лет Лев много раз будет приезжать в Италию, отчасти чтобы навестить неизменно щедрую и терпеливую Татьяну, отчасти в надежде найти заказчиков для бюстов. Ко всему примешивается и восхищение правителем этой страны Бенито Муссолини. Лев под впечатлением от современной Италии, обновленной благодаря «гениальности» Дуче. Как и в царской России, Льва тянет в центр власти. Бюст правителя, встреча, влияние – все возможно…

В Париж Лев возвращается в конце мая. Спустя месяц из Швеции приходит шокирующе тревожное известие: Дора серьезно пострадала в результате несчастного случая. Во время грозы лошади понесли, она выпала из экипажа, повредила позвоночник, и ее частично парализовало. Соня, державшая поводья, в порядке, но надежды на выздоровление Доры нет. Лев потрясен. Он хочет немедленно выехать в Швецию, но дети против. Встреча невозможна. Ките он пишет:

Бедная, бедная mamá. Я не знаю, в каком она состоянии, но если ты будешь говорить с ней, скажи ей, что я страшно страдаю за нее. Может быть, это облегчит ее нравственные страдания.

Ее нравственные страдания? Позднее Лев напишет: «Скажи mamá, как я ее жалею и жалею, что война и война жизни разлучила нас и сделала обоих несчастными». Признать, что в разводе виноват только он, Лев не мог никогда и не может по-прежнему. Денег для оплаты содержания Доры в больнице у Льва нет. Но, возможно, кто-либо из американских миллионеров согласится помочь невестке Толстого? Лев без стеснения пишет министру финансов США Эндрю Меллону и автомобильному магнату Генри Форду, но в обоих случаях получает отказ.

В Париже Лев погружается в сочинительство. В приоритете вопросы мира. Статья Le Pacifisme et la vraie paix du monde («Пацифизм и истинный мир во всем мире») объясняет и описывает «единственный путь к вечному миру, искоренению войн и истинному счастью индивида и народов». Тема важная, но статья остается неопубликованной. Незакончена также антиутопия о вымирании трехсот миллионов человек после мировой войны 2018 года. Но ежедневная газета Le Quotidien берет статью L’Évolution probable du régime soviétique («Вероятное развитие советского режима»), в которой Лев провидчески говорит о фундаментальной, по его мнению, ошибке советской власти, а именно о коллективизации. Естественным и рациональным решением земельного вопроса должно стать частное землевладение с независимыми фермерскими хозяйствами; об этом Лев ратовал еще в девяностые годы. Коллективизация не могла не привести к голоду, росту недовольства и неуверенности в будущем. Возможно, здесь есть о чем задуматься правителю Италии? Лев посылает статью на адрес Муссолини.

Снова актуальная старая идея: собственный журнал! Но нужен стартовый капитал. А статьи? Одна статья приносит в лучшем случае двести франков, не больше. Выступления куда более рентабельны. Лев начинает планировать цикл лекций под названием L’Héritage spirituel de Tolstoï et ses grands problèmes («Духовное наследие Толстого и его главные проблемы»). Он перечитывает основные произведения отца, на сей раз впечатленный тем, насколько глубоко отец обдумывал великие вопросы бытия и как упорно искал истину. Разумеется, в мировоззрении Толстого множество противоречий и заблуждений, но его решения «главных проблем» определенно содержат в себе позитивный вызов. Французской публике может быть интересно, чем Толстой актуален для современников. Турне начинается в Лилле, далее Лев едет в Лион и Гренобль. Двести пятьдесят франков за каждое выступление – гонорар весьма неплохой!

В 1933 году ситуация не становится легче: публикаций нет, одна лекция у квакеров в Париже – по сути, всё. «Он несчастный и совершенно неуравновешенный», – сообщает Сергею Татьяна. Иногда Лев дает волю фантазиям. В Америку летит письмо: Лев сватается к знакомой, которая снова свободна. Если он получит согласие, он уедет в Америку навсегда. Татьяна видит абсурдность ситуации: «Представь себе, что Лëва завел роман с американкой со всякими драмами. Старый, лысый, беззубый, нищий, а все не сдается». Жених отвергнут, но не сломлен. Есть и другие серьезные отношения, на которые можно сделать ставку. По крайней мере, он хочет в это верить.

В мае приходит трагическая новость: Дора скончалась от последствий травмы, полученной в прошлом году. Лев разделяет горе. Он думает о смерти, сидя в Люксембургском саду, в кармане у него всего два су. Он не может позволить себе утренний кофе. И задолжал в гостинице за две недели. Опустошенный, он снова начинает играть.

Контакты с родными в Швеции воспринимаются как весьма непрочные. Лев запросил визу, но если дети не хотят видеть его в Хальмбюбуде, то он не приедет на похороны. Вместо этого он тревожит близких нарочитым равнодушием: «Пора умирать, но я слишком добр для того, чтобы застрелиться и дать вам этот удар. Обо мне не беспокойся».

В июне ситуация все еще беспросветна. Кита не прислал двести франков для оплаты отеля. Лев должен уже за целый месяц. Никаких перспектив с работой. В отчаянии у него возникает идея: не мог бы Кита попросить Густава Нобеля – «русского шведа» – или кого-то из семьи Нобелей одолжить Льву пару сотен крон? «Если ты лично расскажешь о моем положении и нездоровье, они, может быть, дадут», – с надеждой добавляет Лев. Тон в сентябрьском письме больше похож на приказной: «Срочно пришли двести франков!» В постскриптуме Лев успокаивающе добавляет: «Я пишу и не играю». Но Татьяна, которая приезжает в этот период в Париж, видит другого Льва – одинокого, без средств и потерянного. Как только у него появляются деньги, он их немедленно проигрывает.

В Швеции под угрозой оказывается будущее Хальмбюбуды. Сельское хозяйство более не рентабельно из-за экономической депрессии. Растут долги. Проблема с крупным карточным проигрышем Льва 1915 года, который был урегулирован средствами доктора Вестерлунда, по-прежнему остается нерешенной, поскольку сестра Доры Пинда имеет право на соответствующую долю наследства. Не оплачены и менее крупные займы, которые Лев брал во время короткого пребывания в Швеции в 1918 году. В конце концов ситуация разрешается тем, что дети отказываются от своей доли в завещании, подписывая унаследованное банкротство. Паля погашает долги с помощью банковского займа и становится новым владельцем имения.

В конце 1933 года Лев получает еще одно известие о смерти. Двенадцатого декабря в Америке умирает его брат Илья. Это большой удар для Льва. После смерти Андрея Илья был ему наиболее близок из всех братьев и сестер.

Событием года в среде русских эмигрантов становится присуждение Нобелевской премии по литературе Ивану Бунину. Лев знаком с ним шапочно, но, как и многие другие, ослеплен огромной премиальной суммой. Лев приходит к Бунину в Париже, чтобы вручить карандашный портрет Толстого. Но поскольку Бунин уже отбыл в Швецию, просто подписывает портрет на обороте: «Дорогому русскому художнику слова Ивану Бунину на добрую память от Льва сына Льва Толстого. По памяти. Париж 1933». И добавляет: «Милый мой брат Илья Львович, только что угасший в Америке, тоже горячо ценил и любил Вас. Л. Л. Т.». На адрес отеля Бунина в Стокгольме Лев шлет письмо с объяснениями. Он хотел поздравить Бунина и одновременно попросить дать «бедняку», то есть ему, шанс немного заработать.

Наплыв подобных обращений заставляет Бунина выделить десять процентов полученного вознаграждения в помощь уехавшим из России коллегам-писателям. Распределением средств заведует Владимир Зеелер, генеральный секретарь Союза русских журналистов и писателей. Именно с ним Льву и нужно связаться.

В Стокгольме в чествовании лауреата принимают участие и дети Льва. Кита присутствует на приеме «с хлебом-солью» и последующем чаепитии five o’clock tea, а за столом на банкете его дамой становится сестра Таня.

Грязные улицы и разрушенные церкви

Год 1934-й – загадка. Приходят ли денежные переводы из Швеции? На что живет Лев? Следов мало или вовсе нет. Но несомненно, что ничего не меняется – ни внешне, ни внутренне.

Работа над книгой 1931 года усиливает неприязнь Льва к отцу и его жизненной философии. Разве не Толстой виноват в том, что сын оказался в столь жалком положении, а Россия постепенно разрушается под властью большевиков? Отвращение принимает маниакальные формы. Писатель Владимир Крымов, некогда главный редактор журнала «Столица и усадьба», с которым активно сотрудничал и Лев, вспоминает эпизод в парижском клубе, произошедший, вероятно, в 1934 году:

Мы встретились с Л. Л. в парижском игорном клубе «Сэркль Османн» – там по вторникам устраивались обеды-гала с шампанским, всё за четырнадцать франков – это привлекало новых клиентов. За наш стол подсел еще кто-то, я сразу не узнал, что это Л. Л., так он изменился за эти годы. О чем-то говорили, у Л. Л. под столом стояла большая папка, к концу обеда он раскрыл ее и стал показывать рисованные им портреты отца, которые предлагал по сто франков.

Возможно, сделка и состоялась бы, не начни Лев критиковать отца:

«Обратите внимание на глаза моего отца, какие тупые и глупые… Удивительно, что никто так и не понял, что мой отец, будучи талантливым писателем, был в то же время глупый человек». Никто ничего не ответил, никто портрета не купил, и, когда Л. Л. ушел, все возмущались.

Крымов не удивился. Он помнил, как однажды во время войны в клубе Литературно-художественного общества Лев жаловался на участь быть сыном Толстого:

Не сам по себе, а чей-то сын… Обидная известность быть сыном знаменитости, я хочу быть известным сам по себе, я хочу быть известнее моего отца…

Для Льва Россия закрыта, но Никита осенью 1934 года приезжает на свою вторую родину с кратким визитом. Теплые чувства к России он хранил всегда, но когда однажды, в первой половине двадцатых, он поделился мечтой туда вернуться, Льву пришлось умерить его пыл фразой: «Не сейчас!»

Встреча с советской реальностью раскрывает Ките глаза. Ленинград – это бедность, грязные улицы, разрушающиеся дома, заброшенные церкви. Кита ходит по городу с растущим чувством страха. Родной дом на Таврической оказывается в «страшном» (подчеркнуто Китой) состоянии. Он поднимается в их бывшую квартиру и забирает оттуда большое полотно с изображением Мадонны, купленное в Италии в начале века, и «ширму» из ткани с изображением собак. В шведском консульстве ему обещают доставить эти предметы в Швецию, даже если это будет дорого стоить.

В Москве, по крайней мере, имеются следы возвращения к прежней культурной жизни. Практически везде Киту встречают с трогательным дружелюбием. Очевидно, что память о Толстом важна для советской власти. Государственный музей Толстого и Дом-музей в Хамовниках в хорошем состоянии. А в Ясной Поляне царит отчасти атмосфера былых времен. Там Кита проводит несколько приятных дней в компании дяди Сергея, его супруги Марии и Елены Денисенко, дочери Марии, сестры Льва Толстого. Кита собирает в саду яблоки, которые привезет в Швецию, и посещает семейное кладбище в Кочаках, где похоронен и его рано ушедший старший брат Лев.

Видеться с родственниками Кита не собирался (вероятно, чтобы не подвергать их неприятностям), но, оказавшись на месте, по инициативе Музея Толстого он встречается почти со всеми из них. В Москве он навещает двоюродных сестер и братьев и их семьи: сына дяди Сергея, тоже Сергея, дочь Ильи Анну (Анечку) и дочь Андрея Софью (Сонечку). В Петербурге разыскивает Каллу – Екатерину Вейсман, их старую няню из Выборга. По европейским меркам все живут тесно, бедно и грязно, но говорят, что все равно рады, что остались на родине. Ките все искренне рады. Его приезд приобретает своего рода символическое значение, становится знаком нового времени, потому что впервые за много лет к ним из-за границы приезжает русский.

В действительности пройдет еще почти три десятилетия, прежде чем Кита приедет снова. В середине шестидесятых он примет участие в конгрессе славистов в Москве и снова посетит Ясную Поляну. А в 1967 году по официальному приглашению в Ясную Поляну приедет Паля с семьей. Он тоже не упустит шанса взглянуть на дом своего детства на Таврической улице, пусть и только снаружи.

Lungarno

Начало 1935 года Лев проводит во Флоренции на средства Киты, Татьяны и Танечки. Приятным сюрпризом становится встреча с Николаем Николаевичем Ге, сыном художника и любимым другом семьи еще с конца девятнадцатого века. Старый знакомый Николаю Николаевичу кажется кричаще худым и жалким. Татьяна подтверждает:

Он очень одинок, живет впроголодь, потому что не умеет устроиться на те деньги, которые получает и которых вполне хватило бы, если бы он был практичнее.

Татьяне всегда было трудно находиться рядом со Львом. Сергею она доверительно рассказывает о своем внутреннем расколе:

Беда в том, что он, испортивши в конец свою жизнь, – хочет всех, всех, всех учить, и что меня невероятно раздражает, это то, что он критикует отца и с уверенностью говорит о том, как он должен был поступать, что писать, что говорить, что делать.

И что можно сказать о планах Льва жениться на итальянке двадцати одного года от роду и завести с ней двоих детей? Но вместе с тем Льва жаль. Татьяна была для него няней, еще когда он был маленьким, и, видимо, должна оставаться ею всю оставшуюся жизнь.

Занятия скульптурой в городе искусства Флоренции продвигаются не слишком активно, но зато есть время для сочинительства. Лев все решил. Он должен честно рассказать о своей «мизерабельной жизни» и поделиться самыми глубокими умозаключениями, среди которых знание о посмертной жизни. Во сне Лев увидел умершего брата Илью, который с уверенностью в голосе сказал ему: «Знаешь, я не умер». Это укрепило веру Льва.

В Италии Лев чувствует, что жизнь прекрасна, несмотря на бедность и недостаток признания. Но его часто охватывает тоска по России, по русским друзьям, русской природе. Может быть, ему все же стоит вернуться? Сергей, лучше представляющий ситуацию, сообщает ему из Москвы, что, несмотря на большое желание увидеться, приезжать не следует. И разумно добавляет, что в письме это трудно объяснить. Ностальгия отступает.

В феврале к Татьяне приезжают шведские племянницы Таня и Дарья. Девушки останавливаются в Риме на месяц, посещают Шведский институт, осматривают руины, коллекции музеев и церкви с профессиональными шведскими археологами и искусствоведами в качестве гидов. Они любят тетю, которую Таня описывает как маленькую, но упитанную даму с прекрасным чувством юмора и заразительным жизнелюбием. Татьяна, со своей стороны, находит дочерей Льва красивыми, хорошо сложенными, со здоровой внешностью. Сложность в том, что они не владеют языками. Кроме шведского, Таня и Дарья знают всего несколько слов на английском и французском. И ни слова по-русски. Они вынуждены общаться примитивным языком жестов.

Лев получает уникальную возможность встретиться с двумя младшими дочерями. «Он приедет поездом через пару часов» – слышат девушки однажды в начале апреля. Татьяна уверена, что они узнают Льва даже без ее помощи. Кровь, дескать, не водица, они сами поймут, что это отец. Семнадцать лет минуло с тех пор, когда они виделись в последний раз. Девочкам было не больше трех лет, они стояли в прихожей Хальмбюбуды и видели, как отец поворачивается к семье спиной. На римском вокзале девушки решаются подойти к лысому безбородому мужчине. На вопрос: «Вы Лев Толстой?» тот отвечает утвердительно. Они начали говорить – на шведском, который Лев не забыл, хотя много лет на нем не разговаривал.

Лев в прекрасном расположении духа. Дома у Татьяны он играет на пианино – без нот, иногда в четыре руки с сестрой. В репертуар включаются и русские народные песни в аранжировке брата Сергея. Лев бойко ищет для дочерей развлечения. У него появляется идея: Дарья должна найти в Риме работу няней, и он от ее лица отвечает на газетное объявление. В назначенное время троица подходит к красивой вилле в дорогом районе Рима. Они поднимаются по величественной мраморной лестнице и звонят. Дверь открывается, и их взорам предстает странное зрелище – служанка в белоснежном монашеском головном уборе с огромными крыльями. Лев мгновенно забывает, по каком поводу они сюда пришли, и непроизвольно восклицает по-английски: «Ради бога, что это такое у вас на голове?» После чего все трое со смехом бегут по мраморной лестнице вниз.

Из Рима сестры едут на Капри, где отмечают римско-католическую Пасху и посещают виллу Акселя Мунте «Сан-Микеле». А Лев возвращается в Париж.

Вторую половину 1935 года Лев снова живет во Флоренции. Увлеченный личностью Муссолини, он начинает работу над бюстом Дуче, используя фотографии. Цель – показать все те качества диктатора, которые вызывают у Льва наивное восхищение: серьезность, душевное спокойствие, железную волю, властность, мистическую веру в собственную судьбу. Может быть, Муссолини будет рад ближе познакомиться с Толстым и его сыном? Лев посылает ему в подарок свою книгу La Vérité sur mon père.

Помимо работы над скульптурой, Лев готовит сборник под названием Lungarno (то есть «Набережные реки Арно»). В книге он намерен представить собственный опыт, а также измышления и истины, которые способны принести много пользы человечеству. Почти обо всем у Льва есть четкие представления: речь ведется о духовном измерении жизни, об относительности понятий добра и зла, о жизни как борьбе на всех уровнях, о вере в Бога через чувства и знания, об истинной морали как «священном негодовании», о физическом здоровье, полезном питании, наследственности индивида и нации, о семье как основе жизни человека, о воспитании детей и задачах школы, о России и ее будущем, о мире во всем мире, о формах искусства, о науках, о представлениях о счастье, о грезах и видениях и о бессмертии.

В Lungarno Лев, не моргнув глазом, строго предупреждает об опасности женской эмансипации, объясняет, почему войны и насилие могут помогать движению вперед, поднимает тему Лиги мыслителей, одобряет половое воздержание и вегетарианство, напоминает о круглосуточной и круглогодичной пользе свежего воздуха. В разделе «Наследственность» советует потенциальным читателям не допускать расовые смешения и сообщает, что мужчине лучше всего жениться на девушке, которая физически похожа на его мать. В качестве объяснения русской трагедии упоминает плохую наследственность. Будь наследственность такой же хорошей, как у финнов или скандинавов, постыдная революция 1917 года никогда не произошла бы. Коммунисты сейчас хотят сделать жизнь лучше посредством внешних социальных реформ, в то время как исходить нужно из индивида. Это толстовская идея – внезапно.

То, что после смерти есть жизнь, для Льва очевидно. Он сам неоднократно получал тому подтверждения и советы из сверхъестественных источников. Многое говорит в пользу возможности победы над физической смертью. Первым конкретным шагом на пути к этому может стать быстрое перемещение на восток. Для Льва в этом заключается главная мысль всей жизни, возможно величайшая мысль в истории человечества, и поэтому в Lungarno ей выделено заметное место.

Материала хватило бы на насколько томов, но Лев ограничивается двадцатью главами. Татьяна читает ранние фрагменты запланированного сборника эссе. «Хаотично» – так звучит ее отзыв. Читатели получат возможность впервые познакомиться с идеями Льва только в 2014 году, когда книга эссе выйдет в Москве как приложение к воспоминаниям «Опыт моей жизни».

В 1935 году исполнилось четверть века с момента ухода и смерти Толстого. New York Times просит Льва рассказать о ситуации вокруг происшедшего тогда. Тезисы статьи Tolstoy’s Last Hours: His Son’s Story («Последние часы Толстого: Рассказ сына») нам уже хорошо известны. Настоящая причина трагедии – действия Владимира Черткова, который использовал все средства, чтобы получить власть над престарелым Толстым и добиться составления завещания, которое давало ему, Черткову, контроль над всеми публикациями произведений Толстого. В ночь на 28 октября 1910 года из дома уходил Толстой, который уже не был самим собой. Далее следует отшлифованное годами разоблачение отца. «Война и мир», «Анна Каренина», «Воскресение» делают его великим, но, помимо этого, он, увы, хотел создать новую религию, основанную на вере в то, что человек добр. И последствия этого проекта чудовищны. Толстой, который не хотел революции, стал «самым ужасным и самым могущественным революционером из всех, кого видел мир». Если бы он использовал хотя бы мизерную часть своего интеллекта ради рационального мирного обновления России, страна сейчас находилась бы в совершенно иной ситуации, и миллионы жизней были бы спасены. Возможно, обновление России было достижимо и без кровопролития. Высокого культурного уровня и благосостояния можно достичь и мирными средствами. Когда-нибудь в будущем люди поймут и оценят также заветы Толстого о любви, предрекает Лев.

Аудиенция у Муссолини

В марте 1936 года Лев снова у сестры в Риме. Будь что будет, но сейчас он намерен встретиться с вызывающим восхищение Муссолини, чтобы собственноручно вручить ему бюст, над которым работал полгода. Довольный результатом Лев прилагает к прошению об аудиенции фотографию бюста и объясняет, что он имеет «определенную историческую ценность», поскольку позволяет увидеть «ту правду и ту жизнь, которые я ищу в моем любимом искусстве». Бюст Лев хочет подарить Муссолини и его дочери Эдде Чиано, и если Муссолини захочет, то Лев готов сделать версию в бронзе, которая подошла бы для выставки в Музее современного искусства в Риме.

Ответ приходит в тот же месяц. Граф Луиджи Видау, сотрудник министерства иностранных дел, благодарит за фотографии и удовлетворяет просьбу Льва об аудиенции. Видау также извещает личного секретаря Муссолини Освальдо Себастиани, что Лев может сделать бронзовый бюст в течение нескольких дней. Далее Муссолини примет решение, где разместить бюст – в каком-либо министерстве или общественном учреждении.

Муссолини принимает Льва 13 апреля 1936 года. Гипсовый бюст отправлен в Палаццо Венеция, резиденцию Дуче, заранее. После долгого ожидания в одном из многочисленных залов дворца его ведут через безлюдную анфиладу в кабинет Муссолини. Правитель Италии стоит позади рабочего стола, на котором аккуратно разложены в стопки многочисленные документы. «Современный Наполеон, современный Цезарь», – проносится в голове у Льва. Муссолини невысок, но пропорционально сложен. Форма головы хорошо знакома Льву как скульптору; маленькие уши, большие широко раскрытые глаза.

«Это ваша работа? – спрашивает Муссолини, показывая на бюст на письменном столе. – Она хороша! Она мне нравится. Это одно из лучших моих изображений из всех, что когда-либо делались. Я заберу это с собой на Виллу Торлония». Лев замечает, что испытывал некоторые трудности, работая без живой модели. И как следствие, сделал Муссолини моложе, чем тот есть на самом деле. Муссолини лишь пожимает плечами. И вдруг делает удивительное признание: «Я читал все труды вашего отца. Я хорошо их знаю». – «Как вам удается находить время для чтения?» – спрашивает Лев. «Я много читаю», – звучит в ответ.

Лев заранее решил не говорить о политике, поскольку запросил аудиенцию как художник, а не журналист. Поэтому текущая Итало-эфиопская война остается без комментариев. Но ничего не мешает рассказать о ссоре с Толстым в связи с Русско-японской войной. «У моего отца было словно две личности, – делится Лев с Муссолини. – Первая – старый солдат и воин, вторая – христианин и антимилитарист». Когда в ходе войны с Японией русские потеряли восемь пушек, Толстой с возмущением воскликнул: «О, эти негодяи потеряли восемь пушек! В мое время так не воевали!» Однако когда Лев в тот же период опубликовал статью в «Новом времени» с требованием продолжить войну до победы, Толстой разгневался: «Ты можешь писать все, что хочешь, только не о продолжении войны!»

«Почему он рассердился?» – интересуется Муссолини. Лев тогда знал, что японцам не хватает амуниции и провианта, и поэтому написал, что минимальное военное усиление со стороны русских даст возможность отвоевать все, что было потеряно. Таким образом теория об исторической и мировой миссии России, в которую верил Лев, столкнулась с полным неприятием войны Толстым. Льва беспокоила мысль о русских и белой расе – и ни о чем другом.

Муссолини слушает, замерев, молча и пристально глядя на Льва серыми глазами. Аудиенция приближается к концу. Муссолини записывает адрес Льва. Лев просит фотографию с автографом и получает не только подпись, но и личное посвящение. Не одобрив тринадцатое число, Муссолини исправляет дату на четырнадцатое. Лев желает Дуче долгих лет, а диктатор говорит, что рад знакомству со Львом Львовичем Толстым. Они пожимают друг другу руки и расходятся.

На обратном пути у Льва спрашивают, доволен ли он встречей. На каком языке они разговаривали? На французском! «Он отлично говорит и по-английски», – сообщают Льву.

Осенью Лев пишет статью об этой встрече под названием «Шесть минут с Муссолини и шесть месяцев с его бюстом» для британской фашистской газеты Action. Ему не хватает слов, чтобы описать популярность и власть Дуче. Муссолини скромен, искренен, трудолюбив, хороший семьянин и верный друг. Ему свойственны тонкий интеллект и острое мышление, хорошее знание жизни, несгибаемая воля и дружелюбие. Поэтому, предполагает Лев, Муссолини и любят. О фашистской программе Муссолини Лев молчит.

Но какова судьба бюстов? Через неделю после аудиенции Видау пишет Себастиани, что Муссолини, по словам Толстого, попросил сделать бронзовую копию бюста для Виллы Торлония. Лев же, очевидно из опасений, что работа останется неоплаченной, предлагает продать копию какому-либо общественному учреждению. В итоге итальянцы платят Льву две тысячи лир за бронзовый бюст, который отправляется на Виллу Торлония. Ни о каких других копиях речь уже не идет.

Той же осенью Лев обращается к Себастиани с новым предложением: он готов сделать скульптуры умерших родителей Муссолини. Предложение принимается, и в начале 1937 года Лев возвращается в Рим, чтобы на месте изготовить два бюста. Сперва он живет у сестры по адресу Пьяцца Ремуриа, 3, а затем переезжает в собственную квартиру на Виа делла Пирамид. Отсюда он шлет Муссолини приглашение посетить мастерскую и дать Льву личные советы. Визит не состоялся, но работа выполнена, и в апреле два бюста отправляются на Виллу Торлония.

Интересно, что думает Татьяна об общении брата с Муссолини. Вероятно, она списывает все на тягу Льва к власти и мечты о возможности влиять на исторические процессы. Для нее самым главным событием тридцатых становится встреча с Ганди в 1931-м. Как бы то ни было, Татьяна наверняка чувствует облегчение, когда в мае Лев возвращается во Францию. Лев рассчитывал, что итальянские заказы надолго освободят его от материальных забот, но его надежды не оправдались. Упаковав вещи, Лев отбывает в Париж третьим классом.

В Москве Татьяна снова изливает душу Сергею: «Несчастный Лëва мечется, ищет удовлетворения своих потребностей, всем завидует и занят и интересуется только собой. Мне приходится скрывать моих знакомых от него…» Но несмотря на все это, чувства Татьяны двойственны: «Я не могу не жалеть его – он ужасно жалок и одинок…» Лев гол как сокол, но отказывается сокращать расходы. Выбирает только лучшие рестораны, в меню смотрит только на деликатесы. Татьяна продолжает быть брату няней. Она идет с ним к доктору, чтобы вылечить мозоль на ноге, платит за обеды и ужины, собирает еду в дорогу и провожает на вокзал, когда он решает наконец уехать.

В Париже Лев пытается изменить образ жизни. Надо успокоить Киту обещанием стать лучше. Вознаграждение за бюсты Муссолини позволило бы ему пару месяцев пожить без забот, если бы не счет за гостиницу в 500 франков. Ему снова пришлось переехать в более дешевый отель – Hôtel Floridor на площади Данфер-Рошро. Лев работает. Навещает племянников – сына Михаила Сергея и дочерей Ильи Анну и Веру. Новая тайная влюбленность временно удерживает его от азартных игр.

Обратная дорога в Швецию

Свадьба сына

Льву предстоит принять важное решение. Кита женится и среди гостей на свадьбе очень хочет видеть отца. Приглашение поддерживают и остальные дети. Лев сомневается. Последние летние визиты в Хальмбюбуду он вспоминает со смешанными чувствами. Не забыл он и о том, что его желание посетить Швецию при жизни Доры было встречено единодушным отказом.

Приглашение все же принимается, и в июне 1936 года впервые за восемнадцать лет Лев приезжает в Швецию. Путь на север лежит через Германию, где царит Ordnung[16]. Страна больше похожа на военный лагерь. Это не может длиться вечно, понимает Лев. В воздухе разлито предчувствие войны. Возможно, Германия и Италия нападут на Францию, потому что она поддерживает красных в Испании. Возможно, несовершенное человечество не заслуживает ничего лучшего. Возможно, война необходима для обновления и движения вперед. Мысли бродят.

Первую часть лета в Швеции Лев живет в Симмельсберге, имении Пети и его супруги Астрид, в окрестностях муниципалитета Когерёд в Сконе. Сын – настоящий мужчина и невероятно трудолюбив. Он увлечен современным сельским хозяйством и пчеловодством. Кроме того, он одарен музыкально, в точности как и отец. У него двое милых мальчиков – двухлетний Лео и годовалый Петер.

Швеция снова вызывает восхищение. Сергею Лев пишет, что впервые за восемнадцать лет наслаждается самой трезвой, здоровой и цивилизованной страной мира, ее воздухом, тишиной и порядком. Его радуют спокойствие, прогулки по полям в компании пойнтера Дианы. Леса богаты дичью – зайцы, фазаны, куропатки. Жаль, еще не наступил сезон охоты!

Во Льве опять пробуждается скульптор. Барельеф головы Толстого получается совершенно прекрасным. Возможно, этой работой заинтересуется какой-либо шведский художественный салон? Создан в этот период и бюст Бетховена, тоже удачный. Позирует Льву и маленький Петер. По вечерам Лев сидит в своей комнате и пишет мемуары. Это будет невеселое чтение. Лев не скрывает, что был легкомысленным и вел развратную, дурную жизнь. Когда-нибудь всему этому обязательно надо дать огласку.

Важно познакомиться и с другими детьми. В Симмельсбергу приезжает дочь Соня; Петя (теперь его зовут Петер) садится за руль, и они со Львом отправляются в длительный автопробег на север, чтобы встретиться с остальными членами семьи. Останавливаются у старшей дочери Нины, у которой уже трое сыновей: Кристиан, Вильгельм и Стаффан, после чего едут к Ките в Стокгольм. Там работают и Таня и Дарья, с которыми Лев познакомился в Риме годом ранее. Последний пункт назначения – Хальмбюбуда и Паля с женой Биргиттой; они поженились в начале этого года.

На свадьбе Киты и Уллы в августе 1936 года присутствуют все восемь детей. Многочисленные гости весело проводят время в поместье Бьёркборн неподалеку от города Карлскуга. На фото Лев сидит рядом с невестой в окружении сорока человек – детей, внуков и гостей. Как приятно все это отличается от мучительного одиночества в Париже! Лев незнаком с большинством присутствующих. Кто, скажем, вот тот стильный молодой человек в офицерской форме? «Это твой младший сын Фёдор», – раздается в ответ. С ним Лев тоже надеется успеть повидаться в Уппсале.

Кита и Улла едут в свадебное путешествие в Италию. В Риме они навещают семьи тети Татьяны и кузины Танечки. В Швеции Лев живет какое-то время у Нины и Кристиана. Дочь вызывает у Льва исключительно восхищение. Такая же трудолюбивая, как и ее братья, она выращивает картофель, ухаживает за тремя сыновьями и находит время читать. Но жизнь у нее не безоблачна. Тревожат мысли о грядущей зиме. Лев сожалеет, что не может помочь, хотя ему очень хотелось бы. У Нины он продолжает наслаждаться тишиной и покоем. Швеция и вправду одна из счастливейших стран в мире, пишет он Сергею.

Только когда каждый отдельный гражданин страны культурен духовно и умственно, такая общая прочная культура возможна. Для создания такого гражданина нужны столетия, а может быть, и тысячелетия труда и разума.

Возможно, философ XVII века Олоф Рудбек был все же прав, утверждая, что северная раса и цивилизация произошли от легендарной Атлантиды – самого развитого государства из всех когда-либо существовавших на Земле.

Августовским вечером Лев сидит в своей комнате в доме Нины и пишет. Воздух влажный после дождя, за окном колышутся гроздья рябины, в стекло лампы бьется ночной мотылек. Известия о кровавой и жестокой гражданской войне в Испании навевают философские мысли, которыми Лев делится в письме к Сергею в Москву. Проблема романских народов – в отсутствии духовного роста. Человек призван «держать душу в постоянной чистоте и покое», но это не означает – в противоположность заветам Толстого – что на зло следует отвечать добром и что нужно отказываться от борьбы и войн. «Познать свою душу – вот главное, и это именно значит верить в ее вечное и бессмертное начало. Душа имматериальна, а тело требует жизни». Поэтому земная жизнь всегда независима от души, она вне, она отделена. Брату есть над чем подумать.

Возвращаются мысли о роли Толстого в революции. Сергей узнает из письма, что их отец был большим художником слова и только, он не был умным, но безгранично тщеславным и властным. «Я считаю вреднейшими писателями нашей „цивилизации“ Руссо и за ним отца, ибо она они были неискренними и говорили не то, что думали в глубине души». Если Руссо принес человечеству наибольшее зло, то на втором месте после него стоит Толстой, хоть он и желал людям добра. Обвинения в адрес Толстого нам хорошо известны – но почему Руссо? Между строк в текстах Lungarno обнаруживается мысль, что тезис Руссо «человек по природе добр» Лев считает опасным упрощением. Лев не одобряет рассуждения француза об упадке цивилизации и его негативное отношение к искусству и науке. Он не может простить Руссо и за то, что тот был одной из движущих сил французской революции. И не поддерживает мнение Руссо о том, что с детьми следует говорить о религии только после того, как им исполнится восемнадцать лет. Поэтому наиболее подходящим местом для Руссо будет, разумеется, ад.

Более приятная тема – дети и внуки. Лев пишет Сергею, что внуки великолепны и растут в здоровых сельских условиях. Один из пяти, по мнению Льва, вырастет выдающейся личностью. Его зовут Петр Толстой, и ему год. Петер Толстой станет фермером и экспертом Национальной ассоциации земледельцев Швеции.

В конце августа Лев переезжает к Пале в Хальмбюбуду. Его чтение в этот период – вышедшая недавно в Москве четвертая, последняя часть дневников матери, где рассказывается о событиях 1910 года. В тексте встречаются неприятные моменты, касающиеся роли Льва в драме, но в целом записками матери Лев удовлетворен. Поступить иначе он тогда не мог. Так ему кажется.

Приходит осень, заканчивается виза, Лев должен вернуться в Париж. Жизнь там стала дороже. В начале ноября Лев сидит в привычном кафе, пьет утренний кофе с сухариком, листает газеты и пишет Ките. Рука тревожно дрожит. Лев чувствует себя несчастным, нервы сдают, денег нет. Он отправил две статьи в Америку в надежде на гонорар. Как, к слову, обстоят дела со скульптурой Толстого, которую он оставил в Швеции в 1918-м? Её продали? В конце месяца Лев рассчитывает на помощь Татьяны, но сейчас, чтобы прожить день, ему нужна поддержка Киты. Может быть, и Паля пришлет ему небольшую сумму? Деньги приходят, Лев благодарит.

Первого декабря Лев снова выходит на связь. Теперь ситуация видится ему не такой мрачной. Через пару недель он поедет в Италию, виза уже ждет его в итальянском консульстве. Нужно также обновить нансеновский паспорт, который он получил как беженец без гражданства. При определенном удаче визит в Италию поможет ему пережить зиму. А если бы сейчас он получил из Швеции двести франков, он наверняка смог бы дотянуть до лета. Если повезет, он никогда больше не попросит о помощи.

«Можешь телеграфировать это Пале и Пете», – оптимистично добавляет Лев.

Манеры парижского апаша

В январе 1937 года долгожданный визит в Италию наконец становится возможным. Татьяна и Танечка оплачивают железнодорожные билеты, Кита – визу, удостоверение личности и новый нансеновский паспорт. На это уходит как минимум пятьсот франков.

Лев размещается у сестры недалеко от терм Каракаллы. В данный момент он счастлив. В Италии, где царит логос, он мог бы остаться навсегда. Для художников здесь много работы. Льву хорошо, но Татьяна видит ситуацию иначе. Сергей снова становится для нее исповедником:

А несчастный Лëва мечется, ищет удовлетворения своих потребностей, всем завидует и занят и интересуется только собой. Мне приходится скрывать моих знакомых от него, потому что он или надоедает им своими бессмысленными разговорами, или выпрашивает деньги. Он придумал бессмертие: это очень просто – надо всегда двигаться навстречу солнцу. Отца он бранит направо и налево и говорит, что он его стыдится. Часто, когда его спрашивают, родственник ли он Льву Николаевичу, – он отрекается. Это мое больное место, мой вечный крест. Потому что я не могу не жалеть его – он ужасно жалок и одинок; все от него бегают, денег у него нет, а аппетиты огромные.

Лев, со своей стороны, видит, что Татьяна изменилась. Стала молчаливее, печальнее, в каком-то смысле погасла. То, что на настроение сестры может влиять его присутствие, не приходит ему в голову. Бóльшую часть времени Татьяна занимается благотворительностью. Она часто навещает дочь на ферме Альбертини.

Комната у Татьяны не отапливается. Лев сидит в халате, шляпе и теплой обуви. В его временной мастерской тоже холодно и сыро. Два бюста заказаны одним видным лицом. Работа занимает его почти четыре месяца. Гонорар должен быть хорошим. Но больше всего Льву нравится сидеть в легендарном Caffè Aragno, где встречаются журналисты, художники и писатели. Тарелка спагетти, бокал молодого вина, апельсины, цветы, солнечное небо – что еще можно желать? Лев проводит здесь время, листая свежие тома полного собрания сочинений Толстого. В нем масса интересного, жаль лишь, что сведения о самом Льве неточны или даже лживы. Может, ему стоит начать писать роман? О жизни и борьбе человека в современном мире? Но идею приходится отложить. Если и писать что-либо, помимо мемуаров, то об устойчивом мире во всем мире. Это сейчас его самая главная задача.

В конце апреля работа над бюстами завершается. Татьяне нравится результат. Поскольку гонорар задерживается, Лев вынужден попросить у Киты еще двести франков: в первую очередь – на текущие расходы, а кроме того, ровно столько он должен сестре. Ситуация снова безнадежна, будущее мрачно, а одиночество тяжко. Лучше всего все-таки переехать в Швецию. Но что по этому поводу думают его дети? Он просит Киту прозондировать почву. Обузой Лев быть не хочет. Единственное, что ему нужно, это безопасность и возможность в тишине и спокойствии работать над своими книгами. Он мог бы пожить пару лет у Пети? А что на это скажет Паля? Хальмбюбуда – серьезная альтернатива?

Оставаться в Риме дольше нельзя. За четыре месяца терпение Татьяны достигает критической точки. Не помогает даже то, что в последние недели Лев живет в пансионате. Сергей снова читает об испытаниях сестры. Татьяне приходится постоянно следить за собой, чтобы не обидеть Льва. Всем, кто только готов слушать, он рассказывает дурные вещи об отце. В итоге ей пришлось установить границы: отныне Лев может приходить к ней только при условии, что не скажет об отце ни одного слова.

Когда у Льва нет денег, Татьяна дает ему взаймы, и он идет кутить в какой-нибудь роскошный римский ресторан: «И я мучаюсь ужасно: платить за его рестораны я не могу, а видеть его голодным тоже не могу». Угощать его дома тоже нельзя: Татьяна ест спагетти, овощи и яблоки, а Лев, бывший вегетарианец и трезвенник, требует мясо, вино и всевозможные специи. Но рядом снова – сострадание:

Когда я вижу его на улице – плохо одетого, немного сгорбленного, куда-то спешащего, – мне его ужасно жаль. Кроме меня, у него нет ни души, кому он был бы нужен. Папá говорил, что у эгоистов одно преимущество – у них нет соперников.

Помощь с заказами тоже дается Татьяне нелегко. Некая дама желает заказать бюст своего маленького сына. Но Лев, беззубый и лысый, пугает ее своими «манерами парижского апаша». Итальянке он говорит: «Никогда я не получал столько любовных писем, сколько сейчас». Татьяна задумывается, нормален ли брат. И тоже надеется, что Лев уедет в Швецию. Там ему не придется голодать. А она сможет наконец успокоиться.

Трудное «это то самое»

В Швецию Лев уезжает, но только на время. Летом 1937 года он снова живет у Пети в Симмельсберге. Читает, пишет, философствует, играет на старом клавикорде, гуляет по лесам, играет с мальчиками Лео и Петером. Радуется сельским пейзажам. Погода хорошая, урожай должен быть щедрым.

Заезжают по пути в Англию и Францию Таня и Дарья. Дочери кажутся Льву милыми, но ему не нравится, что Дарья носит шорты. Неудивительно, что ей все время делают неприличные предложения. Возможно, Англия ее воспитает, даже несмотря на то, что, по мнению Льва, современные англичане «порядочные свиньи». На несколько дней заглядывает в Симмельсбергу и Нина. «Очень мила и мы все время вместе», – пишет Лев Ките. Кита очень занят на работе, но Лев хочет успеть повидаться с ним и его семьей прежде, чем они уедут в отпуск. В июле Лев едет в Хальмбюбуду в компании Сони.

Интенсивно продолжается работа над Lungarno. Сейчас Лев занят главой об искусстве и его классификации. Идеи Лев тестирует в письмах к Сергею. Мысль – это самая важная форма искусства, объясняет Лев брату, далее идут литература и живопись. Мысль – ядро всего, неважно, идет ли речь о мудрости, религии, философии или любой художественной форме, в которой важную роль играют слово, звук, форма, изображение, движение или конструкция. Науки Лев разделяет по принципу принадлежности к духовной, интеллектуальной и материальной сторонам человечеством жизни. Все науки должны служить на благо человека. Размышления Льва Сергей оставляет без комментариев: в 1937 году в Советском Союзе достаточно других проблем.

С живущей в Америке сестрой Александрой заключается мир. Лев шлет ей примирительное письмо и получает трогательный ответ. Александра пишет, что его письмо осветило ее существование. Александра осознала собственные ошибки и просит прощения у родных. Перед смертью матери осенью 1919 года она помирилась и с ней. В Америке Александра живет бедно, в основном на то, что приносит сад. Отношения с американцами складываются плохо, поскольку им не нравится, что она критикует большевиков, американские conventionality[17] и распространенное курение. Неприятности ей приносит и ее неумение всегда изображать a pleasant smile[18].

И вдруг – дурная новость из Франции. Младший сын Льва Ваня арестован в Ницце и скоро предстанет перед судом. Бабушка Ольга не справлялась со слишком своенравным мальчиком, которого бросили оба родителя, в действительности он рос на улице. Встреча сына с отцом весной 1932 года в Париже ни на что не повлияла, поскольку Лев сразу дал понять, что поддерживать сына материально не может. Вскоре после этой встречи Ваню впервые арестовали за кражу. Ни исправительные учреждения, ни размещение в семьях не помогли. Но на сей раз положение серьезнее. Семнадцатилетнему юноше грозит тюрьма. Французские, эмигрантские и советские газеты пестрят заголовками: «Внук великого Толстого – вор!»

«История с Ваней в Ницце ужасна. Эта ошибка, горе и страдание моей жизни», – пишет Лев сестре и брату и малодушно объясняет проблему цыганским происхождением мальчика, забыв, что сам он русский, а мать русская наполовину. «Но он воришка по крови и может остаться таковым на всю жизнь», – объясняет Лев. Сергей и Татьяна, стыдно сказать, с этим быстро соглашаются. Может, отправить мальчика к Александре в Америку? Или в Советский Союз, чтобы поместить в воспитательное учреждение? «Может быть, еще возможно сделать из него человека. Он умный и жалкий». Александра немедленно отказывается – она бедна. Какой холодный тон, думает Лев. Сергея же пугает наивность Льва, поскольку он точно знает, что такое советское воспитание и сталинские коррекционные лагеря. «Что угодно, но мы видеть мальчика в Союзе не хотим», – пишет Сергей Татьяне, которая тоже активно участвует в решении проблемы. «Лев всегда верен себе, – вздыхает она. – Сколько за него приходилось краснеть! Вряд ли это последний раз!»

Кита и раньше знал о существовании единокровного брата. В октябре Лев пишет ему и Пале о «том самом», от чего долгое время пытался отстраняться:

Я сделал пока, что мог, – вы увидите из толстого письма, которое надо потом сжечь. Я очень страдал, особенно за вас, но сейчас стало легче на душе в надежде, что он исправится и что ему помогут. Не знаю, как переслать письмо, чтобы никто, кроме вас двух, его не прочел. Может быть, прежде я поговорю об этом с Петей и покажу ему документы, касающиеся этой печальной истории, чтобы вы все ее знали. Надо надеяться, что это последняя и что он станет на честный путь.

Далее Лев добавляет: «Тетя Таня пишет мне, что „бессмысленно упрекать меня за прожитое“. Всё же все это делают, конечно».

Незадолго до отъезда из Швеции Лев получает заказ на два медальона с портретами местных ботаников Вальфрида Вейбулла и его сына Вальтера. Оба руководили компанией по продаже семян. Теперь их преемник решил увековечить предшественников в бронзе. Льву приходится интенсивно работать, чтобы успеть до окончания шведской визы.

Прежде чем отправиться в Париж, Лев едет в Италию. Во Флоренцию он прибывает в октябре; после долгой поездки в трясущемся железнодорожном вагоне у него болят глаза и ноги. Жизнь здесь стала заметно дороже. За месяц в том же гостиничном номере, что и в прошлом году, теперь нужно заплатить на шестьдесят франков больше. Но его главная задача – дописать мемуары и заняться вопросами мира во всем мире. Намерения добрые, он принял вызов и отказаться от него не может: «Я люблю человека и его жизнь и хочу помочь им, если смогу, реально и трезво». И это вопреки тому, что человек в духовном и разумном планах пуст, да просто хищник.

Будущее неопределенно. Мечта о Швеции далека от реальности. Но где в таком случае ему провести остаток жизни? Необходим запасной план. Привлекательный вариант – Италия. Но тогда нужно определиться с работой. Лев пишет Видау, секретарю Муссолини, и просит должность скульптора и дизайнера в рабочей группе по подготовке Всемирной выставки в Риме 1942 года. А если это невозможно, то Лев готов работать в любом другом месте. Просьба отклоняется, Льву приходится довольствоваться новым временным видом на жительство.

В декабре Лев отправляется поездом в Рим. Погода холодная и дождливая. На протяжении месяца он ужинает поочередно у Татьяны и Танечки. В семье племянницы уже двое детей – Луиджи и Марта, скоро появится третий. При мысли о судьбе собственного сына Вани на глаза наворачиваются слезы, хоть Лев и почувствовал некоторое облегчение, узнав, что Ваню оправдали как несовершеннолетнего. Благотворительная помощь русской эмиграции Парижа поможет ему начать новую жизнь, закончить школу и получить профессию. Может быть, для успокоения совести Льву стоит разыскать мальчика в Париже? Или послать ему какую-нибудь книгу, к примеру о паровозах или о кораблестроении, поскольку у мальчика явно технические интересы.

Встреча отца с сыном так никогда и не состоится, и Ваня бесследно исчезнет из жизни Льва и рода Толстых. Они не узнают, что он побывает в военном плену, откроет спортивный магазин уже в мирном Париже, женится на француженке и в 1954 году привлечет к себе внимание, отправившись в первое в своем роде длительное автомобильное путешествие по северо-западной Африке. Ваня (Жан) Толстой уйдет из жизни в 1955 году в результате автомобильной аварии на юге Франции, оставив шестилетнюю дочь с толстовским именем Соня. Именно она позднее возобновит прерванные контакты с родственниками.

Из Стокгольма приходят добрые вести: Кита получил место в министерстве торговли. Лев шлет искренние поздравления. У него самого никаких работ на примете. Он пробовал устроиться гидом, но тщетно. Муссолини не забыт. К Новому году Лев шлет ему поздравления и только что написанный и посвященный Дуче военный марш.

Швеция – спасение

В январе 1938 года Лев возвращается поездом в Париж. К великому облегчению Татьяны. На этот раз она делится сомнениями с Валентином Булгаковым, ныне эмигрантом в Праге: «Жил несчастный Лëва целый месяц: одинокий, старый, никем не любимый, морально неуклюжий».

Лев, наоборот, никакого облегчения не чувствует. Ничего хорошего в Париже его больше не ждет. Возможностей заработать мало, суета большого города невыносима. Сердце барахлит, желудок тоже. Иногда Лев так слаб, что не может стоять на ногах. Мечта о Швеции становится все желаннее. Может быть, его удел умереть в Хальмбюбуде? Но что думают по этому поводу Паля и Биргитта? Лев не уверен: «На шею к ним садиться не хочется, а сразу умереть тоже еще не совсем хочется». Не мог бы Кита обсудить этот вопрос с братьями?

Со свежей визой и паспортом в кармане Лев появляется в феврале в Симмельсберге. С собой он привозит весь свой архив – рукописи и письма – утрамбованный в огромный кофр. Плюс бюст Муссолини. Очевидно, что он приехал, чтобы остаться – если это возможно. Первым делом Лев отправляет королю Густаву V заявку на получение шведского гражданства. И получает отказ. В семье поговаривают, что возможная причина – старые статьи и интервью, в которых Лев надеялся, что Швеция когда-нибудь войдет в состав России. Но неужели шведские власти действительно могут быть такими злопамятными?

Лев хочет работать, но начать трудно. То в доме полно гостей, то его парализует одиночество, как когда Петя и Астрид уехали в Хельсингборг играть в бридж. И бедность по-прежнему унизительна: «Проклятые деньги нужны постоянно и во всех условиях. Даже здесь на булки в Когерёд (Kågeröd) и бумаги». И почему никто не торопится заказывать бюсты? Разумеется, рынок в Стокгольме лучше, чем в Сконе. Там можно было бы заодно давать уроки русского и французского.

В марте в Симмельсбергу приезжает двадцатишестилетний сын Льва Тедде. Довольно приятный молодой человек, полагает Лев, но до странного беспечный в отношении будущего. Тедде станет военным и арендатором.

Лев читает. Когда-то в Париже он брал интервью у Гюстава Лебона незадолго до его кончины и сейчас перечитывает все написанное французским социологом и психологом. Ките настойчиво рекомендуется «Психология масс». А когда на следующий год Альф Альберг, философ и писатель, предлагает Льву принять участие в составлении антологии Vad är lycka? («Что такое счастье», 1939), Лев называет Лебона одним из трех счастливых людей, с которыми ему доводилось встречаться. Он всегда помнит слова, сказанные ему Лебоном в 1931 году на прощание, и полностью с ними согласен: «Я счастлив, постоянно счастлив тем, что могу думать. Для меня ясность мысли – величайшая радость. Разве это не так?»

Лебон – хороший пример «интеллектуального счастья». Кто же двое оставшихся «счастливцев»? Это библиотекарь и философ Николай Фёдоров, которого Лев посещал вместе с отцом в Москве в 1880-х, и помещик Пер Персон (возможно, вымышленный персонаж) из Сконе. Фёдоров олицетворяет «духовное счастье», которое заключается в самозабвенном служении другим, в то время как Персон символизирует счастье материальное – здравое, доброе, примитивное, несложное, но безграничное. Это не вполне идеал самого Льва, а скорее представление его шведских детей.

Лето Лев проводит в Хальмбюбуде. Тут царит та же сельская идиллия, что и в начале века. В мемуарах Лев дошел до грязных страниц своей жизни, последних лет перед эмиграцией. «Моя жизнь временами была настолько дурной, нечестной и безнравственной, что я не в силах признаться во всех моих низостях», – объявляет он. Но упрямо пишет дальше.

Плохо, что он постоянно зависит от великодушия детей. Лев решает обратиться к Александре Коллонтай, советскому послу в Швеции. Возможно, у нее найдется для него работа. Одновременно он пользуется случаем и жалуется на своих детей. Что сказать? Не очень прилично. Коллонтай его успокаивает. Дети наверняка привязаны к отцу, хоть и не всегда это показывают. Не стоит все и всегда принимать близко к сердцу. А насчет работы? Коллонтай по случайному совпадению как раз сама хотела обратиться к нему с предложением. Издательство Natur och Kultur планирует издать перевод санкционированной Московской епархией книги о религии и положении православной церкви в Советском Союзе. За перевод отвечает молодой и неопытный студент из Уппсалы. Не согласится ли Лев проверить его работу? «Книга полезная и не прокоммунистическая», – уверяет Коллонтай. А гонорар существенно поправит финансовое положение Льва. Это она гарантирует.

К чести Льва, он не попадается на крючок. Sanningen om religionen i Ryssland («Правда о религии в России») выйдет в 1943 году с предисловием Густава Аулена, епископа и профессора теологии. Книга – грубая пропаганда, цель которой опровергнуть слухи и утверждения о преследовании церкви в Советском Союзе. Там царит, дескать, свобода совести и вероисповедания. Ни до 1941 года, ни во время войны советская власть не вмешивалась во вопросы религии. На фото – разрушенные нацистами православные монастыри. О том, что сделал советский режим в межвоенный период, разумеется, не будет сказано ни слова.

В августе 1938 года шведская полугодовая виза истекает, Льву приходится вернуться в Париж на Монпарнас. Настроение мрачное. Доходов не предвидится. Воспоминания он пишет на русском, но в расчете на французское издание. Перевод, как выясняется, будет стоить четыре тысячи франков. Это большая сумма, собрать ее можно единственным способом – выиграть. Лев играет – и проигрывает. В кармане остается только восемьдесят франков. Стыдясь, он признается в собственной неразумности Ките, с которого берет обещание не рассказывать об этом никому. «Я хуже моих девочек, – признается Лев, – точно мне три года». Кита немедленно отправляет отцу сто крон. Лев благодарит и обещает, что отныне об игре даже думать не будет. И «долг» выплатит сразу же, как только получит гонорар за отправленные в Америку статьи. В конце письма Лев просит «таинственные и неведомые силы, руководящие нашими судьбами» указать ему путь.

Без французского гражданства рассчитывать на пенсию во Франции Лев не может. А в Италии? Вдруг ему все-таки удастся извлечь пользу из знакомства с Муссолини? В сентябре Лев пишет итальянскому диктатору и просит выделить ему ежемесячную пенсию и позволить провести в Италии последние годы жизни. Ответа нет. У Льва рождается совершенно абсурдная мысль. Что если ему присудят Нобелевскую премию! Ките поручено выяснить, кто может номинировать на премию и куда нужно отправлять произведения. Может быть, Лев имеет в виду Премию мира? Или его вдохновляет и ослепляет Роже Мартен дю Гар, прошлогодний нобелиат по литературе? Дю Гар не раз упоминал, как важен для него Толстой. За церемонией в Стокгольме Лев следит, слушая радио. К поздравлениям дю Гару прилагается просьба о помощи. Это дело оказывается выигрышным! Француз демонстрирует готовность и желание спасти сына любимого Толстого, оказавшегося в «крайне сложной ситуации», и выписывает чек на тысячу франков.

Готовых статей и рассказов у Льва нет. Предложения прочесть лекции интереса не вызывают. Но – наконец-то – у него заказывают бюст! Работа, которая выполняется по фотографии, занимает Льва на несколько недель и на какое-то время облегчает его положение. Мысль стать торговцем оружием приходится во всяком случае отбросить. Равно как и идею найти состоятельную спутницу жизни. Лев уже не в том возрасте, да и условия жизни у него сейчас не лучшие. Осознавать это горько.

Приближается страшная война. Лев ощущает это на себе. Все советуют ему уехать из Парижа. Лев соглашается. Ему обязаны разрешить пребывание в Швеции. Только там он обретет душевный покой, только там избавится от безнравственности. И возможно, что-то заработает. Потому что он определенно не желает быть обузой. Или как-либо усложнять карьеру Киты. В ноябре 1938 года Лев покидает Париж и Францию.

Швеция – навсегда

Итак, решение принято. Последние годы жизни Лев проведет в Швеции, в безопасной и, как он говорит, «здоровой и первоклассной по культуре» стране. Петя и Астрид пригласили его пожить в Симмельсберге.

Сестра Татьяна спешит поделиться с Сергеем радостным поворотом событий:

Лëва уехал в Швецию, как он пишет, «навсегда». Но с ним никогда нельзя знать, что он сделает завтра. Я о нем только спокойна, когда он в Швеции. Там ему сыновья не дадут голодать, как часто ему приходилось в Париже.

Одновременно остается проблеск тревоги. Татьяна слишком хорошо знает Льва. В более позднем письме в Москву она опишет брата так:

…беспутный Лëва, беспокойный, бестолковый, бестактный, вечно жалующийся на жизнь. В тягость всем тем, с кем живет, – в данное время сыновьям, у которых по очереди живет и которые его терпят, но, я думаю, не любят.

Последнее, конечно, ее собственные предположения.

Но есть и те, кто ценит возможность встретиться со Львом. В их числе журналистка Марика Стьернстедт, которая в начале 1939 года приглашает Льва в Стокгольм на интервью для Vecko-Journalen. К России Стьернстедт питает особый интерес. Четыре года назад вышла ее книга Ryskt («Русское»), рассказывающая о поездке в Советский Союз. Встреча с одним из детей Толстого становится для нее сильным впечатлением. «Мне это снится?» – думает она, наливая гостю чай. Изящный, элегантный, держащийся непринужденно, Лев сидит за столом в ее гостиной.

«Как основатель шведской ветви рода Толстых я, строго говоря, просто вернул близких на их прародину, – говорит Лев с легкой улыбкой. – По линии бабушки по отцу через княжну Волконскую я прямой потомок Рюрика, первого скандинавского правителя Руси». Льву нравится эта сомнительна версия, он настаивал на ней, еще когда впервые приехал Швецию. Сейчас она поддерживает его право прожить здесь последние годы.

Стьернстедт подробно описывает улыбку Льва: мудрая, печальная, немножко озорная. Не шведская, не русская, не французская, скорее того редкого рода, который можно назвать «улыбкой гражданина мира».

Лев продолжает: «Мне, к слову, было бы приятно получить возможность остаться в стране и тоже стать „шведом“. В Европе нынче климат суровый, а я превыше всего ставлю покой и созерцание». Россию он покинул в 1918 году, но дает понять, что хочет оставить тему родины без комментариев. «О политике я больше не говорю, – Лев делает отвергающий жест. – Сейчас на первом плане другое… Я всегда считал своим настоящим делом скульптуру и особенно портретные бюсты, которых сделал достаточно и, в частности, для многих шведов. Я был вполне успешен, мне так кажется». После чего с улыбкой добавляет: «Мне пока не более семидесяти, вспомните художника Лильефорса, который продолжал писать картины и в восемьдесят! Это пример для подражания».

К чаю Стьернстедт угощает купленными в русской булочной на Карлавэген пирогами и клюквой в сахаре, русским деликатесом. Лев в восторге: «Нет, я определенно не ел этого лет пятьдесят! Замечательно!» – «Вы от этого помолодеете», – говорит Стьернстедт. – «Ça, vous pouvez l’écrire, так и напишите», – отвечает Лев, и оба смеются.

Журналистке Лев кажется скромным и непритязательным человеком. И тем не менее интервью проходит нелегко. На многие вопросы он отвечает осторожно и обтекаемо, но упоминает о работе над мемуарами и книгой, в которой расскажет о собственном видении жизни, сформированном «размышлениями и наблюдениями, которые не отпускают его никогда». Мир во всем мире – наиглавнейший для него вопрос. Но как на самом деле обстоит дело с духовным аспектом в мире, где доминируют материальные интересы? Лев спокойно отвечает:

Моими великими учителями и наставниками были, в частности, китайцы. Видите ли, мадам, человеку нужна вера. Главные учителя для меня – Конфуций и Лао Цзы. Я верю в природную доброту человека, но он также способен пасть… Как и la vie spirituelle, духовная жизнь, жизнь мысли, стремление человека к совершенству – только это имеет несокрушимую ценность.

Но насколько богата la vie spirituelle в Швеции? Стьернстедт сама не уверена в ответе. Возможно, это социально-этическое стремление к упрощенной форме христианства? Но наиболее распространен здесь все же слегка американизированный образ жизни. Лев прекрасно понимает, что Стьернстедт имеет в виду. На самом деле подобная ситуация наблюдается повсюду. И его душевные настроения тоже бывают весьма переменчивы. Иногда он с ребячливой радостью мечтает о статуэтке Лао Цзы на буйволе, а в другие дни погружается во мрак. Но важно в любой момент помнить три главных правила китайских учителей: смирение, умеренность, честность. «Более ничего не нужно. И все равно редко кто из нас способен следовать этим заветам».

Чай допит. Лев отказывается от предложенной сигареты. Но не прочь поговорить еще немного. Стьернстедт это очень нравится. Они обсуждают Россию, но не затрагивая политику. Лев ведет себя раскрепощенее, демонстрирует то, что представляется Стьернстедт прекрасным русским качеством, – умение сделать так, чтобы другие почувствовали себя дома, в окружении друзей. «Мудрец Лао Цзы действительно обрел истинного духовного ученика в лице третьего, говорящего на шведском языке сына Льва Толстого, художника и философа», – подводит итог встречи Стьернстедт.

Он должен писать и по-шведски. Лев временно откладывает в сторону все свои многочисленные французские рукописи. Переходить на другой язык нелегко, под рукой всегда лежит словарь. Таня проверяет его шведский, а если у Льва есть какой-нибудь подходящий рассказ на русском, Кита готов его перевести.

Результаты мизерны. Во всяком случае, так это выглядит со стороны. Любовный роман Kom tillbaka («Вернись»), действие которого разворачивается в Париже, а главная мысль заключается в том, что нужно «любить духовно», шведскими издателями отвергнут. Не вызывает энтузиазма и предложение переиздать его Tolstoj intime. Но в Svenska journalen выходит рассказ «Чайки Ментона», а «Красное яйцо» о неудавшихся поисках сокровищ в Петрограде в 1918-м берут в рождественскую антологию, обе публикации за 1939 год.

В статье для эдинбургского Chamber’s Journal Лев комментирует вегетарианство и идеал трезвости Толстого. К этим аспектам мировоззрения отца Лев относится с уважением, но обойтись без критики все же не может. Если бы Толстой употреблял в пищу рыбу и мясо, он бы наверняка смог прожить еще десять лет. Человеку необходимы животные жиры, Лев в этом уверен. Отказаться от алкоголя Толстому было легко, но от табака сложнее. Беседуя в конце года с датским журналистом, Лев уже оправдывает употребление крепких напитков: «Алкоголь – это благословение. Люди еще слишком мало развиты, чтобы обходиться без стимуляции, им постоянна нужна ее помощь».

В Chamber’s Journal Лев критикует отца за слишком быстрые радикальные и оптимистичные выводы и пренебрежение самокритикой (свойственное в некотором роде и самому Льву), но в одном отец и сын едины – для обоих самое важное значение имеет духовная жизнь, а плотские потребности уходят на второй план. Или: «Чем меньше у нас требований, тем счастливее становится наша жизнь», – вспоминает Лев старую, но забытую истину. Упрощать собственный образ жизни обездоленному и лишенному средств Льву, разумеется, намного проще, чем его отцу.

После исканий всей жизни Льву кажется, что он близок к обретению устойчивого мировоззрения. Полученный опыт трудно передать словами, но он, по крайней мере, пытается сделать это в письме к Сергею:

Но, главное, я счастлив тем, что сознаю многое мудрое, чего не знал раньше, и стараюсь жить по великому закону правды, управляющему миром и людьми. Истин я знаю бесконечное количество, но все они вместе составляют одну, как лучи солнца бесконечны и часто идут и указывают в противоположные направления, но все вместе составляют солнце и дают его свет и тепло. Поэтому нет разницы между добром и злом, правдой одного и правдой другого, хотя они могут быть противоположны. Они все тепло и свет. Еще Конфуций научил меня не горевать и ничего не бояться, раз я не сознаю в душе моей никакой вины. Не остается никакого земного, материального следа на земле даже от самых так называемых великих людей. Все исчезает бесследно, кроме духа, то есть мысли, то есть добра, то есть морали, то есть правды.

Сергей ничего не понимает. «Читай между строк», – призывает его Лев. И дает разъяснения:

Что есть истина? – Для преступника – убить и обокрасть. Для другого – отдать последнюю рубаху. Две противоположные правды. Нужны другие критерии суждений и отправлений мысли, чтобы ясно понять и постоянно понимать явления жизни и руководить ею, и такой критериум я установил для себя, и он помогает мне. Кришна, бог Индии, давно открыл эту же «Америку», что нет разницы между добром и злом именно потому, что добро и зло, как и правда и неправда, добро и правда для одного и противоположное для другого. Но если я говорю: «Это вредит жизни человека и человечества, а это помогает и полезно», – то я уже могу различить положительное от отрицательного.

Семидесятилетие в 1939 году Лев отмечает в кругу своих. Его захлестывает благодарность. Радует то, что семья растет, заключаются браки и рождаются дети. В середине лета он работает над заказанным портретным бюстом в Ландскроне, где снимает жилье на улице Сёдра-Лонггатан. Речь идет об «очень интересном и сильном типе». На самом деле Лев чувствует себя лучше в роли скульптора, чем в роли писателя. Он может погружаться в работу целиком, забывая обо всем прочем. Единственное, что ему нужно потом, – отдых и хороший ужин.

К столетию Эрнста Вестерлунда, которое отмечается осенью того же года, появляются воспоминания о тесте. Впечатления исключительно позитивны. Вестерлунд был волевым и добрым человеком, широко образованным врачом и провидцем. Вне работы он был сердечным и любящим, никогда не злился и никого не осуждал. На самом деле как человек он был лучше его собственного отца, говорит Лев в упомянутом выше датском интервью. Как пример, подтверждающий любовь Вестерлунда ко всему живому, Лев в юбилейной статье рассказывает следующую историю, случившуюся в Хальмбюбуде однажды вечером. Лев работал у открытого окна, как вдруг тишину нарушил жуткий и назойливый птичий крик. Лев понял, что это сова, в раздражении взял ружье, вышел в сад и пристрелил несчастную птицу, вопреки своим привычкам. Вестерлунд огорчился. «Очень жаль, – печально сказал он, – я очень любил мою сову, очень жаль». После этого Лев позволил совам кричать, сколько им хочется.

Лев колеблется. Возможно, ему все же придется съездить ненадолго во Францию, чтобы оформить документы, необходимые для продления вида на жительство в Швеции. Но сначала он намерен побывать в Хальмбюбуде, с которой у него связано столько ярких воспоминаний. Однако визит в имение Вестерлундов получается кратким. Драматический эпизод вынуждает Льва уехать уже через пару недель. Возмущенный Лев в письме к Ките излагает собственную версию произошедшего. Он совершенно спокойно сообщил Пале, что в саду гниет огромное количество яблок, из-за чего сын набросился на него с бранью. Он назвал Льва жалкой свиньей и альфонсом, который искалечил жизнь Пале и другим. Ничего в Хальмбюбуде Льву не принадлежит. Сын вел себя так свирепо, что Лев опасался, что на него набросятся с кулаками, да, Лев боялся, что его убьют, но Паля просто схватил отца за плечо. Испуганной двухлетней Анне, случайной свидетельнице этой сцены, стало инстинктивно жаль дедушку.

С него довольно! Ноги его больше не будет в Хальмбюбуде, где Паля так открыто продемонстрировал ему свою ненависть. Его сын «глуп, невоздержан и груб». От своих предков Паля взял все худшее.

Лев устремился в Ландскрону. Ките пришлось забрать его паспорт во французском консульстве и попросить продлить вид на жительство в Швеции на максимально возможный срок. Второй паспорт Льва, с немецкой и бельгийской визами, Кита может отправить в Симмельсбергу заказным письмом. Лев пребывает в сомнениях. Может, лучше все же вернуться в Париж. Во всяком случае, сейчас ему хочется уехать как можно дальше от этого «идиота», который чуть его не убил. Пусть не смеет даже приближаться к моей могиле, угрожает Лев. «Пусть Судьба его строго накажет!»

Решение – мировое правительство

Поездка в Париж Льву не понадобилась. Все удалось устроить в Стокгольме. Он снова может заняться творчеством. Плохо, что о заказе на портретный бюст, которые сделала некая дама, видимо, надо забыть. Начавшаяся советско-финская Зимняя война заставляет клиентку отложить заказ на неопределенный срок. Но готовы несколько рассказов на шведском и хорошее начало текста о мире во всем мире. Годом ранее Льву попалось объявление о международном конкурсе текстов для книги о мировом правлении. Это же именно его тема! Писать он, само собой, будет на французском. Русский же ощущается слегка заржавевшим.

На улице дикий холод. Лев всегда любил северную зиму, но сейчас снежные массы и невыносимая стужа начинают его утомлять. Почему он, кстати, бросил шахматы? Ведь нет лучшего способа освободить разум. Иногда его одолевает прежнее мрачное настроение. Конечно, дети и внуки (уже одиннадцать!) вызывают симпатию, но и среди них он часто чувствует себя одиноким. Но к этому лучше относиться философски: у каждого своя судьба. Труднее не замечать физические боли – геморроидальные и боли в спине. Возможно, он слишком много сидит. Осенью Лев страдает еще и от приступов мигрени, тошноты и ревматизма.

Чтение Льва в этот период – Fate of Homo Sapiens («Судьба Человека») Герберта Уэллса. Один из самых любимых авторов Льва в этом произведении обращается к важным и неизменно актуальным темам. Человечеству уже не свернуть с пути к варварству и насилию или новое мышление еще возможно? Уэллс видит главную угрозу в нацизме и, напротив, с осторожностью описывает Советский Союз Сталина. Но, как и Лев, недоумевает, куда подевалась человеческая мудрость. Миром правит материализм, а духовность и моральные аспекты – исключения. Поэтому вместо движения вперед – регресс во всех областях.

После четырех месяцев в сконской деревне Лев чувствует, что должен съездить в Стокгольм. Есть ряд вопросов в связи с его литературными и скульптурными работами, которые ему нужно прояснить. Ночует он у Киты, ныне министерского служащего, который подписывает триста писем ежедневно. В благодарность Лев изготавливает бюст милой двухлетней внучки Муни (Марии).

Лето 1940 года Лев проводит в Симмельсберге. Жаловаться ему, собственно, не на что. Петя и Астрид симпатичные люди, дети милые. На это раз Лев особенно привязывается к двухлетнему Андрею: «Андрей – прелестный, умный и спокойный ребенок». Лев помогает Пете с хозяйством, насколько позволяют силы. Помогает и Дарья, которая гостит у брата вместе с женихом Хенриком Стрейффертом. Среди многочисленных гостей, приезжающих в это лето в имение на мидсоммар, праздник середины лета, присутствует и сын Тедде, ветеран Зимней войны. То, что он ушел добровольцем воевать с Россией, для детей Льва не было проблемой. Напротив. Таня, сестра Тедде, пишет:

Один из Толстых со шведами и финнами против коммунистов. Мы, его братья и сестры, считали, что это замечательно. Мы ненавидели коммунистов, потому что нам пришлось бежать от них, и мы сами видели, как они вели себя в России, и мы все всегда любили Финляндию.

Работа над французской книгой о мире и потребности в мировом правительстве продвигается. Осознание того, что его мысли принесут человечеству пользу, вдохновляет. Хорошо бы перевести книгу и на шведский. Но для этого нужен переводчик. Перевод на шведский стоит шесть крон за страницу и двадцать пять эре за страницу печати чистовика. Таких сумм у Льва нет. А десяти имеющихся в кармане крон не хватит даже на билет до Ландскроны, если он вдруг захочет поехать туда, чтобы немного развеяться. В таком случае ему придется просить деньги у Киты. Сорок крон на автобусные билеты и белый хлеб. Лев утешает себя мыслью, что после его смерти все, что он напишет, будет приносит доход.

Написание рассказов идет медленно. Идей много, но результаты Льву не нравятся. Почти все написанное складывается в ящик письменного стола. Проблема, возможно, в том, что ему всегда было трудно придумывать. «Вымышленное портит мысль, искажает ее, лжет», – часто повторяет Лев. Но, возможно, время «выдумок» скоро пройдет? Сочиненные истории нужны только «всевозможным кретинам и идиотам». Плюс доверчивым молодым женщинам, которые любят романтические истории, приближенные к тому, что напоминает реальность. Легче писать статьи, и Vecko-Journalen печатает Льва особенно охотно. Здесь публикуется трогательная статья об уходе отца из Ясной Поляны и его смерти, ностальгические воспоминания о праздновании Рождества в Ясной Поляне и напоминание о существенном вкладе матери в создание романа «Война и мир».

Лето выдается засушливым, урожай составляет всего лишь треть от нормального. Для Пети это проблема. В Европе растет политическое напряжение. Немецкие войска оккупировали Норвегию. Лев жалуется на время: «Война действует на меня угнетающе, незаметно, но верно терзает нервы и ослабляет силы». Радио, перемежающее новости о зверствах народов и народных правителей с фокстротами и маршами, вызывает отвращение. Это уже слишком! Это вульгарно!

Положение Льва в Швеции остается неопределенным. Возможно, ему все же придется покинуть страну, по крайней мере временно, на зиму. В этом случае нужно срочно подать заявление на получение паспорта. В Париже он сможет заняться изданием своей книги La suppression de la guerre et l’édification de la paix permanente («Прекращение войны и установление постоянного мира»).

Военные действия срывают все эти планы.

В конце 1940 – начале 1941 года Лев долго болеет воспалением легких, сил остается все меньше. Ему кажется, что жизнь заканчивается. Скоро конец? Мысли текут вяло. Перемена среды могла бы пойти на пользу. Ему хотелось бы взглянуть на Россию перед концом и вдохнуть ее воздуха. «Хотел бы услышать свой язык и взглянуть на свое небо». Или увидеть послевоенную Францию или Италию. Или Америку! Если так, то надо сразу начинать планировать. Лев действует быстро. Мэры ряда американских городах получают письма с предложением серии докладов о том, как достичь мира во всем мире.

Они помирились с Палей, это хорошо. Лев может снова приезжать в Хальмбюбуду, если пожелает. Но у него в душе растет отчуждение. Конечно, в Швеции ему хорошо, но все равно ему часто хочется уехать. Швеция больше не земля обетованная, объясняет Лев Сергею: «Но я не люблю здешней жизни и никогда к ней не привыкну; с другой стороны, я привык к моей бродяжной жизни и нищете. Много радостнее, чем сытость». У него большая шведская семья, но в каждом из них есть что-то чужое, возможно, потому, что они другой национальности. «Все же они доставляют мне некоторую радость».

Это слишком грубо! Сергей должен преподать брату жестокий урок: «Завидую тебе, что у тебя многочисленное потомство (Сергей Сергеевич, единственный ребенок брата, жил в бездетном браке. – Авт.). На что ты жалуешься? Ты – счастливый человек сравнительно с очень многими».

Весной Лев обольщает названиями статей шведские периодические издания Sydsvenska Dagbladet Snällposten, Nya Dagligt Allehanda, Idun … Со шведским ему помогают Кита и Аллан Тыко Реенстьерна, преподаватель русского в Королевском военном училище. Темы предлагаемых статей варьируются – мечта о мире, космические законы, духовная сила Толстого, будущее России, понятие «джентльмен»… Десять крон за статью было бы приличным гонораром, но, к великому огорчению Льва, почти все отклоняют. В таком случае с него довольно! Кита может не переводить дальше статью, только что вышедшую из-под пера Льва. Ни для Швеции, ни для любой другой страны Лев больше писать не желает! Правильнее всего писать только для себя. И издавать на собственные средства. А Кита и Улла, если захотят, смогут собрать его статьи под одной обложкой и опубликовать после его смерти.

Издательство Ларса Хёкерберга получает рукопись Kom tillbaka. Роман, написанный кровью сердца, по сути, повествует о несчастной любви Льва к Жизель, однако стопка бумаги возвращается назад с мотивировкой: «Слишком русское и по чувству и по взглядам». Шведская публика этого не поймет. «Русский и шведский – это два мира – мистика и реальность. Они не понимают друг друга сверх того, что является общечеловеческим», – пишет Хёкерберг, оправдываясь. Но вежливо благодарит за приложенный портретный рисунок Толстого.

По Симмельсберге Лев бродит без дела. Одежда сильно поношена. Он читает, надеется на заказы бюстов. Хорошо бы это были бюсты детей. Шведы все сильнее действуют ему на нервы. Что может быть хуже их бойкого «hej!»? Разве что эти их радиопрограммы! Похоже, Петя позволяет ему жить у них исключительно из милости. Только кухарка вспомнила о том, что ему исполняется семьдесят два, и неожиданно порадовала Льва ягодным пирогом. «Ты поймешь теперь лучше, как тяжело жить у детей», – жалуется Лев Ките.

Но сражение пока не проиграно. Осенью Лев под большим секретом сообщает сестре Татьяне, что у него есть серьезные планы жениться на двадцатилетней девушке. Любовь взаимна, уверяет он. Татьяна в ужасе. Одумайся, Лёва! Возможно, девушку интересует только фамилия Толстого? Или она думает, что у него есть деньги, которые достанутся ей? И как может Лев – в семьдесят три года – думать, что может завести с ней детей?

В Европе буйствует война. Немецкая армия приближается к Москве. Лев с тревогой следит за новостями. Разве мировая война не есть наглядное доказательство того, что человечество поглупело? И почему медлят с мирными инициативами? Ему следует вмешаться? В мае 1942 года Лев послал Муссолини рукопись еще не опубликованной книги, озаглавленной Étude sur l’origine de la guerre et les moyens de la supprimer («Мысли о происхождении войны и способах ее прекращения»). Увы, в «прекращении войны» Муссолини не заинтересован. Рукопись Льва передается в Центральный архив Рима.

В Швеции Лев знакомится с еще одним поклонником Муссолини, финляндским писателем Эдвардом Гуммерусом. Гуммерус выпустил книгу – презентацию фашизма Fascismen och det moderna Italien («Фашизм и современная Италия», 1930) и сам несколько лет прожил в Италии. На протяжении 1943–1944 годов Лев и Гуммерус уже активно переписываются, но финансовую поддержку или помощь с публикациями Гуммерус оказать не может. Убежденность финна в том, что дни Сталина сочтены, Лев оставляет без комментариев. Для него на первом месте стоит роль миротворца.

За лето в Хальмбюбуде Лев создает три портрета Толстого маслом и несколько портретов шведских родственников. Сейчас он хочет написать портрет королевы Кристины, но не уверен, какого цвета у нее были глаза. Почему именно Кристина? Ну, потому что это женщина научилась многому, но не главному – жить разумно. Хотя, честно говоря, кто жил или живет разумно? Если взглянуть на почти три столетия, что минули после ее смерти, придется признать, что люди в целом не поумнели, а скорее поглупели.

Деньги опять закончились. Лев вновь вынужден просить у Киты «взаймы» до лучших времен. От Пали он за последние полгода получил более двухсот крон. Больше он не просил. Петя оплатил ему автобусные билеты. По сути, Льву необходимы триста крон на новую одежду, однако и пятидесяти хватит вполне. Семнадцать на рамы для картин и девятнадцать, чтобы заменить подошву сапог. Да, он должен бросить курить, но с его расстроенными нервами сделать это непросто. Лев получает пятьдесят крон и муки совести в придачу.

Наступает осень, Лев все еще в Хальмбюбуде. Паля не скуп, но все равно у Льва нет денег на автобус до Уппсалы, не говоря уж о Стокгольме. Он как в тюрьме! Стьернстедт считает, что сыновья должны оплатить ему недельное пребывание в Стокгольме. Конечно! Хорошая идея. Может быть, жена Киты продаст несколько его картин своим богатым родственникам и друзьям. К примеру, тот удачный портрет Толстого в цвете, где отец смотрит вверх. Для семьи Херлинов это стало бы выгодной инвестицией! Или ее может купить отец Уллы Клас, заместителя генерального директора компании Bofors в Карлскуге. Впрочем… в Швеции думают только о еде и одежде. И Лев, в общем, никогда не чувствовал себя здесь дома. Сейчас ему так кажется. Даже в Хальмбюбуде ему неуютно. Маленькие дочки Пали, Анна и Катарина, милы, их родители симпатичны, но ничто не способно развеять мрачную тоску Льва.

Поместье Симмельсберга было арендовано на десять лет. В 1943 году срок истекает, и владельцы, семья Вахтмейстеров, хотят прервать договор. Семья Пети находит поблизости новое жилье, имение Софиелунд, в котором они проживут более семи десятилетий. Для Льва выделена комната, но он уже мечтает о чем-то собственном, об одиночестве и возможности спокойно работать. Мальчики Пети все время болеют, и он болеет вместе с ними. И то, как семья питается, Льву тоже не вполне подходит.

Лев недолго живет в Лунде, но осенью находит устраивающую его комнату в Хельсингборге по адресу улица Фёренингсгатан, 31. Это относительно близко от Софиелунда, не больше трех шведских миль. К этому времени очевидно, что нужно что-то решать с его финансами, особенно после того, как он решил снимать жилье и жить отдельно. Четверо сыновей договариваются, что будут выделять отцу по пятьдесят крон в месяц, а дочери смогут помогать ему по мере возможностей. Негусто, трезво оценивает Лев. Особенно учитывая, сколько они тратят на себя и своих детей. Но благодарит и обещает, что дети будут делать перерывы в выплатах, если у него вдруг появятся средства. Как бы там ни было, жить ему осталось недолго.

В дальнейшем Лев живет за счет детей, хоть и всячески старается заработать на лекциях, статьях и бюстах. Продает картины по объявлениям в газетах. В Sydsvenska Dagbladet Snällposten за 18 мая 1943 года есть объявление о продаже картины маслом 72 × 59 см. Продаются произведения Льва и через Svenska Dagbladet и Dagens Nyheter. Одна из предлагаемых работ называется «Лев Толстой в Ясной Поляне» (Dagens Nyheter, 24 мая 1945 года).

Опыт жизни Льва

Весной 1943 года Лев ставит последнюю точку в автобиографии «Опыт моей жизни». Работа, к которой он приступил во Флоренции, завершается в Сконе спустя восемь лет. Прощание с Мадлен в Марселе в 1918 году становится конечным пунктом. Лев не скрывает, что продолжение стало бы неприятным и местами мучительным чтением. Но и в остальном его жизнь, скорее несчастная, чем счастливая, полна примеров того, как не следует поступать, если хочешь избежать страданий. Возможно, это станет для кого-нибудь поучительным.

Лев кается, что жил безнравственно и нечестно, но в воспоминаниях крайне неохотно признает собственную вину. Роль козла отпущения получают другие персонажи, прежде всего Толстой. Незапятнанными остаются только Софья Андреевна, учитель Поливанов и доктор Вестерлунд. Жизель олицетворяет любовь, которая сильнее жизни, но встреча с ней имеет непоправимые последствия для его семейного благополучия. В разводе с Дорой виновата главным образом жена. Лев признает, что чувствует чудовищную вину по отношению к ней, но настаивает, что это она предала его, когда уехала с детьми в Швецию в 1914 году, после начала войны. Это расставание, пусть оправданное и краткое, охладило его чувства к супруге. И Лев был глубоко ранен этим поступком как патриот.

Детские годы описываются в «Опыте моей жизни» отнюдь не в том же свете, что раньше. Именно тогда все и пошло не так. Вместо создания здоровой основы для взрослой жизни ранние годы превратились для него в цепочку заблуждений. Они ничего не дали ему ни в духовном, ни в интеллектуальном аспекте. Знания, которые втолковывались ему, оказались поверхностными и по сути бесполезными. Гувернеры научили его лишь «болтать» на немецком, английском и французском. Никто в его окружении не обладал ни истинной мудростью, ни способностью мыслить глубоко.

Более серьезной критике подвергаются внешние условия и особенности яснополянской диеты. Слово берет поборник здорового образа жизни. Еда была вредной. Традиционные русские блюда, тяжелые и жирные, «варварские», оседали в желудке камнями. Ели в три раза больше, в два раза чаще и в два раза быстрее, чем следовало. Здоровое чувство голода не было известно никому. Между приемами пищи постоянно чем-нибудь перекусывали. Лев со стыдом признается, что и сам был чревоугодником и не позволял желудку отдыхать. Что касается родителей, то мать служила добрым примером полезной сдержанности, но отец – тот меры не знал.

Отсутствовали представления об элементарной гигиене. Зимой помещения никогда не проветривались, а окна герметично закрывались. Нездоровые внешние условия привели к тому, что Лев часто и подолгу болел с высокой температурой. Список заболеваний длинный: корь, коклюш, ветряная оспа, ангина, свинка, дизентерия… «Чудо, что я выжил», – уверен Лев. Накопившийся в организме яд удавалось обезвреживать только благодаря активным занятиям и играм на свежем воздухе, спорту, охоте и верховой езде.

Никакого разумного воспитания Лев так и не получил. Во всяком случае, если верить его словам. Никто не предупреждал его об опасностях жизни. Семейные идеалы были осквернены царившей в Ясной Поляне «ненормальной атмосферой». Своим безумными идеями о вегетарианстве и ненасилии отец завлек его на неверный путь. Из-за эгоизма и недостаточного сострадания отец потерял доверие сына. А страсть к азартным играм – ведь ее Лев получил по наследству, разве нет? Вспыльчивость Толстого обернулась для сына фатальными последствиями. Но как бы то ни было, летом 1910 года Лев должен был проявить больше сострадания к отцу, когда тот, уже пожилой и почти как ребенок безвольный, попал под влияние Черткова.

Лев мог бы сделать блестящую карьеру как писатель, если бы принимал во внимание требования критиков. Но, объясняет Лев, политически он был недостаточно радикален. Он мыслил свободно и независимо и не занимался саморекламой. В его завещании обнаруживаются еще три надуманных объяснения неудачам: 1) его отцом был Лев Толстой; 2) его жена происходила из другой страны; 3) ему пришлось прожить несколько десятилетий в эмиграции, где прежде всего нужно было заработать на хлеб.

В национальном плане все тоже складывалось плохо. Для управления Россией нужны «гиганты духа и разума», но компетентных политиков не хватало. Требования Льва реформировать системы землевладения, школьного образования и православную церковь должного внимания не встретили. Большой ошибкой стал мир с Японией в 1905 году. А революции 1905 и 1917 годов можно было побороть с помощью цензуры прессы и арестов. Лев понимает, что парламентаризм России не подходит. Выход Лев видит только в диктатуре мысли, интеллекта, здравого смысла.

Помимо собственно воспоминаний, Лев рассказывает и о своем настоящем. Получается настоящее причитание. Он одинок и беден. Взрослые дети ему чужие. За исключением Киты, все они ограничены и материалистичны. Никто хочет слушать его, хотя он способен обогатить жизнь близких собственным опытом, за который ему подчас приходилось очень дорого платить. Лев самоуверен: он лучше других знает, где искать добро. Если люди только научатся жить по собственным внутренним законам морали и начнут выносить на первый план духовность, то в мире повсеместно появятся спасительные коллективы. Пожелания к собственному будущему Лев ограничивает возможностью испытывать моменты радости и наслаждаться существованием в гармонии с другими, имея право молчать и говорить.

И все же случаются и счастливые поводы для семейных сборов. В августе 1943 года женится Тедде. Все дети собираются вместе; «папа Лео» становится почетным гостем. В благодарность матери невесты Уллы Лев преподносит карандашный портрет Толстого.

Полезным становится знакомство с Михаилом Хандамировым, уроженцем Армении, приехавшим в Швецию во время Первой мировой войны и преподающим русский язык в Лундском университете. Благодаря ему в июле 1943 года Лев читает две лекции в большом зале университета. Эти лекции – часть учебной программы для изучающих русский, но послушать их могут все желающие. Интерес к докладу «Мой отец как писатель и человек» проявляют целых 243 человека. Хандамиров говорит вступительные слова на русском, но Лев протестует. Он будет читать лекцию на шведском!

Под девизом «Выступать с докладом – значит мыслить вслух» Лев интерпретирует мировоззрение Толстого. Следовать его идеям представляется Льву рискованным. Особенно проблематична концепция ненасилия, несмотря на то что есть и положительные примеры, скажем, выбранная Ганди обструкция как средство борьбы за освобождение Индии. По поводу ухода Толстого из Ясной Поляны в 1910 году Лев проводит параллель с Александром I, который, по легенде, не умер в 1825-м, а инкогнито ушел в народ. Слушатели благодарят Льва искренними и горячими аплодисментами.

В ноябре Лев выступает в Линчёпинге. Здесь его речь начинается с утверждения: если бы он не был сыном Толстого, он все равно бы им заинтересовался. Вместе с тем Лев признается, что оказался в тупике, когда, будучи молодым, пытался жить по заветам отца.

В том же году Лев обретает новую трибуну в виде журнала Adam, основанного в 1938 году как чтение для «джентльменов». В июньском номере выходит статья Льва Krig och fred. En dialog utan slutsatser («Война и мир. Диалог без выводов»), в которой беседуют врач, книгоиздатель и старый «почти неизвестный» писатель, alter ego Льва. Писатель с легкой улыбкой дает финальные разъяснения по теме. Причина войн – борьба за существование, борьба, которая ведется на всех уровнях – и в семье, и между народами. И только когда у каждого будет достаточно средств для существования, борьба ослабнет. Человечество объединится, если создаст порядка пятидесяти государств, в каждом из которых будет около пятидесяти миллионов жителей. Централизованное всемирное правительство, в котором каждое государство представляют его наиболее достойные граждане, будет служить руководящим органом. И в конце концов – через пять столетий (!), после долгого периода без войн – мы увидим «совершенно новое человечество, облагороженное и усовершенствованное по своей сути». И этот день непременно настанет, уверенно заявляет писатель.

Справившись с вопросом о мире, в сентябрьском номера журнала Adam Лев обращается к другой своей любимой теме – к Швеции. Под заголовком «Русский взгляд на современного шведа» Лев наносит внезапный бортовой залп по шведскому социуму. Впрочем, не такой уж и внезапный: нечто похожее мы уже слышали до 1917 года. Двое беженцев сидят на террасе стокгольмского ресторана, пьют коньяк и обсуждают Швецию на французском. Диалог, впрочем, не выстраивается и больше похож на проповедь, которую читает пожилой господин, долго проживший во Франции – надо думать, ровно столько, сколько там прожил Лев.

Со Швецией как страной все в порядке.

Швеции действительно можно позавидовать, это без сомнения замечательная, богатая страна с величественной природой и приятным климатом, трудолюбивым народом и высокоразвитыми промышленностью и торговлей.

В материальном отношении шведская цивилизация – одна из наиболее высоко стоящих во всем мире. Проблема скрыта в шведском народе, которого тут именуют то «большим наивным ребенком», то «варваром в смокинге и цилиндре». Швед, да будет нам известно, превыше всего ставит материальное. Счастье для него – синоним благополучия и сытости, в то время как духовные ценности становятся исключением.

Беженцы на террасе замечают и следы негативного влияния Востока. В результате войн с Россией в Швеции осело множество крепостных русских солдат, которые смешались с коренным населением. Этим объясняется тот факт, что в средней (например, в Уппсале и окрестностях) и северной Швеции так много пугливых, подозрительных, завистливых и слабо одаренных людей. Семейные драмы, драки, кражи дополняют картину. Люди замкнуты, скучны, им не хватает интеллектуальной культуры. У всех одинаковые привычки, одинаковые прически, все с одинаково глупой важностью произносят за столом заздравный тост «skål» и раздражающе благодарят: «tack, tack». И важно ничего не оставлять на тарелке.

В Швеции культ еды, но все, употребляемое в пищу, вредно. Слишком мало овощей и фруктов, слишком много молочных продуктов. Шведский стол, немыслимый без грога, – синоним обжорства. Из-за регулярных возлияний падает мораль («Грязь, грязь повсюду») и шведская нация слабеет. Счастливый и долгий брак редкость. Шведская женщина «несчастное трудящееся существо», а воспитание детей сводится к обучению говорить «спасибо» и низко кланяться.

Спасение – в одухотворении жизни, которая сейчас состоит только из лотерей, забегов, кино, танцев, чревоугодия и выпивки. Необходимо также повысить обороноспособность. Политика нейтралитета, избавившая страну от войн, мужчин, сидящих на террасе, не устраивает: «Народы, которые не воюют, рискуют исчезнуть. Таков биологический закон». Хотя, разумеется, это был бы неплохой финал для человеческой драмы.

За этот разгром шведов Лев получает и кнут, и пряник. Некоторые считают, что он не имеет права критиковать страну, которая его приютила. Но писатель Ричард Хейлл из Рамлёсы выражает Льву благодарность. Антисемит, нацист и поклонник Гитлера, Хейлл явно улавливает заслуживающие одобрения фашистские тенденции в моральном перевооружении, за которое ратует Лев. В качестве следующего шага Хейлл посылает Льву свою книгу Att vara svensk: Ett väckelseförsök («Быть шведом. Попытка пробуждения», 1941). В ней Лев читает, что мировая война доказала: демократия уже сыграла свою роль. Для Хейлла демократия означает материализм, плебейский дух, несдержанность, эгоизм, власть толпы. Швеции необходимо национальное пробуждение по немецкому образцу. И война – единственное, что может разбудить национальный дух шведского народа.

Льву это кажется интересным, однако фашизм он близко к сердцу не принимает. Впрочем, Швеция действительно нуждается в настоящем выговоре, унижении для противовеса всем восхвалениям, которые слышит много лет (в том числе и от него самого). Но здесь ему необходимо уточнить аргументацию. И в третьей статье – Efterblivenhet eller degeneration? («Отсталость или деградация?») – Лев рассказывает о том, чтó служит для него отправной точкой. Критиковать не значит ненавидеть. В действительности Швеция должна быть благодарна Льву за то, что он идентифицировал некоторые нависшие над страной угрозы. Разве не ему шведы должны сказать спасибо за Крестьянский поход и усиленную обороноспособность в 1914-м? Именно поэтому стране и удалось сохранить нейтралитет в Первой мировой войне.

По мысли Льва, в современной Швеции наблюдается дефицит культуры и идеализма. Властвует духовный и интеллектуальный декаданс, былые добродетели утрачены. Мир и благополучие привели к материальному эгоизму. Религия обессилена. Духовных течений нет нигде – ни в литературе, ни в театре, ни в живописи. У учителей народных школ отсутствуют директивы для духовного и морального воспитания детей.

Необходимы изменения и обновление! И начать Лев предлагает с диеты. В Швеции употребляется слишком много молока и молочных продуктов. Свинина и сладкое также несут угрозу здоровью. Для удовлетворения потребности в свежих фруктах и солнце Швеции, возможно, следует обзавестись колонией в какой-либо тропической стране. Но в первую очень необходимо духовное и интеллектуальное движение с сильным лидером во главе, который будет выступать за старые шведские ценности. Швеция должна выздороветь. Иначе ей скоро придет конец.

Лучшая из матерей

Новый, 1944 год Лев встречает с оптимизмом. Возможно, ему и удастся снова встать на ноги, привести свою жизнь в порядок. Но финансовое положение по-прежнему проблематично. Еженедельный футбольный тотализатор, где он ставит на кон небольшую сумму, не спасает. Без помощи сыновей, Киты прежде всего, ему не обойтись. Лев полушутя предлагает Ките попросить у министра финансов Дага Хаммаршёльда прибавку к зарплате в размере двухсот крон, чтобы Кита мог помогать своему престарелому отцу. Чтобы чего-то добиться в жизни, нужно уметь требовать – получает наставление Кита. Со здоровьем у Льва все тоже обстоит не лучшим образом. Болят печень и желудок. А на левой ноге уже год не заживает ранка от укуса клеща.

Война приближается к Хельсингборгу. В комнате на Фёренингсгатан Лев слышит отзвуки орудийных залпов на другом берегу пролива, в оккупированной Дании. Седьмого января случился артиллерийский обстрел. Иллюзий о благотворном эффекте войны у Льва больше нет. Теперь в его характеристике времени слышится голос отца:

Хуже всего война, и глупость, и грубость, и дикость людей. Но и этого всего мало. Тут и жадность, и извращенность, и всякая другая мерзость. Остается стараться самим быть лучше и жить несмотря на все.

Продолжается литературная работа, пусть и вяло. Написаны две статьи – о дружбе с Ильей Репиным и о встрече с Эмилем Золя. Журнал Ord och bild публикует воспоминания Льва об аудиенции у Николая II. Лев продолжает заниматься французским трактатом, который теперь именуется Bases d’un État Mondial («Основы всемирного государства»). В статье Slut med Sveriges isolering («Конец изоляции Швеции») в Vecko-Journalen восхваляется шведская армия. Вид марширующих шведских солдат заставляет «шведское и военное сердце» Льва биться от радости. Наконец все поняли важность создания мощной шведской обороны! И это тоже, как ни парадоксально, служит шагом к устойчивому миру во всем мире.

Утешает возобновление контактов с Сергеем в Москве, чему содействуют Красный Крест и советские органы власти. Сергею сообщается о растущей шведской ветви Толстых. Внуков уже шестнадцать, и скоро появятся еще двое. «Есть среди них удачные, – констатирует Лев. – Много толстовского плюс шведские качества и недостатки». В жизнь Сергея также привносится немного китайской философии: «Мои старые китайцы учат, что в жизни три иллюзии: богатство, слава и долгая жизнь. Это очень верно». У самого Льва осталась лишь иллюзия долгой жизни.

Окружающий мир Льва не забывает. Однажды солнечным майским утром в Софиелунд приезжает Грета Болин (пишущая под псевдонимом Corinna) из Svenska Dagbladet, чтобы взять интервью у Льва накануне его семидесятипятилетия. Лев проницательно суммирует собственный опыт:

Когда ты молод, ты веришь, что твои идеи осуществимы уже в настоящем, но жизнь распоряжается ими иначе, не так, как нам видится в мечтах в юные годы.

Это может звучать пессимистично, но Лев все же по-прежнему человек идеи, убежденный борец за мир во всем мире, «мир, которого человечество на самом деле никогда не хотело и поэтому никогда не обретало».

В представлении Болин, судьба Льва – это «настоящий роман о неисправимом идеалисте и художнике, богеме, русском дворянине с французским акцентом». Лев рассказывает о своей жизни, начиная с голода 1892 года. Упоминает о желудочном заболевании, которое привело его в Швецию к доктору Вестерлунду. Об успехе в качестве драматурга в Петербурге и Москве. О том, как, увлеченный политикой, он писал острые и полемические статьи, вызывавшие интерес и у императора, и у правительства. Он ровесник романа «Война и мир» и по-прежнему околдован мыслями своего отца.

Болин называет Льва «беспокойным духом с темпераментом художника». В Париже он изучал скульптуру и полюбил Францию и французский язык. Болин внимательно смотрит на героя интервью. Лев явно похож на остроумного француза-аристократа с элегантными манерами в разговорах и движениях. Сейчас он работает над несколькими заказанными портретами. В мастерской стоит ряд забавных скульптурных детских головок. Это внуки позировали. Лев также успел увековечить в бронзе многих жителей Хельсингборга.

Новая страсть Льва – живопись. Он жестом показывает на сконскую равнину с ее мягкими холмами: «Взгляните на этот мягкий свет, это же чистый Коро». На самом деле для живописи у него нет времени, но не заниматься ею он не может. Есть у него и другие пристрастия: «Ночью я услышал соловья в зарослях и кукушку и вдруг написал стихотворение…»

А как его братья и сестры? «Говорят, что третий сын всегда дурак», – усмехается Лев с горькой самоиронией. Одна сестра живет в Риме, вторая в Америке. Один брат в Москве, второй в Марокко. Третий умер в Америке. Все братья и сестры художественно одарены. О Ясной Поляне ему известно, что там теперь государственный музей, но по вечерам, когда уходят посетители, родные иногда собираются, чтобы вспомнить времена детства. Сам Лев приехал в Швецию навсегда. Здесь живут его восемь детей и семнадцать внуков. Шведское гражданство он не получил, но достаточно иметь нансеновский паспорт.

Воспоминания? О да, Лев давно работает над книгой о пережитом. Но для того, чтобы по-настоящему в этом преуспеть, нужно быть Стриндбергом, добавляет он задумчиво. Говорить нужно правду, а она не всегда приятна. Главный вопрос для Льва теперь – мир во всем мире. Одна книга на французском уже готова, а сейчас Лев работает над второй на ту же тему под названием «Основы всемирного государства». Для достижения мира во всем мире, для построения нового мира без войн нужно объединить человечество единой верой – верой, которая включала бы в себя все мировые религии. Лев, таким образом, присваивает еще один толстовский догмат.

В этот момент в комнате появляется малыш с волосами цвета льна – пятилетний внук Андре (Андрей), который хочет, чтобы дедушка пошел вместе с ним копать канавку. Лев просит прощения у Греты Болин: сейчас его ждут более важные дела.

Летом Лев живет в Софиелунде. Отмечает день рождения, ходит на прогулки в лес, собирает малину и чернику. Замечает, что трудно дышать. Может, это астма? Может, ему лучше поменьше работать? Но нужно же зарабатывать на жизнь. Статьи ничего не дают. Неплохо было бы прочитать несколько лекций осенью в Стокгольме. Но почему до сих пор не пришли пятьдесят крон от Пали? По словам Пети, положение Пали не хуже, чем у Киты и остальных.

В Хельсингборге он издает «скрижали» 100 bud för ett sunt och lyckligt liv («Сто заповедей для здоровой и счастливой жизни»). Лев, всегда желавший приносить пользу людям, указывает тут им путь к счастью в виде простых рекомендаций, как сохранить здоровье. Отправная точка – его давняя идея о том, что тело и душа едины и влияют друг на друга. Житейские советы, которыми Лев делится сейчас, во многом идентичны тем, которые он раздавал в России в начале века: свежий воздух, солнечный свет, правильная диета (отказ от алкоголя и животной пищи), здоровый труд, хороший режим сна (открытое окно круглый год), половое воздержание, ранний целомудренный брак, общение с теми, кто выше нравственно и интеллектуально, внимание к мнению умных людей, вера в Бога, нравственный закон внутри нас, отсутствие страха старости и смерти. Мечте о мире во всем мире тоже находится место: «Ставьте перед собой великую цель – единство всех народов и будущее всемирное государства, и направляйте к этой цели мысли и действия».

Третьего сентября 1944 года Лев выступает на «Радио Швеции» с воспоминаниями о Софье Андреевне и ее роли в жизни Толстого. «В высшей степени интересный экскурс» – считает журналист Dagens Nyheter. Лев помнит мать как трудолюбивую и образованную женщину, которая сделала для творчества Толстого намного больше, чем принято считать. Толстой был несчастным, потому что его жизнь не соответствовала его идеям. Он хотел жить в бедности, но Софья Андреевна обладала достаточным здравым смыслом и ответственностью, чтобы этого не допустить. Любовь, по мнению Льва, между супругами сохранялась всегда, и даже конфликт 1910 года не смог ее ослабить.

Осенью Лев возвращается в съемную комнату в Хельсингборге, которая превращается в мастерскую, где он вдохновенно пишет портреты и пейзажи. Удачный скульптурный портрет Гурли Кристенсон (в замужестве Хеуман) из Сиречёпинге становится одной из его последних художественных работ. В октябре он читает лекцию в Рабочем институте Йевле. Никакой враждебности по отношению к отцу больше нет. «Война и мир» – это, пожалуй, величайшее произведение мировой литературы. Велик Толстой и как драматург. Жаль, что теперь мало читают те книги, который Толстой написал после религиозного кризиса, потому что Толстой оказал большое влияние и в области морали. Любовь и справедливость были его идеалами еще с детства. Через два дня Лев выступает с этим же докладом в Окельбу, а через четыре – в Йедраосе, небольших населенных пунктах около Йевле.

На Рождество все дети получают от Льва открытки. Тедде, Улле и маленькому Мише он желает здоровья и много энергии. А кроме того: «В первую очередь, избавления от плохих привычек. Живите в соответствии со ста заповедями „скрижалей“. Обнимаю и corragio». Его дружелюбие не наиграно. Все внуки будут вспоминать Льва с теплотой. Равно как и супруги его детей. Улла, супруга Тедде, после смерти Льва напишет: «Мне очень нравился папа Лео. Он всегда был ко мне добр. Он был очень милым и приятным. Папа Лео был немного французом».

Конец

В начале 1945 года Лев снова в Хельсингборге, в своей съемной комнате; поводов для радости нет. Время тяжкое – и глобально, и в личном плане. Война продолжается. Выходные у Пети приятны, но там, пожалуй, слишком шумно. И сплошное чревоугодие. Ранка после укуса клеща не дает покоя. Наверное, ему нужно сходить к доктору.

Готовы три картины маслом – три портрета Толстого. Лев в целом ими доволен. Жаль только спроса на его работы нет. В Хельсингборге полно художников. И почему у него больше не заказывают бюсты? На предложение переиздать Tolstoj intime снова пришел отказ. Похоже, все устали от великого Толстого. Лев тоже иногда подавляет ярость по отношению к отцу. Хотел учить жизни других, а сам не смог даже умереть достойно. А то, что Лев, в точности как и отец, стремится преподавать другим искусство жизни, это совсем другое. У него есть опыт, он действительно может сказать людям что-то важное.

Пару месяцев он живет, не получая никаких доходов. Расходы, напротив, растут. Он должен заплатить за жилье и послать сто крон своей «француженке» в Стокгольм. (Кто это? Неизвестно.) Сыновья обещали помогать, но в действительности надеяться можно только на Киту. Паля может месяцами ничего не переводить на его счет, а Петя говорит, что у него самого трудно с деньгами. Впрочем, он иногда передает отцу небольшие суммы через десятилетнего Лео, когда тот приезжает на автобусе в свою хельсингборгскую школу, но случается это далеко не каждый день.

Погода отвратительна – то метели, то слякоть. Мешает громкое радио у соседей. Лев иногда играет на пианино. И сочиняет музыку. Написанный недавно экспромт получился весьма удачным. Мучит одиночество, совсем как в Париже. Или как тогда в Нью-Йорке. В Швеции у Льва восемь детей и девятнадцать внуков, но он редко их видит. Внуки милые, но – это нужно отметить – плохо воспитанные. У Пали и Биргитты, как он слышал, родился сын Юхан. «Каков он, если кто его видел? Черный или светлый, большой или маленький?» – спрашивает Лев в письме к Ките.

Война усложняет контакты с братьями и сестрами. Александра в Америке молчит. Полгода назад в Марокко ушел из жизни Михаил. Московский адрес Сергея Лев потерял. Он послал два письма, но ответа не получил. Полагаясь на удачу, он шлет письмо на адрес «Ясная Поляна», в котором прощается с жизнью, парадоксальным образом надеясь при этом на хорошее будущее. Жизнь подходит к концу, но Льву кажется, что он никогда не мыслил так ясно, сейчас он четко понимает, что действительно может сообщить людям много важного. Он надеется, что его поймет будущее. Две большие французские книги, над которыми он работал во время войны, еще, конечно, не опубликованы и не переведены на другие языки. В них он показал, каким должно быть устройство мира, в котором все народы смогут жить в мире и взаимопонимании. Россия наделена важной ролью – именно она объединит человечество. Идеи нисколько не утопичны, они истинны и осуществимы, Лев в этом уверен, но, вероятно, нужны века, столетия чтобы их поняли все.

Идеологически Лев скорее симпатизирует левым. Его по-прежнему привлекает мысль о возвращении «домой», хотя бы на время, но разум его удерживает. Не потому, что он понимает всю жестокость советской реальности, а скорее потому, что боится, что встреча с Россией станет слишком сильным впечатлением для его сердца.

На этот раз письмо к Сергею доходит до адресата, и в мае Лев получает ответ. Тон письма мрачен. Скоро год, как Сергей попал под трамвай и ему ампутировали правую ногу до колена. Ослепший на один глаз и плохо слышащий, он не выходит из своей квартирки на Арбате. Жена умерла в 1939 году. Единственный повод для радости – его воспоминания «Очерки былого», которые скоро должны выйти в свет.

Открытка Ките в начале августа написана как благодарность за все. На последнюю полученную помощь Лев купил новые стельки для сапог. Но в остальном поводов для радости мало. Работать, как раньше, больше нельзя. Статьи недописаны. И что с картинами, которые он послал галеристу в Норрчёпинге? Художественные салоны Уппсалы не вариант, там ужасно низкие цены. Все кажется пустым и скучным, «только море красиво и правдиво». В конце Лев передает привет милой маленькой Улинке, которая так красива, что даже немного страшно.

В конце того же месяца Лев прощается в письме с сестрой Татьяной и благодарит ее за всю ту помощь, которую она ему оказала. Он чувствует, что конец близок. Головокружение, тошнота, ухудшившееся зрение, парализованная левая рука – список длинный. От былой самоуверенности не осталось следа, и, подводя итог собственной жизни, он называет ее по сути несчастной. Даже последние годы в Швеции были немилостивы к нему. За последние семь-восемь лет он как будто постарел на двадцать. Заканчивается письмо надеждой: «Встретимся там».

Татьяна тронута до глубины души. Это писал не невыносимо самовлюбленный и отказывающийся принимать реальность Лев, с которым она общалась в Париже и Риме, а настоящий, тонко чувствующий Лёва, каким она его знала в детстве.

После случившегося в начале октября удара левая половина тела осталась у Льва парализованной, и его поместили в больницу в Хельсингборге. Врачи обнадеживали, но вместо этого состояние его ухудшилось. Вечером 18 октября Лев умер.

Похороны состоялись через три дня на кладбище Сиречёпинге примерно в трех шведских милях к юго-востоку от Хельсингборга. На церемонии присутствовали все его дети, кроме Тедде, который нес военную службу в северной Швеции, и, разумеется, французского Вани. Нина написала Тедде:

С Папой всё случилось быстро. Ты знал его так же мало, как и я. Но у меня все же есть немного воспоминаний из детства. Как же я грустила из-за развода родителей, когда была маленькой. Похороны были красивыми и трогательными. Мы все присутствовали, кроме тебя, Биргит и наших Улл. Было довольно много приятелей Петьки и много цветов.

Среди скорбевших был и близкий друг Аллан Реенстьерна. Год назад в связи с семидесятипятилетием Льва он говорил, что рад их дружбе и общению:

Обмен мыслями и обсуждение различных проблем с таким разносторонним человеком, идеалистом, а возможно, в какой-то мере и фантастом, как Лев Львович Толстой, позволяет возвыситься над обыденностью.

В некрологе Реенстьерна пишет:

Для него самого, возможно, лучше всего было уйти. Он потерял земную опору, хотя, как ему казалось, увидел зарю лучшего мира, того, о котором он всегда мечтал и говорил.

Послесловие

Могила

В 1916 году Лев сформулировал текст, который, в его представлении, подошел бы для его собственного надгробия: «Совершенствуйтесь! Но совершенствуйте и внешние формы человеческой жизни». Начало объединяет его с отцом, последняя часть – его собственная. Таким ему хотелось видеть дело своей жизни. Текст можно было написать на разных языках: шведском, русском, французском, немецком и итальянском. На самом деле эпитафия получилась краткой по форме и содержанию: «Leo Tolstoy. Jasnaja Poljana. * 1869 † 1945». Последнее пристанище Лев разделяет с сыном Петром и его супругой Астрид.

Дневник

Дневники были важной частью творчества Толстого. В конце жизни он, помимо традиционных дневниковых записей, вел тайный «Дневник для одного себя». В нем находилось место любому чувству и любой банальности. Здесь чередовались внезапные идеи и глубокие мысли.

В последние годы жизни его сын Лев Львович тоже от случая к случаю вел дневник, в котором писал о религиозных импульсах, состоянии здоровья, жизненных правилах, благих намерениях и совершённых проступках. Следуя примеру отца, до последнего стремился укреплять собственный характер.

1943 год

1 января. «Бросил курить. Дети и внуки».

4–5 января. «Простуда. Насморк. Слабость. Закрытое окно».

7 января. «Курю махорку».

25–27 января. «Мысль о самоубийстве».

8 февраля. «Ночь у Elizabet»

2 марта. «Бросил курить прочно».

Конец мая. «Мысли о романе».

24 июля. «Собака. Водка. Озеро».

31 декабря. «Один».

1944 год.

1 января. «Не пить алкоголя, кроме виноградного. Мало кофе. Не печь свинины… Господи, я с Тобой постоянно. Господи, дай мне сил служить Тебе».

8 января. «Боже мой, я с Тобой везде и всегда».

12 января. «Господи, я с Тобой. Усталость».

3 февраля. «Клещ. Водка. Дождь. Трамваи».

12 февраля. «Не читать газет. Не слушать радио. Не пить водки».

25–26 февраля. «Клещ. Солнце. Нервы…»

16–17 марта. «Шведские засранные нужники».

5 апреля. «Купил папирос».

14 апреля. «Быть сильным».

23 апреля. «Быть сильным».

29 апреля. «Быть сильным».

17 июля. «Малевал. Купался. Курил. Деньги?»

9 сентября. «Союзники в Германии?»

1945 год.

6 января. «Усталость. Ищу темы для статей. Веду себя ужасно».

8 января. «Надо опомниться!!!»

20 января. «Игра?»

9 мая. «Конец войны. 4 рюмки портвейна. Водка. 2 папиросы».

24 июля. «Быть сильным».

26 июля. «Быть очень сильным весь остаток дней».

30 июня. «Сила во мне».

«Не желать».

«Не осуждать».

«Не мечтать».

«Любить только одного бога».

«Не говорить много».

«Не пересыпать».

«Созерцать».

«Молиться»

«Не бояться нового».

«Не губить времени».

«Не курить».

«Не пить водки».

«Но не бояться вин».

«Держать страсти в повиновении».

Последняя просьба

«Познай самого себя» – мог призывать своих читателей и Лев. Хотя сам он всегда с трудом принимал мудрость греческого оракула. К счастью или к сожалению, Лев никогда не терял веры в собственную гениальность и значение – несмотря на многочисленные неудачи. Если современники его не понимают, то будущие поколения обязательно признают его заслуги.

В финансовом и материальном отношении Лев оставил близким мало. Несколько портретных бюстов, картины, рисунки, книги, хозяйственную утварь, одежду. Самым ценным наследством он считал свои литературные произведения. Поэтому вместо традиционного завещания он составил просьбу: «Моя посмертная просьба, обращенная моим детям, внукам, потомкам и друзьям относительно моих писаний. Эта просьба действительная навсегда». В «просьбе» Лев тщательно разбирает и классифицирует все свои многочисленные публикации – художественные и публицистические, воспоминания, письма и дневники, напечатанное и нет. Ценно все. Все должно быть доступно потомкам. По собственным подсчетам, собрание сочинений Льва Львовича Толстого должно занять до двадцати томов. Если издание всего написанного по какой-либо причине будет невозможно, его удовлетворят избранные труды в пяти-десяти томах.

Источники и литература

Архивы

Архив Л. Л. Толстого. Рукописный отдел. Государственный музей Л. Н. Толстого (Москва)

Архив Л. Л. Толстого. Рукописный отдел. Пушкинский Дом (IRLI) (СПб.). [Рукописи и письма периода 1901–1916 гг.]

Архив Л. Л. Толстого. Kungliga biblioteket (Stockholm). [Русские, шведские и французские рукописи, письма и газетные вырезки периода 1920–1945 гг.]

Список произведений и публикаций Л. Л. Толстого, упомянутых в книге

Монтекристо // Родник. 1891. № 4.

Любовь // Книжки «Недели». 1891. № 3.

Илюшкины яблоки // Родник. 1893. № 1.

Синяя тетрадь // Северный вестник. 1893. № 12.

Совершеннолетие // Северный вестник. 1894. № 2.

Письмо из Парижа. У салютистов // Северный вестник. 1894. № 5.

В Татьянин день // Северный вестник. 1894. № 7.

Под двумя огнями // Русские ведомости. 1895. 20 января.

Яшка // Родник. 1897. № 1.

Волчонок // Родник. 1897. № 3.

Замечательный врач // Неделя. 1897. 6 апреля.

Вечер во время голода // Книжки «Недели». 1897. № 7.

Рассказы из времени студенчества. M., 1898.

Для детей: Рассказы. M., 1898. 2-е изд. M., 1901.

Два товарища // Рассказы из времени студенчества. M., 1898.

Яша Полянов // Родник. 1898. № 1–5.

Не утопия // Новое время. 1898. 28 августа.

Прелюдия Шопена // Новое время. 1898. 3, 9, 16 июня.

Пожалеем // Санкт-Петербургские ведомости. 1898. 19 декабря.

Яша Полянов: Воспоминания для детей из детства. M., 1899.

Наша ошибка // Санкт-Петербургские ведомости. 1899. 25 января.

Поливанов Л. И. Долг ученика // Русские ведомости. 1899. 23 февраля.

В голодные года: Записки и статьи. M., 1900.

Письма из Швеции // Санкт-Петербургские ведомости. 1899. 12 июля; 1900. 29 января.

Современная Швеция – в письмах, очерках и иллюстрациях. M., 1900.

Прелюдия Шопена и другие рассказы. M., 1900.

Против общины: Три статьи. M., 1900.

Шведский доктор Вестерлунд. Письмо из Швеции // Родник. 1900. № 1.

Ночи безумные (1902) // Толстой Л. Л. Драматические сочинения. 1906.

Солдатка (1902) // Толстой Л. Л. Драматические сочинения. 1906.

Дело прошлое (1902) // Толстой Л. Л. Драматические сочинения. 1906.

Поиски и примирение // Ежемесячные сочинения. 1902. 1–12.

Скачки // Юный читатель. 1902. № 14.

Правдивые рассказы для детей. СПб., 1903.

Моя гигиена: Очерки по частной гигиене, с приложением статей по вопросам воспитания. СПб., 1903.

Добрые советы: Издание для народа. СПб., 1903.

Ответ Жюлю Кларети // Новости и Биржевая газета. 1904. 28 февраля.

Падение Порт Артура. Англия и мы // Новое время. 1904. 24 декабря.

Слепунюшка и другие рассказы для детей младшего и среднего возраста. СПб., 1905.

На Упе и другие рассказы для детей среднего и старшего возраста. СПб., 1905.

Мысли и жизнь // Новое время. 1904. 15, 22 сентября; 30 октября; 1905. 4, 19 февраля; 3, 10 марта.

Рабочий вопрос и социализм // Новое время. 1905. 21 января.

Истинная и мнимая свобода // Новое время. 1905. 25 февраля.

К русским людям // Новое время. 1905. 26 марта.

Письмо в газету // Новое время. 1905. 2 мая.

Одно ли из двух? // Нива. Приложение. 1905. № 8.

К русским солдатам // Русское чтение. 1905. 22 декабря.

Без корня, или Швейцар генеральши Антоновой (1904) // Драматические сочинения. СПб., 1906.

Один (1904) // Драматические сочинения. СПб., 1906.

За кулисами войны (1904) // Библиотека театра и искусства. СПб.

Марк (1906) // Библиотека театра и искусства. СПб.

Две деятельности // Новое время. 1906. 6 января.

Современный Египет // Родник. 1906. 13–17, 19–21.

Памятка русского солдата. СПб., 1907.

Памятка русского офицера. СПб., 1907.

Братья-помещики (1907). СПб.

Моя родина (1907). СПб.: Библиотека театра и искусства.

Отрицание или совершенствование // Голос Москвы. 1907. 16, 18 января.

Разумная борьба с пьянством // Новое время. 1907. 16 декабря.

Два воспоминания // Родник. 1908. № 17.

Из детских воспоминаний // O Толстом: Международный толстовский альманах. М., 1909.

Памяти друга и человека // Родник. 1909. № 3.

Кто виновник // Новое время. 1910. 16 ноября.

Правда во имя ее // Новое время. 1910. 20 ноября.

В Америке // Новое время. 1911. 18, 30 марта; 4, 10, 14, 18 апреля; 2, 12 мая; 19, 24 июня.

Права любви. СПб.: Библиотека театра и искусства, 1912.

Талант. СПб.: Библиотека театра и искусства, 1912.

Железный занавес. СПб.: Библиотека театра и искусства, 1912.

Слово-предостережение Свена Гедина, шведские настроения и олимпийские игры [1912] // Архив Л. Л. Толстого. Рукописный отдел. СПб.: Пушкинский дом.

Конские состязания на Олимпийских международных играх // Новое время. 1912. 11 июня.

Физическое и нравственное значение Олимпийских игр // Новое время. 1912. 2 июля.

Городские купальни // Новое время. 1912. 19 июля.

Правильный человек // Новое время. 1912. 15 августа.

Маленькие сравнения // Новое время. 1912. 16 августа.

Конокрад // Огонек. 1912. № 46.

Тайна. СПб.: Библиотека театра и искусства, 1913.

Шведские впечатления и мысли // Новое время. 1913. 10 июня.

Шведские мысли и впечатления // Новое время. 1913. 19 июня.

Наш или не наш? // Новое время. 1913. 14 августа.

Отрывок из моего дневника 1903 года (9-ое мая) // Столица и усадьба. 1914. № 4.

Необитаемая усадьба // Огонек. 1914. № 23.

За свое великое // Новое время. 1914. 24 июля.

Как им помочь? // Новое время. 1914. 16 августа.

Картинки великого времени // Новое время. 1914. 28 сентября, 1, 3, 5, 6, 14, 27 октября.

Грех. СПб.: Библиотека театра и искусства, 1915.

Борьба с пьянством // Биржевые ведомости. 1915. 18 сентября.

Хлеб // Новое время. 1915. 11 февраля.

Семьянин // Огонек. 1915. № 44.

Настроение народа // Новое время. 1916. 11 января.

Ванечка помог // Весь мир. 1916. № 11.

Мы проснемся. Повесть из современной жизни // Вестник Европы. 1916. № 3–5.

Вокруг света во время войны и революции. С декабря 1916 года по август 1918 года // Весточка. 1918. № 2–10.

Что победит большевизм // Общее дело (Париж). 1920. 9 ноября.

Pour une ’Ligue des penseurs’ // Le Monde noveau. 1921. III:3.

Comment faut-il aider les affamés russes? // Intransigeant 1921. 21.08.

Où va la Russie? // Le Journal. 1922. 22.01, 01.02.

В Ясной Поляне. Правда об отце и его жизни. Прага, 1923.

Tolstoi intime. Stockholm, 1923.

La Vérite sur mon père. Une heure avec le comte Léon-L. Tolstoï (int. F. Lefèvre) // Les Nouvelles Littéraires. 1923. 08.09.

La Vérité sur mon père. Paris, 1923.

The Truth about my Father. London, 1924.

The Destiny of Russia. A Melting Pot that Cracked. An Ethnical Aspect of the Russian Revolution // Outlook. 1927. 09.02.

За Марину // Иллюстрированная Россия. 1928. № 6.

Настроения // Сегодня (Рига). 1928. 22 июля.

La Russie avant et après Tolstoï // Le Figaro. 1928. 25.08.

Кого мой отец любил больше всех // Сегодня. 1928. 9 сентября.

Tolstoy, As His Son Sees Him // New York Herald Tribune. 1928. 09.09.

Tolstoy at Home. A Centenary Estimate and a Tribute to a Neglected Woman // The Baltimore Sun. 1928. 09.09.

Чайки Ментоны // Иллюстрированная Россия. 1929. № 27.

Звездопад // Иллюстрированная Россия. 1930. № 5.

Павел Александрович // Иллюстрированная Россия. 1930. № 18.

Потомок славного рода // Иллюстрированная Россия. 1930. № 52.

Новая жизнь // Мир и искусство. 1931. № 13.

Доктор Сумус // Иллюстрированная Россия. 1931. № 18.

Счастье дано не каждому // Иллюстрированная Россия. 1931. № 28.

Tolstoï vu par son fils. Paris, 1931.

L’Évolution probable du régime soviétique // Le Quotidien. 1932. 21.12.

Leo Tolstoy. Till tjugofemårsminnet av hans död den 20 november 1910 // Bonniers litterära magasin. 1935. № 9.

Tolstoy’s Last Hours. His Son’s Story // The New York Times. 1935. 24.11.

Six Minutes with Mussolini and Six Months with his Bust // Action. 1936. 14.11.

Why Tolstoy Gave up Meat, Tobacco and Spirits // Chambers’s Journal. 1939. № 8.

Ernst Westerlund 22 oktober 1839–22 oktober 1939 // I Ernst Westerlunds sällskap. 91. 2019.

Måsarna i Menton // Svenska journalen. 1939. № 12.

Det röda ägget // Julstjärnor. Uppsala, 1939.

Lyckliga människor // Idun 23, 1939. Även i: Ahlberg, Alf (red.). Vad är lycka? (1939).

När min far dog. Ett trettioårsminne // Vecko-Journalen. 1940. № 49.

När min far skrev Krig och Fred // Vecko-Journalen. 1942. № 28.

Jul med Leo Tolstoy // Vecko-Journalen. 1942. № 51.

Krig och fred. En dialog utan slutsatser // Adam. Juni, 1943.

Rysk syn på dagens svensk // Adam. Sept., 1943.

Efterblivenhet eller degeneration // Adam. Dec., 1943.

100 bud för ett sunt och lyckligt liv. Helsingborg. [1944].

Ilja Repin // Sydsvenska Dagbladet Snällposten. 1944. 06.01.

Ett möte med Émile Zola // Sydsvenska Dagbladet Snällposten. 1944. 20.02.

Mitt möte med Nikolaj II // Ord och bild. 1944. № 4.

Slut med Sveriges isolering // Vecko-Journalen. 1944. № 16.

Опыт моей жизни: Переписка Л. Н. и Л. Л. Толстых. М., 2014. [Включает «Lungarno»]

Переводы

Геденшерна A. Госпожа Сельма в Хебю // Русские ведомости. 1897. 18 декабря.

Стриндберг A. Играть с огнем // Новое время: Приложение. 1898. 28 февраля; 4 марта.

Габбертон Дж. Дети Елены // Родник. 1899. № 3–4, 6–8. M., 1900. Пг., 1915.

Гейерстам Г. Книга о маленьком брате // Вестник иностранной литературы. 1902. № 4–6.

Источники

Предисловие

Булгаков В. О Толстом: Воспоминания и рассказы. Тула, 1964.

«Судьба моя особенная…»: Лев Львович Толстой о себе, своем творчестве, родных и близких в письмах и мемуарах: В 2 т. / Сост. В. Н. Абросимова. Т. 1. Опыт моей жизни: Мемуары; Комментарии [2020]. http://erudyt.ru/library/doc/434.html (дата обращения 10.03.2024)

Детство, отрочество, юность

Абросимова В. Н. «Вероятно, уеду в „Подариж“ опять осенью…»: Париж и Франция в судьбе Л. Л. Толстого // Лев Толстой и Сибирь: Сб. докум. и публицист. материалов. Кемерово, 2012. Вып. 3. С. 93–194, 205–289.

Белоголовый Н. А. Воспоминания и другие статьи. М., 1898.

Л. Н. Толстой и его близкие / Сост. Т. Н. Волкова. M., 1986.

Л. Н. Толстой и С. А. Толстая: Переписка с Н. Н. Страховым / Ред. А. А. Донсков. М., 2000.

Отец и сын: По страницам дневниковых записей и мемуаров Л. Л. Толстого / Подгот. текстов, публ. и коммент. В. Н. Абросимовой и С. Р. Зориной // Лица: Биографический альманах. Т. 4. М.; СПб., 1994. С. 173–187.

Сухотина-Толстая Т. Л. Воспоминания. М., 1976.

Сухотина-Толстая Т. Л. Дневник. M., 1987.

Толстая С. А. Дневники: В 2 т. Т. 1. M., 1978.

Толстая С. А. Моя жизнь: В 2 т. T. 1. M., 2011.

Толстая С. А. Моя жизнь: В 2 т. T. 2. M., 2011.

Толстая С. А. Письма к Л. Н. Толстому. M.; Л., 1936.

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни: Переписка Л. Н. и Л. Л. Толстых. M., 2014.

Толстой Л. Л. В Ясной Поляне: Правда об отце и его жизни. Прага, 1923.

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. M., 1928–1964.

Т. 49. Записки христианина, дневники и записные книжки, 1881–1887

Т. 50. Дневники и записные книжки, 1888–1889

Т. 51. Дневники и записные книжки, 1890

Т. 52. Дневники и записные книжки, 1891–1894

Т. 53. Дневники и записные книжки, 1895–1899

Т. 63. Письма, 1880–1886

Т. 65. Письма, 1890–1891 (январь – июнь)

Т. 66. Письма, 1891 (июль – декабрь)

Т. 83. Письма к С. А. Толстой, 1862–1886

Т. 84. Письма к С. А. Толстой, 1887–1910

Т. 87. Письма к В. Г. Черткову, 1890–1896

Толстой С. M. Древо жизни: Толстой и Толстые. M., 2002.

Ahlberg A. (red.). Vad är lycka? Fjorton vittnesbörd. Stockholm, 1939.

Hellman Ben. Hemma hos Tolstoj. Nordiska möten i liv och dikt. Stockholm, 2017.

Stadling J. Från det hungrande Ryssland. Skildringar. Stockholm, 1893.

Steveni W. Barnes. Through Famine-Stricken Russia. London, 1892.

Tolstoj Leo L. Tolstoj intime. Stockholm, 1923.

Nöden i Ryssland // Aftonbladet. 23.04.1892. № 93. S. 3.

Selma. Efter badet // Hangö. 11.08.1895. № 96. S. 2–3.

Vilhelm. Från Hangö bad // Hangö. 01.09.1895. № 105. S. 2–3.

Семейное счастье

Абросимова В. Н. «Пишите из дорогой для меня Ясной»: Переписка Л. Л. Толстого с В. Д. Ляпуновым 1899–1900 гг. // Русский мир: Пространство и время русской культуры. Альманах 7. СПб., 2012.

Горький М. Полное собрание сочинений. Письма: В 24 т. Т. 2. Письма: 1900–1901. M., 1997.

Неизданный Лесков // Литературное наследство. T. 101. Кн. II. M., 2000.

Отец и сын: По страницам дневниковых записей и мемуаров Л. Л. Толстого / Подгот. текстов, публ. и коммент. В. Н. Абросимовой и С. Р. Зориной // Лица: Биографический альманах. Т. 4. М.; СПб., 1994. С. 173–187.

Сухотина-Толстая Т. Л. Дневник. М., 1987.

von Suttner B. Memoiren. Bremen, 1965.

Толстая С. А. Дневники: В 2 т. Т. 1. M., 1978.

Толстая С. А. Моя жизнь: В 2 т. Т. 2. M., 2011.

Толстая С. А. Письма к Л. Н. Толстому. M.; Л., 1936.

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни. M., 2014.

Толстой Л. Л. В Ясной Поляне. Прага, 1923.

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. M., 1928–1964.

Т. 53. Дневники и записные книжки, 1895–1899

Т. 54. Дневники, записные книжки и отдельные записки, 1900–1903

Т. 64. Письма, 1887–1889

Т. 69. Письма, 1896

Katz G. Doktor Westerlunds brev till Augusta Jansson. Enköping, 2002.

Langlet V. Till häst genom Ryssland. Stockholm, 1898.

Starnberg M. Hvad fru Komkow säger. Tankar i anledning af Chopin-preludium af Leo Tolstoy d.y. Stockholm, 1902.

Tolstaya A. The Tragedy of Tolstoy. London, 1933.

Tolstoj Leo L. Tolstoj intime.

Grefve Leo Tolstoi junior… // Aftonbladet. 30.09.1895. № 227. S. 3.

Grefve Leo Tolstoy, junior, om nykterhetssaken // Aftonbladet. 05.02.1900. № 29. S. 5.

En son till Leo Tolstoy… // Göteborgs Handels- och Sjöfarts-Tidning. 09.09.1895. № 209. S. 3.

En notabel trolofning // Idun. № 11. 1896. S. 85–86.

I ryska legationskyrkan // Svenska Dagbladet. 28.05.1896. № 121. S. 23.

H. M. Kejsaren sammankallar en fredskongress // Hufvudstadsbladet. 29.08.1898. № 232. S. 2.

Stadling J. Upprop till förmån för de hungrande i Ryssland // Aftonbladet. 29.06.1899. № 147. S. 4.

Ненапечатанные источники

«Судьба моя особенная…»: Лев Львович Толстой о себе, своем творчестве, родных и близких в письмах и мемуарах: В 2 т. / Сост. В. Н. Абросимова. Т. 1. Опыт моей жизни: Мемуары; Комментарии [2020]. http://erudyt.ru/library/doc/434.html (дата обращения 10.03.2024)

Tolstoy (Westerlund) Dora. Письма к родителям. Частное собрание.

Tolstoy Paul (Pala). Mamma Dora Tolstoys liv. 1965. Частное собрание.

Санкт-Петербург

Абросимова В. Н., Зорина С. Р. Переписка Л. Л. Толстого с Н. Б. Нордман и И. Е. Репиным // Новый журнал. СПб., 1998. № 4. С. 147–171.

Бирюков П. Биография Л. Н. Толстого: В 4 т. Т. II. M., 2000.

Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого. M., 1959.

Горький M. Полное собрание сочинений. Художественные произведения: В 25 т. Т. 16. М., 1973.

Горький М. Полное собрание сочинений. Письма: В 24 т. Т. 3. 1902 – ноябрь 1903. M., 1997.

Отец и сын: По страницам дневниковых записей и мемуаров Л. Л. Толстого / Подгот. текстов, публ. и коммент. В. Н. Абросимовой и С. Р. Зориной // Лица: Биографический альманах. Т. 4. М.; СПб., 1994. С. 173–187.

Толстая С. А. Дневники: В 2 т. Т. 2. M., 1978.

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни: Переписка Л. Н. и Л. Л. Толстых. M., 2014.

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. M., 1928–1964.

Т. 36. Произведения, 1904–1906

Т. 54. Дневники, записные книжки и отдельные записки, 1900–1903

Т. 55. Дневники и записные книжки, 1904–1906

Т. 73. Письма, 1901–1902

Т. 74. Письма, 1903

Georges [Cullberg, Albin]. Politiska reflektioner. Stockholm, 1902.

С. С. Новый театр // Театр и искусство. 1901. 14 окт. № 42. С. 749.

Grefve Leo Tolstoj d.y. ankom i går… // Göteborgs Handels- och Sjöfartstidning. 25.07.1901. № 170. S. 3

Grefve Tolstoj junior… // Aftonbladet. 18.03.1903. № 64. S. 3.

Ett besök hos Leo Tolstojs son // Göteborgs Handels- och Sjöfartstidning. 04.06.1902. № 126. S. 2.

Ненапечатанные источники

Письмо Доры Толстой к Л. Н. Толстому 8 января 1903. Архив Л. Л. Толстого. Рукописный отдел. Государственный музей Л. Н. Толстого (M.).

Tolstoy Paul. Mamma Dora Tolstoys liv.

Quo vadis, Россия?

Абросимова В. Н., Зорина С. Р. «Время идет интереснейшее…»: Письма Л. Л. Толстого к Николаю II // Ежегодник отдела Пушкинского Дома на 1992 год. СПб., 1996.

Маковицкий Д. П. У Толстого. 1904–1910: Яснополянские записки // Литературное наследство. T. 90: В 4 кн. Кн. I, III. М., 1979.

Неизданный Лесков // Литературное наследство. Т. 101: В 2 кн. Кн. II. М., 2000.

Толстая A. Л. Дневники 1903–1920. M., 2015.

Толстая С. А. Дневники: В 2 т. T. 2. M., 1978.

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни: Переписка Л. Н. и Л. Л. Толстых. M., 2014.

Толстой Л. Л. В Ясной Поляне. Прага, 1923.

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. M., 1928–1964.

Т. 56. Дневники, записные книжки и отдельные записки, 1907–1908

Т. 58. Дневники и записные книжки, 1910

Т. 76. Письма, 1905 (июль – декабрь) – 1906

Tolstaya A. The Tragedy of Tolstoy. London, 1933.

Tolstoy d.y. Leo. “Mina minnen av Nikolaus II” // Ord och bild. № 4. 1944. S. 169–176.

А-въ. Сын, восставший на отца // Ведомости. 1907. 3 янв. № 9676. С. 2.

Веселовский Ю. А. // Русские ведомости.1907. 14 окт. № 235. С. 5

Навроцкий А. А. Сын // Новая мысль. 1907. 7. февр.

Пли-кий. Л. Толстой: Художественные потуги октябриста: Л. Толстой: «Братья-помещики» // Тульская молва. 1907. 13 окт. № 13. С. 2.

Яблоновский А. Толстой большой и Толстой маленький // Сын Отечества.1905. 9 марта, № 15. С. 2.

Revolutionsdrama af Tolstoj junior // Dagens Nyheter. 13.01.1911. № 14613. S. 9.

Says Christians Must Lose. Countess Tolstoi’s View of Why the Japanese Are Winning // The New York Times. 27.04.1905. P. 2.

Ненапечатанные источники

«Судьба моя особенная…»: Лев Львович Толстой о себе, своем творчестве, родных и близких в письмах и мемуарах: В 2 т. / Сост. В. Н. Абросимова. Т. 1. Опыт моей жизни: Мемуары; Комментарии [2020]. http://erudyt.ru/library/doc/434.html (дата обращения 10.03.2024).

Tolstoy Paul. Mamma Dora Tolstoys liv.

Без отца

Абросимова В. Н. Поэтические опыты Льва Львовича Толстого // Новое литературное обозрение. № 21. 1996. С. 288–302.

Абросимова В. Н., Зорина С. Р. «Время идет интереснейшее…»: Письма Л. Л. Толстого к Николаю II // Ежегодник отдела Пушкинского Дома на 1992 год. СПб., 1996.

Булгаков В. О Толстом: Воспоминания и рассказы. Тула, 1964.

Неизвестная Александра Толстая / Пер. с англ. Сост. С. В. Светана-Толстая, Ф. Э. Светана. M., 2001.

Отец и сын: По страницам дневниковых записей и мемуаров Л. Л. Толстого / Подгот. текстов, публ. и коммент. В. Н. Абросимовой и С. Р. Зориной // Лица: Биографический альманах. Т. 4. М.; СПб., 1994. С. 173–187.

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни: Переписка Л. Н. и Л. Л. Толстых. М., 2014.

Толстая С. А. Дневники: В 2 т. M., 1978. Т. 2.

Hedin S. Ett varningsord. Stockholm, 1912.

Jangfeldt B. Svenska vägar till S: t Petersburg: Kapitel ur historien om svenskarna vid Nevans stränder. Trelleborg, 1998.

LeVay J. P. Margaret Anglin. A Stage Life. Toronto, 1989.

Василевский Л. Малый театр: «Права любви» Л. Л. Толстого // Речь. 1912. 16 ноябрь. № 315. С. 6–7.

С. С. Наброски и недомолвки // Саратовский листок. 1912. 14 ноябрь. С. 3.

Толстой Л. Л. Мраморный бюст О. К. Юрьевич. [Фотография] // Столица и усадьба. 1914. 1 мая. № 9. С. 23.

Ahlberg A. Den rättfärdiga staten // Svenska Dagbladet. 12.03.1926. № 69. S. 9–10.

Count Tolstoy Talks of Cementing Оur Friendship with Russia // The New York Times. 05.04.1911.

Denj om Leo Tolstoj j: rs skriblerier // Hufvudstadsbladet. 29.08.1913. № 234. S. 4.

Dinner to Count Leo Tolstoy // The New York Times. 02.04.1911. P. 13.

Leo Tolstoy – at Harvard // The New York Times. 21.03.1911. P.2.

Miss Anglin Has Play by Count Tolstoy // The New York Times. 25.03.1911. P. 11.

President Has «Pink Eye» // The New York Times. 25.03.1911. P. 1.

Tolstoy’s Son Coming Here: First Visit to America Will Be for Study and Recreation // The New York Times. 05.03.1911. P.1.

Tolstoy’s Son Here to Study America // The New York Times. 11.03.1911. P. 1.

Tolstoy Visits Wellesley // The New York Times. 18.03.1911. P. 12.

Tolstoy Visits Edison // The New York Times. 24.03.1911. P. 1.

Ненапечатанные источники

«Судьба моя особенная…»: Лев Львович Толстой о себе, своем творчестве, родных и близких в письмах и мемуарах: В 2 т. / Сост. В. Н. Абросимова. Т. 1. Опыт моей жизни: Мемуары; Комментарии [2020]. http://erudyt.ru/library/doc/434.html (дата обращения 10.03.2024).

Абросимова В. Н. Сын великого Толстого, война и Америка (по архивным материалам) // Toronto Slavic Quarterly. № 24. Spring 2008. http://sites.utoronto.ca/tsq/24/Ambrosimova24.pdf (дата обращения 10.03.2024).

Абросимова В. Н. Зигзаги судьбы Льва Толстого младшего (по архивным материалам) // Toronto Slavic Quarterly. № 26. Fall 2008. http://sites.utoronto.ca/tsq/26/Ambrosimova26.pdf (дата обращения 10.03.2024)

Tolstoy Paul. Mamma Dora Tolstoys liv.

Мировая война и вокруг света

Абросимова В. Н., Зорина С. Р. «Время идет интереснейшее…»: Письма Л. Л. Толстого к Николаю II // Ежегодник отдела Пушкинского Дома на 1992 год. СПб., 1996.

Неизвестная Александра Толстая / Пер. с англ. Сост. С. В. Светана-Толстая, Ф. Э. Светана. M., 2001.

Отец и сын: По страницам дневниковых записей и мемуаров Л. Л. Толстого / Подгот. текстов, публ. и коммент. В. Н. Абросимовой и С. Р. Зориной // Лица: Биографический альманах. Т. 4. М.-СПб., 1994. С. 173–187.

Сухотина-Толстая Т. Л. Дневник. М., 1987.

Толстая С. А. Дневники: В 2 т. M., 1978. Т. 2.

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни: Переписка Л. Н. и Л. Л. Толстых. М., 2014.

Весточка (Пг.). 1918. № 2, 3, 8.

Sees Radicalism as Russia’s Danger. Not Optimist // The New York Times. 21.04.1917. P. 12.

Yorrick. Greve Leo Tolstoy i Stockholm // Svenska Dagbladet. 17.10.1918. № 280. S. 8.

Ненапечатанные источники

«Судьба моя особенная…»: Лев Львович Толстой о себе, своем творчестве, родных и близких в письмах и мемуарах: В 2 т. / Сост. В. Н. Абросимова. Т. 1. Опыт моей жизни: Мемуары; Комментарии [2020]. (7. Японская печать о пребывании Л. Л. Толстого в стране восходящего солнца в январе – марте 1917 года.) http://erudyt.ru/library/doc/434.html (дата обращения 10.03.2024).

Абросимова В. Н. Сын великого Толстого, война и Америка // Toronto Slavic Quarterly. № 24. Spring 2008. http://sites.utoronto.ca/tsq/24/Ambrosimova24.pdf (дата обращения 10.03.2024)

Письмо Льва Львовича к Доре 15 марта 1916. Архив Л. Л. Толстого. Рукописный отдел Пушкинского дома. СПб.

Tolstoy Paul. Mamma Dora Tolstoys liv.

Tolstoy Paus Tanja. Bortbytingen. 1994.

Жизнь в эмиграции

Абросимова В. Н., Зорина С. Р. Переписка Л. Л. Толстого с Н. Б. Нордман и И. Е. Репиным // Новый журнал. СПб., 1998. № 4. С. 147–171.

Булгаков В. O Толстом: Воспоминания и рассказы. Тула, 1964.

Рощин M. M. Иван Бунин. M., 2000.

Толстой Л. Л. В Ясной Поляне.

Толстой С. M. Древо жизни. Толстой и Толстые.

Ahlberg A. Vad är lycka?

Tolstaya A. The Tragedy of Tolstoy. London, 1933.

Tolstoj Leo L. Tolstoj intime. Stockholm, 1923.

Tolstoi Léon L. The Truth about my Father.

Tolstoï Léon. La Vérité sur mon père.

Tolstoj S. A. Sofia Andrejevna Tolstojs dagbok. Stockholm, 1928.

Беседа с А. Л. Толстой // Последние новости.1931. 26 ноября. № 3900. С. 2.

Письмо в редакцию // Последние новости (Париж). 1931. 14 авг. № 3796. С. 3.

Толстая А. Л. Из воспоминания. Конгресса мира // Последние новости. 1931. 5 авг. № 3787). С. 2–3.

C.-A. B[olinder]. Leo Tolstoj junior // Dagens Nyheter. 21.10.1931. № 21975. S. 6

Tolstoy Art on Sale Today // The New York Times. 15.03.1926. P. 12.

Tolstoy Honors Washington // The New York Times. 07.05.1926. P. 2.

Tolstoy Speaks Next Week // The New York Times. 11.07.1927. P. 36.

Count Leo Tolstoy Arrives // The New York Times. 28.07.1928. P. 2.

Honor Tolstoy at Meeting // The New York Times. 9.9.1928. P. 3.

Ненапечатанные источники

Абросимова В. Н. Зигзаги судьбы Льва Толстого младшего (по архивным материалам) // Toronto Slavic Quarterly. № 26. Fall 2008. http://sites.utoronto.ca/tsq/26/Ambrosimova26.pdf (дата обращения 10.03.2024)

Письма и рукописи Л. Л. Толстого периода 1919–1931 гг. Leo L. Tolstoys arkiv. Kungliga biblioteket. Stockholm.

Письмо Л. Л. Толстого к Доре Толстой. Архив Л. Л. Толстого. M.: Государственный музей Л. Н. Толстого

«Судьба моя особенная…»: Лев Львович Толстой о себе, своем творчестве, родных и близких в письмах и мемуарах: В 2 т. / Сост. В. Н. Абросимова. Т. 1. Опыт моей жизни: Мемуары; Комментарии [2020]. http://erudyt.ru/library/doc/434.html (дата обращения 10.03.2024).

Brev till Jonas Stadling (Johan Stadlings arkiv, Landsarkivet i Östersund, Riksarkivet).

Brev till Birger Mörner (Mörnersamlingen, Örebro universitetsbibliotek).

Tolstoy Paul. Mamma Dora Tolstoys liv.

Обратная дорога в Швецию

Белодубровский Е. Граф Лев Толстой Второй // Новый журнал (Нью-Йорк). 2009. № 225.

Крымов В. Сыновья Льва Толстого: Из кладовой писателя // Нева. 2008. № 6.

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни: Переписка Л. Н. и Л. Л. Толстых. М., 2014.

Fisch G. Hos svenskarna. En sovjetförfattare ser på Sverige. Stockholm, 1969.

Hejll R. Att vara svensk. Ett väckelseförsök. Stockholm, 1941.

Седых А. Внук Толстого в тюрьме. I // Последние новости. 1937. 12 сент. № 6014. С. 5.

Седых А. Внук Толстого в тюрьме. II // Последние новости. 1937. 15 сент. № 6017. С. 2.

Седых А. Ваня Толстой в Париже // Последние новости. 1937. 11 дек. № 6104. С. 2.

Corinna (Bolin Greta). 75-årig Leo Tolstoj årsbarn med «Krig och fred» // Svenska Dagbladet. 31.05.1944. № 145. S. 3, 16.

Grefve Leo Tolstoj död // Dagens Nyheter, 20.10.1945. № 26949. S. 5.

Jean söker till franska flottan // Aftonbladet. 27.10.1939.

Kirkeby A. Mit navn er Leo Tolstoj // Politiken (Копенгаген). 12.11.1939. № 43. S. 10–13.

Leo Tolstoy d.y. död // Svenska Dagbladet. 20.10.1945. № 285. S.14.

Stjernstedt M. Den svensktalande Leo Tolstoy // Vecko-Journalen. 1939. № 3. S. 22–24.

Tolstoys ABC-bok // Dagens Nyheter. 04.09.1944. № 26548. S.11.

Ненапечатанные источники

Aбросимова В. Н. Зигзаги судьбы Льва Толстого младшего // Toronto Slavic Quarterly. № 26. Fall 2008. http://sites.utoronto.ca/tsq/26/Ambrosimova26.pdf (дата обращения 10.03.2024).

Письмо И. Бунину. Leeds Russian Archive. Brotherton Library. University of Leeds.

Письма. Архив Л. Л. Толстого. Kungliga biblioteket. Stockholm.

Рукопись речи Л. Л. Толстого по шведскому радио Архив Л. Л. Толстого. М.: Государственный музей Л. Н. Толстого. Рукописный отдел.

«Lev L’vovič Tolstoj» // Russi in Italia: Dizionario. (www.russinitalia.it/dettaglio.php?id=754) (дата обращения 10.03.2024).

Tolstoy Michael. Tedde Tolstoy. Teddes liv 1912–1956 genom dagböcker och brev. 2019. Частное собрание.

Tolstoy Paus Tanja. Bortbytingen. 1994.

Послесловие

Басинский П. Лев в тени Льва: История любви и ненависти. M., 2015.

Ненапечатанные источники

Tolstoy L. L. «Моя последняя просьба…». Частное собрание.

Примечания

1

малыши (англ.).

2

малышу Лёлиньке (нем.).

3

человеком мыслящим и способным (англ.).

4

Такой нужды я не видел никогда в жизни, ни наяву, ни во сне (англ.).

5

порочный круг (фр.).

6

Не произноси это при детях (англ.).

7

Эта дверь не открывается для посетителей ни под каким предлогом (англ.).

8

Это очень красиво (фр.).

9

Пер. Б. Айхенвальда и А. Смирницкого.

10

Да, да, ужасно (англ.).

11

Прощай! И если навсегда, то навсегда прощай (англ.).

12

Графиня Толстая (фр.).

13

«Религия и разум» (фр.).

14

Новый двор (швед.).

15

Маленький лен (швед.).

16

Порядок (нем.).

17

условности (англ.).

18

приятную улыбку (англ.).

Content

Бен Хеллман
Сын Толстого. Рассказ о жизни Льва Львовича Толстого

Предисловие

Детство, отрочество, юность

Время

«Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства!»

Школьные годы

Учеба в университете

Писательский дебют

Голод

Женщина

Служба в армии

История болезни

Семейное счастье

Эрнст Вестерлунд: выручивший из беды

Свадьба

«Значит, это и есть знаменитая Ясная Поляна?»

Лето в Швеции, зима в России

Еще один Лев Толстой

«Прелюдия Шопена»

Лев полемизирует

Книга о Швеции

Путь лежит на юг Европы

Смерть Лёвушки

Санкт-Петербург

Дом в Петербурге

«Ночи безумные»

Романист

Никита появляется на свет

История болезни Доры

Правдивые рассказы для детей и советы о здоровье для взрослых

Поездка в Египет

Русско-японская война

Quo vadis, Россия?

Аудиенция у императора

Храни нас Бог от заключения мира!

Революция!

Конфликт и примирение

Лев Львович Толстой – скульптор

Тяжелый 1910-й

Без отца

Возвращение в Париж

Встреча с Америкой

Годовой перерыв

Русским не везет

Пьесы, пьесы, пьесы

Игромания

Мировая война

Война!

Во власти азарта

Хальмбюбуда: последнее лето вместе

«Мы проснемся»

Вокруг света

Мадлен

Япония

Тем временем в Петрограде

Место назначения – Сан-Франциско

Полмира за полгода

Прощай, Россия!

Жизнь в эмиграции

«Иногда я впадаю в отчаяние…»

Правда о Льве Николаевиче Толстом

Марианна Сольская

«Мысль гротескна»

Бог есть…

Нью-Йорк – еще раз

Льву Толстому – сто лет

Смерть, где твое жало?

Проект: пережить день

Толстой глазами сына

«Бедная, бедная mamá»

Грязные улицы и разрушенные церкви

Lungarno

Аудиенция у Муссолини

Обратная дорога в Швецию

Свадьба сына

Манеры парижского апаша

Трудное «это то самое»

Швеция – спасение

Швеция – навсегда

Решение – мировое правительство

Опыт жизни Льва

Лучшая из матерей

Конец

Послесловие

Могила

Дневник

Последняя просьба

Источники и литература

Примечания