| Драго Янчар |

НАСМЕШЛИВОЕ ВОЖДЕЛЕНИЕ

Перевод Надежды Стариковой

Глава первая

ТЕКСТ

Сначала он увидел какую-то деталь: пустую оправу для очков на фоне пустынного пейзажа внизу.

В следующий момент самолет опасно накренился, и одновременно с этим он заметил льдины, и услышал звук тромбона. Внизу, по всей морской глади до края горизонта — замерзшие поверхности плавающих островов, иногда сбившихся в массивные нагромождения с еле заметными острыми краями и лезвиями вершин. Наверху, где-то совсем рядом, раздался одинокий обрывающийся звук металлического инструмента, за которым через мгновение последовала какофония сотен, если не тысяч труб. А когда огромная тварь загудела и затряслась целиком, от клюва до хвоста, он ощутил хорошо знакомую пустоту, почти резь где-то над желудком, боль в груди, мурашки вокруг гениталий, несоразмерность предметов пространству, как когда-то в детстве, когда просыпаешься с температурой. Исполинское крыло простиралось вплоть до его иллюминатора к пятнам суши и моря глубоко внизу. Удлинившееся непостижимым образом, оно почти касалось торчащих ледяных лезвий, верхушек снегоприемников. Теперь бы самолету выровняться, но вопреки здравому смыслу он упорствовал в том же опасном положении, сейчас ему следовало бы совершить плавный заход над опасной морской гладью и, снижаясь, двигаться в направлении тонкой полосы суши, но он продолжал подрагивать, едва не задевая длинным левым крылом поверхность земли. Так было с левой стороны, а с правой в это время сквозь иллюминаторы, оказавшиеся теперь высоко-высоко, изливались потоки света от красно-желтого заходящего солнца. «Это оттуда? — подумал он. — Но оттуда доносится и духовая музыка?» Он почувствовал удар: крыло снесло верхушку айсберга и, отчаянно вибрируя, стремилось вернуть равновесие, а ледяные горы все еще оставались под левым боком, огненное небо — сверху. Белесая подвижная поверхность моря теперь была совсем близко к его глазам, она неслась навстречу, грязный снег на мерзлых очертаниях нижнего мира, консервные банки, пустая оправа каких-то очков. Незнакомая манящая сила земного притяжения, страшное стеснение и опустошенность в груди, пустая оправа чьих-то знакомых очков, бегущий пейзаж под ногами, болтанка самолета. Это уже не полет над ровной поверхностью, чтобы набрать силы для взлета, для пути вверх, это падение. Все, — сказал он, — сейчас мы упадем.

Когда он в последний раз посмотрел вокруг, то увидел, что вдруг в огромном самолете оказался совсем один, лишь экран с изображением стюардессы мерцал где-то впереди, ее отточенные жесты, улыбка, кислородная маска в руках, ее пальцы, грудь, усмешка — все в огненных лучах, струящихся сквозь иллюминаторы на экран. Он вжался в изгиб кресла и вновь увидел тот же мчащийся под ногами пейзаж. Неужели сейчас машина опять неожиданно летела в горизонтальном положении, над меняющейся морской гладью и над поверхностью суши, покрытой грязным снегом? Но где же тогда дно самолета, почему он видит сквозь него, почему по сияющей поверхности морского экрана в противоположном направлении несутся образы, консервные банки, оправа очков, лица? Бегут буквы, текст. — Это текст, — он сделал попытку произнести, но звук застревал в горле, в груди или где-то еще, — это текст, бегущий на высокой скорости в противоположном направлении, текст с образами, текст со звуком тромбона. Текст отчетливо движется над поверхностью, он с легкостью его читает, каждое слово запечатлевается в памяти, чтобы потом сразу же, сразу же записать: Темный небесный свод стелется над водой, вдали из просвета между небом и землей наискось пробивается сноп света. С поля подают голос вороны, из того просвета, сквозь который он пролетает, изливается хрустальная тишина; он окутан этой тишиной, паря между небом и землей куда-то внутрь самого себя. Откуда-то раздается колокольный звон, теперь он его слышит, видит, понимает, что звук этот на миг застынет, зависнет в воздухе, а потом эхо растворится в просвете на горизонте.

«И никогда, — произнес Фред Блауманн, барабаня пальцами по книге, — никогда не начинайте рассказ с описания сна!»

Все это здесь, — подумал он, — все это здесь, огромную птицу и меня вместе с ней несет из-под небесного свода, из этого просвета вместе с косым снопом света и раскатами хрустальной тишины — но не на землю, к айсбергам, не морем в земные недра, а во что-то реальное, что уже происходит, что я сам одновременно пишу и читаю. Читаю, слышу, вижу, чувствую. Но не понимаю. Понимает профессор Блауманн. Он понимает все. И объясняет тоже все. Он знает, как следует начинать рассказ. Ни в коем случае нельзя начинать со сна! Никогда! «И по возможности, никогда не используйте восклицательный знак!»

Он ясно видит перед собой лицо Фреда Блауманна в окружении других милых лиц, послушных, преданных, одаренных. Видит капельки, просвечивающие среди редких волос на темени, на начинающейся сияющей лысине, вокруг которой словно на барочном алтаре, расположились лица с любопытными глазами. Это все реально, и тромбоны вдруг замолчали. Бегущий пейзаж остановился. Текст остановился, поверхность успокоилась. Он закрыл глаза.

Он открыл глаза. Над головой гудел и ритмично содрогался гигантский вентилятор. Он забыл выключить его перед сном. Встал на колени на кровати и дернул шнур. Крылья большой птицы под потолком остановились. Услышал внезапно наступившую тишину и попытался сосредоточиться: воткнул острое лезвие между сном, которым нельзя начинать рассказ, и явью, в которую тоже трудно поверить. Тромбоны, резкий звук медных духовых. Барабаны! Ну что, профессор креативного письма? Можем ли мы начать с барабанов? Вместе с эффектной группой молодых чернокожих людей, вышагивающих туда-сюда по улице и репетирующих свое выступление? Тридцать или даже больше молодых чернокожих, шеренгами, с тромбонами, с барабанами в первом и последнем ряду, маршируют по обеим сторонам улицы, так пойдет? В середине толпа черных девушек в красно-белых блузках, в коротких юбках, под которыми длинная гусеница черных ног шевелится, ухватывая ритм. И с ними дородная, полная, да просто толстая черная учительница со свистком в зубах, с шарами плоти, выпирающей из тренировочного костюма ниже и выше пояса, колыхающиеся телеса. И оглушительное звучание всех духовых инструментов, пронзительный звук которых невозможно описать, звук, который веселым рикошетом отлетает от отливающей медью ткани вместе с лучами утреннего солнца. Рота молодых, черных, постоянно двигающихся, играющих, барабанящих, прямо скажем, одержимых, приплясывающих с большим баннером над головами. По мере их приближения украшенный бахромой баннер покачивается. На нем в середине золотыми и красными нитями вышит силуэт двух коней, над ними надпись:

Andrew Bell Junior High Bell

а под их копытами:

New Orleans. Louisiana

Глава вторая

ПРОПОВЕДЬ О ПАДЕНИИ

1

Закрыв окно, он посмотрел на пыльные стекла. Уже давно вообще не было дождя. Когда он приехал, здесь страшно лило. В Нью-Йорке шел снег, он ступал по грязному месиву, здесь же, в месте, где всегда должно сиять солнце, шел дождь. Руководитель колледжа свободных искусств, его научный руководитель, встречал его в аэропорту. С ним была студентка, черноволосая девушка со жвачкой во рту. Оба милые и шумные, и все время шел дождь. Под струями воды, стекавшими с крыш, они искали его квартиру: Сент-Филипп-стрит, номер 18. Договорились об аренде в офисе с вывеской «НЕДВИЖИМОСТЬ». Из-под зонта обзор был постоянно ограничен: тротуар, над ним зеленые террасы. Несколько витрин, маленький офис, подпись на договоре аренды. И, вдруг он здесь. Профессор и студентка побежали по улице, под одним зонтом, под ручку. Он здесь оказался вдруг.

Некоторое время дождя не было, на стеклах собралась пыль. Сквозь разводы грязи на противоположной стороне улицы были видны фасады в испанском стиле. Тромбоны и барабаны, весь шум и гам переместились на соседнюю улицу, и только теперь он различил мелодию. Если раньше это был просто тарарам, резкое звучание духовых, то теперь оно напомнило сладостную музыку, разнесшуюся по самолету, как только шасси коснулись бетонной дорожки. Когда он только прилетел, шел дождь, теперь вот уже несколько дней сухо и тепло. Все ждали ветра с реки. Может быть, он принесет новый дождь, а потом обязательно наступит весна. К окну на противоположной стороне время от времени подходит мужчина в майке, с банкой пива в руке. Его мощная мускулатура перекатывается под тканью. Он постоянно вытирает пот со лба. Порой с постели встает блондинка. Когда-то она была красива, теперь спутанные пряди закрывают лицо. Оба постарели, из комнаты больше не выходят, на улице он их никогда не видел. Это Ковальский и Стелла. Они тоже ждут весны. Весна в этот город приходит очень рано, значительно раньше, чем в любой другой.

Комната его опять была тихой и сумрачной. Скомканная простыня, покрывало, мятые листы бумаги, на которых он спал, бутылка воды возле кровати. Вещи, ждущие своего часа в безмятежном беспорядке. После всего этого шума и гама, беспокойного сна вдруг такой устойчивый мир вещей. В глухой утренний час он один на один с собой, его занесло в место, где он опять оказался просто песчинкой на дне континента. Чтобы понять, где он и что происходит, он должен каждое утро мысленно представить себе географическую карту мира. Перед ним коричневая масса американского континента, исчерченного горами и реками, разделенного на правильные квадраты штатов, с белыми пятнами вверху и синим заливом внизу; он вот здесь — в нижней части мягкого теплого подбрюшья Америки, пронизанного капиллярами и дельтой великой реки. Именно сюда его и занесло, а все остальное осталось сверху, позади, где-то в другом месте. В центре точки, которая на карте обозначает город над дельтой, есть невидимая движущаяся точка — он, невидимый наблюдатель. Неслышный слушатель, незнающий знаток. Точка.

2

Быстрым движением он трансформировал спальное место обратно в диван. Нормально, когда спальное место на диване. Теперь порядок. Плохо то, что в разложенном положении диван занимает слишком много места, да еще имеет крен на левую сторону. Плохо, что краны в ванной подтекают, и вилка из стены вытаскивается вместе с розеткой. Впрочем, принимать душ это не мешает. Очень влажно, стоишь под душем постоянно. Или включаешь кондиционер. Это очень старый агрегат, работающий как вентилятор, жужжащий и трясущийся при вращении вокруг своей эллиптической оси. Вентилятор забавный, необычный, напоминает ему Хамфри Богарта из какого-то фильма об упоительно экзотических местах. Каждую минуту вентилятор напоминает ему о том, что он в чужих краях. Вентилятор — это круто. Так же, как стипендия, университет, слушатели курса креативного письма и профессор Фред Блауманн. Профессор Блауманн — писатель. Пишет он о меланхолии, но говорит об этом неохотно. Охотно он говорит о беге и восклицательных знаках. На занятия иногда приходит Питер Даймонд, друзья зовут его Педро. Даймонд — это псевдоним, на самом деле у него другая фамилия, кажется, Хуарес. Питер Даймонд приезжает на велосипеде. Он пишет о велосипеде, книгу написал о городе и велосипеде. Питер Даймонд живет с Ирэн, они живут вместе, как две творческие личности, такой артистический стиль жизни в Новом Орлеане. Сосед Питера — художник-фотограф и большой оригинал. Его зовут Гамбо. Гамбо — это по смыслу что-то вроде джамбалайи[1]. Они оба классные. На самом деле все классно, кроме гей-бара на другой стороне улицы, откуда каждую ночь раздаются крики и громкая музыка. И вот он здесь, неожиданно в какой-то совсем другой истории своей жизни, и все классно. Все, кроме арендодателя, landlord, который владеет многими домами в этом квартале. Этот дом, к сожалению, наименее благоустроен. Он, Грегор, в свои тридцать пять, мог бы обзавестись лучшим арендодателем.

«У вас была возможность все это проверить», — сказал landlord, выслушав жалобы на кондиционирование воздуха, вентилятор, душ, розетки и гей-бар. «Все это вы должны были проверить до того, как подписали договор». Но тогда, в темном офисе, в то время как потоки дождя низвергались по водосточным трубам, они оба, подписывая договор, улыбались. Цена была высокой, но мистер Г-р-а…?

«…д - н - и - к. Градник».

«Гранд… Ник?»

«Грегор Градник».

«Вы сказали — Пенсильвания?»

«Словения».

….что ж, мистер Гранд Ник, который и сам писатель, должен бы знать, где он квартирует на самом деле. Это же Vieux Carré, Французский квартал, здесь жил сам Теннесси Уильямс. «Трамвай „Желание“» и все такое, будьте любезны. И Гранд Ник, приехавший из Пенсловении, быть может, будущий Достоевский, должен знать, что у Французского квартала своя цена. Кроме того, будут дополнительные расходы. Спустя час улыбающийся landlord уже находится в его комнате, куда входит без стука, просто открывает дверь и входит. И говорит: если чек не будет выписан точно первого числа, он отключит электричество. У него в собственности много домов и он владеет ими именно потому, что никакие чужаки не могут обвести его вокруг пальца. Говорит громко и угрожающе, безжалостно напоминая ему одну landlady, квартирную хозяйку времен студенчества, однажды с помощью сыновей выставившую его мебель под дождь.

В дверь стучит художник-фотограф. Это его утреннее приветствие.

«Видел парад? Ну и как — струсил?»

3

Я наблюдатель, говорит он, наблюдаю за тем, что со мной здесь, на другом конце света происходит. Если когда-нибудь он будет кому-то об этом рассказывать, то труднее всего будет описать запахи, ароматы этих комнат, улиц, зеленых патио, деревянных домов в пригородах, воды великой реки, рынка, кабаков, куда утром заваливаются пьяные моряки со своими женщинами. Цвета более представимы, звуки тоже. У каждого на слуху какой-нибудь блюз и диксиленд, попсовые песенки и мелодии кантри — стаккато американского аудио-пространства универсально. И цвета южного неба можно передать. А вот запахи! Как можно передать запахи, которые сопровождают тебя на каждом шагу? Может, их нужно описывать красками: патио — зелено-синей, запах коридора — темно-серым, теплым, влажным тоном; улицу по утрам, — разбавленным оттенком желтого, а запах кафе, где черные люди играют джаз, — розовым, пожалуй, даже лиловым. Повсюду переливающийся, приторный, радужный калейдоскоп красок.

Он жил в том самом квадратном модуле улиц, основы которого два столетия назад заложили французы, — La Nouvelle Orléans. Добавить тут нечего. Этим все сказано. И вот он здесь, в начале какой-то своей новой истории и все теперь в его руках.

Он хотел попасть в Нью-Йорк, туда хотят все, но писательская стипендия была выделена в Новом Орлеане. — Там тараканы, — предупредил друг, который весь мир обошел на морских судах. И еще бобы с рисом. — О джазе друг ничего не сказал. Джаз для города, где он появился на свет, факт настолько очевидный, что говорить о нем в связи с Новым Орлеаном, если конечно, ты не гид-экскурсовод, просто неприлично. После попойки, сказал друг-путешественник, если хочешь трезвым попасть обратно на борт, на рынке найдется хороший кофе. Неясно только, зачем ему возвращаться на борт. Корабля-то никакого не будет. Будут библиотека, университет. Чему-то он научится, чему-то сам научит. Эта часть поездки выглядела самой опасной. От одной мысли, что ему придется рассказывать американским студентам о литературе, и хуже того, анализировать их тексты, его ладони вспотели как перед трудным экзаменом или тестом. Он и дома-то не любил говорить о литературе, литература — это то, что пишут и читают, а не то, о чем разговаривают. Но если эти американцы придумали курсы и даже целые школы креативного письма, значит, они знают, что делают. Как показал двадцатый век, они знают все. И если Божье Провидение, облеченное в форму конкурсной писательской стипендии, выбрало именно его, придется говорить о литературе. И есть бобы с рисом. И перед возвращением на корабль пить черный кофе на рынке.

И когда однажды он взглянет со стороны, на себя, на свою жизнь в этом годичном отрезке, ему будет казаться, что тогда по одному из городов американского юга бродил кто-то другой. То, что происходило с ним в этой истории, едва ли будет иметь отношение к реальности. Оно станет частью повествования вместе с красками, запахами и звуками, разноцветными, изменчивыми. Это и ритмичный голос тромбонов по утрам, при пробуждении, и неторопливые черные люди с их радужной раскраской. Сегмент чего-то. Вращение вокруг какой-то оси, подобно вентилятору над его головой. Его друг отправился на корабле вокруг света. В тридцать пять. В этом городе он ел бобы с рисом.

Он знал художника, который собрал свои холсты в кучу, облил бензином и поджег. Художник должен был уехать, изменить свою траекторию. Если ты в тридцать пять не попал в Америку, можно повеситься. Или отправиться в морскую кругосветку. Сжечь свои картины. Или каждую ночь торчать на вокзале, провожая поезда, идущие в Венецию вслед за Томасом Манном. А утром напиться в хлам со всякой швалью. Есть, конечно, и другие варианты, так или иначе связанные с какой-нибудь формой агонии или падения: сознательное прозябание, движение вниз по наклонной, мучения в браке, каторга на престижной работе. И не за горами момент, когда вы проклянете место и час своего рождения. Словению — за то, что она мала и потому люди в ней ничтожны. Европу — за то, что она старая напудренная карга. За туман в низинах. За отбросы, которые не убрали мусорщики.

А Америка большая, и мы все, улыбаясь во весь рот, ей принадлежим.

4

«Как ты упал с небес, о, Люцифер, сын зари! Как ты разбился о землю!» — воскликнул он чуть дрожащим голосом.

Пятнадцать голов мгновенно успокоились, и он поймал на себе любопытные взгляды. Что и требовалось: возбудить любопытство. К тому же профессор Фред Блауманн, сидевший на задней парте, с улыбкой ждал продолжения. Сам пристроился на задней парте, а его отправил в свободное плаванье. Его улыбка означала: этот прыжок в воду опасен, как будешь выплывать? Грегор Градник умолк, завел кулак за спину и медленно, один за другим, разжал все пять пальцев. Считай до пяти, считай до пяти. Этому его научил в Любляне один актер. Пусть думают, что ты в замешательстве и не знаешь, что делать дальше. Его охватил страх, что он и правда не знает.

«Я видел, как он молнией падал с неба».

Разве не блестяще сказано? Похоже на комикс. Американские телевизионные проповедники в первый же день его очаровали. Он притаскивается за десять тысяч километров, сюда, в страну мозгов, прилипших к компьютерам, и на кого же сразу натыкается: на методистов, проповедников из семнадцатого столетия. Пришедших из того времени, когда мир Божий еще был возвышенным, когда это была юдоль сердца. Проповедников, шагнувших с грязной площади, кишевшей свиньями и курами, прямо на сверкающие американские экраны. На которых электронным образом управляемые текущие счета упорядочивают пожертвования верующих. «И в душах наших поселяются падшие ангелы, которых Бог отринул от себя». Неужели они думали, что проповедь — это литературный жанр? За битвой добра со злом в душе человеческой наблюдают демоны и ангелы. У каждой души есть и тот, и другой, и они оба парят над ней в момент принятия судьбоносных решений. Вот и писатель подобным образом наблюдает за своим героем. Кто в итоге одержит победу: неужели падший ангел, тянущий душу вниз, в ад? Схватка и падение обоих ангелов — страшная, красочная, драматичная аллегория. Победит ли добрый ангел, и тогда он, преодолев границы экрана, возьмет душу с собой ввысь, в сияющее царство небесное? Продолжение истории смотрите в телевизионной проповеди каждое воскресенье. При этом мы давно знаем, что проповедь — это не литература. Почему?

Парень с большой цифрой 9 на майке ритмично жевал и не сводил с него неподвижного взгляда. Как сказал ему профессор Блауманн, этот «девятка» был одним из самых способных. Значит, все с точностью наоборот. Блондинистая красотка, работающая в фешенебельном художественном салоне на Роял-стрит, сказала, что ей нравится ставить в конце вопросительный знак. На семинаре Блауманна преследовали восклицательные знаки. Профессор Фред Блауманн смотрел прямо перед собой. Он был недоволен. Профессору Блауманну не нравились грандиозные темы. «Вы должны понять, — сказал он в первый же день, — методологическую разницу. Мы здесь не учим их литературе, мы учим писать. Никаких грандиозных тем. Только жизненный опыт, достоверное выражение самих себя». Обычно первый час вещал лектор, а в течение второго обсуждали литературные опусы и способы авторского самовыражения. Здесь профессор Блауманн подскакивал от каждого восклицательного знака: ни в коем случае! Затем каждый раз выступал с элегантной критикой ненавистного знака. Грегор Градник же был убежден, что настоящая Америка, подлинная правда жизни, — в американских телевизионных проповедях. Бог сидит в танках вместе с израильтянами, поэтому они побеждают. Дьявол обосновался в Голливуде, как у себя дома. Идет непрерывная схватка, между четко разграниченными Добром и Злом.

Из всех несчастий величайшее — вместить в свое сердце одновременно Бога и дьявола. Проповедь — это не литература именно потому, что ей ведомо только или одно, или другое. Литература же хочет, чтобы и зло, и добро были в сердце одновременно.

«Само собой, разумеется, — сказал профессор Блауманн, — никаких возражений. Раскольников, Достоевский». Он был готов согласиться, но сравнение с воскресными проповедниками попахивает мракобесием. Ему показалось, что профессор стыдится телевизионных проповедников. Номеров банковских счетов, бегущих по экрану, пока грешные души падают на колени, а зал поет: «Споемте, братья и сестры, споемте!». Для него воскресные проповедники так же далеки от литературы, как Америка от той грязной европейской площади со свиньями.

«Падение во сне, — присовокупил он, чтобы спасти лекцию, — не что иное, как воспоминание о падшем ангеле. Это глубоко в генетической природе человека».

«К тому же, — воскликнул профессор, — уже слишком много романов, начинающихся сновидениями».

«А в проповеди, — не унимался он, — в проповеди всегда слишком много восклицательных знаков».

А потом приступил к анализу ненавистных знаков препинания. Аудитория слушала с вниманием.

5

О, лучшая на свете страна! Страна, куда он прилетел на самолете, посреди ужасной зимы. Тогда тяжелая железная птица кружила над морем, над айсбергами, сколько раз потом, во сне, он снова видел внизу пустую оправу чьих-то очков. Снежная каша нью-йоркских улиц. Бездомные, которые греются в клубах пара, поднимающегося из канализации.

О, профессор Блауманн и его слушатели! Ему хотелось объяснить им, как он сам влип в эту историю, как в первое же воскресное утро в отеле «Эдисон» на него полились с экрана завывания проповедника. Он хотел им сказать, что это уже рассказ, что это уже происходит. Пусть посмотрят на картину Гюстава Доре о падении ангела. Это и есть начало, начало всего:

с темного неба, полного звезд, ниспадают на землю лучи света. Пробиваясь сквозь облака, они освещают часть округлой земной поверхности. Между небом и землей, в самом центре светового столба, рассеивающегося по краям, наш взгляд мучительно привлекает падающее тело. Оно падает головой вниз, с поднятыми и перекрещенными над ней руками, словно защищаясь от удара, от неминуемой встречи с твердью. Из-под темных развевающихся одежд простираются вверх обессиленные ноги, слегка согнутые в коленях. Крылья у ангела черны, словно обожжены, словно огонь, сквозь который тело прошло, их опалил. Летя вниз головой, искуситель человечества стремительно приближается к нам. Сброшен с неба, прямо на нас. Именно это всегда и есть начало, профессор. Всегда. Экспертиза восклицательных знаков появится много позже, да и генетическая память тоже. Изидор-Люсьен Дюкасс, граф де Лотреамон, писал так: однажды ангел, поднимающийся к ясным вершинам, и демонический Мальдорор, опускающийся в мрачные вместилища зла, встречаются взорами. Какой взгляд! Он охватывает все, о чем человечество задумывалось в течение последних шестидесяти столетий, и все, о чем оно будет думать в столетьях грядущих. Одно мгновение. На самом деле, каждый из ангелов, и добрый, и злой рассказывает свою историю. Мы слышим их обоих, и их слова сливаются в один таинственный рассказ.

Глава третья

БАРЫШНЯ И ТВОРЧЕСКИЕ ЛИЧНОСТИ

1

На другой стороне улицы, рядом с кирпичным зданием разминался бегун. Грегор Градник сидел на скамейке и следил за его старательными, равномерными движениями. Полуденное солнце осветило красный фасад, усеянный светлыми пятнами окон и открытых галерей. Южный свет залил сырые окрестности, белые дорожки среди мокрой травы, яркие одежки студентов, их белые и черные лица, суету их теннисных тапочек перед входом в столовую. Дома сейчас февральский снег, подумал он, должно быть, на улицах грязная слякоть. Анна надела резиновые сапоги, в автобусах удушливая сутолока мокрых тел. А здесь легкая фигура бегуна отделилась от солнечных бликов и, покачиваясь на бегу, двинулась в его сторону. Струйки воды с мокрой травы обрызгивали его икры и лодыжки. Только когда джоггер оказался шагах в двадцати, Градник узнал в нем профессора Блауманна. Тот бежал не так грациозно, как казалось издалека: бежал, отфыркиваясь, изо рта вылетали капельки слюны. Фыркая словно конь, остановился перед ним, продолжая бег на месте. В мокрых тапочках хлюпала вода, изо рта летела пена.

«Spleen! — выкрикнул профессор. — Селезенка! Выдыхаемые миазмы ее диспергируют!»

Профессор Блауманн был не просто профессором. Он был писателем. Он давно собирался написать книгу о меланхолическом веществе. Что-то среднее между прозой и эссеистикой. Между фикшн и нон-фикшн. И то, и другое, в одном флаконе. О меланхолическом веществе и его теснейшей связи с селезенкой.

Градник поднялся со скамейки. Ему показалось, что коллега начал дискуссию, которую нужно вести стоя.

«Сидите, — воскликнул коллега писатель, продолжая топтать траву под ногами. — Видите ли, я не могу останавливаться». Градник сообразил: профессор может простудиться, его тело остынет, кровь загустеет, все это плохо для сердца. Но остался стоять. Не может он сидеть, в то время, как его коллега, стоя, начинает академическую дискуссию. Вспомнил, как был принят профессором в его кабинете. На следующий день после того бега под зонтами Блауманн принимал его в своем кабинете, уставленном книгами. В твидовом профессорском пиджаке и красном галстуке. Спокойное место, дышащее знаниями, с мебелью, которая, казалось, тоже дышала. Граднику сообщили, что это стиль чиппендейл. Или его качественная имитация. Беседа перемежалась длинными паузами, время от времени из коридора раздавался шум. Там, за дверью, кипела жизнь. Меланхолическое вещество, узнал Градник, связано со сплином, spleen. При этом термин «spleen» следует использовать буквально, в биологическом смысле. Сплин по-английски — селезенка. Там скапливается то, что приходит из телесных жидкостей. Телесные жидкости — это humour, гумор, юмор. В староанглийском humour — значит именно «телесные жидкости» и больше ничего. Образуется вещество, вещество меланхолии, загустевающее, как деготь. Теперь вы понимаете связь, — сказал профессор, — между хандрой и селезенкой, между биологией и литературными измышлениями. Это будет блестящий текст, — заметил он. — Когда я его напишу, можно спокойно умереть.

«Из желчи выделяются миазмы, отравляющие мозг. Физическое движение диспергирует, разжижает этот деготь. Меланхолическое вещество не поражает мозг. Понимаете?»

На красном лысоватом профессорском темени выступали крупные капли пота и катились по лицу. Его о-образные ноги продолжали переминаться, руки мяли мокрую бейсболку.

Из-под его шорт для бега торчало что-то белое. Градник не решился посмотреть, что это — оторвавшийся лоскут нижнего белья или что-то еще, во всяком случае, при виде этой детали, вылезающей из-под профессорских штанов на оголенное бедро, ему стало неловко.

«Вы позволите, — воскликнул профессор. — Там бегает Мэг Холик. Газель! Мы с ней немного пробежимся вместе».

Мэг Холик посещала курс креативного письма. Это была та самая черноволосая девушка, которая вместе с Фредом Блауманном встречала его в аэропорту. С ней он убежал по улице под зонтом. Профессор повернулся и зашлепал по мокрой траве за беззаботной … газелью.

«Если у вас найдется время, — крикнул он, — мы за обедом продолжим».

«Да, — крикнул Градник ему вслед. — Да! Я как раз об этом подумал».

2

На самом деле он думал не об этом. Он думал, как этого избежать. Меньше всего ему хотелось, мирно прихлебывая суп, беседовать с коллегой в красном галстуке о меланхолическом веществе. В первые дни он обедал со студентами и с любопытством наблюдал за профессорским отсеком. Но с этой стороны было невозможно что-то отследить. По ту сторону нужно было постоянно говорить о себе, только о себе. О себе ему сказать было нечего. Из студенческой части столовой были видны сине-голубые обои на стенах профессорского зала, легкий наклон ученых голов, умеющих задавать вопросы и выслушивать ответы. Эта сторона — шумный студенческий мир — была отделена от той — мира профессора Блауманна — постоянно открытой настежь дверью. И на той стороне стояла такая тишина, что было слышно позвякивание столовых приборов. Здесь же над столами стоял ор, грохотали подносы. Профессорская тишина и студенческий гвалт дополняли друг друга. Студент, пересекая пограничную полосу, отделяющую шум от тишины, понижал голос. Преподаватели, проходя через студенческий зал, шумно переговаривались, открывали жестяные банки и на ходу опрокидывали в себя их содержимое. Ритуал еды демонстрирует differentia specifica, видовые отличия. Так, студенты, являют собой пример флуктуации, насколько мы можем ее себе представить. А профессорско-преподавательский состав — это институция, устойчивая основа, Stiftung. У профессора Фреда Блауманна и студентки Мэг Холик разные проблемы. У профессора — научные, писательские, связанные с описанием меланхолического вещества, у студентки — флуктуационные. Бегать они могут вместе, но это не значит, что она может быть как-то посвящена во всю совокупность проблем, которые существует на той, тихой стороне. Речь идет не только о разнице в возрасте и базовых знаниях, но о постоянном бремени мироустройства, которое профессор несет на своих о-образных ногах и которое в случае со студенткой сводится всего лишь к разным преходящим вопросам.

Тут Грегор Градник поймал себя на невероятной мысли: что-то здесь напоминало о его срочной службе. На первый взгляд такое сравнение было беспрецедентным: где-то на Балканах в бывшую конюшню с мокрыми перекрытиями и маленькими окошками, переделанную в солдатскую столовую, врывается табун молодых парней в мятых зеленых гимнастерках. В руках у них тарелки, полные разваренных бобов в мучной подливке. Над огромными котлами поднимается пар. В углу, за столами, накрытыми белыми скатертями с пятнами от гуляша, сидят офицеры. Портупеи с пистолетами висят на спинках стульев, чтобы во время обеда им не пришлось двигать свои задницы. Не выуживать свое оружие из промежности, куда оно то и дело сползало. В расстегнутых мундирах, с сигаретами в пальцах, они беседуют о тайных организационных и профессиональных вопросах мироустройства.

«Вы приглашены на вечеринку», — сказал Фред Блауманн.

«Будут люди из мира искусства, — добавил он. — И продолжил: Если не ошибаюсь, вы многое услышите об алиенации. Здесь постоянно обсуждают эту тему».

3

«Алиенация? — произнесла барышня. — Это какой-то сорт сыра? Звучит по-французски».

Барышня грызла орехи. У нее в запасе была целая горсть.

«Они мне сказали, — сообщила она, — что я найду вас по облаку сигаретного дыма».

У барышни были водянистые голубые глаза. По белой коже рассыпаны веснушки, примерно горсть.

«Из всех алиенаций, — сказала она, — я больше всего люблю божоле. И калифорнийское пойдет».

Барышня не принадлежала к миру искусства. А вот ее приятель был творческой личностью, он сочинил успешную книгу о езде на велосипеде.

«Но сейчас я пью бурбон, — добавила она, — потому что божоле у них тут нет».

Два влажных пятна под мышками барышни увеличивались в размере. На ней была легкая ткань, но в этой толчее было жарко.

«Почему вы не снимете пиджак? — спросила она. — Вам же определенно жарко». Барышня, как и все, была легко одета. Здесь только он был в плотном пиджаке с начесом, и только над ним было облако дыма.

«Вам нравится чеснок? — поинтересовалась она. — В последнее время чеснок стал в этой стране невероятно популярен».

Барышня прислонилась к книжной полке, в толпе они оказались совсем рядом. Он ощущал ее теплое дыхание, отдающее бурбоном.

«Вот увидите! — воскликнула она. — Я выведу сорт чеснока, который не будет вызывать дурного запаха изо рта».

Барышню звали Ирэн Андерсон. Ирэн Андерсон, Мэдисон, штат Индиана. Уже пять лет в Новом Орлеане.

«Сбалансированный чеснок», — сказал Грегор Градник.

Ирэн Андерсон воодушевилась. Зааплодировала.

«Именно так. Сбалансированный чеснок».

4

До того, как началось, она представила Граднику своего друга. Питер Даймонд был писателем, автором бестселлера «По Новому Орлеану на велосипеде», о котором все говорили. Название для чеснока, сказала она. Название для чеснока? — переспросил он. — Сбалансированный? Занятно. Тоже писатель? — и повторил: Как занятно. У нас, и это статистически доказано, писателем является каждый третий обыватель. С тех пор, как появились мастерские креативного письма, мы приближаемся к этому стандарту. Я вношу свою лепту. А вы вносите? Писателя нельзя изготовить на конвейере, ведь правда? Писателем рождаются. Автомастерских, что любопытно, по-прежнему больше. До сих пор. Русские делали попытки с инженерами душ, и что? Тоже было похоже на курсы креативного письма, правда? Да, да. Без сомнения. На кухне предлагают бобы с рисом. Rice&Beans. Занятно. С чесноком, очень много чеснока.

До того, как началось, они, прижатые к книжной полке, ели бобы с рисом. Выяснилось, что они живут совсем недалеко друг от друга. Новые знакомые — на Сент-Питер-стрит. И у них есть прекрасный балкон, такая испанская терраса. Во время Марди Гра они устроят там вечеринку, balcony party. Он приглашен. Оказалось, что Питер Даймонд иногда посещает мастер-классы Фреда Блауманна. Писатель должен быть любопытным. Всегда есть чему поучиться. Экспертиза использования восклицательных знаков у Фреда превосходна. Но весьма ограничительна. По правде говоря, да. Однако теперь он пишет что-то новое. О меланхолическом веществе. Нон-фикшн, при этом фикшн. Или наоборот. Vice versa. Бобы отличные. Как думаете, Фолкнер такие пробовал? Не в преклонных годах. В преклонных годах он катался на велосипеде. Здесь идет пьеса «Велосипед Фолкнера». Написал ее Wont Dalk. Это псевдоним, анаграмма которого Don’t Walk есть на каждом светофоре. Забавно. Ужасно забавно. Бобы с рисом хороши. Spicy, пикантные, сказала мисс Андерсон. Шервуд Андерсон наверняка ел бобы с рисом. И vice versa.

Ирэн Андерсон прекрасно умела смеяться. Так, что иногда даже начинала задыхаться от смеха, и тогда Питер Даймонд нежно постукивал ее по спине. Он пообещал Грегору свой бестселлер, о котором все говорят — «По Новому Орлеану на велосипеде». С дарственной надписью.

До того, как началось, ему представили Попеску. Здесь еще только он был в толстенном пиджаке, только над его головой поднималось облако сигаретного дыма. И Ли Донга из Кореи. И еще какого-то русского, который оказался хозяином дома. До того, как началось, появился и Фред Блауманн. Широко улыбаясь, он рассекал толпу, за ним жена, на голову выше его, блондинка с высокой прической. Фред помахал Граднику. Студентки-бегуньи Мэг Холик нигде не было. А потом началось.

5

«Господи, помилуй!» — раздался женский крик. — «Он же этого не сделает!»

Из соседней комнаты начала растекаться тишина. Шума не было, вслед за криком, как нарастающий прилив, накатила тишина. Через разгоряченные тела он протолкался к двери. На огромном телевизионном экране в углу комнаты показывали молодого человека, который сильно нервничал. Глаза его беспокойно бегали, камера несколько раз выхватила и другую деталь: руки, судорожно вцепившиеся в спинку кресла.

«Он заявил, что застрелится», — сказал русский, хозяин дома, забросил в рот горсть арахиса и начал перемалывать его с такой скоростью, что подбородок заходил ходуном. — Ничем не могу помочь, — сказал со сверкающего экрана ведущий шоу, одетый в сверкающий костюм, — не могу, вы сказали, что Дельфы находятся в Египте. Камера показала, как зрители в студии громко засмеялись. Очевидно, все они, кроме Билла, знали, где находятся Дельфы. — Дельфы, Билл, — тут ведущий назвал сидящего по имени, — Дельфы находятся в Греции. Мужчина в кресле что-то пробормотал и еще крепче вцепился в спинку. — Если бы ты сказал Греция, — провозгласил ведущий в блестках, — две тысячи долларов стали бы твоими.

Две тысячи, Билл. Жаль. Музыка, на экране замелькала реклама.

«Он этого не сделает», — сказал русский.

«А если сделает, значит, идиот», — громко сказал кто-то из толпы.

«Не сделает», — повторил русский.

«С тех пор как появилось телевидение, каждый день то убийство, то война», — послышался женский голос.

«Ну, это совсем другое», — заметил русский, забрасывая очередную горсть орехов в пасть.

«Никакое не другое, а все то же телевизионное дерьмо», — сказал человек, возившийся с кнопками телевизора.

На экран вернулась студийная картинка. В тишине сверкающий ведущий медленными шагами приближался к человеку в кресле. В предыдущем раунде, — начал он, — неделю назад, ты, Билл, заявил, что собираешься что-то предпринять. В случае неудачи совершить такое, чего мир еще не видел. — Билл нервно заерзал. Стояла гробовая тишина. — Я это сделаю, — сказал он. Ведущий направил взгляд в камеру. — Зачем ты это сделаешь, Билл? Зачем? — Глаза мужчины опять забегали, он забормотал что-то нечленораздельное. — Тебе нужны деньги! — закричал ведущий, развел руками и торжествующе посмотрел в зал. — А кому они не нужны? — выкрикнул он и публика шумно засмеялась. — Но получит их только победитель! — продолжил он. — Тот, кто знает, где находятся Дельфы. — И после эффектной паузы сочувственно добавил: А они находятся в Греции, Билл. — Руки мужчины на спинке кресла бессильно повисли, он откинулся назад, опустил голову и уставился на порхающие по причудливо мерцающему полу студии ноги ведущего. — На следующей неделе, — произнес шоумен, — на следующей неделе… — в этот момент раздался шум, некоторые зрители вскочили на ноги, камеру быстро повернули обратно в сторону подиума. Билл вытащил из кармана пистолет, дрожащими руками произвел с ним какие-то манипуляции. Кто-то из-за кулис бросился к нему. Билл оттолкнул кресло. Прицелился в голову. Потом началось. Позже нашлись такие, кто утверждал, что выстрела слышно не было. Однако началось, не могло не начаться. Сначала камера задергалась, потом, скользнув по толпе, сфокусировалась на мужчине, лежащем на полу. Казалось, он пошевелился.

Грегор увидел, как Фред опрокинул бутылку. Как Ирэн Андерсон закрыла ладонями лицо. Русский заглотнул еще горсть арахиса.

«Вот, дерьмо, — сказал он. — Все-таки он сделал это».

Глава четвертая

МЕЛАНХОЛИЧЕСКОЕ ВЕЩЕСТВО

1

Что?

Меланхолия.

Как вы сказал?

Меланхолия.

Анатомия меланхолии.

Что за хрень.

В 1621 году в Англии был опубликован знаменитый труд протестантского священника Роберта Бёртона «Анатомия меланхолии». Сразу после выхода одни восприняли его как шарлатанство, другие — как гениальный труд, впрочем, споры об этой книге и по сию пору не утихли. Фред Блауманн был убежден, что правы последние. Это действительно потрясающая, грандиозная работа. В трех объемистых частях автор исследует причины и этиологию меланхолии, описывает ее симптомы и последствия, к которым она приводит человека, подробно останавливается на методах лечения этой древнейшей болезни человечества. После определения понятия, которое начинается с божественного провидения, ввержения человека в мир и в грех, с его грехопадения, «Анатомия меланхолии» развивается в структурированную и сложно организованную концепцию причин и следствий. Симптомы, проявляющиеся в душе, и симптомы, характерные для тела, сверхъестественные и естественные причины, меланхолия в голове и меланхолия в печени, меланхолия, спровоцированная бесами и ведьмами, мыслями и сексом, едой и знаниями, меланхолия науки и меланхолия любви, телесных жидкостей и грешных мыслей, симптомы любовной болезни, симптомы ревности, ипохондрическая или меланхолия ветров, меланхолия вожделения, меланхолия одиночества… глобальный, космический труд. Фред Блауманн был убежден, что Новое время с его рационализмом пренебрегло ею совершенно несправедливо. Больше того, он был убежден, что именно он разберется с этим недоразумением. Более рациональной работы не существует! Рациональной и в то же время исполненной такой фантазии, блестящей аргументации, выведенной из самого предмета.

Из самого предмета, не так ли?! Когда вы говорите spleen, о чем вы думаете? Ну, о чем, Градник? — У Фреда уже получалось выговорить его имя. — О Байроне. О Бодлере. О Weltschmerz[2], боже, какое слово. А если произносите Тракль, Георг Тракль, что вам при этом имени приходит в голову? — Отчаянный разлад с самим собой, — сказал Градник, — темные, промозглые улицы Зальцбурга. — Конечно, — воскликнул Фред Блауманн. — Это и есть меланхолия. Настроение. Нечто совершенно непостижимое. И нажал несколько клавиш на компьютере:

Melancholie

Bläuliche Schatten. О ihr dunklen Augen,

Die lang mich anschaun im Vorübergleiten.

Gitarrenklänge sanft den Herbst begleiten

Im Garten, aufgelöst in braunen Laugen.

Des Todes ernste Düsternis bereiten

Nymphische Hände, an roten Brüsten saugen

Verfallne Lippen und in schwarzen Laugen

Des Sonnenjünglings feuchte Locken gleiten.

Меланхолия

Синяя тень, о взгляды темных щелок,

Что пристально меня сопровождают!

Гитары нежно осень провожают.

В саду, где растворился бурый щелок.

Угрюмость смерти важно предвещают

Нимф руки. Вспухнув, губы припадают

К груди краснеющей, и в черный щелок

Солнечный отрок пряда погружает.[3]

Впрочем, нет! — воскликнул Блауманн. — Нет! Тракль не знал, что выразил лишь один из симптомов вещества. Меланхолического вещества.

У Фреда Блауманна было что-то общее с Робертом Бёртоном. Большую часть времени он проводил за штудиями, точно так, как рассказывал о себе Бёртон. Жил «тихой, устоявшейся, частной университетской жизнью, mihi&musis», среди книг, занимаясь бегом, в ученых и высокодуховных беседах, как все те, кто познал меланхолическое вещество.

2

Как вы сказали?

Меланхолия. Анатомия меланхолии.

Ерунда.

Может и, правда, ерунда, как сказал его landlord, поинтересовавшийся, пока Градник подписывал чек, чем он там в своем университете сейчас занимается.

Это ерунда? А что тогда не ерунда?

Недвижимость.

Понятное дело. Но это еще не значит, что изучение меланхолии — ерунда. Тем более, для Фреда Блауманна, для него этот вопрос — это всё, правда, всё. Разбор восклицательных знаков на занятиях по креативному письму — это так, для студентов. Но у Блауманна есть главная тема, она требует уединения, бдения за компьютером. Чтобы создать великий труд, над которым он работает уже семь лет. Труд, в который он попытался посвятить Грегора Градника со всем своим профессорским пылом. — Вы поймете, — воскликнул он однажды вечером, когда после нескольких часов занятий креативным письмом они вдвоем сидели в его кабинете, где так и веяло чиппендейлом. — С первой секунды я знал, что вы поймете. Конечно, недвижимость для арендодателя — дело проверенное, в то время как некоторые вещи, которыми сегодня занимаются в университетах, часто полная ерунда. Чудачества, трата времени и денег налогоплательщиков. Может оно и так, но Фред Блауманн занимался именно меланхолией и только ею. На первый взгляд, бессодержательным понятием. Почему это слово ассоциируется у нас с какой-то абстрактной печалью, даже страхом. «Печаль и страх так сердце угнетают». Фред Блауманн свяжет эту пустоту с реальностью. Сначала он блистательно предоставит слово поэтам, потом решительно поставит их произведения в контекст реальности: алхимии, медицины и физики. Раз у предмета есть содержание, это уже не ерунда, как утверждал landlord. Напротив, теперь он так же устойчив и реален, как его недвижимость. Real estate. Не один Роберт Бёртон, многие другие также веками доказывали существование этого особого вещества, обращающегося внутри человеческого универсума, а, может быть, и всей Вселенной. Они стремились доказать, что, как и философский камень, меланхолическое вещество существует. Сегодня весь мир знает черное солнце и печального ангела на гравюре Дюрера «Меланхолия», полотна «Меланхолия» Лукаса Кранаха Старшего и Корнелиса Антониса, портреты ван Хемскерка или труд «Меланхолия» Томаса де Ли. Однако многие врачи доказывали, что меланхолия — просто художественное отражение существующего, но непонятного положения дел. В течение определенного времени бытовало твердое убеждение, что меланхолия зарождается в селезенке, в spleen. Это орган, куда с кровью сбрасываются все отходы телесных жидкостей (humour!). Об этом написаны тома, библиография бежит по экрану. Итак: меланхолическое вещество — это густая жидкость, липкий, черный деготь, который медленно циркулирует по человеческому организму, вызывая депрессивное настроение. Оно иногда может довести до умопомрачения. Меланхолическое вещество удаляли из организма чемерицей, к которой добавляли другие средства для улучшения состояния организма. Они ослабляли давление желчи, но не вызывали ее движения.

Охотнее всего меланхолическое вещество накапливается в кишечнике, где смешивается с желчью. Оттуда-то и поднимаются миазмы, отравляющие мозг. И вот оно. — Мы упираемся в поэтов. При всем уважении, вот, Бодлер, вот, простите, Тракль со своей «Bläuliche Schatten». Случается, эти миазмы выходят через рот страдающего меланхолией человека и заражают своими ядами здоровых.

3

Грегор Градник был изумлен. Ему никогда не приходило в голову связать поэзию с миазмами желчи. Он не отрывал глаз от экрана компьютера, по которому бежали имена, сравнения, цитаты, авторы и названия книг. Блауманн завораживал его даже больше, чем американские воскресные проповедники. Профессор, исправляющий студентам запятые, направляющий их к рефлексии повседневности, к самовыражению, к исповедальности, каждую ночь просиживает за компьютером, поглощенный своей грандиозной, космической, своей блауманнской темой. Днем он занимается бегом трусцой, а ночью пишет великую книгу алхимика, которая объяснит меланхолию in substancia[4].

Благодаря своему компьютеру — а у Блауманна он был подключен к базам данных английских университетов — профессор обнаружил, что в Англии в семнадцатом веке жил человек, умудрившийся на Страстной неделе исповедоваться и причащаться дома, ибо он страшился желчных миазмов, выдыхаемых кучей унылых кающихся прихожан в закрытом помещении церкви.

Миазмы! Фреда Блауманна охватил жар первопроходца. Миазмы! А не это:

Ali ту griefs to this are jolly

Naught so sad as melancholy.

Все беды кажутся забавой перед ней —

Горчайшей меланхолией моей[5]

Создавая книгу, он не будет ограничиваться меланхолией как болезнью только елизаветинской эпохи, нет, он займется ею всесторонне, со всем историческим контекстом. От Константина Африканского, — тут профессор щелкнул по клавише и на экране замигал год: 1087, до Роберта Бёртона, другая клавиша, и снова дата: 1621. И дальше, до Фреда Блауманна.

«Вы можете себе представить? — воскликнул он. — Шесть веков меланхолии. И даже больше».

Глава пятая

ОДИНОКОЕ ДРЕБЕЗЖАНИЕ ТРАМВАЯ

1

На другой стороне улицы, на втором этаже, у окна стоят мужчина в майке и женщина со светлыми спутанными волосами, свисающими вниз. Она разворачивает из бумаги мясо и сует ему под нос — понюхай. Мужчина ее отталкивает, женщина опять приближается. Наконец, он нюхает. Оба заливаются громким смехом, Стелла и Ковальский.

Соседнее питейное заведение подобно многим другим во Французском квартале. Нечто среднее между английским пабом и южной неразборчивостью, клубной чопорностью и потной расслабленностью. И еще с чем-то, неуловимо особенным. Люди здесь особенные, как и во всех других заведениях Квартала.

У входа в бар «Ригби» каждый вечер большеголовый пес лежа грызет кубики льда. Бар «Ригби» не для художественных натур и меланхоликов. Они сюда ни ногой. Здесь татуировки на руках и язык, на котором они не говорят. Художественные натуры и меланхолики, создатели сбалансированного чеснока и бестселлеров о велосипеде выстаивают на вечеринках, держа в руках бокалы, поглощают бобы с рисом, и vice versa, и дискутируют об алиенации. Иногда в «Ригби» играет Иисус. Иисус — чернокожий, иногда он играет на губной гармонике. Когда играет, что случается довольно редко, то все его слушают. Потому что Иисус играет божественно. В «Ригби» то и дело раздается громкий смех официантки Дебби, которая носит зеленые подтяжки. Она носит зеленые подтяжки, чтобы привлечь внимание к тому, что находится между ними. За барной стойкой сидят Боб и Мартин. Боб сильный и хитрый, Боб здесь правит, Мартин старый и мудрый, Мартин здесь философствует. Гамбо размышляет, Иисус играет, Лиана, красивая блондинка, ждет туристов из Техаса. Боб — сутенер, Мартин — бывший актер, Лиана — девушка легкого поведения, Гамбо — художник-фотограф. Бар «Ригби» работает круглосуточно. Пес Мартина иногда всхрапывает, тут все смеются.

Гамбо не знает, что такое меланхолия, не знает этого и официантка Дебби. Мартин, может и знал бы, но слышать о ней не хочет, Боб слишком ушлый, чтобы озадачиваться этим вопросом. В «Ригби» никто не знает, что такое меланхолия, весь квартал бежит от нее, как черт от ладана. Вот, может, Иисус ее чувствует, когда играет. И еще пес Мартина, который всю ночь лежит в дверях бара, время от времени поднимая тяжелую обломовскую голову. Когда Мартин бросает ему кубик льда, пес оживляется. Жмурится и тут же его разгрызает. Если бы Гамбо узнал об исследованиях профессора Блауманна, он тотчас бы углубился в меланхолические проблемы.

«Вы видели того придурка, который застрелился?» — спрашивает Боб, на руке него вытатуирован орел.

«Придурок — он и есть придурок. Что ты ему скажешь?», — говорит Лиана.

«Если уж он в это ввязался, — замечает Гамбо, — то сначала бы учредил фирму для самоубийц. И смотался бы в Дельфы».

«Гамбо — мыслитель, — со смехом произносит Дебби. — А я даже ставку сделала — двадцатку. Знала, что так и будет».

Мартин молча бросает своему псу кубик льда. Грегор Градник сидит в углу за круглым столиком. Там сидят туристы. Завсегдатаи «Ригби» сидят на барных стульях. Входят, пошатываясь, два джентльмена в галстуках. Боб и Лиана переглядываются, Лиана улыбается, Боб кивает.

Почему-то они напоминают Грегору тараканов.

В задней комнате играют в покер. Когда на улице появляется полицейский, Боб свистит, и игроки прячут карты. Словно у полицейского других дел нет, и вообще он может прийти в штатском. Но карты все равно убирают. По привычке. Среди игроков сидит и Митч. Грегор часто слышит Бланш, ее смех… она все еще должна быть где-то рядом.

2

Таракан у него был только один, но такой, которым можно было гордиться. Возможно, он обосновался здесь раньше, возможно, его принесло ураганом и дождем, как самого Градника. То есть, проник в квартиру вместе с ним. Ураган задел город своим хвостом и накрыл ливнем. Потом еще поморосило, воздух стал густым и влажным, люди сквозь него едва передвигались. Резко потеплело, хотя был только конец февраля. Все заговорили о тараканах. По мере приближения Марди Гра с его парадами, Новый Орлеан начинает кишеть тараканами. Когда-то они предвещали чуму и желтую лихорадку, теперь — безумие карнавала. Таракан, это презираемое на родине Градника существо, здесь пользовался огромным уважением. Даже в сине-голубой профессорской столовой о нем было позволено говорить. Куда пробрался и как пытались от него избавиться, и где он потом опять появился.

Таракан Градника был красивым, упитанным и шустрым. Сразу после вселения Грегор хотел его убить. В руках уже была вилка, которая пригвоздила бы отвратительную спинку к полу. Потом он вспомнил, что уже видел эту сцену, видел, как в таракана запускали яблоком, и как оно расплющилось о панцирный покров и там застряло. И всякое желание убивать пропало. Но именно тогда его таракан получил имя: Грегор Замза. В память о дне, когда ему даровали жизнь. Или в память об урагане, во время которого они оба заселились на Сент-Филипп-стрит, 18. Сейчас он обнаружил его на полу, в другой раз на полке или высоко на стене. Таракан никогда не переступал порога кухни. С дикой скоростью убегал от электрического света в свою щель. Плоскотелые представители отряда прямокрылых бегут от света. Питаются остатками хлеба, мукой, зерном и всем остальным. Этот был не каштаново-коричневым, как написано в учебнике. Он был черным. Он был особенным тараканом, настоящим луизианцем. Его предки жили в болотах в согласии с людьми, там поселившимися. Ползали по пустым панцирям ракообразных, кучами возвышавшимися вокруг постелей.

Таракан никогда не залезал к нему в постель. Сам Грегор никогда не мечтал о таракане. Тогда Грегор Градник еще не знал, что его ждет жизнь среди тараканов.

3

Гамбо чем-то напоминал джамбалайю. Джамбалайя — блюдо из морепродуктов, креветок, маленьких омаров, риса и разных приправ; иногда в него добавляют рыбу, иногда бобы. Вот и Гамбо такой, и одновременно не совсем такой. В чем отличие, знают там, откуда Гамбо родом, в болотистых местностях дельты великой реки, в Каджун Кантри. На самом деле его имя было Ористид, но все звали его Гамбо, чем, он, казалось, был вполне доволен. На его округлом, но гибком теле располагалась крупная — обломовская, как у пса Мартина, — голова. И весь он был округлый, но двигался быстро, а мысли его шныряли как луизианские тараканы. Гамбо был Ористидом, имена всех его братьев и сестер тоже начинались на «О»: Овидий, Орест, Олив, Онезия, Отео, Одалиа, Октав, Олит, Ористид. Он не был последним на этой лествице, далее следовали еще Одетта, самая любимая его сестра, и Одессон, самый любимый брат. Перед буквой «О» стоит буква «Н», отца звали Николя. За буквой «О» следует буква «П», мамочка была Полетт. Грегор Градник не был уверен, что Гамбо всегда, в каждый момент жизни, говорит правду. Собственно говоря, дело даже не в правде, а в его неограниченных изобретательских способностях. Знай Гамбо о меланхолии, занимайся ею семь лет, из этого наверняка что-нибудь дельное, да вышло. Гамбо был творцом всё новых и новых идей, философом успеха. Философии обогащения. Enrichissez-vous[6]. Гамбо был на пути к великому успеху. Он еще не знал, в какой области это произойдет, но произойдет обязательно.

Сейчас он занимался художественной фотографией. Особого успеха не ожидал, это был временный бизнес, подготовка к большому начинанию. У Гамбо был ответ на любой вопрос. Когда выяснилось, что речь идет о художественной фотографии особого рода, для комиксов с текстом в облачках, но с подлинными снимками особого рода, он виртуозно извлек из рукава нужный аргумент:

«Каждый, кто творит, содействует пониманию жизни. Историк и поэт содействуют. И художник-фотограф со снимками особого рода тоже».

Творческих усилий так же было немало:

«Ты не знаешь, что такое — дождаться момента пенетрации, чтобы сделать снимок. Это, как поэт ждет вдохновения».

Возможно, сравнение и покажется ему неуместным, но, великодушно извините: покупатели-то хотят именно этого. Книгу для быстрого чтения, экшн-фильм, именно этот момент на фото. Вообще-то, вкус сильно снизился. Все движется и все сгущается, даже вот это пиво в руках. — Эту фразу Грегор не совсем понял, но в целом формулировки Гамбо были нестандартными и непредсказуемыми. Однажды, увешанный камерами, он крикнул Граднику с другой стороны улицы:

«Sacre bleu! Весь день по нулям! Трех девиц сменили, укол ему вкатили! Ноль эффекта».

И показал этот ноль свободной рукой. Как раз такой художественный опыт подталкивал Гамбо к новым размышлениям. Гамбо постоянно размышлял. Гамбо был из католической семьи.

«Августин пишет, что у Адама эрекция возникала усилием воли. Воля давала команду, у него вставал. А вожделение, в принципе, не связано с волей, вожделение — следствие греха. Волевое усилие — вот естественное положение вещей».

Гамбо не просто постоянно размышлял, он все время стремился обратить свои мысли в практическое русло.

«Если бы каким-то образом удалось добиться естественного положения вещей, — задумчиво заметил он, — волевого усилия, это бы значительно облегчило нашу работу. Одного вожделения здесь крайне мало, а волевое усилие всегда существует».

Устранением вожделения и стимуляцией волевого усилия он занимался неделями. Открытие дало бы фантастический бизнес-результат. Enrichissez-vous, enrichissez-vous. Но между идеей и ее реализацией зияла глубокая пропасть. И Гамбо вскоре ее забросил. Но тут же придумал что-то новое. Правда, заниматься проблемами художественной фотографии особого рода больше не захотел.

«C’est awful!» — сказал он и потом несколько дней не выходил из квартиры.

4

C’est awful!

Все было как-то по-дурацки. Медленно. Но по-настоящему. Вентилятор остановился. Кондиционер отказал. И внутренний стержень, который всегда держал его, словно вынули. Все вокруг пребывало в осмысленном движении. Все, кроме него. «Печаль и страх так сердце угнетают». Не только Венеция опустела, и Новый Орлеан может внезапно опустеть. Фред Блауманн изучает меланхолию и бегает с Мэг Холик. Ирэн Андерсон ездит на велосипеде Питера Даймонда. В сине-голубой столовой тихо позвякивают приборы. Студенты приносят свои исповеди. Библиография бежит по экрану компьютера. По Бурбон-стрит ходят хохочущие туристы. На той стороне Канал-стрит заключают сделки. Трещат и попискивают компьютерные мозги. По Сент-Питер-стрит волной прокатывается китч. В «Презервейшн Холл» играет старый джаз. На Роял-стрит светловолосая студентка продает картины. Гамбо — художник-фотограф. Боб и Лиана ждут клиентов. Дебби получает выигрыш в двадцать баксов. Пес Мартина грызет лед. Тараканы лезут из щелей. Вдоль реки через чрево континента медленно двигаются в теплый город бродяги. Чернокожие слоняются без дела в порту. Река течет, тараканы шныряют, Дебби смеется, воздух теплый и густой, кофе благоухает, над утренними бобами поднимается пар.

На горизонте ни одного трамвая. Хотя ночью он иногда слышит дребезжание вагона, идущего в сторону Елисейских Полей. Тогда, когда бирюзовое небо темнеет, и отовсюду раздаются звуки одиноких пианино. И музыкальных автоматов.

5

Глядя во время утреннего бритья в зеркало, он заметил синяки под глазами. На носу выскочил дурацкий прыщ. Казалось, сердце опутали и сжимают водоросли тоски, поднявшиеся ночью с илистого дна близлежащей реки. Он выбежал на улицу и вдохнул холодную свежесть, которой тянуло с реки, и которая разряжала густой воздух. Растрепанные люди выползали из своих нор забрать оставленное у порога молоко. В патио шумел фонтан. Двое бродяг на берегу реки вылезали из пакетов. Один воткнул трубку в щель на заросшем лице и уставился на отчаливающий корабль, на его гигантский гребной винт, который брызгал струями пены, перемалывая бурую воду под собой. Этому бродяге было доступно что-то такое, что Грегор Градник вдруг перестал понимать.

Одиночество.

Не ностальгия. Одиночество. Город и окраины, учреждения и люди, телефоны и замочные скважины, законы и фразы, все то, что питало любознательность — все поглотило, всем завладело одиночество. И он оказался абсолютно вне всего происходящего. Просто наблюдатель. Существо живое и неживое. Не связанное ни с чем, связанное с ничем. В состоянии до Сотворения. Ощущая себя брошенной женщиной, бродящей по пустой квартире после ночи страстной любви.

Впечатления, которые несет в себе путешествующий человек, по мере его передвижения дополняются новыми. Новые оттенки накладываются на цвета, которые помнят глаза. Новые лица пополняют галерею уже знакомых. Слова сортируются по смыслу. Эмоции раскладываются послойно на пережитое ранее. Только это уже не путешествие. Настоящее путешествие — это как дышать, как есть, когда голоден. Это поездка с Анной в Тунис, его арабский шумный колорит и яркие краски. Путешествие с Анной по Адриатическому морю, с его низким солнцем, низким сводом неба, по которому ветер гонит облака. Совместное катание на лыжах, когда выдыхаемый воздух инеем замерзает вокруг губ. Это громадная картина Матейко в Кракове. Скомканные простыни в обшарпанном номере какой-то гостиницы в Чехии, где по утрам под окнами грохочут фуры. Долгие ночные армейские караулы на какой-то залитой лунным светом балканской возвышенности. Путешествие с Итало Звево[7], короткое сентиментальное путешествие, когда в коляске, лежа на животе, отправляешься на Марс. Спонтанно, когда само по себе движение — и есть цель. Движение туда, где человек почувствует себя более одиноким и более свободным. Туда, где нет никого, перед кем он мог бы похвастаться этой своей свободой. Туда, где это просто невозможно, раз там нет ничего подневольного.

Сейчас он находился именно там. На Марсе. От широкой реки веяло влажной прохладой. Он был на том самом секретном месте в лесу, где время тогда, для него, мальчишки, остановилось. Время, которое есть у всех предметов и людей, которое всегда с ними, которое есть даже у этой текущей воды, это время проходит мимо него, движется навстречу ему. Он выхвачен из его обморочного ожидания, при котором в груди и в мозгу — везде только речные водоросли, он в состоянии до Сотворения мира. Где никто никуда не бежит, где есть только цель, где все живое и неживое неподвижно и в предвкушении просто ждет. Только он и брошенная женщина, в пустой квартире, в полдень, знают, что они одиноки и недвижимы, и что все уходит безвозвратно.

Уходит в гостиничных номерах и одиночестве пустых вагонов. О, как хорошо они ему знакомы, всю свою кочевую жизнь он с ними сталкивался. В гостиничных номерах и одиноких пустых вагонах он иногда пытался зафиксировать ощущение чего-то всеобъемлющего. Но каждый раз ловил себя на том, что смотрит со стороны, что это просто наблюдение. Что снаружи, через окно мчащегося поезда видит себя, прислонившегося к стеклу. Мальчишкой он часами бродил по заброшенному железнодорожному пути, который абсолютно бессмысленно обрывался где-то в лесу, недалеко от его родного города. Сейчас он снова был там. И здесь. Когда-нибудь, когда-нибудь он обязательно отправится туда, посмотреть, что осталось от той колеи.

На другой стороне улицы у окна стоял Ковальский. Его дородное тело выпирало из майки. Он медленно поглаживал свое небритое лицо, снизу вверх, до редких волос на висках. Позади Стелла встала с кровати и пристально на него смотрела. Что-то спросила, он неслышно ответил. С реки послышался хриплый гудок парохода по имени «Натчез».

Глава шестая

СБАЛАНСИРОВАННЫЙ ЧЕСНОК

1

«Не ручаюсь, что она ему полностью верна».

Сказал Фред, когда они пересекали на пароме широкий канал. Он произнес это неожиданно и как-то отрешенно, словно разговаривал сам с собой.

«Говорят, не совсем».

Произнес Фред Блауманн и больше ничего не прибавил. Не совсем верна была та, за которую он не ручался, та, что стояла, прислонившись к поручням, и смотрела на грязные воды широкого канала. Ирэн Андерсон, женщина со светлыми волосами, неопределенного возраста. Грегор Градник решил, что ей чуть больше тридцати или чуть меньше. На этот возраст выглядят все женщины в этой стране. Те, кому до тридцати, стараются казаться взрослее, а те, кому за тридцать, прилагают усилия, чтобы выглядеть моложе. Фред часто удивлял его своим протестантскими поучениями, но они всегда рассказывались до середины. Начинает историю, потом бросает, и она повисает в воздухе. Возможно, это было его авторское изобретение, возможно, этот прием он использовал на занятиях креативного письма со своими студентами. А тот, к кому женщина со светлыми волосами была не совсем лояльна, держал в руках фотоаппарат. Писатель нового направления, автор востребованной книги «По Новому Орлеану на велосипеде», почти полностью распроданной, получившей превосходные отзывы в газете «Пикаюн». Он пытался поймать какой-то художественный мотив, отблеск утреннего солнца на волнах бурого речного рукава.

Ирэн Андерсон и Питер Даймонд. Грегор Градник наблюдал за ними, в конце концов, он ведь был наблюдателем, наблюдал и пытался понять, напал ли он на след чего-то, не совсем ему ведомого, незримо присутствующего, чего-то блауманнского.

2

В воскресенье утром они выехали из города в бухту Баратария. Пять человек на большом старом «бьюике». Мелькал залитый солнцем южный пейзаж, светлые дома в колоритных оттенках, редкие деревья, ухоженные плантации, потом кустарники, неторопливые беседы, музыка в машине, кинематографическая езда по гладкой коже Америки.

Дом, Анна, друзья, тишина домашнего кабинета, все, все это вдруг оказалось очень далеко. Он почувствовал, как давно он здесь, очень давно. Бесконечное пространство дало ощущение перемены: куда ни кинь взгляд, не только в конце этой прямой дороги, но и там, до горизонта, везде новые лица, улицы и пейзажи. Здесь была жизнь. Все остальное осталось по ту сторону горизонта, а перед краем горизонта поблескивала поверхность океанской бездны. И вдруг протяженность пространства благодаря неуловимой метаморфозе сменилась протяженностью времени. Он пробыл здесь всего-то несколько месяцев, и вот уже весь мир, которому он принадлежал всем своим существом, погрузился в размытое и безмолвное прошлое. Он знал, что в любой момент может призвать этот мир со всеми его образами и голосами обратно, поэтому бросил его в ожидании, что рано или поздно он снова к нему вернется. Его размышления прерывал уличный крик, музыкальный аккорд, мельтешение кадров на экране телевизора. Новый мир был хрупким, как хрусталь, надо быть осторожным, чтобы его не расколоть. Всего одна живая история из прошлого объединила бы оба мира, воображаемое бы разрушилось. Но предметы, картины, книги с той стороны не разбивали хрусталь. Их присутствие позволяло верить, что есть что-то еще, что-то из прошлого, то, что нерушимо продолжает жить своей жизнью, вот только жизнь эта без живого контакта, она абстрактна. Там воображаемое, а реальный мир здесь. Почерк Анны, ее живой голос по телефону, это, конечно, что-то другое. Это живые вибрации сердца, которые рука передает почерку на бумаге, а голос — телефонной трубке. Но это все равно далеко, так далеко. Она именно так и говорила: как ты от меня далеко, как далеко. Не может быть не далеко, ведь так и было задумано.

В сиротливом магазине жена Фреда вдруг прямо затряслась от случайной находки: нашла бутылку вина из Словении, из окрестностей Марибора. По ту сторону хрустального колокола возникли образы: покрытые виноградниками холмы, осеннее солнце, родина сквозь призму разрозненных фрагментов. И представление, что вот оно, живое соприкосновение с той жизнью. Но если пространство искажает временное измерение, то эта бутылка все ставит под сомнение. Ведь жизнь в ней продолжает свое независимое течение. Она в рождении, взрослении и смерти этого вина, сейчас едва живого на нагретой полке какого-то магазина в безымянном месте нижней оконечности Луизианы.

И снова вперед, езда по ровной дороге, по пронизанной солнцем упругой коже Америки, под музыку кантри и обрывки разговоров. Мгновение, вмещенное в пространство, измеряемое счетчиком пробега автомобиля, мгновение еще длящейся где-то жизни.

3

В каком-то баре у дороги, здесь все происходит у дороги, они ели розоватое мясо крабов, оставив после себя гигантское кладбище их панцирей. Грегор попросил бокалы и откупорил бутылку словенского рислинга. Этикетку сохранил, как почившее доказательство существования здравствующего вина. Фред вино похвалил, похвалил и его текстологический анализ воскресной телевизионной проповеди. — Исторический контекст! — воскликнул он, — исторический контекст! Его-то американским студентам не хватает. У Джойса этот контекст есть, у Джойса каждая фраза … Спустя минуту они с Мэри поссорились из-за слишком шумных арендаторов, придется их из той половины дома выселить. Но похвалу Ирэн услышала, похвалу вину, похвалу историческому контексту. Говорят? Не совсем?

Сбалансированный чеснок. Сбалансированный чеснок.

Ирэн Андерсон изложила свою идею какому-то биологу. — О бизнесе и чесноке? — поинтересовался Питер. — О поцелуях и чесноке? — Так Питер мило подтрунивал. Питер был творческой личностью, подтрунивать ему разрешалось, это относилось к искусству. Но биолог, говорят, был абсолютно серьезен. Концепция корректная, коммерчески интересная, возможно, даже осуществимая. Но! Ирэн подняла голову, милый подбородок вздернулся, она потребовала внимания. Но если они лишат чеснок той или иной кислоты или того, что вызывает неприятный запах, то разрушат внутренний органический баланс. За этим последовал вывод: мир пребывает в состоянии напряженного внутреннего баланса. Если убрать или изменить одну из молекулярных связей в этой структуре, то можно разрушить и изменить всё. В том числе свойства организма. У этого объекта больше не будет неприятного запаха, но он больше не будет чесноком. Он станет чем-то другим. Но этого Ирэн Андерсон и не хотела. Она хотела того же самого, но без дурного запаха.

То же самое. Но сбалансированно.

На обратном пути Фред и Мэри сидели на заднем сиденье. Известный профессор здешнего известного университета пререкался с женой о жильцах-арендаторах, которых он не может просто так выселить, он же не какой-то, извините, еврей-скупердяй. Далекие предки Фреда Блауманна были евреями, поэтому Фред имел право так сказать. Даймонд был за рулем и радовался появлению каждой велосипедной дорожки вдоль трассы. Ирэн сидела посередине и рассказывала о последнем случае изнасилования, который рассматривали в суде. Мужчина вломился в спальню женщины через окно, когда муж находился в командировке в Аризоне. Приставил ей нож к горлу. Пять лет — мягкое наказание для такого человека. Хотя машина была большой, втроем на переднем сиденье было тесновато. Ирэн сидела между Питером и Грегором, рассказывала о суде над циничным преступником. Грегор следил за мелькающим справа пейзажем, думая о ее горячем бедре под тонкой тканью, к которому все время невольно прикасался. Внутренний баланс молекул несколько раз нарушался. Каждый раз, когда это происходило, Питер Даймонд ударял по приборной доске, от чего стрелка на счетчике пробега неизменно странно колебалась, подобно магнитной стрелке компаса, качающейся между полюсами.

Глава седьмая

СЛАВЯНСКАЯ ДУША И ИСКУСИТЕЛЬ

1

Магнитная стрелка раскачивалась между полюсами, между смехом и печалью. Неустойчивый, хрупкий баланс был нарушен.

В стране был издан тайный указ: никакой печали, жизнь прекрасна. Смех вырывался из глоток, выплескивался из динамиков.

В автобус ввалились шумные студенты. Молодой, невообразимо толстый, чернокожий, поворачиваясь к кому-то на заднем сиденье, орет прямо Грегору в ухо. — Как сам? Ништяк. Красава! — Смех. — Бог не любит, когда морда кирпичом[8]. — Смех. — Я большой, а ты малявка. — Смех. В ответ получает: Моча в голову ударила. Гогот. Как совру, так помру. — Смех, — devotio moderna, новое благочестие. — Когда шучу, тогда торчу[9]. — Весь автобус ржет, прямо сотрясается от хохота. Как прекрасны плачущие люди, — подумал Грегор Градник, — компьютер Блауманна наполнен плачем, тоской зеленой. А эти ржут. Вся эта часть мира ржет как подорванная, до слез, отчаянный хохот для здорового сердца. Смех наводнил континент.

Он брел по аудиториям, пошатываясь, брел по Бурбон-стрит. В этом городе чернокожие играли на похоронах джаз и хохотали. Хохотал Питер Даймонд, смеялась Ирэн Андерсон, Дебби смеялась, не останавливаясь. Как выяснил Гамбо, смеялись они неправильно, смеялись по указке, по установке на оптимизм. Тот, кто хотел заплакать, должен был спрятаться и запереть за собой дверь. Слезы на этом континенте запрещены. Хохотали по телевизору, ржали по радио. Утром хихиканье, вечером хохот. Смеялись на пару Дьявол и Бог. Печаль была безжалостно изгнана из этой жизни. Во Французском квартале, где не замолкало эхо адских взрывов хохота, печаль забилась в самые потайные закоулки.

2

За роялем в «Лафитте» сидит старая дама и наигрывает французский шансон. Толстый слой пудры покрывает глубокие морщинистые складки лица. Пудра абсолютно белая, лицо белое, платье черное. Каждый вечер она наигрывает французский шансон. Это Леди Лили. Весь Французский квартал ее знает, Грегор Градник не исключение. На курсах креативного письма ему сдали краткое эссе, посвященное ей, набросок впечатления, исповедь автора. Исповедующийся написал, что по залу разливалось половодье славянской души. Леди Лили русская. Иногда для Романа Попеску она исполняла русскую песню, и его румынская душа ликовала, она ведь почти славянская. Вокруг большого рояля расставлены барные стулья. Здесь устраиваются туристы, и тогда Леди Лили должна петь им «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Впрочем, этот Нью-Йорк так же далек, как русские степи, и туристы тоже чувствуют, что такое славянская душа. Петь без души Леди Лили не умеет.

В воскресенье вечером, после поездки на болота, небольшой бар пуст. В разгар вселенского веселья во Французском квартале здесь всего три славянские души. И официант, который, укрывшись за барной стойкой, читает спортивную газету. Леди Лили время от времени что-то наигрывает на рояле и вполголоса напевает. Играть она должна, чтобы привлечь гостей. Но никто не появляется. Луиза Димитровна Кордачова потягивает через соломинку коктейль «Карибское солнце» и изредка смахивает слезу. Луиза тоже сидит здесь каждый вечер. Она официантка, работает в кафе на берегу реки и весь день должна смеяться, улыбаться и хихикать. Поэтому по вечерам она сидит в «Лафитте» и слушает Леди Лили. Здесь слезы не запрещены. Луиза Димитровна Кордачова чувствует в Леди Лили то, к чему смог приблизиться только тот автор исповеди, слушатель университетского курса. Она потягивает коктейль, смахивает слезу и размышляет вслух:

«Леди Лили оттуда, откуда мои dad и mum. Ну, может, не совсем оттуда, это же огромная, невероятно огромная страна, даже больше Америки. Безбрежные поля и хлеба. Плавают по широким рекам и играют на гармони. Похоже на Каджун Кантри, но немного по-другому, тише. Белые свечи зажигают в черной церкви целыми связками. Букеты из тонких желтых свечей. Вечером читают романы. Девушки бледные и трепетные. Чтобы поправить здоровье, ездят на месяц в деревню. И там все равно плачут о ком-то, оставшемся в Москве. Они рвутся в Москву. А в Москве танцуют под огромными люстрами. Леди Лили была там, когда еще танцевали под огромными люстрами. На ней было белое платье, она мне рассказала. — Вот бы мне вернуться туда: здесь ведь только выпить и посмеяться. Но как я могу вернуться, я же родилась здесь, в Луисвилле, штат Кентукки. Девушки в той стране печальны не потому, что они бедные или их бросили. А потому что всем нравится грустить. Им вообще можно не смеяться».

В воскресенье ночью бар тоскливо пуст. Никто не смеется. Грегор Градник утешает Луизу Димитровну Кордачову.

«Неужели смеяться так тяжело?»

«Правда, тяжело. Очень».

И слеза капает в «Карибское солнце». Время близится к полуночи, взглянув в зеркало, он вдруг видит там кого-то другого. Картину Иеронима Босха, на которой искуситель, подкравшись сзади к испуганной девушке, шепчет ей что-то на ухо.

3

Из компьютера Блауманна:

«„У меня нет уст, — пишет один французский поэт пятнадцатого века, — у меня нет уст, которые могли бы смеяться так, чтобы очи этого не отвергали. Видишь, я хочу отказаться от сердца, полного слез, текущих из моих очей“. Печаль, слезы, воздержанность в некоторые эпохи истории человечества были не только знаками превосходства, высоких чувств, утонченности, но и моделью культурной жизни. Когда именно смех и озорство проникли в сферу высокой духовности и начали пользоваться пиететом, неясно. Печальные любовники, нежная непосредственная женственность, бледные возлюбленные, трогательные глаза заплаканных дев всегда были признаками благородного происхождения. Смех и дикая разнузданность — приметы ярмарочной суеты, грубых деревенских потех, портовых кабаков. Й. Хёйзинга замечает, что печальное отношение к миру в свое время стало главным компонентом европейского образа жизни. Devotio moderna, новое благочестие. Посвященных можно было узнать по спокойным тихим движениям, смиренной поступи. Благочестие — это своеобразная нежность сердца, при которой кому-то легко раствориться в слезах. Fuerunt mihi lacrimae meae panis die ac nocte. Перевод: Мои слезы были моим хлебом днем и ночью. Современники пишут о некоем Винсенте Феррера: „Он так рыдал, что все рыдали вместе с ним. Плач был такой его страстью, что он редко сдерживал слезы“».

4

Леди Лили поет хрипловатым старушечьим голосом. Костлявые когтистые пальцы карябают гладкие клавиши фортепьяно. Бар пуст, воскресный вечер. Туристы сидят в заведениях, где движуха и веселье. Только миниатюрная девушка сидит возле пианино, которое стало барной стойкой. И плачет. Слезы катятся по щекам. Настоящие, запретные слезы. Горькие капли попадают в смесь сладких ликеров, кампари, мартини и лимона, в «Карибское солнце». Луиза Димитровна Кордачова плачет о чем-то несуществующем, о гармони на неведомой украинской реке, плачет, потому что целый день должна смеяться в кафе на смеющемся берегу Миссисипи. А за ее спиной стоит искуситель с картины Босха. Касается ее плеч, подрагивающих от непрекращающегося плача. Леди Лили все поет и поет. Старая дама играет и для одного или двух, и просто для себя. Ни одна belle figure перед ней не маячит, никто не просит спеть «Нью-Йорк, Нью-Йорк», ни один пианист-любитель не пытается согнать ее с места. Подрагивающие плечи позволяют их обнять, посылая тем самым сигнал утробе искусителя: девушка готова отдаться. Известная парочка: жалость и вожделение переглядываются. Рядом кружит добрый ангел с криком: Это подло! Но искуситель этого не слышит, он обнимает девушку за плечи, что-то легонько приговаривая. Как отец, как друг. Тот, кто понимает, тот, кто мудр. Lacrimae meae panis die ac node. Слезы были моей плотью днем и ночью. Плечи перестают дрожать. Она поднимает к нему свое мокрое лицо.

«Что ты сказал?»

Искуситель знает чудесные способы. Знает, если все невыносимо, требуется любопытство. Любопытство ко всему, что не тяготит. Переключение. Вот Кордачова уже вытирает слезы.

«Это ты на каком языке сказал?»

«На латыни».

«А я решила, что это мексиканский».

«Еще одно „Карибское солнце“».

Она кивает. Бросает на него благодарный взгляд.

«И для Леди Лили бурбон с содовой».

И для Леди Лили бурбон с содовой. Молодой официант откладывает спортивную газету и сердито смотрит на него. Но искуситель предусмотрителен. Вдруг этот бармен — добрый ангел, который может помешать. Желая подольститься, искуситель заводит речь о погоде: сыро?

«Погода меня не колышет, — говорит молодой бармен. — Мы больше не обслуживаем».

Ага. Там, внутри, есть кто-то, кто хочет его остановить. Проник в голову молодого бармена и враждебно вещает оттуда. — И еще четыре пива захвати, — ясно и твердо, с какой-то дьявольской уверенностью произносит искуситель. — Возьму с собой. — И рявкает: чтобы нам с ней было, что выпить! — Официант бледнеет и трусливо щерится, почуяв зловоние искусителя. Запахло жареным. Вот бедняжка. Когда искуситель сатанеет, он сметает все на своем пути.

5

«Я не хожу по чужим квартирам ночью», — с достоинством говорит Луиза.

На улице попадаются редкие прохожие. Из еще открытых баров доносятся раскаты музыки. Искуситель идет, плотно к ней прижимаясь. Карманы брюк набиты банками пива. Мочевой пузырь тоже полон до краев, он забыл, что надо было отлить. Он весь взвинчен, его даже потряхивает от волнения. Это все происки доброго ангела, который движется за ними на облаке. Сейчас надо быть хладнокровным. — Тебя ждет Анна, — говорит ангел. Ааааанна, — напевает ему на ухо. — Сгинь, — отвечает искуситель, — убирайся. И произносит: Я вызову такси. — Не стоит, я живу рядом, — отвечает она. И, правда, она живет рядом. Останавливается перед какой-то дверью. Ищет ключи, поглядывая на него, долго ищет. — Ну, где они, — повторяет, — где. Две уличные ступеньки, потом высокая дверь, видимо, холл. Неожиданно быстро отпирает и входит. Это не холл, это квартира. Квартира?

«Ты здесь живешь? Симпатичная квартирка», — говорит он и тут же прикусывает язык. Искусители ведь тоже ошибаются.

«Ты первый, кто назвал это квартирой».

Молча застывает посреди комнаты. Смотрит в пустоту. Беззвучный плач. Это и, правда, не квартира. Это тюремная камера. Узкий замурованный коридор, высокий потолок, очень похоже на камеру. Окон нет. Настоящий инкубатор для тараканов. И дверь прямо на улицу. Landlady, хозяйка, просто хапуга, для нее деньги точно не пахнут. Невыносимо жарко, он мгновенно вспотел. Искусителя накрывает клаустрофобия, бежать некуда. Может, она хоть дверь откроет? — мелькает в голове. — Но куда? — Бьется мысль. — На улицу? — В ее глазах отчаянье и безысходность:

«Теперь доволен?»

«Почему бы и нет?»

Действительно, почему бы и нет. Искуситель в шаге от цели. У ангела-конкурента иссякли силы. Он остался за дверью на своем облаке. И войти не отважился, воздыхатель, называется. Искуситель может быть доволен. Может присесть к ней на кровать, открыть пиво, еще прохладное. Может раздеть ее и прижать к стене камеры. Может гладить ее по изящному затылку и склоненной спине. Но он нетерпелив, и искусители совершают ошибки, а его переполняет неистовое вожделение. А Луизе Димитровне Кордачовой хочется поговорить. Ей всегда не хватает общения. Как и слез. Искуситель же обуян страстью, забыл обо всем на свете. О ней, о себе. Ему тоже свойственно ошибаться.

6

«Landlord — сволочь».

Значит, не хозяйка.

«Мой парень — сволочь».

Вот почему она плакала. И из-за этого тоже.

«Мир — сплошная гнусность».

Мир — гнусный, потому что она живет в этой конуре, на которую едва наскребает своими улыбками за чаевые. Парень — сволочь, потому что она три дня впустую ждала его в «Лафитте». Каждый вечер ждала, и вот теперь торчит здесь с другим. С тем, кто лезет ей под пропотевшую хлопчатобумажную майку и ласкает гладкую спину. А она рассказывает о парне, сыне какого-то богатого торговца скотом. Которого она устраивала целых два месяца, пока с ним спала. А теперь его нигде нет, теперь, когда он должен вытащить ее из этой дыры. Из этого логова, из тараканьей лежки. Отец пьет как свинья, наполовину уже слетел с катушек. Она должна была выбраться сама, но не выдержала. Мама звонит ей каждый день в «Кафе дю Монд»: Луиза, если у тебя есть голова на плечах, не будь официанткой. Но она не уступит, ни за что. Искуситель тоже не уступает, целует ее глаза и губы, не перестающие говорить. Что-то ему подсказывает, что следует остановиться, в подобном случае — следует. Но это не для него, не для искусителя, пусть ему сейчас хоть руки отрубят, руки, которые не могут остановиться, которые судорожно ласкают гладкую, от влаги и пота, совершенно гладкую, мокрую кожу. Он открывает ей пиво и принимается ласкать ее маленькие груди. — Не надо, — безвольно произносит она. — Не надо, — с этими словами она прислоняется к стене, испещренной пятнами сырости, и позволяет его потным ладоням шарить по ее горячему животу. Потом замолкает, закрывает глаза и снова повторяет — не надо, — пока он расстегивает молнию, внутренне трепеща, запускает руку под тонкую ткань сзади, — не надо, — и совершенно никак не сопротивляется. Не сопротивляется волнообразным движениям, скользящим по тонкой ткани, по ее почти невидимому краю, по коже, по волоскам, никак не сопротивляется, только чаще дышит и слегка раздвигает ноги.

Это дело сделано, — произносит искуситель.

Останавливается и отодвигается. Луиза открывает глаза. Неподвижно смотрит в потолок. Искуситель чувствует, что с ним что-то не так, очень больно и плохо. Он тянется за банкой пива, она пуста. И тут его перерезает пополам ужасная боль. При мысли о пиве нестерпимое желание ниже пояса сменяет нестерпимая боль. Это мой мочевой пузырь разорвался, мелькает в его голове. Забыл, отвлекся. Спокойно, говорит он себе, спокойно. Это твоя ночь. И все-таки, какая ошибка, досадует он, и искусителям свойственно ошибаться.

7

Далее следует сначала поговорить об американских туалетах. Технология смывания в американских туалетах совершенно отлична от той, что в Европе. Американские унитазы наполовину заполнены водой. После нажатия вода сливается, и унитаз заполняет новая чистая. Человек писает в американский унитаз, как будто писает в озеро. Очень естественный процесс.

Тут его настиг тот, кто, как он думал, остался за дверью на своем облаке.

«Мне бы… — начал искуситель, испытывая крайнюю неловкость. — Мне надо было до… это все пиво, понимаешь».

Не сводя глаз с потолка, она вялой рукой указала на какую-то дверь. Раньше он ее даже не заметил. Дверь держалась на честном слове и была оклеена такими же отваливающимися обоями, как и стены. — Минутку подожди, — произнес он спокойным голосом, словно разговаривал с многолетней любовницей. Но Луиза Димитровна Кордачова не была его любовницей. Она была несчастна и смотрела в потолок. Он зашел внутрь, расстегнул штаны и в ужасе посмотрел в воду. Словно заглянул в темное озеро. Сдерживался из последних сил. Это мочеиспускание, — понял он, — все испортит. Струя, которая туда польется, не может быть неслышна. Звук этого оглушительного, фатального мочеиспускания обязательно будет слышен через деревянную дверь и станет для нее унижением. Немилосердным унижением. Сразу стало ясно, что это неизбежное грядущее унижение — конец всему. Прости, прощай! Он оставил ее там, на кровати, со слегка раздвинутыми ногами, с расстегнутой блузкой. Упершуюся взглядом в потолок. И в этом ужасном, ненавидимом ею жилище ей придется слушать невыносимый, напоминающий о борделе звук льющейся мочи. Ей, той, которой мама каждый день говорит про голову на плечах. Той, что каждый вечер ждет в «Лафитте» парня, надеясь, что он вытащит ее из этой квартиры, где вдруг теперь она услышит, как за дверью ссыт человек, с которым она только сегодня вечером познакомилась. После того, как она все ему рассказала о себе, пошла на все уступки, он ссыт. Ссыт на все, что только что случилось, и на весь гнусный мир.

Мысль у искусителя работала блестяще. Перестав из последних сил крепиться, он резко повернулся и ударил струей по прикрепленной к стене раковине. Одновременно другой рукой спустил воду и сразу же повернул кран. Выдохнул. Это было умно и изобретательно: она подумает, что он моет руки или лицо, вспотевшее в этом жарком помещении без кондиционера, вентилятора и даже без окон. Ни разу в жизни он так долго не мочился. Он не только умен и изобретателен, но и милосерден, — избавит ее от тяжелых переживаний. Из него лилось так, словно внутри была цистерна пива: минуту, десять минут, час? Опустив голову, он смотрел на эту чертову желтую жидкость, плескавшуюся по краям раковины, потому что вода из-под крана ее не смывала, а только отвратительно вспенивала. Запахло мочой, ссаньем, так пахнет раскаленный горячий асфальт под лошадьми.

Он вздрогнул. Не видел, что дверь открылась. Не знал, когда она открылась, как долго была открыта. Во всяком случае, в дверном проеме стояла Луиза. Застегнутая на все пуговицы, глаза — невидящие, словно снова смотрят в потолок. На тараканов. В глазах искусителя отразился весь ужас, вся катастрофичность его жалкого, непоправимого положения. Положения мужчины, ссущего в раковину.

В этой ситуации мочиться в раковину было бесконечно стыдно, гораздо более стыдно, чем мочиться громко. Естественным образом. Как в озеро.

Она закрыла дверь и ничего не сказала.

Он прислонился к стене.

Все потеряно. Причем навсегда.

И когда он, посрамленный, вернулся в этот несчастный коридор со свисающими обоями, в ее глазах застыло все то же, уже знакомое ему выражение: весь мир — сплошная гнусность.

8

Он подумал, что все ей объяснит. Начать следовало с различия между европейскими и американскими унитазами. Подумал, что предложит ей помощь. Например, уступит часть своей стипендии. Хлопнула дверь. Искуситель выбрался на улицу. Остался только он, бедный, несчастный Грегор Градник. И ничего уже не исправишь. Что бы он сейчас ни сказал и ни сделал, все станет очередным фрагментом мозаики гнусного мира. Когда он шел по безлюдной улице мимо «Лафитта», то увидел, как из щели под закрытой дверью падает полоска света. Проходя вдоль здания, поскользнулся на липкой грязи, видимо, блевотине, оставленной каким-то туристом. Заглянул в окно. Леди Лили сидела неподвижно, склонившись над фортепьяно, точно мертвая. Потом пошевелилась и посмотрела в окно, словно почувствовав, что кто-то за ней наблюдает. Она была без парика, собственные редкие волосы слиплись. Потом она долго трясущимися руками шарила в сумочке. Вытащила часы и поднесла прямо к глазам. Было четыре часа утра.

Глава восьмая

ШКОЛА КРЕАТИВНОГО СМЕХА

1

Тромбоны! Барабаны!

Утром его опять разбудили тромбоны и барабаны. Молодые чернокожие наяривали по барабанам, висящим у них на животах, и через мундштуки, торчащие из надутых щек, дули в блестящие металлические инструменты. Тут же роилась добрая сотня чернокожих девиц в коротких юбках. Во главе со своей предводительницей со свистком в зубах и горами трясущихся под одеждой телес. Парад! Парад! Все только и говорили о парадах, участники которых уже упражнялись в разных концах города. — Вы видели парад? Струсили? — Гамбо считал, что предстоящих дней следует опасаться. Это опасные дни, — сказал он. — Совершенно особенная пора, — заметил Фред, — разрезая свой стейк в тихой профессорской столовой. — Я бы сказал, — продолжил он, накалывая на вилку салат, — я бы сказал, сохраняющая архаические европейские христианские элементы. К которым позднее все — чернокожие, креолы, здешние французы — добавили понемножку своего. Я бы сказал, что о Марди Гра не нужно читать лекции. В него надо просто окунуться и плыть.

Пришла весна. Грегор Градник проводил воскресный день с Питером, Ирэн и их друзьями. Они стояли кружком в парке, ели бобы с рисом и чокались банками с пивом. Это единственное место в Америке, — одобрительно заметил друг Питера, где разрешено продавать алкоголь на улице. И в ближайшие дни его здесь прольется больше, чем воды. В Новом Орлеане нет своей воды, вся питьевая вода привозная и продается в магазинах. Ирэн, одетая в короткие шортики, бегала по траве. Питер рассказал о втором издании своей книги «По Новому Орлеану на велосипеде». Все внимательно слушали. Ирэн зааплодировала, все окружили автора, и Ирэн воскликнула:

«Писатель — писателю!»

Даймонд подписал свою книгу, последний экземпляр первого издания и с поклоном вручил Грегору. Все захлопали. Грегор поблагодарил. Ему такой книги нипочем не написать, такой успешной, — сказал он. — Ну, почему же, почему нет? — удивился Питер. — Потому что его беспокоит славянский акцент. — Ах, — сказал Даймонд, — бумага все стерпит, от нее ничего не услышишь. — Не поэтому, — произнес Грегор, — а потому, что, прежде всего, он плохой велосипедист.

На обложке книги автор в бабочке и теннисных туфлях, рядом его велосипед. Бабочка говорит о том, объяснил автор, что в книге идет речь о серьезных вещах — об истории, ботанике, этнографии. Тенниски — о том, что наш подход новаторский. И спортивный. Лучше всего смотрелся велосипед. Он стоял на картинке как племенной жеребец. Это был женский велосипед, сначала Ирэнин, а теперь их общий. Велосипед был старинный, хромированный, таких теперь больше не делают. В жизни он был еще красивее, чем на картинке. Все сгрудились вокруг него, гладили его и восхищались.

Потом Грегор испробовал этот великолепный велосипед, изображенный на книжной обложке.

Птицы в парке не щебетали, зато везде ревели гигантские транзисторы, и приторно пахло свиными ребрышками, которые чернокожие люди с золотыми перстнями на пальцах раскладывали на решетках грилей. Больше всего их было возле какой-то бетонной эстакады. Наверху громыхали машины, внизу чернокожие жарили сладкие ребрышки. Там облако приторно-вонючего дыма застилало солнце.

А солнце светило вовсю. Оно раскаляло улицы, с каждым днем в городе становилось все больше людей. Двигаясь вдоль реки в город, в это теплое и мягкое подбрюшье Америки валили толпы бродяг и устраивали становища на заброшенных складах и в готовых к сносу заводских цехах Французского квартала. Прибывали торгаши и перекупщики, гуляки и карманники. Прибывали проститутки обоих полов. Приезжали богачи на огромных автомобилях, в барах яблоку негде было упасть, Леди Лили каждый вечер исполняла «Нью-Йорк, Нью-Йорк».

Марди Гра приближался, и Новый Орлеан готовился к своему триумфу.

Дней за десять до вспышки новоорлеанского безумия Гамбо представил публике абсолютно оригинальную идею. Не дожидаясь, пока ход событий превратится в неуправляемый бешеный калейдоскоп, Гамбо открыл необычную фирму. Правда, время для торжественной церемонии выбрал не совсем подходящее.

2

«Эй, вы бумажные профессорские души!»

«И писатели-болтуны!»

«Тут все или прогнило, или вымерзло!»

Гамбо был в плохом настроении. Его обломовская голова кружилась, и он прислонил ее к барной стойке. Высокий барный стул под ним опасно покачивался. Пес Мартина встрепенулся и тихо рыкнул.

«Больше никто ничего не придумает!»

«Все это надо переварить!»

Это тебя надо переварить, — заметила Дебби. — Или подвергнуть глубокой заморозке. — В ответ на нее обрушился поток французских ругательств. Выпустив пар, он продолжил. — Проблема в том, что настоящих писателей больше нет. Писатели ходят по университетам в галстуках и болтают всякий вздор. С тех пор, как не стало Теннесси Уильямса, здесь никого больше нет. Теннесси и его старики и старухи, они пахли потом и духами, кровью и бурбоном, всё разом. А теперь пахнет дезодорантами. Теми, что для подмышек. Никто больше не умеет ударить, заплакать, укусить. Смеяться вообще не умеют.

«Не жизнь, а сплошное дерьмо!»

Он ударил по столу, а пес Мартина поднял тяжелую голову и привстал на передние лапы. Гамбо достало все: Дебби, пес Мартина, но больше всего — профессоры и писатели. Тем же утром, вернувшись домой, он установил перед домом давно заготовленный плакат:

Всемирно известная школа

КРЕАТИВНОГО СМЕХА

Доктора Ористида, Филипп-стрит 18, ап. З, Н.О.

3

«В мире столько всевозможных школ, — сказал он утром Грегору Граднику, — а научить людей как следует смеяться — некому. И это как раз то, в чем люди в этой стране остро нуждаются».

Грегору казалось, что они остро нуждаются не в этом, а, очевидно, в курсах креативного письма. Со смехом уже разобрались воскресные проповедники, подписавшие тайный эдикт «О смехе и оптимизме». Но, возможно, люди, как заметил Гамбо, смеются неправильно.

Самой большой проблемой новой фирмы стала рекламная вывеска. Гамбо, недолго думая, пристроил ее на окно Грегора, потому что его собственные окна выходили во двор, а вывеска должна смотреть на улицу. К тому же он прикрепил ее так низко, что ночные прохожие стукались головами об это, неожиданно появившееся здесь препятствие. Вывеска располагалась примерно на высоте человеческого роста. Ночью она грохотала и гудела как гонг. В зависимости от силы удара Грегор уже знал, сколько брани, выражений с «в…» и «на…» в адрес каждого слова на вывеске за этим последует. Он боялся за оконные стекла: велика была вероятность, что рано или поздно кто-то разделается не только с вывеской, надпись на которой окаймляло изображение смеющейся челюсти, но и с оконным стеклом. Или с его владельцем.

«Ты что, не понимаешь? — сказал Гамбо. — Именно так и должно быть. Кто же посмотрит на рекламу, висящую где-то высоко? Как у этой вуду консультации дальше по улице. Надпись должна быть на уровне глаз. В каждом справочнике по маркетингу написано, что реклама должна шарахнуть человека по голове».

Грегор понял. Правда, засомневался, имелось ли это в виду буквально.

«Нет. Но если и буквально, так даже лучше. Правда, ведь?»

Ага. Возразить тут особенно было нечего. Он только удивлялся, что никто пока не шарахнул по вывеске в ответ. Такая вероятность не исключена.

Гамбо замахал своей Гамбовой головой.

«Нет, ты, правда, ничего не понимаешь. Частная собственность в Америке. Нанести ущерб? Сразу стреляешь в ответ».

Градника заинтересовала программа открывающейся школы.

«Программа? Например, у тебя только что умерла мама и ты, войдя в офис, не можешь удержаться от слез. Здесь тебя научат, на практике. А не хочешь, иди в школу драматического мастерства. Таких, сколько угодно. Теория потом».

Ну и Гамбо! Он давно все продумал. «Гамбо, Йа-Йа» — поют луизианские чернокожие.

4

Он встал и вытащил из-под стола картонную коробку, доверху набитую бумагами и книгами. Смех сквозь века. Сущенко «Смеются ли животные?» Бергсон «Эссе о смехе». Вырезки из газет, фотографии улыбающихся людей, эскимосов, чернокожих представителей народности банту, кондитеров и кандидатов в президенты. Так смеялся Кларк Гейбл, а так Джон Кеннеди, а так Мэрилин Монро, а так Элла Фицджеральд. Вся смеющаяся Америка была здесь, и вся остальная часть земного шара вместе с ней. Но человек никогда не смеется одним только лицом, — заметил он, и вытащил из коробки новую папку. Здесь были собраны изображения тел в разных позах смеха, с трясущимися плечами, с руками, обхватившими живот, который болит от хохота. В одиночку смеются редко, смех — это единство: театральный зал, полный смеющейся публики; баварские выпивохи с кружками в руках, побагровевшие от хохота; рота солдат, у которых от смеха ружья выпали из рук; пациенты в больничной палате, хохочущие над кем-то, только что привезенным на каталке; парижские проститутки с выпавшими зубами; участники англо-бурской войны, улыбающиеся рядом с мертвым туземцем; бразильские охотники за человеческими головами с трофеями в руках; альпинисты на покоренных вершинах… Широкая улыбка триумфа и горькая усмешка поражения, ухмылка зубных паст и оскал при пожирании добычи. Интерактивность процесса: симультанный смех победителя и побежденного, врача и эпилептика, старика и юной девушки, грусть и смех, гнев и смех, бизнес и смех. Жест и характер. Смех и успех. Андерсон, «Мрачный смех». Марк Твен. Улыбка Моны Лизы. Всё в папках, всё систематизировано, всё описано. Школа была завораживающе хорошо подготовлена.

5

В пять пополудни пустой бар осветило теплое уличное солнце. Гамбо объяснял, как обстоят дела со смехом в художественной фотографии, при петтинге и пенетрации. Разные коммуникативные фазы по-разному связаны со смехом, как с высоко структурированной формой человеческой способности к самовыражению. Камера стремится уловить созвучие того, что выше пояса, с тем, что ниже пояса, тела и духа, хорошая камера улавливает интерференцию. Когда она есть, смеха нет. Смех возникает или до, или после. Смех — явление бессознательное, как визг кошки или струя, выпускаемая китом. Китом? А кит-то здесь причем? Фотографируя, Гамбо о чем только ни думает. К ним подсела Лиана, немного послушала. Потом сказала, что Гамбо совсем без понятия. Грегор увидел едущую по улице машину Фреда. И сообразил, что должен быть в мастерской креативного письма. За неделю до Марди Гра посещаемость хромала. Так что он не опоздал. Только пять. Вошли посетители с деловыми портфелями, и Боб позвал Лиану. Она подошла.

В восемь у дверей разлегся пес Мартина и захрустел ледышками. Его хозяин сидел у бара. В восемь Грегор предложил Гамбо подключить Мартина. Мартин, как актер, может вести мастер-класс, а Гамбо, как мыслитель, — коллоквиумы. — Нет, — отрезал Гамбо, — никаких актеров на пенсии. Тут вернулась Лиана.

В десять в баре было полно туристов. Их стол был весь заставлен, потому что Дебби не успевала уносить пустые стаканы. Гамбо сказал, что предприятие может принести миллионы. Распространять по всей Америке мастерские креативного смеха. Издавать справочники. «Смех против инфаркта», «Готовить с улыбкой». Поинтересовался, удастся ли пробиться и в Восточную Европу? У Грегора были сомнения, ведь в Европе смех не имеет такого значения. Но он мог бы перевести один из справочников. Да, но будет трудно найти издателя. В каждом деле, — сказал Гамбо, — очень важно сомнение. В десять Лиана ушла.

К одиннадцати Гамбо несколько раз блеванул, а Грегор вспомнил, что должен позвонить Анне в Любляну. Анны не было, и он позвонил Ирэн. Сказал, что тут кое у кого появилась идея получше, чем сбалансированный чеснок. Может, она захочет с ним познакомиться. В ответ услышал: Говори тише, Питер работает. А, может, ему только показалось, что она это произнесла. Во всяком случае, она точно сказала, что не совсем его поняла. Потом спросила, нужно ли ей объяснить ему, что он хочет ей сказать. Вернулась, ругаясь, Лиана и подсела к ним. Сказала, что больше никуда не двинется. В одиннадцать на барном стуле возник Тонио Гомес.

6

Тонио Гомес обращался к Гамбо дотторе. Видимо, потому, что Гамбо постоянно размышлял. Вслух. Дотторе Ористид. Он никогда не говорил ему — Гамбо. Тонио Гомес был маленьким человеком с большим достоинством. Всегда в белом костюме, с пестрым галстуком. Густые черные волосы красивыми волнами ложились на затылок. Он часто приходил в квартиру Гамбо с фотосумкой, а иногда с пакетом за пазухой. Тонио Гомес был менеджером в фирме, занимающейся художественной фотографией. Тонио Гомес всегда улыбался правильно. С правильной улыбкой он подошел к столу и с профессиональной интонацией спросил, когда Гамбо вернет товар. Ну, ты, педрило, — сказал Гамбо. — Сейчас, педрило, я тебе вставлю по полной. Гамбо сказал, что вставит, на ногах он держится, так что вполне может. Прекрасное лицо Тонио Гомеса потемнело. Боб заерзал на своем стуле. Он моргнул Дебби, и та увела педрилу за стойку. Лиана, занимавшаяся макияжем, чуть не упала со стула.

7

А в полночь Гамбо зарыдал. В это время Грегор сквозь туманную пелену обратил внимание на пса Мартина, который стоял в дверях и смотрел на него. Глаза у пса были размером с мельничные колеса. У дотторе Ористида лицо было мокрым от слез. Больше всего он любил смешить Одетту. Теперь все кончено, он ее ударил, ничего уже не исправить. Врезал ей на бедной каджунской ферме посреди болота. Одетта — его младшенькая, самая любимая сестра. Овидий, Орист, Оливия, Онесия, Отео, Одалия, Октава и Олите — старшие, их он не любит. Одетта и Одесон младшие, в них он души не чает. Если они не начнут морально разлагаться. Как морально разложилась Одетта. Он врезал ей из-за устриц. Потому что они были испорчены. На самом деле, устрицы — только повод. По правде говоря, он ей наподдал потому, что она спуталась с его другом, тоже художником-фотографом, и теперь ошивается где-то в Аризоне. Будь она здесь, он бы ее рассмешил. Одетта очень красиво смеется. Но сейчас она в Аризоне, где совсем нет устриц. Одни змеи. В два часа ночи Лиана спала, а Дебора взмолилась — хватит. Боб тоже сказал, хватит, дотторе Гамбо. Грегор и Гамбо поднялись и пошли из последних сил. Пес Мартина спал, все спало, все отдыхало перед предстоящими удивительными днями, которые называются Марди Гра.

В два часа ночи Гамбо ударил своей обломовской головой в гонг, на котором было написано:

Всемирно известная школа

КРЕАТИВНОГО СМЕХА

Доктора Ористида, Филипп-стрит 18, ап.3, Н.О.

Глава девятая

СМЕХ ДОБРОГО АНГЕЛА

1

Последние дни перед великим праздником Гамбо сторожил надгробия. По окраинам уже двигались красочные карнавальные процессии. Отовсюду раздавались звуки труб и барабанов.

Дела у фирмы шли неважно. Фактически все закончилось полным провалом. Все выходные Гамбо сидел в квартире и ждал клиентов. Ни один не появился, но он успокаивал себя тем, что сейчас конец недели. В понедельник он выдвинулся на улицу, начал прохаживаться туда-сюда возле своей вывески, приглашая идущих мимо в свою школу. Желающих не нашлось. Вместо клиентов пришли посмотреть, как дела, Мартин с псом, Дебби, Лиана и Боб. Дотторе Гамбо противостоял человеческой злобе и зависти.

Во вторник, когда он уже совсем отчаялся, в дверь постучал какой-то пожилой мужчина. И сказал, что заинтересовался школой. С тех пор как десять лет назад умерла его жена, он ни разу не улыбнулся. Сначала Гамбо посмотрел на него с подозрением, но потом увидел, что это правда. Посетитель действительно пребывал в глубокой печали. Гамбо не был готов к таким случаям. Тем не менее, он решил его зачислить. Но сначала потребовал предоплату. Выяснилось, что мужчина находится в подавленном состоянии не только из-за смерти жены, но и потому, что остался без средств. Все свои сбережения он вложил в обустройство каменного склепа. Но оформленная ипотека была бездонна, намного глубже, чем могила его любимой супруги. Д-р Ористид совсем не так представлял деятельность своей всемирно известной школы. Он не будет разбрасываться своим талантом в благотворительных целях. Пусть мистер обращается в Salvation Army, Армию Спасения. И Гамбо вежливо указал посетителю на дверь. Он свой выбор сделал: смог построить такой склеп, значит, был готов вложиться в мир иной. А тот, кто принимает решение в пользу смеха, инвестирует в жизнь, он должен иметь счет в банке. И вообще: как ты можешь научить смеяться человека, который будет должен банку после своей смерти еще лет двадцать. Гамбо не был наивным. И его потенциальные клиенты тоже.

В среду все еще никого не было. Даже на вывеску никто не обратил внимания, кроме тех, кто ночью шандарахнулся об нее головой. И Гамбо накрыла глубокая депрессия. Он прогнал единственного человека, который поверил в его компетентность. Теперь ему просто не на ком было проверить свои способности. Кроме того, у тех, кто говорит об ипотеке, наверняка еще есть, чем можно поживиться, иначе говоря, у них есть, чем заплатить. Гамбо бросил все и понесся на кладбище.

2

Он бродил по бесконечным аллеям новоорлеанских кладбищ, похожих на маленькие сонные города. Бело-серые склепы высотой в несколько метров напоминали дома, проходы между ними — улицы. Он в них заблудился и начал спрашивать встречных о Джозефе. Его клиент не успел даже визитку оставить, так быстро Гамбо его отшил. Однако имя он запомнил. Два дня с утра до вечера он слонялся по лабиринтам города мертвых, но Джозеф как сквозь землю провалился. Может, и сам за это время умер. Впрочем, Гамбо не сдавался. Он будет искать его жену. Ее изображение на фарфоровых портретах, закрепленных на фасадах склепов. Дохлый номер, — сказал Грегор. — Спокойно, — возразил Гамбо, — муж и жена, столько прожили вместе в любви и согласии, что несчастный вдовец не может улыбнуться и через десять лет после ее смерти, — такие супруги должны быть похожи друг на друга. Речь не только о походке, это общеизвестно, но и о чертах лица, которые тоже становятся одинаковыми. Лицо вдовца он запомнил. Снова бросился на кладбище. И нашел-таки на фарфоровом медальоне изображение крепкой женщины, с лицом точь в точь как у его клиента Джозефа. И принял решение дождаться его здесь.

Прилег за склепом, мрачно прислушался к отзвукам бравурных мелодий, которые ветер доносил до места вечного упокоения, и начал ждать своего клиента.

3

В последний день перед Марди Гра, когда напряжение в городе нарастало со скоростью прилива, Грегору Граднику было не до безнадежного бизнеса Гамбо. Его квартиру взломали. Взломали пожарные. Когда он днем вернулся домой, оторвавшись от компьютера Блауманна, загруженного меланхолическим веществом, пожарных как не бывало. Как и двери его квартиры. На петлях едва держались куски раскромсанного дерева. В коридор из-за дверей высовывались головы соседей.

Утечка газа, произнесла одна из голов, страховая возместит ущерб.

На полу разбросаны посуда, книги, предметы одежды. Перевернутая бутылка с молоком. На полу были и его пишущая машинка, которая уцелела, и радиоприемник, который был сломан. Здесь явно бесилась рота циклопов. Судя по следам, оставшимся после них: на его записях для мастер-класса креативного письма отпечатался след огромной подошвы. Резиновой, с протектором. Он смотрел на этот след, как Пятница, который впервые увидел след местного каннибала, как шерпа — отпечаток ноги йети в Гималаях.

Грегор сел на кровать и уткнулся головой в ладони. Потом начал набирать телефонные номера.

4

Ближе к вечеру дверь кое-как починили. Накануне праздника больше ничего сделать не удалось. Тут вошел Гамбо. Пришел прямиком с кладбища. Вошел без стука. Через разоренное пространство устремился прямо к холодильнику. Схватил банку пива и опустошил ее одним глотком. Упс. Взгляд его был до краев полон гнева и укоризны.

«Этим ты меня окончательно уничтожил», — сказал он и, чпокнув, откупорил еще одну банку. «Еще вот столько». Это означало, ему еще вот столько надо сказать.

«Я уничтожил?» — Грегор безнадежно посмотрел вокруг.

«Ты погорелец. Этим ты меня уничтожил».

На рубашку ему лилась пивная пена, по вискам стекали горячие капли. На мокром лице было выражение глубокой укоризны.

«Так ведь не сгорело».

«Это неважно. Ты меня уничтожил».

«Я — тебя?» Грегор почувствовал, как во всем теле начинается клокотание. Это кровь вскипала в жилах.

«Именно ты, именно меня, да-да. Ты уничтожил мою фирму. Кто же переступит порог дома, где произошло бедствие? Куда нагрянули дебилы-пожарные и вышибли дверь. Кто же придет сюда смеяться?»

Теперь Грегор Градник почувствовал, как кровь прилила к голове. Этого Круглому придурку с Круглым именем и Кругом недоделанных родственников мало того, что Грегор слушает его постоянные разглагольствования, теперь, здесь, посреди разгромленной квартиры, он на полном серьезе, с лицом, исполненным укоризны, утверждает, что это он, Градник, его уничтожил. Этому швейковскому идиоту, понятия не имеющему, кто такой Швейк, иначе бы включил его в свою инфантильную концепцию, идиоту, днями напролет сыплющему превратно понятыми цитатами, разводящему тары-бары о естественном состоянии вещей, придумывающему дурацкие фирмы, из-за которых Блауманн, узнай он, что Грегор ими тоже промышлял, отправил бы его не домой, а в психушку, этому распространителю порнографических фотографий, которого полиция в любой момент может взять за шкирку, а этот гангстер Гомес — подстеречь у двери, мало того, что он рассиживается здесь, когда вздумается, открывает холодильник, когда вздумается, опрокидывает в себя пиво банками, заходит в дверь, когда вздумается… Грегор взглянул на заколоченную досками дверь и при мысли, что теперь сюда вообще может войти всякий, кому вздумается, в глазах у него потемнело… Он схватил Гамбо за рубашку и начал трясти. Большая голова моталась туда-сюда, пуговицы с рубашки поотрывались. В нос ударил мужской запах, запах пота, алкоголя, отчаяния. Он вдруг заметил, что вместе с большими каплями пота по лицу Гамбо текут слезы.

И он подумал, что этот человек действительно несчастен, так же несчастен, как и он сам. Фирма накрылась, теперь ему снова придется ждать пенетраций и таскать свертки для Тонио Гомеса. А что он, Грегор, собственно знает? Почему Гомес стоит под дверью? А его любимая сестра Одетта сбежала с другим фотографом пенетраций, с человеком, с которым он сам ее познакомил.

Он забрал пиво, которое Гамбо, несмотря на встряску, из рук не выпустил. Зажег сигарету.

«А landlord здесь уже был, — спокойно произнес Гамбо. — Страховая не будет платить. Ты газ не закрыл. Сорвал мою вывеску с твоего окна. Заявит на нас с тобой за то, что мы работали без лицензии».

«Мы с тобой?»

«Ну да. Теоретически».

Грегор начал смеяться. На него напал неудержимый хохот. И Гамбо начал рассказывать, как он лежал за каменным склепом. Там у него родилась хорошая идея о похоронах. Дело в том, что похороны …

5

Вечером оба сидели в «Лафитте» и слушали Леди Лили. «Синее пианино». Бар был полон туристов, которые сгрудились вокруг рояля. Луиза Кордачова тоже была там. Они пили «Карибское солнце», и Гамбо рассказывал, как зовут его братьев и сестер. Показывал, как танцуют в «Мэйпл Лиф». Он пригласит ее туда и научит каджунским танцам. Луиза засмеялась. Гамбо ему подмигнул и заметил: женщину надо рассмешить, в этом весь секрет. Остальное пойдет само собой. Он рассказывал, как у него на родине едят крабов и устриц. Так, что потом вокруг двуспальной кровати французов лежат горы панцирной скорлупы. Огромные. Такие, что французы не могут выйти из дома. А чернокожие ходят под окнами и поют:

Poor crawfish ain’t got no show,

Frenchmen catch ‘em and make gumba.

Go all round the Frenchmens beds,

Don’t find nothin’ but crawfish heads.

Бедным крабам не до шоу,

Французы их ловят и готовят гамбо.

Вокруг кроватей их пойдешь,

Лишь крабьи головы найдешь[10].

Это было смешно. Луизин звонкий смех разнесся по бару, и туристы еще веселей заревели: Нью-Йорк, Нью-Йорк. Этот смех раздавался у него в ушах всю ночь, и рев тоже.

6

Утром он выметал осколки. Стоял на коленях, когда Гамбо снова вошел без стука. Зачем же ему стучать, дверь и так еле держится. Он был в трусах и весь сиял. Школа креативного смеха наконец-то ожила.

«У нее исключительный талант к смеху», — сказал он.

«Правда?» — произнес Грегор.

И подумал: «А также к слезам».

«И она так похожа на Одетту».

«На ту, которой ты наподдал?»

«На нее. Устрицы, и правда, были испорчены. Так что я не раскаиваюсь. Я бы её еще разок».

Грегор промолчал. Этому парню все трын-трава. Он регенерировался как дождевой червяк, был неуязвимым, как Ахилл, и, по всей вероятности, даже бессмертным. Потом он узнал, что патио Луизе очень понравилось, а квартиру нужно немного переделать. И кондиционер нужно будет почистить.

«Смех из нее льется непроизвольно. Это смех доброго ангела», — сказал Гамбо и посмотрел на потолок, где должно было быть нечто. «Ее смех как ангельский колокольчик».

Грегор не спросил, как звенят ангелы, потому что знал, что получит исчерпывающий ответ. Впрочем, кое-что о добром ангеле он знал и сам.

Без сомнения, он все еще сопровождал ее на невидимом облаке. Теперь это был добрый ангел смеха.

Глава десятая

СХВАТКА С БЕСОМ

1

Марди Гра!

Марди Гра, бешеный, стремительный, знойно-распутный. Так написал местный этнограф, пытаясь объяснить, почему Марди Гра — это не просто «жирный вторник» или маскарадное шествие, или латиноамериканский карнавал. Марди Гра, черный и белый, креольский и каджунский, хвастливый и криминальный. Он отдает духами и потом, виски и мочой.

«Раз в год, — заметил Фред Блауманн, накалывая на вилку кусочек стейка, — раз в год здесь все слетают с катушек».

У кафедрального собора Святого Людовика сидят, накрывшись плащами, Воители Христовы и дремлют. К вечеру перед битвой толпы их собираются со всех концов Америки. Но еще многочисленнее толпы гуляк, беснующихся на улицах и в барах, их сердца открыты всему грядущему, абсолютно всему.

«Что с твоим сердцем?» — написано на плакате, висящем на шее молодой женщины в черном. Правда, — задумывается Грегор Градник, — что с моим сердцем? И что с сердцем Ирэн Андерсон, которая, возможно, не совсем верна своему писателю?

По Роял-стрит бродят Иисусовы тайные агенты. Одни раздают листовки, предостерегающе от погибели. Другие подбирают пьяного чернокожего, который слишком рано изнемог.

В баре «Ригби» появились новые дамы. Две длинноногие блондинки, похожие, как близнецы, и шоколадная мулатка с белыми зубами. Боб сидит между ними с сигарой, пальцы в перстнях, татуированные бицепсы напряжены.

Под испанским балконом ярмарка. Здесь когда-то торговали черным товаром из Африки. Сейчас по балкону туда-сюда дефилирует красавица и вызывающе улыбается красным ртом, провоцируя уже подвыпившую уличную публику. На другой стороне улицы с ледяным лицом стоит воительница Армии Спасения. В руках у нее плакат: «Спасутся немногие».

В квартирах духота, все ринулись на улицы. Грегор Градник на берегу реки, где тянет освежающим ветерком. На скамье у берега уже копошится человеческая плоть.

Ночью во сне он слышит завывание полицейских сирен. С ревом и скрипом разверзаются врата адской бездны. Оттуда доносятся заливистый смех и мужские вскрики. Испанская красавица с балкона лопочет что-то красным ртом и облизывается без передышки. Некоторые ковбои поют йодлем.

2

Гигантский фаллос врезается в толпу. Trashy, гадость, говорит Ирэн, стоящая рядом с ним с бокалом в руке. Ирэн Андерсон — mimosa pudica, мимоза стыдливая. Они стоят на балконе и наблюдают за нарастающим безумием улицы. Trashy, повторяет она, но все равно смеется. Все смеются, Попеску хохочет. Вся улица хохочет, когда фаллическая гусеница врезается в народ. Ног у нее — пар двадцать. Неуклюжая конструкция медленно поворачивается, красная головка члена подбирается к женщинам, которые с визгом бросаются врассыпную. Черные маски скачут вокруг толстого червя, направляя его. Вдруг женщина в джинсах разбегается и вскакивает на него, как раз за красной тыковкой. Кто-то из толпы кидает ей шляпу. Теперь это родео, фаллос скачет, женщина крепко обхватывает его ногами. Молотит его шляпой, потом неожиданно сваливается на землю. Хохот, возгласы. Фаллос врезается в полицейского, тот теряет солнечные очки и фуражку. Его заталкивают в вестибюль, толпа визжит от восторга. Попеску на балконе хохочет до упаду. Попеску — трансильванский вампир. Ирэн — в образе застенчивого цветка, мимозы стыдливой, Питер — французский велогонщик, Мэг Холик в шокирующе коротенькой юбочке — baby doll, куколка, у Фреда на голове цилиндр, у его повизгивающей жены — гнездо из белоснежных волос. По квартире и балкону двигается поток людей: эсэсовка бьет кнутом по сапогу, а попадает рукояткой корейцу Ли по подбородку. С улицы слышен диксиленд, трезвых больше не осталось.

3

Потом возникает ее влажная ладонь. В толпе на Канал-стрит Ирэн одной рукой держит за майку велосипедиста Питера, другой берется за его потную руку. Ладонь у нее влажная, они держатся друг за друга, чтобы толпа их не разъединила. Впереди среди других маячит голова Мэри с белоснежными волосами, ее долговязая фигура на высоких каблуках, где-то рядом покачивается цилиндр Фреда. Из Французского квартала и не только — с Саут-Кэрролтон-авеню, с Бастиона, со всех улиц и площадей валит не знающий удержу, оголтелый народ — белые и черные лица, маски, уроды, телесные обличья больного воображения. Двигаясь под балконами, с которых свисают гроздья живых и бумажных цветов, народ устремляется к Канал-стрит, откуда слышится эхо труб, тромбонов, глухой рокот бесчисленных барабанов. В разгоряченной толпе на Канал-стрит ее рука по-прежнему в его руке, сердце горячо пульсирует в ладони. Навстречу сонму поднятых рук с платформ в процессию летят с императорским размахом пластмассовые золотые монеты и бусы, имитация римской триумфальной роскоши. Черные лица раскрашены белой краской, губы густо намазаны красным, белые — покрыты черным и желтым тонами, рота мажореток, пританцовывающие движения задниц и мелькание ног, барабаны «Эндрю Белл Джуниор Хай Бенд». Это мои, — кричит он, — эти меня будили, — но никто никого не слышит, вокруг дикий вихрь танцевальных движений, алкогольного смрада, крещендо грохота музыки и крика. Она крепко держит его ладонь, не выпускает.

Потом все оказываются под каким-то путепроводом, где танцуют черные индейцы. Они похожи на курентов, ряженых с его родины, глашатаев весны. Черные лица, обрамленные радужными перьями, кто-то начинает длинную песню, выкрикивает: «Эта-до-ро-га-до-ро-га-ве-дет-к-смер-ти», ритмичный, магический, равномерный экстаз. Ирэн становится дурно, Питер вытаскивает ее из толпы, Мэри спотыкается, Фред уже без цилиндра, он безостановочно фотографирует. Вокруг Попеску собираются чернокожие: это всё его окровавленные зубы и крюк на руке. На карнавал уже не похоже, кто-то его толкает, в воздухе чувствуется серьезная напряженность.

Потом они с Фредом стоят на Бурбон-стрит. На балконах женщины распахивают блузки и показывают грудь. «Покажи свои соски, покажи-свои-соски». Весело, и одновременно становится страшно. Ревущая толпа мужиков скандирует, требует, бросает на балкон монеты — покажи сиськи. Одна задирает майку, и темная мужская масса внизу взвывает, другая снимает блузку и размахивает ею, разгоряченная толпа пытается выломать входную дверь. На другой стороне темнокожий человек, стоящий у стены, спускает штаны, хватает руками свою жилистую плоть и трясет. Фред бледен, похоже, он вот-вот потеряет сознание. Ты видел Мэг? — спрашивает он, — видел Мэг Холик? — Грегор качает головой. — Она там, — Фред в отчаянии показывает на балкон, — наверху. Я ее видел. — В этот момент на балконе отплясывает одинокая толстуха. Танцует для себя, заламывая руки, щелкая пальцами. — Где, не вижу, — отзывается Грегор, — ты ошибаешься. — Но тот явно не в себе, забыл, кто такой Ф.Б., профессор Фред Блауманн. Масса тел вдавливает профессора в стену, Грегор, локтями раздвигая потную массу плоти, вытаскивает его из толпы. Фред бледен. — Назад! — кричит Грегор, — это профессор Блауманн из Колледжа Свободных Искусств. — И в ответ получает: Отвали к херам, ты, свободное искусство! — Пока оба отдыхают, и Грегор прикуривает сигарету, Фред, качая головой, замечает: — Я слишком много выпил. — Дело не в тебе, — отвечает Грегор, — тебя просто вдавили в стену. — Безумие какое-то, — говорит Фред, — я же видел ее на балконе. — Тебе показалось, — произносит Грегор. — Я должен ее найти, — говорит Фред, — сегодня же вечером. Под балконом начинается светопреставление. В толпу клином врезается фаланга воителей Армии Христовой. На головах у них хоккейные шлемы с решетчатыми масками на лицевой стороне. Из мегафона с треском доносится: «Спасайтесь! Иначе ваша участь будет нестерпима! Хотите гореть в аду?» Высокий мужик хватает крестоносца за маску и начинает волочить, мотая туда-сюда. Грегор и Фред мгновенно оказываются в гуще сцепившихся тел. Грегор, толкаясь, выбирается из этого клубка. Фред бежит по улице мимо Воинов Христа. Он не видит картинок из своего труда, покоящегося в компьютере, не видит Средневековья и елизаветинской болезни.

Грех! Грех! Грех!

Ночь, и хоругви воинов Армии Спасения освещены факелами. Они прокладывают себе дорогу сквозь беснующуюся пьяную толпу. На лицах хоккейные маски, в руках кресты.

Ад! Ад! Ад!

Кто-то перед ними отступает, другие их стыдят. А большинству наплевать. По улицам квартала ходит ходуном пьяная распоясавшаяся толпа.

«Вам не избежать Страшного суда!» — надрывается мегафон, и его звучание смешивается со звуками тысяч инструментов, улюлюканьем и свистом.

Из книги Блауманна:

Страх Преисподней вызывал столь сильные симптомы меланхолии, что люди от них умирали. Изображения Преисподней были ужасающими: так, П. Сеньери из Авиньона описывает ее как раскаленные угли и морозный ледник одновременно, как соединение разом змеиного укуса и разлития драконовой желчи, дерганья зубных нервов, выворачивания костей, и еще: на ногах грешников вериги, везде виселицы, колеса для колесования и лошади, которые на скаку разрывают тела. И ошибается тот, кто думает, что все это продолжается лишь мгновение. Это мгновение длиною в вечность. Представьте себе земной шар. Каждые сто тысяч лет птица будет клевать по одному зернышку. Вот сколько это будет длиться.

У Фреда Блауманна нет компьютера, у него и цилиндра больше нет. Всевидящий и всезнающий Фред Блауманн сейчас мчится, себя не помня. Мчится в поисках своей студентки, которой нигде нет. Мчится за одаренной и беспокойной студенткой Мэг Холик, которая должна быть где-то в другом месте, где-то еще. Мчится за призраком, хотя, конечно, та женщина наверху, которая ходит по балкону туда-сюда, извивается и показывает голую грудь взбесившейся толпе мужиков отнюдь не призрак. Этому чернокожему, размахивающему своим членом, показывает. Фред Блауманн спотыкается и падает. Грегор его поднимает. Раз в год здесь все слетают с катушек.

4

Попеску, дефилируя по балкону, вещает:

«Лучше всего застать врасплох, нападать на того, кто меня не ждет. Вхожу в дом, опрокидываю его на кровать, начинаю высасывать кровь из вен, выпиваю всю до дна, исчерпываю все его жизненные ресурсы, так что его лицо бледнеет, члены холодеют, я вырываю его душу и словно голодный волк, который тащит добычу в свое логово, забираю его тело и медленно пожираю».

На балконе завывает Попеску. Мэг в квартире, Фред нашел Мэг, но у нее отсутствующий взгляд, они с девятым номером приморили косяк. Питер спит на полу, колени велосипедиста упираются в подбородок. Грегор ступней прикасается к ноге Ирэн, — ты не Ирэн, — говорит он, — ты Ирэна, одну Ирэну я знал и любил. Ирэн убирает ногу и улыбается про себя, мимоза стыдливая, сворачивает листочки при каждом прикосновении.

«Зубами разрываю волокна, отделяю мясо от костей, ломаю бедренные кости и обсасываю мягкие части черепа, — надсаживается с балкона вампир. — Мозг высасываю, мизинец отгрызаю, ноготь выплевываю».

На улице появляется плакат со словами «Тебя ждет Преисподняя».

«Этот человек отвратителен», — замечает кто-то.

«Он прекрасен», — возражает Мэг.

На балкон летит бутылка. Фред уворачивается. Питер что-то говорит во сне. Попеску блюет. Перегибается через балкон, верхняя часть туловища до пояса свешивается через балюстраду и все фонтанирует на улицу. В ответ раздается свист, на балкон летят бутылки.

«Пусть его кто-нибудь остановит», — замечает кто-то.

«Уймитесь, коллега», — говорит Фред.

«Он не нарочно, — вступается Мэг. — Ему плохо».

Попеску извергает из себя виски и пиво, воду и вино, бобы и рис, сверкающих крабов, скользких устриц, все великолепие джамбалайи разноцветным водопадом низвергается с балкона. Освободившись, падает как подкошенный. И мгновенно засыпает.

«Я и представить не мог, — говорит кто-то, — что человек способен столько сожрать».

5

Эта последняя фраза, которую можно оставить на своем месте. Потом Ирэн исчезает, все исчезает. Далее последует то, что сегодня на всех языках называется «рваная кинопленка». Пленка действительно оборвана, сюжет развивается три дня. И не то чтобы в памяти образовался провал, вызванный забытьем после ночного кутежа. Сна вообще не было. Были разрозненные фрагменты реальности. Калейдоскоп. В том числе звуков. По дороге вниз. Вслед за Орфеем.

В ресторане Пэта О’Брайена танцует Фред Блауманн. Поет и танцует с Мэг среди туристов из Техаса. Скорее, подпрыгивает. Исполняют песню «Глаза Техаса». Потом ему будет стыдно. Мэри попискивает, как мышь. Фред говорит: tagenaria domestica, имея в виду мышь домашнюю. Мэри снимает белый парик и бросает его в садовый фонтан. Откуда-то появляется Гамбо, останавливается у стола, и его круглое лицо странным образом вытягивается вверх между деревьями. Гамбо вытаскивает из кармана пачку купюр. Рокот автомобиля, они куда-то едут. Хлопанье дверей, какие-то люди выходят, какие-то входят. Рядом с ним сидит чернокожий, который тянет из бутылки, как из соски. Где-то рядом «Мэйпл Лиф». «Мэйпл Лиф» — это бар, где играют каджунскую музыку. И где танцуют. Гамбо танцует с Луизой. Он ей обещал. Гамбо на сцене, играет на аккордеоне. Скрипка, аккордеон, какой-то французский вальс и польки. Каджун, Каджун. Звучит по-средиземноморски и по-человечески, Далмация или Истрия.

Снова в машине, снова с Гамбо. За рулем Тонио Гомес. Его лицо гладко, до синевы выбрито, волнистые волосы ниспадают на затылок. Грегор требует остановиться. — Куда ты сейчас пойдешь? — спрашивает Гамбо. Тонио Гомес смеется, рядом с ним сидит женщина, Грегор видел ее с высунутым языком на одной из гамбиных фотографий. Он снова требует немедленно остановиться. — Куда ты пойдешь, ты ж бухой. — Оставь его, пусть идет, — говорит Гомес. Останавливает машину. — Береги себя, — говорит он из окна машины, береги себя, дотторе. — Он не дотторе, это Гамбо дотторе. Он бредет по какой-то пустой улице. С ненадежных деревянных столбов падает слабый оранжевый свет. Он спотыкается на развороченном асфальте. В конце улицы шум, там и света больше. Подобно ночной бабочке, он рвется из темноты к огню. За ним кто-то бежит. Драка, жестокая схватка с бесом. Потом он опять в толчее, его сжимают со всех сторон. Бес не скрыт в меланхолическом компьютере Фреда Блауманна с его 6 МБ оперативной и 666 МБ периферийной памяти. Бес в толпе. Бес и есть толпа. И ты толпа.

Из книги Блауманна:

Некий автор XVI века (Дж. Мальдонадо) описывает беса как ужасное чудовище. Вены его мошонки подобны ветвям, кости — латунные трубы, суставы, словно из стали, челюсти напоминают щиты, они всегда плотно сжаты, чтобы не дать проникнуть ветру. Бретонец П. Ж. Гелиас же считает ошибкой утверждение, что бес — это красное животное с длинным хвостом, злобно кусающее грешников, скулящих от боли. Нет! Он похож на добродушного бретонца из нижней Бретани, который промотал все, что имел, и теперь, словно Вечный Жид, влачит свои сумы с одного края земли на другой; денно и нощно он занят возвышенным: принятием законов, веселыми свадьбами, побуждением к всевозможным радостям и увеселениям. С бесом был знаком и Лютер: по его свидетельству, на протяжении долгих ночей он пытался отогнать нечистого, для чего пускал ему в нос из собственного заднего прохода человеческий смрад. В американской традиции бес также прочно укоренился. Известно, что Билли Сандей долгие часы бился с ним под палящим солнцем перед толпой последователей, которые наблюдали эту сцену.

6

Голозадый мужчина грациозной походкой, покачиваясь, движется по улице. Его сопровождает группа противных коротышек. Конечности и интимные части их тел затянуты в черную кожу с металлическими деталями. Остановились и пялятся на дородного коммивояжера, который сильно увлекся. Посреди дороги стоит какая-то шлюха, смотрит на него и ухмыляется. В это время другую шлюху толстяк подталкивает к входной двери. Чемодан с товаром он поставил на землю и пытается открыть дверь, которая не поддается. Он решил затащить жрицу любви в подъезд. Прижимает ее к дверному проему, подальше от света. Расстегивает штаны и трясущимися руками шарит у нее под юбкой. Держит даму за коленки и прислоняет корпус к дереву двери. Толкает, сначала руками, потом упирается в нее задницей. Сотрясающаяся спина шлюхи бьется о дверь. Она стонет, скорее, от боли, чем от удовольствия. Мужчина, извиваясь, наклоняется, шлюха из-за его затылка подает знак рукой. Второй, ухмылявшейся, все ясно, она становится серьезной, хватает чемодан и бежит. Голозадый дылда с ремнем между ягодицами, дергает за цепь и коротышки в железе движутся за ним. Обступают толкающуюся пару у двери. Мужчина оглядывается через плечо, отдергивает задницу, опускает женщину, как мешок, на землю, застегивает штаны и оборачивается. Голозадый поворачивается к нему спиной и засовывает палец между ягодиц. — Ты уже здесь, — говорит он, — в этом самом месте. Коротышки бряцают цепями, хлопают ладошками и валятся на землю от хохота.

Теперь он где-то в южной части города, долго идет вдоль реки, вниз по течению. Все дома деревянные, чем дальше, тем меньше, с сараюшками и шаткими заборами. Пахнет жареным мясом, подгоревшей свининой, политой сладким соусом. Еще воняет горелым тряпьем. Чернокожий на ступеньках перед домом играет на губной гармонике. Это Иисус из «Ригби». Может быть, он здесь живет? На приветствие не отвечает, продолжает играть. На доме надпись Армия Спасения, стекла в окнах Армии Спасения дребезжат. Черный ребенок лезет вверх и пытается раздвинуть оконные решетки. Грегор сворачивает налево, так можно дойти до Бастиона.

В маленьком парке вдруг из темноты выступает чья-то тень. Он отшатывается. Тень приближается, это женщина. Женщина задирает юбку. Один доллар, — произносит она, — можно минет. Свет автомобильных фар падает ей на лицо. Это лицо беззубой старухи с неопределенным цветом кожи. Ее десны черны. Она открывает рот и высовывает черный язык. Когда он разворачивается и почти бегом пускается прочь, за спиной раздается крик:

Ты тоже когда-нибудь будешь смердеть! Ты тоже когда-нибудь сдохнешь!

Опять несколько пустых улиц, двор, полный разбитых машин. Дальше у кладбищенской стены каменные склепы. Волевое лицо какой-то женщины. Джозеф, — говорит он, — он нашел Джозефа. Пересекает широкую речную артерию, непрерывную полосу светящихся фар. Ирландский канал? Сент-Чарльз-авеню? Внезапно он начинает узнавать улицы, идет, словно карта города лежит под ногами. Внезапно у него под ногами оказывается карта Нового Орлеана из книги Даймонда. Седьмая линия, седьмая, по Барон-стрит он доходит до Канал-стрит.

The Rex Parade, какой-то отрезок времени он внимательно следит за главным парадом. Появляется Король Зулу, черный монарх. Град пластиковых золотых монет, на Канал-стрит необозримое море голов. Он смотрит на него сверху, а теперь летит сквозь него. Снизу раздаются звуки парада, тромбоны. Он летит, а внизу сверкают золотые, которые медленно сыплются на головы. Он летит по ночному небу, где-нибудь он повстречает Мальдорора. Вокруг с шелестом проносятся крылья падающих и возносящихся существ. Над толпой, подобно туче саранчи, поднимается шелест злых ангельских крыльев. Он летит в ночи над рекой. Внизу светятся пароходы. Органная музыка, свирели. Он летит над крышами Французского квартала, возле отеля «Сент-Чарльз» медленно спускается. На мгновение задерживается на крыше флигеля, еще мгновение оглядывает головы темной, сумрачной толпы. Сколько здесь голов? Полмиллиона. Миллион пульсирующих грудей, полмиллиона вертящихся животов и ягодиц. Сколько здесь бесов? Полмиллиона или только один? Он заглядывает в окно: на кровати гостиничного номера лежит голая женщина. Это Стелла. Ее глаза — темные впадины. Ее тело — пустая раковина. Возле фасада он опускается на улицу, обратно в людской муравейник, в лицо ударяет запах человеческого пота.

Студия художественной фотографии Гамбо, ракурс через какую-то дверь. На кровати лежат Гомес и женщина, повернувшаяся к нему спиной. Пьяный Гомес поднимает голову, нос у него разбит в кровь. Склоняется над женщиной, поигрывая ножом. Квартира Гомеса, ракурс через какую-то дверь. Женщина стоит перед мужчиной на коленях. Взгляд мужчины устремлен вверх. Рот разинут, глаза широко открыты. Он смотрит на потолок, на осыпающуюся штукатурку, на деревянные ребра балок. Голова женщины прижата к его гениталиям, руки сжимают бедра, голова равномерно мотается туда-сюда. Вцепившись ей в волосы руками, он стягивает с нее рыжий парик, поднимает вверх и подносит к глазам. Свои коротко стриженые волосы у женщины черные и сальные. Женщина, стоящая на коленях, бросает взгляд в сторону двери. Женщина на коленях — это мужчина в макияже, которым небрежно замазано плохо выбритое лицо. Тонкие брови. Отсутствующий взгляд. Ничего не видящие глаза.

На улицах собираются существа в высоких париках. Таких всегда много. На широкой лестнице под верандой бара «Наполеон» толпится большая группа трансвеститов. Все в черном женском белье. Семенят на высоких каблуках, юбки с высокими разрезами. Губы в помаде сердечком. Беловолосый и покрытый белым пухом альбинос, без парика, самый высокий из всех, стоит на лестнице и напевает. Лирический баритон. С другой стороны улицы ему отвечает бас-буффо.

Из книги Блауманна:

Загадка философского камня. Меня зовут Элия Лаэлия Криспис. Я не мужчина и не женщина, не девушка и не юноша, не старуха и не старик, не развратница и не девственник. Я не страдаю ни от голода, ни от жажды, ни от сладости, ни от ядов, живу не на небесах и не на земле, но везде. Я не ведаю ни печали, ни веселья, ни слез, ни смеха. Не знаю, что такое холод и что жара, я не дерево и не камень. Угадай, кто я?

Ты только посмотри на себя, кричит бас-буффо. Бас стоит на противоположной стороне улицы. С ним кучка реднеков[11], все с пивом в руках. Они освистывают лирического баритона и его компанию, гогочут. Бас-буффо надрывается от смеха. Его зад обтягивают джинсы, пуговицы на кричащей рубашке расстегнуты, открывая мохнатую шерсть на животе. Беловолосый и покрытый белым пухом альбинос грациозно поворачивается в его сторону и отвечает: — На себя посмотри. — Ну, ты, позор Америки, реагирует буффо. В той же степени, что и ты, — затыкает его дылда-альбинос на высоких каблуках. Коренастый и упертый подходит ближе. Толпа смеется, толпа его ободряет, толпа чует кровь. Ты вообще что такое, — говорит буффо, протягивая руку к промежности альбиноса, — покажи, что у тебя есть. Альбинос приседает и взвизгивает, команда буффо ревет от смеха. Через мгновение альбинос выпрямляется во весь рост и смотрит на буффо сверху вниз. Элегантно взмахивает рукой над его головой. — Никогда, никогда я бы не хотел быть… вот этим. — Наступает полная тишина. Оно унижено и опасно. Он не может быть оно, но именно оно стоит сейчас перед буффо. — Ты педик, — говорит буффо, — вот ты кто. — Я не педик, — отвечает оно, угадай, кто я. — Покажи яйца, — говорит бас. Он оскорблен, никто не смеется, пока он говорит с этим, среднего рода. С этой гнусью, от которой человеку становится дурно. — Ты, проклятый ублюдок, — восклицает бас и бьет альбиноса кулаком в лицо. Стая париков, вереща, разбегается во все стороны. Высокий альбинос тоже пытается убежать, но буффо проворно ставит ему подножку. Пинает ботинком, который с тупым звуком врезается в тело. Толпа раздвигается, по улице движется процессия. С балконов сыплются пластмассовые золотые монеты и цветы. Беловолосое существо ползает по краю тротуара. Подвязки порваны, на лице кровавая каша. Толпа устремляется за парадом.

Из книги Блауманна:

Жестокость средневекового правосудия была не болезненным извращением, а тупым, животным наслаждением. Ярмарочным удовольствием. Массы становились жертвами меланхолической болезни, которая черпала удовольствие в чужих страданиях. Жители города Монса выкупили разбойника, чтобы наслаждаться его четвертованием. При этом они одновременно вздыхали и смеялись больше, чем при воскрешении какого-нибудь святого тела. В течение долгого времени люди не могли насытиться сценами пыток, и поэтому они часто откладывали экзекуцию, хотя приговоренные сами просили о ней.

7

Он стоит на крыше дома, того, с черепичной крышей и зелеными балконами на углу Филипп-стрит и Роял-стрит. На самом краю, и нет больше сил лететь. Его тянет вниз, он вот-вот упадет. По экрану бежит текст, по экрану 666-битного компьютера бежит текст: formatus de spurcissimo spermate, conceptus и pruritu carnis, образован из нечистого семени, зачат в зуде телесном. У меня он есть, этот зуд, Фред, — произносит он, — это начало меланхолической болезни. Меланхолическое вещество, самое грязное семя, из которого человек зачат, из спермы, из эякулята, из совокупления тел. Дурная кровь, потные тела внизу в толпе, бесплодная секреция тел внизу, в комнатах под крышей, бессмысленное спаривание. И гигантский беснующийся фаллос внизу, на улице, он бросается на людей, набухает, поднимается и извергает белесую жидкость, обдающей город. Меланхолическое вещество, извергающееся из набрякших членов и вытекающее из всех обессиленных тел на насквозь мокрых простынях Французского квартала, в подъездах домов, возле стен, в плоть, в рот… Весь Французский квартал состоит на службе только у spurcissimo spermate, липкого, размазанного по животам, грудям, по черным и белым лицам, поверх масок и уродств, семени. Меланхолическое вещество, это меланхолическое вещество, которое этой ночью изливается через окна сверкающих жилищ и грязных лачуг, через дыры без окон, через двери, через коридоры и темные подъезды, стекает по улицам и заливает рынок у реки, вещество, которое пересекает берега Миссисипи и, минуя набережную, вливается в бурую воду, в желтую воду, в ее медленные грязные волны, так что она пенится, а вспененная становится липкой, вязкой как слизь и прилипает к бокам лодок, которые больше не могут передвигаться, облепленные месивом фекалий, полным spurcissimo spermate, вода и вещество, в котором плавают эмбрионы, принесенные каналами, эмбрионы белых и чернокожих, затерянные в волнах, устремившихся вниз по течению к океанскому заливу и там стекающих в кишки земли, в адскую реку.

Он поскальзывается, цепляется за черепицу на крыше, хватается за желоб, повисает, срывается и падает, снова падает, и снова по экрану пробегает текст, который он пытается повторить и выкрикнуть, но не может разомкнуть губ, элохим, элохим.

Pie Pelicane, Iesu Domine.

Me immundum munda tuo sanguine,

Cuius una stilla salv um facere

Totum mundum quit ab omni scellere.

Иисус любимый, Пеликан благой,

Ты меня очисти Кровью пресвятой.

Этой крови капля может мир омыть

От греха и кары, от духовной тьмы[12].

Текст исчезает. Наблюдатель продолжает падать.

8

Его разбудила тишина. Вдруг вокруг ни звука. Тромбоны умолкли. Ему даже показалось, что он слышит пение птиц где-то возле окна. Первый утренний луч пробивался сквозь грязные окна. Он почувствовал, что коснулся локтем чего-то мягкого. Рядом, свернувшись клубком, покрытое до пояса простыней, лежало черное женское тело. Она лежала, повернувшись в другую сторону, рядом с его локтем оказалась ее задница. Он взял ее за плечо и потряс. Она медленно повернулась, открыла глаза и зажмурилась от утреннего света. Молодое лицо с курчавыми волосами над высоким черным лбом.

«Что ты здесь делаешь?»

Женщина поднялась на локтях и посмотрела на него.

«Что я здесь делаю? Я здесь сплю».

Она села на кровати и обулась.

«Сплю рядом с абсолютно пьяным человеком, который всю ночь кричит и разговаривает во сне».

«Спишь?»

«Да, сплю. Хотя ты предлагал мне кое-что еще».

«Я?»

«Нет. Король Зулу».

Он лег обратно и попытался собраться с мыслями. Ивонн. Ее зовут Ивонн. Она сказала, что нельзя спать, закинув руки за голову. От этого снятся кошмары. Так ей говорила ее бабушка, которая владела вуду. Это она сказала ему в «Ригби». Он ответил, что одному спать еще хуже. Хлоп. Пленка рвется.

Тогда она засмеялась, сверкнув жемчужными зубами. А сейчас она в плохом настроении. Да, она родом с той стороны реки. Он вздрогнул, когда она хлопнула дверью. Что снилось ей, той, что не закидывала руки за голову? Почему он ее не спросил? А теперь вот она ушла. Снаружи, и правда, щебетали птицы. Он закрыл глаза. И увидел, как она плывет на лодке через реку. Среди волн, которые успокаивают и уносят все зло. Плеск желтых волн. И тишина. Долгая тишина. Потом опять вода. Бульканье воды в фонтане патио. Вода помогает, жемчужные зубы успокаивают, большая река успокаивает. Он снова уснул. Когда он ближе к полудню проснулся, тело было пустым и сухим как скорлупа. Квартира была в отчаянном беспорядке. Под окном рокотал и гремел мусоровоз. Черные работяги перекликались друг с другом.

9

Бес — это индюк без глаз.

Эта картина осталась. Индюк без глаз склонялся над обезумевшей толпой. Когда толпа отступает, он склоняется над ним, над его кроватью. Красная складчатая кожа там, где должны быть глаза, опасный клюв. Чернокожая девушка, которая была здесь в гостях, оставила после себя эту формулировку, этот образ. Ивонн, чернокожую девушку звали Ивонн. Она исчезла, и больше он никогда ее не увидит. Все равно, подумал он, все равно. Это было не столько суждение, сколько положение вещей. Безнадежная пустота естественного положения вещей. Он долго сидел на кровати как отлетевший обломок каких-то руин. Перевернутая бутылка лежала на полу. Везде была разбросана одежда, скомканные газеты. Trashy, сказала бы Ирэн. Где Ирэн? В суде. Пепельная среда дала отменный урожай насильников и грабителей. Где Фред? За меланхолическим компьютером. Trashy.

Когда он открыл кухонную дверь, тараканы бросились врассыпную. Грегор Замза обрел компанию.

На улице рокотал мусоровоз. То, что происходило на улице, транслировалось по радио в прямом эфире. Репортер вещал с Канал-стрит. Безмерно хвалил коммунальные службы. Мусорщики были героями труда. Пока вы отдыхали, утомленные Марди Гра, они чертовски хорошо потрудились. Улицы чисты и с каждой минутой становятся еще чище. Возможно, — подумал он, — а вот квартиры определенно не становятся. Тысяча восемьсот пятьдесят тонн мусора эти герои труда убрали сегодня ночью. И эта цифра с каждой минутой растет. Сколько же это тараканов, — попытался представить он, — тысяча восемьсот пятьдесят тонн мусора, по которым ползут тысяча восемьсот пятьдесят тонн тараканов. Далее в интервалах между музыкальными паузами ведущий изрыгал все новые и новые статистические данные: двое убитых, двадцать три изнасилования, сто тридцать семь краж со взломом, семьсот двадцать семь нападений и грабежей. Статистика была удовлетворительная, в этом году Марди Гра прошел относительно спокойно, по сравнению с годом… потом дали слово начальнику полиции и главврачу больницы. Они тоже выразили относительное удовлетворение.

Ему нужна вода, молоко, все равно что. Но когда он вспомнил о состоянии кухни, всякое желание что-нибудь съесть и выпить пропало. В ванной он посмотрел на свое опухшее лицо с большими черными кругами под глазами. Струи воды скользят по коже, только по коже, внутри все еще полный разгром. Он оставил воду течь из крана, это успокаивало. Он пойдет на берег и будет весь день смотреть на реку. Река успокаивает, река течет. Он поднял одежду. В кармане нашел смятые сигареты, пепельницу (я украл, что ли?), несколько ключей (чьих?), пластмассовые бусы, кучу пластмассовых золотых монет с гербами королей разных карнавальных процессий.

В прачечной были только потерпевшие. Кто-то шутил, остальные смотрели, как вращаются барабаны. У молодой женщины была куча окровавленной мужской одежды.

Вернувшись, он развернул стопку смятых листков с красно-черным распятием. Их ему сунули в руки воины Армии Спасения. Все это он претерпел за тебя. Кто? Он тупо уставился на текст. Голова была пуста, тело истощено. Только тараканий панцирь его и держал, внутри была безнадежная пустота. Или это Попеску, трансильванский вампир, высосал из его вен всю кровь, выпил телесные жидкости, иссушил источники жизни, заставил побледнеть его лицо? Кто? Кто же пострадал? Он. Статистика не хотела заканчиваться. Тысяча восемьсот тонн, провозгласил диктор. Тысяча восемьсот.

Он начал медленно читать листовку Армии Спасения:

Знайте же, братья и сестры, что за вас он пролил 62 000 слез и 97 307 капель крови. Получил 1667 ударов по своему священному телу. 110 пощечин. 107 ударов в шею. В спину 380. По голове 85. В груди 43. По почкам 38. По плечам 62. По рукам 40. По бедрам и ногам 32. По губам его ударили 30 раз. В его драгоценное лицо подло и отвратительно плюнули 32 раза. Пинали ногами как бунтовщика 370 раз. Бросались на него и валили на землю 13 раз. Таскали за волосы 30 раз. За бороду драли 38 раз. Да возгорится огонь в вашем сердце. Во время увенчания терновым венцом нанесли на голову 303 отверстия. Он издал 900 стонов и вздохов ради вашего спасения. Перенес 162 смертных мучения, от каждого из которых мог умереть. Был перед лицом смерти 19 раз. От судилища до Голгофы сделал 320 шагов. И за все это получил один акт милосердия от Святой Вероники, которая вытерла его покрытое потом и кровью лицо.

Он отложил листовку. Отдаст ее Блауманну для его исследования. Религиозная меланхолия.

10

Зазвонил телефон. Он выключил радио и взял трубку. Это была Анна. Через спутник.

«Где ты шатаешься, третий день звоню».

«По преисподней».

«Да, ну!»

«Ну, да».

«По преисподней?»

«Именно».

Щелкнуло и пошли короткие гудки. Анна повесила трубку. Через мгновение снова раздался звонок. Это была Ирэн.

Утром Пепельной среды Питер уехал в Нью-Йорк.

Глава одиннадцатая

ВЕСЕННИЙ СВИНГ

1

Второй час креативного письма тянулся невыносимо. На первом Фред Блауманн говорил о трагедии и катарсисе романа Фолкнера «Авессалом, Авессалом!». Во время своей речи он, не отрываясь смотрел в окно. Возможно, поэтому никто не осмелился спросить, почему Фолкнер поставил столь нежелательный восклицательный знак, аж в название своего произведения. Мэг отсутствовала. Мэг была где-то в другом месте. Закончив, он собрался и молча ушел. Вероятно, к компьютеру, переполненному сведениями о меланхолии. Разбор новых текстов, подготовленных студентами, был предоставлен Грегору. Градник очень старался. Но светловолосая галеристка была безнадежно бездарна. Он не мог объяснить ей, почему. Ее текст снова рассказывал о людях, проходящих мимо галереи, в которой она работает. Люди останавливаются перед витриной; наблюдая за ними, она представляет, что они смотрят на нее через стекло и видят светловолосую куклу. Галерея — дом искусства, и она с ним сроднилась. Но идущие мимо этого не понимают. Они проходят мимо, словно тени быстротечной жизни, а она просто кукла в витрине. Они ничего не чувствуют, она тоже почти ничего не чувствует, она же кукла в витрине. Короче, она как Бланш из «Трамвая „Желание“». Жизнь проходит мимо. И красота. Номер девять был талантлив, но Грегор не мог объяснить ему, почему. В его сюжете баскетболист бросает мяч в последнюю секунду матча. В этот момент у героя мелькает детское воспоминание: его брат падает, он пытается его поймать, бежит к нему… его рука дрогнула, мяч летит к корзине… он подхватывает брата, оба падают… мяч подскакивает на обруче… Градник, может быть, исправил бы начало, слишком длинно описывает воодушевление трибун и растущую нервозность баскетболиста, девушку, сидящую в зале и смотрящую на него… Ты когда-нибудь задумывался, спросил он у девятого номера, о том, что писателю знаком подобный страх… Страх писателя перед компьютером… который может удалить его текст, только что сочиненный, уникальный. Тут он посмотрел в окно. И правда, была уже весна.

Градник утомился. Занятие тянулось бесконечно. Слова висели в воздухе, подпрыгивали на обруче, он был, как кукла в витрине. Он давно не говорил о Мальдороре. Предпочитал рассуждать о куклах. Теперь и он понял, почему профессор Блауманн говорит о восклицательных знаках. Номеру девять он порекомендовал Хандке: роман «Страх вратаря перед одиннадцатиметровым».

2

Жизнь быстро потекла по-старому. Удивительно, как столько событий могло стереться из памяти. Красота забвения. В профессорской столовой снова тихо позвякивали столовые приборы. Фред сидел за компьютером и заполнял его цитатами и сравнениями. Правда, книга с места не сдвигалась. Мэг Холик объявила, что сразу после диплома переедет в Нью-Йорк. Гамбо и Луиза исчезли. Квартира была заперта, несколько раз он видел стоящего перед дверью Тонио Гомеса в светлом костюме. Румынский византинист Попеску уехал. Он накопил достаточно денег со стипендии, чтобы дома купить машину. И новый холодильник. Грегор Замза тоже исчез. Все исчезали, только Стелла со своими немытыми волосами сидела у окна и курила сигарету за сигаретой. Раньше она не курила, а тут начала. Ковальский за ее спиной метался как пойманный лев. Пришла весна. Заменили дверь. Страховая компания возместит убытки. Landlord был приветлив, потому что получил новый чек. Когда Грегор проходил мимо «Ригби», ему помахала Дебби. Она все еще смеялась без остановки и носила зеленые подтяжки. Теперь и блузка на ней была зеленая, так как приближался День Святого Патрика, покровителя Ирландии. Пес Мартина каждый вечер лежал в дверях и грыз лед.

Позвонила Анна. Она каталась на лыжах. Он написал ей длинное сентиментальное письмо.

На полке пылились пластмассовые золотые монеты и бусы.

Дни стояли прозрачные, с реки веял приятный прохладный ветер. И деревья зазеленели. Весна в Новый Орлеан пришла очень рано.

Он позвонил Ирэн и спросил, можно ли одолжить прославленный велосипед. Они сидели в полумраке и пили чай. Из уличного бара ветер доносил звуки блюза. Блюзовые тоны и дёрти-тоны[13]. Свинг: упрямая нарастающая прогрессия. Она все время говорила о Питере, который в Нью-Йорке занимался устройством их квартиры. Ей пора переехать и начать с чистого листа. Нужно только закончить подготовительную стажировку в суде. Но все равно, был полумрак, звучал свинг. Уезжая на велосипеде, он бросил пластиковые бусы ей на балкон. Утром найдет.

3

Каждый день он ходил в библиотеку и читал то, что в тот момент попадалось под руку. Читал Фому Аквинского и собирал выдержки на тему tristitia, чтобы вставить их в компьютер Блауманна. Таков был его скромный вклад в этот труд, который, вероятно, никогда не будет завершен. По Аквинскому tristitia — печальная пустота души. Tristitia чувствует себя как дома на сиротливых улицах под дождем или над темной морской гладью с нависшими над ней облаками. Tristitia близка музыке. Про музыку это он, пожалуй, сам добавил. А потом не мог отличить своего от выписанного. Во всяком случае, мрачная душа была определением Аквинского. Мрачная душа, ленивая душа, малодушие. Это было забавно. Душевная апатия влияет на человеческое тело, отнимает у него радость движения. Грех бездействия ведет человека к греховным поступкам. Мрачная душа.

В парке Одюбон, где он по вечерам катался на велосипеде, шумели кроны деревьев. Удивительные хвойные деревья с достоинством покачивались туда-сюда, маленькие листочки трепетали в красном подлеске. Влага куда-то испарилась, может быть, рассеялась над широкой поверхностью реки или в самой реке. Он катил между белыми деревянными домами. Зашел в одну из маленьких деревянных часовен. Долго сидел перед буддийским центром и смотрел, как буддисты склоняют головы, постигая что-то, от него очень далекое.

Дни стояли прозрачные, с реки веял приятный прохладный ветер. И деревья зазеленели. Весна в Новый Орлеан пришла очень рано.

Глава двенадцатая

ПОЭТ И АТЛЕТ

1

Когда будущий историк попытается выяснить, что на американском континенте в конце двадцатого века заставило миллионы людей начать бегать, его задача будет не из легких. Причину этой внезапной гонки по паркам, пляжам, улицам мегаполисов, под жарким солнцем юга и мучительным холодом севера, будет найти непросто. Племя американцев вдруг начало бегать. Утром, днем, вечером и ночью, стар и млад, здоровые и больные, все они оставили свои прежние привычки и припустились бегом. Некоторые ломали кости, другие вывихивали лодыжки, третьих настигал инфаркт, собаки кусали четвертых, но толпа продолжала нестись дальше. В разгар полуденной жары офисный люд не отдыхал в тени, а выскакивал на раскаленный асфальт проспектов и бежал по нему с пеной у рта. Женщины в сумочках носили не пудру, а тапочки для бега, автобусы опустели. Племя американцев бежало: толпы неслись по мостам Нью-Йорка и пустыням Невады, от Аляски до Флориды можно было встретить вспотевших, чудовищно сопящих и стонущих людей в наушниках, со вздувшимися на висках венами и отсутствующим взглядом. Некоторые биологи попытаются, как они всегда пытаются, найти аналогии с другими видами млекопитающих: скрытая генетическая программа, которая гонит китов через океаны на песчаные пляжи, а тучи крыс по просторам Сибири. Историк же будет знать, что человеческий род западной цивилизации сделал уже все возможное: множество людей поднималось по всей Европе, под дождем и в холод, по песку и в жару шло освобождать Гроб Господень, хотя мало кто из них знал, где находится земля, куда они ковыляли. Шествия паломников пошатывались под тяжестью крестов, люди бичевали себя и истекали кровью до смерти. Адепты некоторых средневековых сект прыгали через огонь, в России бегали голыми по лесам, в Германии — босыми по камням. В конце двадцатого века все они побежали в кроссовках. И больше всего были похожи на тех чокнутых жителей одной альпийской долины у словенской границы, которые каждый год взбираются бегом на четыре холма: мужчины и женщины, дети и старики, с остекленевшими глазами, сопя, устремляются из долины на холмы и ломают ноги, спускаясь обратно в долину, позволяя слабейшим отстать и рухнуть.

И все-таки в конце двадцатого века появилось кое-что новое. Средневековые прыгуны, флагелланты и бродячие паломники были сосредоточены на душе, противопоставленной телу. Бродяжничать, стонать и по-всякому телесно мучиться их заставляли высокие помыслы: душа куда-то стремилась, а тело ее останавливало. Больше того, телу нужно было навредить, раз оно противостоит душе, мешает ей в ее высоких помыслах. И поскольку вспышки бега, самобичевания, прыжков через огонь в истории человечества всегда имели понятные высокодуховные причины, у будущего историка возникнут огромные трудности с объяснением странного явления, получившего название jogging, джоггинг. Он обнаружит, что в конце двадцатого века появились чокнутые, бегавшие по улицам и пустыням не по метафизическим причинам, а просто так, для тела как такового. Конечно, некоторые утверждали, что для здоровья, другие из-за своего социального статуса, но это, разумеется, только часть правды. Появлялись объяснения, приближавшиеся к средневековым: во время бега и особенно сразу после него человек обретает наивысшее состояние сознания. Это доказывает остекленевший взгляд, который находится вне пределов этого мира; бегун не воспринимает реальности, окажись ты у него на пути, он или пошлет, или ударит. И все бегуны, все джоггеры, как себя называли члены этой самой массовой в истории секты, говорили о приятной усталости, то есть о том, что они были близки к состоянию нирваны, известной из восточных философий. Один французский философ утверждал, что одержимые бегом — это предвестники грядущего апокалипсиса: с потерянным взглядом и пеной у рта, не отягощенные думами, они скитаются в ожидании грядущей катастрофы.

2

Как бы то ни было, Грегор Градник тоже должен был бежать. Должен был бежать, если хотел быть ближе к Ирэн Андерсон. Он хотел быть ближе. Она тоже хотела, чтобы он был рядом, как можно ближе, все на это указывало. Оба с самого первого момента этого хотели, начиная со встречи в русском доме, когда кто-то застрелился на экране телевизора, с поездки в бухту Баратария, где от напряжения стрелка спидометра шарахалась, как магнитная стрелка компаса между полюсами, с прогулки в долгую карнавальную ночь и утро Пепельной среды, хотели, начиная с каждого мгновения по отдельности и со всех вместе. Так было предрешено. Но чего-то не хватало: он не был членом секты, не был посвящен. Он был иностранцем, в баре «Ригби» сидел в подозрительной компании, над ним поднималось облако черного сигаретного дыма, по ночам он шатался по джаз-барам, наклюкавшись бурбона. Но это бы прокатило, ведь Ирэн Андерсон имела опыт общения с творческими людьми, Питер Даймонд был художником слова. Но Питер еще и ездил на велосипеде, об этом он писал свои книги. Короче, Грегору надо было делать и то, и другое одновременно: быть творческим человеком (бурбон, сигареты «Житан») и джоггером. Человек должен сохранять баланс, в этом все дело. Чтобы доказать сбалансированность, нужна была инициация. В Средние века для этого потребовалось бы прыгнуть через огонь, после чего братья и сестры приняли бы прыгавшего, особенно если речь шла о сестре, в свои ряды. Или с окровавленными ногами и пеной на губах взбежать на четыре холма.

Вот и здесь нужно было то же самое.

3

«Ты это вряд ли сможешь», — сказала она.

«Вряд ли смогу — что?»

«Добежать отсюда до парка Одюбон, до зоопарка».

Он попытался мысленно измерить расстояние. Был там несколько раз на машине. Однажды доехал на велосипеде, используя художественный маршрут Питера, останавливался у колониальных вилл, сидел в тени перед буддийским храмом и долго разглядывал бритые головы, склоненные в созерцании. Ирэн Андерсон это расстояние пробегала раз в неделю. Ежедневно бегала понемножку, а настоящий забег был до парка Одюбон. Туда добегали лучшие и потом устраивали что-то вроде круга почета в толпе джоггеров, образовывавших в парке движущееся кольцо тел. Грегор подумал о своем сердце, о своих прокуренных легких, о мышцах, которые давненько не поднимали ничего тяжелее книги или стакана, подумал, что дело, возьмись он за него, будет трудное и опасное. Еще подумал, что парк этот, и правда, очень далеко и что по дороге туда вполне можно сдохнуть.

«Конечно, смогу», — сказал он, потому что, если бы он сказал, не смогу, это означало бы, не смогу ничего, совсем ничего.

«Раньше я играл в гандбол».

Она громко засмеялась. Женщины иногда так громко и неприятно смеются.

«Не просто вряд ли смогу, а сделаю».

Хорошо, они побегут в воскресенье. Здесь обычно бегают по воскресеньям. Где-то по воскресеньям ходят к мессе, где-то отсыпаются. А здесь, в Новом Орлеане, в городе, неспешность которого воспета всей литературой; ритм его жизни, как ритм Миссисипи, ритм негритянских песен, меланхоличных ленивых движений, в городе, где пот, случается, струями льется с лиц стоящих, и с тел, лежащих в постелях в ожидании ветра с реки, — в этом городе есть те, кто бегают. Он остался в кафе и наблюдал через окно, как она садится на прославленный велосипед Даймонда-Андерсон. Как подвернула юбку выше колен. Он продолжал сидеть с отсутствующим взглядом, потом сфокусировал его на большой недопитой чашке французского кофе, раскрошенных круассанах и подрагивающей черной сигарете между пальцами, конечно, он побежит. Не будучи уверен, что все закончится хорошо. И с неудовольствием подумал, что по дороге в парк Одюбон с ним может случиться всего два конфуза. Позор и насмешки или смерть с пеной на губах. В этот момент он еще не знал, что хуже.

4

Несколько следующих дней он возвращался из библиотеки пешком, а не на автобусе. Вечером, когда стемнело, он даже пытался немного пробежаться по пустым улицам. Если навстречу попадалась машина, он замедлял шаг. Бег как-то не вязался с его представлением о самом себе. Поэт и атлет из «Портрета художника» Джойса — две взаимоисключающие личности. Атлет с молочной кислотой, циркулирующей в крови, и поэт, который напоминает миру о «чем-то еще», это два космоса, между которыми пропасть из световых лет. Он был глубоко убежден, что Фред Блауманн может быть только превосходным профессором, но он никогда не станет отличным писателем именно потому, что занимается бегом. Потому что из-под его шорт торчит что-то белое. Как он может соотнести Георга Тракля под темными зальцбургскими ивами и поэта, несущегося между машинами в сторону парка Одюбон? Но он побежит. Это раньше поэты не бегали. Сегодня и они бегают, тем более, американские. Каждое утро, и даже среди ночи возвращаясь домой, он делал двадцать приседаний. Купил теннисные тапочки и на машине поехал в парк. После нескольких кругов заметил странную перемену. Раньше всякий раз, когда он здесь гулял или сидел на скамейке, никто не обращал на него внимания. Теперь бегущие люди, несмотря на свой потерянный взгляд, начали с ним здороваться. Движением руки, неясным бормотанием — знаками солидарности братьев и сестер по бегу. Когда метров через сто он, наклонившись, руками уперся в колени, чувствуя, как сердце пульсирует в голове, то услышал ободряющие крики бегущих. Сердце, сказал он, у меня разорвется сердце.

В субботу он взял было в руку телефонную трубку. Хотел сказать, Ирэн, разве нельзя лечь в постель без этих испытаний?

Инициация состоялась одним мартовским воскресеньем, между Французским кварталом и парком Одюбон, под низкими облаками, предсказывавшими злую судьбу.

5

А-В-С-Č, А-В-С-Č, а-б-ц-ч. В алфавите двадцать пять букв, каждая буква — одно предложение, всего одно, и я добегу до парка Одюбон. А [а]. Парк Audubon, там еще и зоопарк, от Одюбона до зоопарка, и зачем мне это все сдалось? В [б] Б. Без всего этого я бы прекрасно жил, еще ничего не болит, блестяще бегу, для начала, буква Б, но это только начало, двигаюсь легко, ноги хорошо несут тяжелое тело, мы с ней бежим рядом, я слышу ее дыхание, хотя мое громче, я пустился в эту авантюру без всякой физической подготовки, авантюра — буква А, мы же сейчас на букве В, но я докажу, что смогу это сделать, смогу… смогу… каждый четвертый шаг смогу… смогу. Сигареты, сказала она, сразу сказала, в самом начале, твои сигаретные оковы, ты вообще понимаешь, что в этой стране значит столько курить, люди бог знает что подумают о человеке, который столько курит, который вообще курит, из-за своих сигарет ты сдуешься через первые пятьсот метров. Но пятьсот метров уже позади, а я все еще бегу, деревья зеленые, усталости пока нигде не чувствуется, не спешить, не спускать с нее глаз, она разумно распределяет силы, бегает каждое утро, каждый вечер, может быть, даже ее судья, сей проницательный муж, которого она ценит, буква С [ц], он знает, что она может, а ноги-то у нее короткие, только сейчас вижу, но красивые, очень красивые, груди равномерно двигаются под майкой, не подпрыгивают, двигаются, это такая техника бега, на плечах у нее веснушки, волосы подняты высоко над затылком, где это мы сейчас, на букве С, цветастая дорога бежит под ногами, смотрю под ноги, чтобы не оступиться, не повредить по глупости лодыжку, вся цивилизация — это безумие, великий Цезарь убит, city все тянется и тянется, все время мы с ней будем бежать по улице между домами и деревьями, только в конце последний круг по парку, если я вообще что-нибудь увижу в конце, что-нибудь, что-нибудь. Что-нибудь. Человек я ночной, червь книжный, чуть-чуть вчера вечером выпил, хотя сказал, что не буду, черт, эти бегуны, которые уже возвращаются обратно, взмылены как лошади, просто ушлепки, а вот с Č [ч] не должно быть никаких трудностей, чувствую от-ч-етливо, то-ч-но, что дело — голяк, я уже вспотел, а она — нет, абсолютно, чиста, как клю-ч-евая вода, и тебе еще станет тяжело, и тебя накроет, вот только доберемся до зоопарка, это ты сейчас мне улыбаешься, то ли для стимула, то ли в насмешку. Насмешка над поэтом, хвала потному. Подождите, это же не буква Р [п], ну-ка, давай, какая сейчас буква? Давай, давай, разве мысль на бегу останавливается, давай, дышим размеренно, два шага — вдох, вздох, я начал с трех, три шага — вдох, три — выдох, теперь я уже на двух, два шага — вдох, я дышу быстрее, вдох на каждый шаг — иначе станет дурно, вдох — шаг, вдох — шаг, вдох — шаг, дых — дых, дых — дых, дыши правильно, дыши здорово, не теряй ритма, веди правильный образ жизни, утром бегай, вечером общайся, хоть раз с ней пообщайся. — Ереван, скажи ей хоть раз Ереван, вспомни какой-нибудь прикол радиостанции Ереван, хорошо бежишь? Сначала, да, однократная энтропия, мозги уже работают плохо, он не думает об усталости, которая уже накрывает, накрывает, накрывает равными объемами, одна улыбка, один раз ей улыбнусь и произнесу абсолютно естественным голосом: мы и обратно тоже побежим? Отлично, сказал, отлично, не отвечает, улыбается, копит естественную энергию для ответа, Е [е], естественная энергия, чтобы спокойно ответить, можем и обратно, если хочешь, но это она сказала, запыхавшись, давай еще, провоцируй ее дальше, пригласи в «Мун» на виски со льдом, на скалы? Лучше лимонад, говорит она, мокрая от пота, эта ставка будет выиграна, раз она мокрая от пота, когда будет F [ф], да вот она уже, вот F, вот, пардон, фак, фак, фак ю, сказал бы Гамбо, фак оф, фак ю, фак оф, фак ю, фак оф, хороший ритм у этой буквы F, франц, финтифлюшка, мои мозги отключаются, только тело еще работает, ее тело не останавливается, это меня спасает, о, женское тело, почему тебе не сидится дома, не играется на лютне, о, тело, такое мягкое, такое гладкое, такое воспетое, пусть ты живым вознесешься на небо? — пишет средневековый поэт, — а она тут бежит в шортах, пот течет по всем изгибам ее тела, она уже сопит немного, сейчас, сейчас на букве F я ее обгоню, быстрее, шире шаги, три шага на один вдох, я уже небрежно машу тебе, но нет, я сам себе лгу, появляется чувство опасности, ужаса, больно, болит под ребрами, с обеих сторон машины, мы с ней вдвоем на траве посередине, на слоновьей тропе, вытоптанной бегунами, она меня догнала, я слышу ее дыхание, взгляд у нее остекленевший, она меня обходит, я слабею, чертова передышка. Буква Н [х]. Хаусы здесь больше, у нас они меньше, за городом тоже меньше, а здесь хоромы, hallo, говорит кто-то, hallo, произносит бегун, Боже, это же Фред, Фред Б., думать не могу, здесь налево, скоро первый канал, его почему-то называют байю, «старое русло», воздух становится чище, теперь по тротуару, вдоль садов, бассейнов, мимо часовни, люди выходят после мессы, здравомыслящие люди, здесь бу… больше не могу… буддистский центр, здесь я сидел в тени, смотрел на бритые бошки… бошки, только бушмены бегают где-то в Африке, вот только не знаю, где, бегают без перерыва, ходьба — это бег, для нее бег — это ходьба, х, х, х, ходьба, как бы я хотел ходить… И… И… Исключительные обстоятельства, наступают исключительные обстоятельства, исключительное состояние… состояние одержимости… ноги больше не держат, Ивонна, черная Ивонна на плоту через реку, Ивонна начинается с Y, ипсилон, не с I [и], не с irresponsible, безответственного, irritate, раздражающего I, хрен, хронотоп, хладнокровие, J [й] пропускаю, теперь К [к] — книги, кризис, определенно, Кризис. Я остановлюсь, боже, я останавливаюсь, книжный магазин, кондиционер в библиотеке, книжные черви скрипят химическими карандашами, воздух, кондиционирование, воздух, кондиционер, жар в голове, сердце стучит в ушах, К — конец… Конец… сердце в ушах, в голове, в ноздрях, в печени, что, если какой-нибудь орган загнется… Боже мой, сейчас остановлюсь… прислонюсь к забору и сдохну, она поворачивает за угол, уже у канала, бежит через мост, оглядывается, спотыкается, падает… Она падает. Падает, потому что оглянулась… уже бежит, кровавая ссадина на коленке. J. перед К. J — это jog, jog по-английски, трусца, встряска, спасибо, что упала, это меня подстегнуло, теперь все замедлилось, сильно замедлилось, но не остановилось, jog, jogging, стереофонический поток в головах джоггеров, стайер… полет дороги под ногами, дома по сторонам, канал, вода, пить… пить… Лететь, полет, колени, какие-то ткани слабеют, ткани порвутся, ткани на Т, а сейчас очередь М, молод ли я? Мне сколько? Тридцать пять. Сколько? Тридцать пять. Сколько? Больше никогда. Никогда. Т, тема у меня перед глазами, но еще не было Š [ш], смешно, нельзя поддаваться. А куда делось О? Объезд. Ухаб, ни одного слова на U [у] нигде, ни одной мысли, только проклятое дыхание, хрипящие легкие, уханье при вдохе, хрип… хрипенье, слюна течет изо рта, пена, она притормаживает, вот мы с ней в парке. V [в] выдержать, V выдержать. Z [з] зубы сжать до зоопарка. Мыльная пена изо рта, желчь поднимается по пищеводу. За ней, не отставать, что там на w, W, witch, bitch, ведьма, сука, теперь видишь, что я могу. Xerox, Xerxes. Ксерокс, Ксеркс. Вон там, вон зоопарк, пара животных бежит туда. Одно бежит, другое тащится. Еще чуть-чуть, всего несколько шагов. А теперь с начала: А. Ars moriendi. Искусство умирать. Прежде чем — avant que, здесь мы имеем еще и букву q, qompletno — совсем Avant que l’esprit soit hors… Прежде чем совсем умом тронешься.

Вперед, пока душа не расстанется с телом.

6

Он лежит на траве, солнце егозит по небу, облака неистово гоняются друг за другом. Он ловит ртом воздух, задыхается, душа потерялась. Его сейчас стошнит, но он у цели. Она легко трусит туда-сюда, наклоняется, выдыхает, не останавливается, надо потерпеть, а не сразу падать на траву. Как пели трубадуры? Le coeur qui veut crevier аи corps. Сердце, которое может разорваться внутри. Внутри поэта, внутри атлета. Ирэн сидит рядом с ним, потряхивая ногами, расслабление мышц, ноги раздвинуты, а мышцы на бедрах под тугой кожей легонько волнообразно двигаются туда-сюда, покачиваясь, все это дружно колышется прямо у него перед глазами.

Поэт не хочет об этом, поэт рассуждает об облаках.

«Облака, — спрашивает она, — какие облака?»

Грегор достает из кармана майки мятую сигарету, специально туда положенную. Она перестает массировать себя и смотрит на него с ужасом. Он закуривает и выпускает дым вверх, в направлении темных небесных попутчиков. Ужас в ее глазах доказывает, что взгляд перестал быть потерянным и остекленевшим, потом ужас сменяется весельем. Ирэн Андерсон вдруг разражается громким смехом, хохочет, лежа на спине и глядя в облака. Когда она снова поднимается, ее взгляд уже точно больше не остекленевший, но глаза слегка затуманены.

Совсем рядом раздается шум, оба оглядываются. Атлетически сложенные шимпанзе несутся мимо как сумасшедшие.

Глава тринадцатая

ЗАКОННИЦА И ПРАВОНАРУШИТЕЛЬ

1

Они с ней сидели в ресторане одного хорвата, известного разведением устриц. Звали его Драго, так же называлось и его заведение. Драго гордился тем, что он хорват, гордился устричной традицией своих предков из Далмации, которые первыми в Луизиане начали выращивать устриц. Это можно увидеть в музее, — объяснил он Ирэн Андерсон. Драго был удовлетворен музеем и своим рестораном. Он был удовлетворен и Грегором Градником, видел его фотографию в газете «Пикаюн», удовлетворен, потому что, в отличие от журналиста, написавшего о лекции Грегора, знал, где находится Словения. «Они думают, — сказал Драго, — что это Словакия». Грегор ответил, что его landlord думает, что это Пенсловения. Драго заржал, эта острота удовлетворила его еще больше. Настолько, что он угостил их свежайшими устрицами, со смехом крикнув в недра кухни: «Для писателя из Пенсловении». Собственноручно их открыл и рассказал о своих плантациях, так он назвал участки отгороженного океана внизу в заливе. Еще успешнее, чем он, был, говорят, какой-то другой Драго, происхождение которого было первому Драго неизвестно, но он надеялся, что не серб. Тот ремонтирует обувь в Нью-Йорке. Начинал как обычный сапожник, а теперь на каждом углу есть вывеска «Драго, ремонт обуви». Драго был весел и остроумен, Грегор же с каждой минутой чувствовал себя все более подавленным, потому что привез сюда Ирэн вовсе не для того, чтобы слушать истории об успехах людей по имени Драго. Возможно, когда-нибудь еще это могло бы позабавить, но сейчас мир слишком сузился. Затих. Эту тишину нарушал оглушающий звук телевизора в углу ресторана Драго, где на экране яростно схватились врукопашную русский с красной звездой на груди, коротко стриженый американец и иранец, похожий на Хомейни. Драго все понял, он был не только удовлетворен, но и сообразителен. Он понял, что в этот момент здесь ловить нечего. И преподнес им бутылку далматинского вина.

2

Теперь, в понедельник, на следующий вечер после их сумасшедшего бега, направление было определено, мир сузился. Приобрел свой локализованный фокус. Теперь невозможно было думать ни о чем другом, кроме этого. В этом фокусе были ее волосы, которые вчера, после кросса двоих чокнутых, намокли и свалялись, как заячья шерсть, как шерсть какого-то дикого зверя из зоопарка, сейчас эти волосы были светлыми и мягкими. Веснушки на щеках, тонкие пальцы, перебирающие устриц, рот, высасывающий их скользкое содержимое. Влажные глаза, затуманенные глаза холоднокровного животного, признающего тепло от присутствия другого зверя, мчащегося рядом в ночи к некой цели. Лавина одышливых слов, бегущих над столом и не признающих звучащего вокруг многоголосия, особенных слов, которым внимают и воспринимают их в стеклянном колоколе.

3

Когда они остались одни, Ирэн начала рассказывать о последнем деле, которое ее наставник, проницательный судья, вел сегодня утром в суде. Осужденный ранее насильник после освобождения из заключения снова совершил изнасилование. Все в деле было очевидным, но адвокат, сволочь, пристал: почему это она села в машину, почему вообще села в машину посреди ночи? На лице Ирэн Андерсон отразился праведный гнев юриста-стажера: его не смогли осудить, — воскликнула она, пылая щеками, — хотя женщина была изнасилована, больше того, унижена. — Присяжные, — заметила она, — присяжные, случается, не замечают очевидного. Грегор знал, что присяжные не страдали от слепоты. Да и Ирэн тоже. Но говорить об этом в Америке, особенно среди порядочных людей, порядочных, либеральных, артистических натур Юга Америки не принято. Суд присяжных прекрасно знал, кто стоит перед ними — чернокожий. Ирэн была либеральной, ее артистическая среда была либеральной. Никогда, рассказывая о своих судебных делах, никогда она не упоминала цвет кожи обвиняемого или преступника. В ее артистической компании не было ни одного чернокожего, кроме одного черного джазиста во время карнавала, однако о черных никогда не говорилось ничего плохого. Вообще-то о них и об их несчастном цвете кожи совсем не говорили, об этом рассуждают реднеки. Присяжные тоже об этом не говорили. Но и без упоминания было ясно: насильник был чернокожим. Если женщина посреди ночи садится в машину к чернокожему, подвыпившему чернокожему, что было очевидно, так как от него несло алкоголем, к опасному чернокожему, что совершенно очевидно, к вышедшему из заключения чернокожему, она должна понимать, к чему это может привести. Суд присяжных не был слеп, суд присяжных был строг. Что это за женщина, которая посреди ночи садится в машину к такому очевидно подозрительному мужчине. Суд присяжных принял решение на основании неартикулированного нравственного чувства.

4

Он и она никогда не согласятся, что в ночь с понедельника на вторник было фактически совершено изнасилование. Человеческие отношения чрезвычайно сложны, и даже самые близкие никогда не скажут друг другу всей правды. Никогда! С восклицательным знаком, дорогой Фред. Даже когда они захотят все рассказать, остается что-то недосказанное. Конечно, можно избавиться от чувства стыда, банальность возвести в ранг радости и удовольствия, можно отбросить ценности морали и цивилизации, но все равно останется потаенная мысль, которую нельзя произнести вслух. Это понимает и Гамбо, художник-фотограф, изобретатель, знаток правды жизни: даже причастные к порноиндустрии в действительности не раскрываются до конца. Возможно, раскрываются даже меньше, чем все остальные. Потаенная, смутная мысль, которая ударяет в какой-то момент и которой подчиняются воля, тело, система ценностей, всё… эта мысль станет понятной много позже, когда вновь будет неминуемо непроизносима. Ее, эту мысль, можно только осуществить, но нельзя высказать.

Грегор Градник никогда не признает, что все в нем сосредоточилось на этом направлении, на векторе, ведущем к Ирэн Андерсон, сосредоточилось в тот момент, когда его уважаемый коллега Фред Блауманн заметил: говорят, что она ему не совсем верна. Питеру, писателю на велосипеде. Фред ничего не добавил, а Грегор больше никогда ни о чем не спрашивал. В конце концов, это была совершенно приличная компания. Хотя они, конечно, жили артистично, а во время праздника с волшебным названием Марди Гра, вообще слегка слетели с катушек, то есть вели себя еще более артистично, интенсивно артистично, с ними не могло случиться того, что тогда могло произойти с Грегором Градником, от таких падений они были надежно застрахованы. В бар, подобный «Ригби», они и носа не кажут, хотя, конечно, никто ничего не имеет против. Артистизм, как правило, демократичен. Воскресные евангелисты — такой же нонсенс, как порнография. На вечеринке можно затянуться травкой, однако наркомания ассоциируется с любым злом и насилием. Человеческие пограничные наклонности всегда были связаны с говорят и совсем. Когда они проезжали мимо католического колледжа, из дверей которого высыпали девочки в форме, Фред выдал комментарий о сдерживающих моральных факторах, вызывающих, говорят, неистовый катарсис, но остановился на полуслове, и комментарий повис в воздухе. В той артистической компании, в которой Ирэн вращалась по причине артистизма Питера Даймонда, она существовала весьма свободно, правда, в тщательно очерченных незримых границах. Эти границы нарушил какой-то чужак из Восточной Европы. Сначала он к ним только подступался, а потом преступил их, причем не совсем приличным образом. В тот день, когда Питер Даймонд отправился в Нью-Йорк, в тот же вечер чужак пришел к ней и одолжил знаменитый велосипед. Они сидели в полумраке вдвоем, пили любимый виски Даймонда. В воздухе запахло правонарушением. Это было настолько неподобающе, что никто из приличной артистической компании на такое бы не решился. Это было двусмысленно, непристойно. Это была коварная ловушка, волк подстерегал отбившуюся от стада одинокую лань, с первого же мгновения дав ей понять, что он здесь в ожидании минуты слабости. Эта вечерняя встреча происходила в квартире писателя-велосипедиста, который незадолго до ее начала звонил из Нью-Йорка, запахло грехом, вторжением силы плоти, про которую Ирэн Андерсон хорошо знала благодаря работе в суде.

5

И когда кто-то, наконец, выключает шумный ящик, когда умолкают крики, буханье ударов, вопли толпы и завывание диктора, в полупустом ресторане слышится только позвякивание посуды на кухне, в этой неожиданной пустой тишине мир сужается еще больше, атмосфера накаляется. Грегор понимает, что должен сказать что-то совершенно банальное, чтобы снять это напряжение, которое надвигалось на них обоих как осадок красного далматинского вина.

«Устрицы, — произносит он. — Ористид врезал Одетте из-за устриц».

Достаточно банально? Ага, Ирэн смотрит с интересом. Женщинам интересны банальные вещи, когда небанальные становятся такими же тяжелыми, как далматинское вино.

«Она плакала, — продолжает он, — поэтому он ей врезал. А когда после этого она заплакала еще горше, он расстроился. Думал, как ее рассмешить. И тут ему в голову пришла отличная идея: он учредил школу креативного смеха».

Ирэн понравилось. Это было почти как сбалансированный чеснок. Это было очень по-американски. И почти артистично.

Потом откуда-то появился бас-кларнет и начал какую-то джазовую тему, другие инструменты по очереди ее подхватывали и развивали, создавая ощущение единой многоголосной мелодии.

«Эта музыка такая, — сказала она, — словно машина едет по пустому шоссе к заливу Баратария».

Там же болота, поэтому они туда добирались на машине. Грегор подумал, что у него на родине никто бы так не сказал. Анна могла бы сказать: словно птицы летят над болотным камышом. Может, и не сказала бы, возможно, он сам бы так сказал, будь он рядом с ней. Анна сейчас в Любляне, спит при включенном телевизоре. Он подумал: а Ирэн думает о Питере? Питер в Нью-Йорке. Пишет там новую велосипедную книгу.

«Пошли?»

«Куда?»

«На Сент-Филипп-стрит, 18».

«Давай еще по стаканчику».

Она сказала это во время паузы, наступившей в медленной джазовой фуге, такой, которую играют в баре «Сторивилль» в три часа утра. Фраза была понятной, или, во всяком случае, допустимой. Заслуживающей доверия, сказала бы она как законница. Вполне допустимо, подумал он, что это правда, что мы, как говорят, не совсем животные, бегущие туда, к зоопарку, пристегнутые к стереофоническим наушникам. Возможно, медленная негритянская музыка проникает и к нам под кожу и доходит до сердца, этого насоса для бега. Может, мы иногда тоже немного птицы, летающие над болотом. Хотя сейчас речь не об этом. Сейчас, говоря без эмоций, цель поставлена, мир сфокусирован на той самой точке, точке невозврата, и должен быть разблокирован.

Глава четырнадцатая

БУКВА «Ž»

1

«Что это за буква?»

«Ž [ж], — сказал он, — это буква Ž».

Она сидела за столом и с подчеркнутым интересом рассматривала пишущую машинку. Ударила по клавише с буквой «Ž», как будто ждала какого-то особого звука, особой тональности, которой никогда не слышала, чего-то неконкретного. Потом выбрала букву «Č» [ч].

«Č, — сказал он, — Грегорич».

Она повторила: «Грегорич».

И нажала на букву «Č» мизинцем левой руки. Буква «Č» чавкнула в плотном воздухе. Оба были слегка окосевшими. — Почему мы говорим — окосевшие, а? — подумал он. — Почему бы не сказать — пьяные. Впрочем, и пьяные тоже говорим. Но окосевшие говорим, когда нажремся. Нажравшиеся и окосевшие. Мы же особенные, — подумал он с удовлетворением, совсем как Драго, хозяин ресторана, у нас есть буква «Č», у нас есть слова tolmun — омут и obronek — склон, опушка, которых больше нет ни у кого, и мы говорим: мы с тобой окосевшие. — Это он сказал вслух по-словенски. Она повторила. Здесь было пространство именно для таких слов: tolmun — снова произнес он. И она повторила. Сюда невозможно было переместить мелодию джазовой фуги. Тот кларнет обращался к необозримому затерянному пространству, к машине на пустом шоссе, к птицам над болотистыми рукавами великой реки. Или к пустому в три часа утра залу, когда кто-то вдруг ударяет по клавише рояля, или громко заговаривает, или начинает петь. А здесь место для буквы «Č», для омута, в который можно чебурахнуться. Маленькая комната была переполнена чувственностью, прикосновениями тел друг к другу, дыханиями друг друга.

«А почему у нее крючочек сверху?»

«Потому что это буква Č».

«Только поэтому?»

«Только поэтому».

На полке лежала велосипедная книга Питера. На суперобложке была его фотография. Возле знаменитого велосипеда, в темном костюме и с бабочкой на шее. Это, по мнению всех, было суперпровокационно. Градник так и не понял, почему это было провокационно. Он накрыл книгу газетой. Пошел на кухню и откупорил бутылку вина. Грегор Замза прогуливался по столу, а потом медленно удалился в свою норку. Когда он вернулся, Ирэн все еще занималась буквами с крючочками.

«Как будет называться книга, которую ты пишешь?»

«Не знаю, ничего не пишу».

«Писатель пишет всегда. Даже когда ест устриц».

Это правда. Уж она-то знает, не может не знать. Она живет с писателем, его пишущая машинка в нескольких улицах отсюда, вот его книга, прикрытая газетой «Пикаюн».

Она потрещала пальцами, прямо как пианистка перед концертом, наклонилась над машинкой, немного подумала, потом подняла голову — подбородок! — закрыла глаза и с профессиональной скоростью отпечатала:

Сейчас самое время написать великий американский роман. Первое предложение: ČČČČČČ. Сейчас самое время всем хорошим мужчинам и женщинам пришли на помощь своим ŽŽŽŽŽŽŽ. И, кроме того, своим: ŠŠŠŠŠŠŠ.

Это тайное послание он обнаружил на следующее утро в своей пишущей машинке. Положил его в папку. Когда-нибудь ему найдется место в литературном музее одной далекой страны.

И, кроме того…

2

Они не сверлили, не спрашивали, во взгляде этих светлых, почти серых глаз было смущение, оно не проходило, оно в них оставалось, в этом взгляде продолжало жить тяжкое бремя замешательства. Во взгляде застыл вопрос, что происходит на самом деле, и происходит ли вообще. В школе креативного письма сказали бы — затуманенный взгляд, влажный взгляд, Фред Б. его бы объяснил. В этом взгляде мягкий свинец, свинец любовной усталости и одновременно все более сильных ударов сердца. Приток крови, вырабатываемой селезенкой. Эти дрожащие, влажные руки, обязательно влажные ладони, этот внезапно появившийся румянец на щеках. Это жар, внезапно настигающий теплым мартовским вечером, несмотря на крылья большой птицы-вентилятора на потолке, это высвобождение грубой человеческой страсти, которую воспламеняет скрещение пристальных взглядов. Плоть расширяется и размягчается благодаря триггерной силе этого взгляда и внутренних спусковых крючков где-то там, над желудком, у селезенки, у точки сплина. Это касание тел еще до того, как они реально соприкоснулись, потом липкое прикосновение влажных рук, вязкой теплой влаги, подступающей к сухим губам, к увлажненным губам. Эта то самое меланхолическое вещество, которое витает в пространстве и в телах, как невидимая органическая субстанция. Именно его меланхолические испарения вызывают одновременно слабость и напряженность. И спазмы в желудке, судорожные сокращения в груди и сразу же — релаксацию. И сердце, его мягкая эмоциональная плазма, и в то же время его биение, удары барабанов в ночи, удары по натянутой коже сердца-барабана.

Это происходит, когда он и она стоят друг напротив друга, лежат рядом, ни на мгновение не отрывая друг от друга застывшего взгляда. Это именно то состояние, когда меланхолическое вещество, распространяясь из селезенки, захватывает пространство души и тела. Когда при первом прикосновении, при первом контакте, сердце, а за ним и тело начинают трепетать и не перестают даже после того, как влажные ладони влажной южной ночью принимаются скользить по коже, по всему потному телу, губы прилипают к шее, когда руки быстрыми, осторожными движениями отодвигают тонкую ткань.

Ее смущенный взгляд, блуждающий по незнакомой территории его глаз, вдруг становится потерянным, испуганным, в нем отражается ужас, она увидела там, в его глазах, нечто угрожающее и отвела, оторвала свой только что полностью подчиненный ему взгляд. И со словами: Что это, что это ты делаешь, — отстранилась. Его жадные руки не могут остановиться, тянутся за ней, но так только хуже, руки сложены словно бы в мольбе. — Я боюсь, — говорит она. — Сейчас, — настаивает он, — сейчас. Ты должна. Должна. — Я тебя боюсь, — говорит она, — я боюсь того, как ты на меня смотришь. Как ты на меня смотришь? — Ты должна, — продолжает он, — теперь мы оба должны. — Это насилие, — возражает она. — Какое же это насилие, совсем не насилие. Совсем нет, — говорит он, — мы слишком далеко зашли, — слыша свое сопение, он пытается дышать ровно, сопение раздается прямо у нее над ухом, — мы не должны отступать, — повторяет он. — Что это, — говорит она. — Что это значит, в конце концов? И пытается встать, но он тянет ее назад. Вглядывается в ее лицо, их взгляды снова соединяются, он чувствует, что снова располагает ее к себе, страх пока не исчез, но он уступает место прежнему смущению. Зрачки еще бегают в поисках выхода, но тела уже вместе, неудержимо вместе, погружаясь в безудержность, в аморфную субстанцию.

3

Затемнение. Сценаристы на этом месте делают пометку затемнение, это значит, что камера еще несколько мгновений фиксирует кожу, эпидермис, движение тела, фрагментарно фиксирует, задерживается на лице, на устремленных куда-то вдаль глазах. Затемнение. Потеря памяти. Потом он слышит шум в ванной комнате, свет сквозь щель косо падает на постель. Он стремительно встает и распахивает дверь. Ирэн стоит под душем, спутанные мокрые волосы закрывают лицо. Она отбрасывает их назад и смотрит на него. Потом произносит: Я пойду. — Не сейчас. — Сейчас, — говорит она. — Нет, не пойдешь. — Пойду. — Смотрит на него какое-то время и опять поливает себя водой. — Я должна. — Нет, не пойдешь. — Который час? — Неважно, иди сюда. Потом она возвращается, прохладное, чистое тело, мокрые волосы.

«Что ты натворил? — вопрос повисает в воздухе. — Что ты со мной сделал?»

«Мы натворили. Мы вдвоем».

Все остальное — сплошная буква «Ž», не выразить словами.

4

«Ž», — сказал он, — желание.

Она, ломая язык, повторила: жже-ла-ние.

Желание. Вожделение.

Экзотические словенские слова обладали удивительным воздействием. Они заклинали. Зачаровывали. Вож - де…

Отдеру, — сказал он, отыскав в памяти это грубое выражение. — Как же я тебя отдеру. В койке. Уж постараюсь.

Что ты сказал?

Подействовало. Бесстыдство. В этой комнате вдруг стало опасно. Неотвратимо.

5

Проницательный взгляд может проникнуть в человеческую душу через тысячи незаметных лазеек. Она сопротивлялась. Она, и правда, была чем-то напугана. В этом primae noctis, праве первой ночи, были элементы насилия. Принуждения и покорности. Внезапно мир стал запутаннее. Суд должен принять решение. Было изнасилование или нет. Однако часто бывает, что правда обнаруживается где-то посередине. Само существование такой возможности вызвало у юриста-стажера Ирэн Андерсон гневный румянец на щеках. Сколько раз они с седовласым судьей безнадежно переглядывались, когда становилось ясно, что очевидного насильника нельзя признать виновным. Адвокаты безошибочно определяли все слабые места. Намек, молчаливое согласие — из незначительных оговорок запинающейся в показаниях женщины они сумели выстроить целую систему. Запинающиеся показания. И отчаявшиеся жертвы, которых с трудом приводили в суд, где на очных ставках им приходилось испытывать новые унижения, часто тщетно доказывали, что они не это имели в виду, они имели в виду именно то, что было сказано… выпить кофе в доме, покататься ночью на машине. В конечном итоге, заметила однажды Ирэн, позиция агрессивного адвоката — во всех женщинах этого города подозревать дух новоорлеанской рабыни, которая вызывает потенцию хозяина на себя. Эти люди уверены, — воскликнула она, — единственное, чего женщина хочет в этой жизни, так это пережить прекрасное, безболезненное изнасилование. Как писали в одной левой газете, «мужские шовинистические свиньи убеждены, что женщина при изнасиловании все равно получает некоторое удовольствие», это настолько распространенное мнение, что на него не стоит тратить слов.

Критерий, выдвинутый ее дорогим судьей, был предельно ясен, этот вопрос он задавал женщине всегда: произошло ли все против ее воли? И не с кем-то другим, а именно с Ирэн Андерсон случилось это: она не могла понять, произошло ли все с ее согласия или против ее воли? Разве она не задумалась на мгновение: что же я делаю? Разве она не вспомнила о книге Питера, которую Грегор неловко накрыл газетой? Подумай она об этом и скажи нет, даже если бы это касалось только книги Питера, лежащей на столе, тогда бы это было против ее воли. Задуматься о дальнейшем она не осмелилась. Впереди начинались потемки. Рядом с ней лежал мужчина, бог знает откуда приехавший и, в сущности, ей незнакомый. Что-то такое было в его глазах, опасное, неистовое. С кем он общался там, далеко? Может, даже в тюрьме сидел, в восточных странах люди часто попадают в тюрьму. Разве здесь он не водится с такими субъектами, которые на все способны? Разве он не из тех, кто каждый день предстает перед судом, у таких все — поза, слова, взгляд — демонстрирует неистовую внутреннюю злобу и склонность к насилию? Вдруг она подумала, что он ее ударит, его глаза говорили, что он может. Она что-то произнесла, имя его произнесла, реально, по-настоящему, хотя эта ночь была за гранью реальности. Но начинать сопротивляться, если бы она хотела сопротивляться, ей следовало задолго до этого, много раньше. Она ведь знала, что сам его приход за велосипедом в тот вечер, когда Питер уехал, был слишком дерзким, непозволительным поступком. Это носилось в воздухе, хотя и не было произнесено. И, наконец, потом она, как любая из этих растерянных женщин, рассказывающих на суде, что они понятия не имели, помыслить не могли, чем это все может закончиться, как любая из них, — иначе и быть не может, — пошла к нему, в его квартиру. Но что же случилось потом? Почему после того, как в ней все взбунтовалось из-за лежащей на столе книги Питера с его фотографией на обложке, после душа она вернулась к нему в постель по простому его требованию? Какому судье в мире она смогла бы доказать, что насильник с помощью простой команды второй раз уложил ее в постель, и что до полудня она отдалась ему еще и в третий раз. Что она опоздала на работу, что бродила вокруг в замешательстве. Разве когда-нибудь во время судебных разбирательств она поинтересовалась, как женщина на самом деле чувствует себя в подобной ситуации? Что она хотела выяснить? Почему это случилось? Что это, в конце концов, такое было? Она ведь любит Питера. Питер сейчас в Нью-Йорке. Она поедет к нему. Ирэн Андерсон была в полном замешательстве. Она чувствовала себя униженной, глупой, не способной к выбранной профессии и к жизни с такой творческой личностью, как Питер Даймонд.

Поэтому, когда следующим вечером он нещадно названивал, она не взяла трубку. Она ни с кем не хотела разговаривать. Ни с Питером, ни с этим человеком, который, то бродит по окрестностям с профессором Блауманном, то с каким-то психом, соседом по дому, то сидит в сомнительной компании. Ни с кем.

Все это Грегор Градник прокручивал в голове, пока безрезультатно набирал ее номер. Из дома, из уличного автомата. Из бара «Ригби», где торчал следующей ночью с Мартином, бросая монеты в музыкальный автомат и кубики льда его псу. О чем она все-таки думала, он так никогда и не узнал. То, что происходило в ее душе, выразить словами было невозможно.

Он сидел рядом с широко открытой дверью, откуда было видно окно на другой стороне улицы. Рыхлый мужчина с татуировкой на плече обнимал светловолосую женщину. Ее локти упирались в его торс, а голову она откидывала назад, так что спутанные волосы ходили ходуном. Потом Стелла положила голову ему на плечо, убрала локти и несколько раз стукнула его кулаком по спине. Ковальский разевал рот от смеха, правда, как он смеется, слышно не было. Все зубы у него еще были целы, но он слегка располнел и волосы поредели.

Глава пятнадцатая

СОВЕРШЕННО ОСОБЕННЫЙ ПОРОШОК

1

О том, что Гамбо в своей норе еще жив, он мог судить по тому, что оставленное под дверью молоко исчезало. Его почтовый ящик распух от рекламных буклетов и справочников в яркой упаковке. Очевидно, после провала Школы креативного смеха он работал над новым бизнес-проектом.

Только смеха Луизы что-то не было слышно. Однажды утром он увидел, как она выносила из квартиры пакет, полный пустых бутылок. Она была заплакана, глаза опять печальные, тушь растеклась и размазалась по щекам. Грустно ему улыбнулась.

Курс креативного письма приближался к завершению. Молодые писатели обрели уверенность в себе. Экспертиза восклицательных знаков их больше не интересовала. Фред Блауманн знал этот этап: теперь их нужно отпустить. Дать им высказаться. Они безжалостно кромсали свои тексты. Души, облеченные в слова, изливались с кончиков перьев. Стилистические обороты, анализ, чистый лист бумаги как вызов, его надо заполнить словами. Дать прочитать другим. Если потребуется, проговорить о написанном всю ночь. Грегор Градник смотрел на них, слушал. На какое-то мгновение его сердце кольнула зависть, мелькнуло воспоминание. На миг — о том времени, когда он и сам был таким. Теперь он больше не такой. Теперь он сидел в библиотеке и безвольно переворачивал страницы. Переписывал какие-то стихи, которые трубадуры некогда чеканили под балконами:

О, Боже, я был так восхищен…

когда ветер ударил в ее окно,

и она, быть может, меня узнала.

Спокойной ночи, сказала она.

И сам Бог знает, что я

Был великим лордом в ту ночь[14].

Переписал, положил в конверт и вместе с безвкусной «валентинкой» метнул на испанский балкон. Туда, где держал свою историческую речь и блевал профессор Попеску. Грегор, случалось, подворовывал что-нибудь у современных поэтов… о ночных мерзостях… давай пойдем, ты и я… по полупустым улицам, засыпанным опилками…

Около девяти утра, наконец, раздался звонок.

«Спасибо за утренний привет».

«Он был ночным».

«Это ты тоже списал?!»

«Как всегда».

«Все равно, спасибо. Я оценила».

«Явно недостаточно».

«Я ужасно занята. Извини».

Она была очень занята. Она взяла паузу. Близился Нью-Йорк, встреча с Питером была все ближе. Седовласый судья хотел, чтобы она все время была рядом.

2

Теперь, когда не нужно было больше готовиться, когда эта креативная штука в университете шла сама по себе: душа — перо — слово, он целые утра проводил на берегу, наблюдая за пароходами с туристами и за тяжелыми танкерами, которые питали нутро откормленного континента.

Что-то меня беспокоит, — написал он Анне, — что-то происходит вокруг. Может быть, это связано с тобой, хотел он добавить, с полным отсутствием твоего голоса, волос, тела. Мне кажется, я принимаю за твой голос какой-то другой голос. После этих месяцев все стало иллюзорным. Он хотел добавить что-то важное о ней, а не о себе. — Не могу писать. Библиотека стала для меня ужасным местом, клеткой. Буквы, как муравьи. Я существую только для того, чтобы пнуть компьютер, обрушить книжную полку, уронить поднос с едой на землю, все в таком же роде. Но это все равно не о ней. Он медленно разорвал открытку, смешал обрывки слов в кучку и бросил в бурую воду.

С неповоротливого речного парохода донеслись трубные звуки, похожие на звуки органа. Паровой орган, кто вообще о таком слышал? Он напоминал один народный инструмент, когда полые стебли тростника связывают вместе — тростянку. Как вы думаете, кто вообще слышал о тростянке? Ну что, Америка? Тростянка. Звуки органа как-то по-шарманочьи плыли над крышами Французского квартала, привлекая утренних уличных бездельников. В «Café du Monde» был установлен телескоп, вокруг которого толпились и галдели посетители. Он никогда не смотрел в него. Пятна на Солнце, извержения вулканической энергии Солнца, пузыри на его поверхности, которые отсюда выглядят как веснушки. Они влияют на приливы и отливы. И на людей тоже. На магнитные поля Земли, магнитные вихри на Северном и Южном полюсах. Вот, Господи, видишь, как человек о себе много воображает, какой он всезнайка, что за вещи его интересуют. Полюса, которые притягивают и отталкивают одновременно. Вот почему стрелка на приборной панели иногда раскачивается. Вот почему магнитная стрелка компаса порой странно содрогается, а потом человек не понимает, что же на самом деле произошло однажды ночью. И что вообще все это значит?

3

«С молоком? Café au lait?»

Гамбо научил ее не только смеяться. Широкой улыбке Школы креативного смеха. Он научил ее и французскому. Луиза снова работает в «Café du Monde». И снова смеется. Иногда, правда, плачет. Иногда из ее комнаты доносятся крики. Смех и слезы у нее чередуются, как солнце и ливни в Новом Орлеане. Белые тапочки, белые носочки чуть выше щиколоток, миниатюрные икры, круглые и слегка красноватые коленные чашечки, бедра, полуприкрытые красной юбкой, пояс из генеральского аксельбанта, маленькие белые груди под белой майкой, тонкие улыбающиеся губы, глаза и веснушки, веснушки Ирэн, веснушки Луизы, видные невооруженным глазом, веснушки по обеим сторонам ее вздернутого носа, как говорят, славянского.

«Ты сегодня не в библиотеке?»

«Нет. Здесь приятнее».

«Черный или с молоком?»

«Черный, черный».

«Библиотеки для тараканов».

«Ага. Для книжных червей».

Луиза не знает, что тараканы в библиотеках не водятся. Там водятся книжные черви.

«Знаешь, как называется книжный червь?»

«Ористид наверняка знает».

«Ористид — конечно. Его называют Periplaneta Americana».

«Американа? По-испански?»

Луиза снова смеется, это забавно, похоже на кукарачу, то есть на таракана, латынь — это испанский, Гамбо — это Ористид, всю ночь он заставлял ее то плакать, то смеяться, слезы — улыбки, тараканы — черви, библиотека — кафе, пятна на Солнце — веснушки на коже. Звучит паровой орган, «Натчез» хрипит и медленно отчаливает. В середине реки большое колесо начинает вращаться быстрее, пароход медленно разворачивается, встает носом по течению и устремляется вниз.

4

Ночью орали кошки.

В полусне он услышал звуки, в первый момент напоминающие детское хныканье. Музыка из бара напротив смолкла, в тишине на улице что-то всхлипывало и стонало. Негромкие всхлипы усилились и перешли в долгие, истошные рулады. Он подошел к окну и выключил шумящую коробку кондиционера. Она спокойно сидела на крыше автомобиля, а он ходил по тротуару туда-сюда. Потом запрыгнул на капот и через мгновение по-кошачьи мягко опустился рядом с ней. Мгновение тишины во время этого маневра, дальше опять вопли. Дикий ночной кадрёж. Муки вожделения посредине Vieux Carré, родины вожделений. Кто-то открыл окно и хриплым голосом гаркнул на котов. Они даже не шевельнулись. Полуночный вигилянт потерял терпение и запустил в них молочной бутылкой, которая разбилась, а молоко разлилось. И только тут черный обольститель и его соблазнительная подружка спрыгнули с машины и бок о бок устремились в ночь.

Он зажег на кухне свет и краем глаза увидел Грегора Замзу. Его плоское туловище быстро удалялось, на секунду он замер и юркнул в узкую щель под буфетом. Сырость незаметно заполняла пространство. Конечности тяжелели, черный деготь в крови густел. Он снова включил кондиционер. Из коридора раздался грохот, потом кто-то постучал.

И раздалось: «Гамбо, йа-йа!»

Он открыл дверь.

«Слышал котов?» — спросил Гамбо. Он был в пижамных штанах, на лбу блестели капли пота. Выглядел усталым, невыспавшимся. Веки опухли от бессонницы. Но его глаза! Его глаза горели лихорадочным воодушевлением. И, не дождавшись ответа, Гамбо, сияя, воскликнул:

«Это фантастика! Они спариваются».

Грегор должен с ним пойти. Прямо сейчас. В маленькой гостиной Гамбо чем-то воняло. Но не из-за небрежности или лени. И не алкоголем.

«Отправил Луизу к подруге, — по ходу объяснил он. — Когда я творю, меня ничто не должно отвлекать».

Воняло какой-то химией. Было адски жарко. В комнате было полно пузырьков, колб, дистилляционных емкостей. На кухне что-то клокотало и испарялось, следы разных жидкостей вели в ванную. Алхимия. Настоящий Theatrum Chemicum.

5

Инфантильный сказочник Гамбо!

Он взял тряпку и нервно вытер лоб и руки. Потом, не выпуская ее из рук, с видом триумфатора прошелся по комнате и тихо произнес:

«Poudre de Perlainpainpain».

И Грегору стало ясно, что здесь опять будут открывать школу или курсы.

«Какой порошок?»

«Perlainpainpain».

Будь у Ористида полные карманы баксов, тогда Грегор бы понял. Тогда Гамбо пригласил бы и его, и Мартина, и tante Онесию, и всех остальных в «Сторивилль». Тогда для него и для всех остальных приглашенных всю ночь играла бы «Грязная дюжина», это он бы понял. Все ели бы гамбо и джамбалайю, бобы с рисом, устриц, это он тоже бы понял. И Гомес бы понял, что бизнесу с пенетрацией и распространением фотографий пришел конец.

«Этот порошок, — сказал Гамбо, и подцепил из блюдечка щепотку коричневато-белого вещества, — этот порошок изменит жизнь в этом городе. А возможно, и во всей Америке».

Так, это будет не школа, курсов тоже не будет. И Европы на этот раз, по крайней пока, в планах не было. Гамбо впился в него взглядом, глаза горят, рот разинут.

«Не врубаешься. Я так и думал, что не врубишься». Он осторожно стряхнул порошок обратно на блюдце. «Ты слышал кошачьи вопли? Почему кошки вопят?»

«Спариваются».

«Ага, спариваются. Но когда двое спариваются, зачем так дико вопить, правда ведь? Вопят, потому что она ему не дает. Кошка коту не дает. Не дает, потому что знает, как только даст, так сразу его и потеряет. Так устроена жизнь, дорогой мой. Поматросил, да и бросил. И у людей так же, правда? Да или нет?»

«Частенько бывает, да».

«Не частенько, а постоянно, если она не пытается его удержать. Вот мы и приплыли. Если она его удержит, все идет по-другому. Если бы Луиза удержала того парня, она бы столько не плакала. Он оказался подонком, попользовался простой официанткой, нежной славянской душой».

Грегор обо всем этом знал. Ему казалось, что разумнее промолчать. Очевидно, и Луизе казалось так же.

«Сколько она этого подонка ждала. В „Лафитте“ плакала у стойки, ночь за ночью. Когда женщина плачет, у меня сердце разрывается. Когда оно разрывается, у меня рождается идея. Когда моя сестра плакала, у меня появилась идея. Когда Луиза плакала об этом подонке, меня снова осенила идея. Таков уж Гамбо. Я сказал: Луиза, слушай, если бы у тебя был такой порошок, как у tante Онесии, ты бы этого подонка удержала, больше того, он бы сам за тобой побежал. Правда, тогда бы ты со мной не познакомилась. Какой порошок, спросила Луиза. Perlainpainpain, ответил я. Я собственными глазами видел, как страдала tante Онесия. Jamais! Никогда! — кричала она как одержимая. Никогда я его больше не увижу! Из-за этого козла, нынешнего мужа, чуть не бросилась в воду к аллигаторам. И бросилась бы, не будь порошка Perlainpainpain».

Гамбо тряпкой вытер потный лоб. Открыл кран и охладил голову под струей воды.

«Женщина, которая хочет удержать мужчину, берет poudre de Perlainpainpain и втирает в его одежду».

План в целом был неплох. Во Французском квартале есть как минимум несколько тысяч женщин, которые плачут у барной стойки или хотят броситься в воду к аллигаторам. Если каждая купит хотя бы один пакетик порошка, возможно, и больше, и если каждый пакетик будет стоить всего один доллар, тогда… Тогда Ористиду не составит труда нанять в «Сторивилль» «Грязную дюжину» и пригласить тетю Онесию, сестру Одетту и всех остальных.

Возникнут проблемы с производством, посетовал Гамбо. Poudre de Perlainpainpain изготавливается из цветка плавающего чертополоха болот Байю Кантри. Нужно сорвать семнадцать головок в ветреную погоду. Нижнюю часть удалить, верхнюю растереть с пчелиными сотами, накрыть цветками клевера, потом тщательно перемешать с тремя зернами бобов, до этого три дня пролежавшими под слоем соли. Добавить три щепотки соли из черного наперстка, все перемешать. Потом можно использовать. И это работает. Tante Онесия — свидетель. Он больше не был infidèle, не изменял ей.

Хитрые глаза Гамбо с опухшими веками шныряли между порошком и Грегором. Теперь, после того как он облился водой, пот еще быстрее лился по щекам, собираясь в струи на волосатой груди и большом животе.

«Гамбо, ты сам в это не веришь».

«Разве важно, верю ли я. Tante Онесия верит. А это самая подозрительная женщина из тех, что там живут. А если верит она, кто же засомневается? Каждая подумает, глупость какая! И все равно попробует».

Грегор послюнил палец и попробовал порошок.

«Солоноватый… И мучнистый».

Гамбо обиделся.

«Perlainpainpain не для еды. Это не специя. Кроме того, он изготовлен син-те-ти-чес-ки. Где же я возьму столько цветков чертополоха?»

«Это подделка, Гамбо. Не подействует».

«Разве фотография подделка?» — заорал он. — «Это же одновременно оригинал и копия. Только негатив — оригинал. И это не потому, что он негатив. Первый отпечаток так же эффективен, как и тридцатый. Поверь мне, это работает».

Грегор согласился: фотографии тоже делаются в лаборатории. Гамбо будет сначала производить свой любовный порошок в оригинале, на основе настоящих ингредиентов, а в дальнейшем синтетически.

Потом они отправились в «Ригби», чтобы составить рекламный текст. Вернулись только утром. Встав, Грегор на другой стороне улицы увидел Луизу, зубами рвущую клейкую ленту, чтобы прикрепить к двери бара плакат:

Вы несчастны? Вас бросил любимый?

Вам поможет:

Poudre de Perlainpainpain

Инструкция прилагается! Бесплатно!!!

ГАМБО&ЛУИЗА

Сент-Филипп-стрит, 18

Из бара грациозной походкой вышел красивый блондин. Долго стоял перед плакатом. Оглянулся по сторонам и что-то быстро записал.

О, Гамбо, о, кудесник Ористид! Алхимик в поисках меланхолического вещества. Homo faber, artifex maximus, человек созидающий, великий творец, мир для тебя — бесконечный Theatrum Chemicum. Мир безграничных магических возможностей.

Глава шестнадцатая

БАР «СНАГ ХАРБОР»

1

Лучший джаз тогда играли в баре «Снаг Харбор» на Френчмен-стрит. Светловолосая слушательница курса креативного письма обрела здесь свое вдохновение. Однажды она принесла целый сборник стихов с таким названием. Это были стихи о прибежище, о вечных надежных объятиях, все были счастливы, никто не стоял под балконом. Антитрубадурские стихи, безоблачные стихи, стихи теплого гнезда. Каждый воскресный вечер в «Снаг Харбор» играл Эллис Марсалис, высокий черный пианист-виртуоз, и пела Леди Би Джей.

В «Снаг Харбор» с Ирэн Андерсон что-то случилось. Или это случилось даже раньше. Она внезапно решилась. В тот вечер вдруг перестала быть ужасно занята. У меня куча, куча времени, — сказала она. И я хочу послушать Марсалиса. И добавила: Вместе с тобой. Что-то с ней произошло, потому что она вдруг совсем переменилась. Они слушали Марсалиса и чернокожую Леди Би Джей. Пили божоле. Не настоящее, из Калифорнии. Была тьма народу, тела ритмично двигались, ладони ритмично хлопали. Когда она вышла попудрить носик, он всыпал ей в бокал poudre de Perlainpainpain. Может, в этом и было дело. Может быть, из-за Марсалиса, который поправлял очки, сползавшие на нос во время исполнения, бормотал что-то и играл обалденно, просто обалденно. Она сунула ему в ладонь металлический предмет. Зажигалку. Такую, чтобы прикуривать сигареты. Чтобы подымить после пробежки. Это случилось, когда черная мадонна Леди Би Джей солировала как примадонна на Зальцбургском фестивале. Смотри, что здесь написано, сказала она. Он посмотрел, что там было написано. На зажигалке было выгравировано слово. Только одно. Было написано: AGAIN. СНОВА.

Они стояли, прижавшись друг к другу, в темном углу балкона, и она неподвижно смотрела ему в глаза. Ее голубые радужки были затуманены и чуть блестели. Впервые он подумал, что она, пожалуй, носит контактные линзы. Спросил, носит ли она их. Она, действительно, была в них. Но глазам это ничуть не вредило. Сигаретный дым ей тоже не мешал, все, похоже, проникало прямо в душу: и его взгляд, и музыка, и вино, и дым. Кто-то импровизировал на фортепьяно, потом хриплый голос запел:

I love you once,

I love you twice,

I love you next to beans and rice.[15]

Он попытался вспомнить. Еще до поездки кто-то говорил ему о бобах с рисом. Это было где-то в другой жизни, очень давно, где-то далеко. Он больше не наблюдатель. Теперь он был здесь, без сомнения здесь. Только теперь.

2

Что это с тобой? — спросил Гамбо. — Порошок, — ответил Грегор. — Perlainpainpain. Он работает.

Дай мне еще, я еще подсыплю ей в бокал.

Мокрая гадость, которую ветер принес с реки, расползлась по всем улицам и жилищам. Припустил теплый крупный дождь и уже через несколько минут прекратился. Он оставил после себя густой и влажный воздух, так что тела двигались лениво, а мысли медленно. На город опустилась горячая испарина. Они лежали на кровати в его квартире, оба мокрые. После того вечера в «Снаг Харбор» у нее вдруг отказали все тормоза. Она вела себя как абсолютно чокнутая. Again. Приехала к нему пораньше с утра, оставила машину на тротуаре, легла в постель и через пару часов вернулась в суд. Потом опять. Вечером они сидели в «Двух сестрах», наблюдая за восхитительно безвкусной мешаниной цветов радуги в фонтане. А потом опять постель. Они никогда не оставались у нее. Это означало, что ее безумие может внезапно пройти. Грегор ясно отдавал себе отчет, что оно временное. Как будто, и правда, нелепый порошок Гамбо действовал. А потом эффект от него сразу снизится.

Но сейчас она была здесь. Рассказывала о своей сестре, которая вышла замуж в восемнадцать лет, теперь уже десятый год со всеми удобствами загнивает в Индиане. У излучины какой-то реки. Каждый день видит, как по реке плывут грузовые баржи. Пароходов нет уже давно. Сейчас люди летают на самолетах, в крайнем случае, ездят по железной дороге. Только здесь, в Новом Орлеане, пароходы еще возят туристов. Если бы «Натчез» доплыл туда, сестру ничего бы не остановило. Каждую неделю звонит, говорит, что бросит все и приедет к ней. Но сестра никогда этого не сделает. Скорее, она, Ирэн, когда-нибудь вернется в то тихое место, откуда она родом. Воздух чистый, листья желтые, когда-нибудь она туда вернется. Тогда, когда состарится. Но сначала уедет в Нью-Йорк. Скоро.

Грегор тоже куда-то вернется. В один прекрасный день он свалит с этого бескрайнего континента. Больше этой подвижной точки, объявившейся здесь, в его мягком географическом подбрюшье, не будет. И никто не узнает, была ли она вообще когда-нибудь. Он вдруг окажется дома, где его место, среди людей, к кругу которых принадлежит. В долине самоубийц, которая в один прекрасный день исчезнет. И все люди в ней. Она слышала о лангобардах? Их больше не существует, осталось только название. Как некое животное, которое рождается, бродит где-то, потом след его теряется, никто и не заметит, что оно вообще существовало. Это про него, это про нее. Но пока они вместе. На время, безусловно, но в этот самый момент вместе.

3

Влюбленные, а также те, кому только кажется, что они влюблены, рассказывают друг другу о своих делах. Семейные истории, истории о друзьях, истории о городах. В этом не только попытка довериться, поделиться, но и нечто нарциссическое: показать себя и свое окружение. Создать объемное изображение самого себя, расширить суженный вдвое мир. Создать групповой портрет с фоном. Рассказчик, понятное дело, заметно выделяется из всего полотна. А само полотно приобретает новое измерение, глубину.

При выборе темы оба должны были быть предусмотрительными. Питера, которого оба обманывали, упоминать не стоило. Тут разговор застревал. Даже его велосипед, на котором Грегор каждый день ездил по предместьям, взывал к их совести. Анна была далеко, но все равно везде лежали ее письма, ее голос, звучавший по телефону, проникал в комнату, витал в воздухе. Истории из Индианы и Словении были выдумкой. Единственно реальный мир был здесь. Мир ограниченный, островной, изолированный, недолговечный. Каждому из них двоих неотвратимо не хватало той части настоящего, реального мира, который до этого наполнял жизнь. Действующей, живой части мира, одной там, в Нью-Йорке, другой — далеко, по ту сторону океана.

Как-то он проснулся ночью, она сидела на краю кровати. Плечи подрагивали. — Нехорошо, — сказала. — Нехорошо. Она не хочет чувствовать себя изгоем. Это на грани преступления. Не пойдет, так не пойдет.

Между ними все время стояло понимание неотвратимой временности их отношений. Поэтому она рассказала о своей сестре и ее городишке в Индиане. Поэтому он рассказывал о своем племени самоубийц. Это было самое большее из того интимного, что каждый из них смог извлечь на свет из образов своего личного мира и подарить другому. Весь настоящий мир продолжал жить своей жизнью. Они же вдвоем были просто историей.

4

Несколько дней парило, потом хлынул ливень. Вроде бы, обычный ливень. Но благодатные небесные воды просто оросили город. Весенний дождь — это время, когда совершенно особая тристиция орошает душу. У Блауманна это было записано в разделе «Меланхолия любви».

Равномерный шум дождя внезапно все изменил. Дома, и улицы, и людей. Он лежал в полусне на кровати, в темноте, чувствуя, что окно открыто, ощущая льющуюся из него свежесть, и слушал, как струи дождя хлещут по тротуару. Голоса на улице давно стихли, не было слышно даже обычного шума дальних увеселительных заведений. Гости остались в отелях, жители квартала залезли в свои норы. Они лежали в постелях или, может быть, стояли, прислонившись к окнам, погруженные в себя и захваченные бульканьем ручейков, вибрацией дождя по крышам. Благой небесный катаклизм, заставляющий память вернуться к ощущению первобытного чуда, в хижину, в пещеру, в детство, в защищенность ласточкиного гнезда, лисьего логова.

До полудня в библиотеке он отчетливо почувствовал, что начинает темнеть, хотя в читальном зале продолжал гореть неоновый свет. Затем послышался гром, хотя в библиотеке была звукоизоляция. Выйдя в вестибюль, он увидел там хохочущих мокрых студентов, пришедших из кампуса. Они трясли гривами как молодые зверята. Капли дождя отскакивали от горячего асфальта перед зданием, все обозримое пространство заслоняла дождевая завеса. Казалось, над городом пронеслась гроза и солнце появится в любую минуту. Они с Фредом в молчании ехали вдоль озера Пончартрейн, наблюдая хлюпанье дождя по бурой поверхности, деревянные дома возле пристани в сером дождевом тумане, одинокие мачты пришвартованных парусников. Когда идет такой дождь, — заметил Фред, я чувствую, словно я… дома. Потом оба молчали. Фред никогда не говорил о своем доме. Но это было сказано так, словно дом, который у него был здесь с Мэри и детьми, внезапно перестал быть его домом. Или настоящий дом был только в детстве где-то в Бостоне… Но для Грегора «до́ма» было неизмеримо дальше, чем для Фреда, что тому даже не приходило в голову. Каждый откуда-то родом, каждый где-то чувствует себя дома, каждый потом оказывается где-то еще. В первые недели все к нему относились как к какому-то экзотическому животному, переживающему известный культурный шок, ему казалось, что для него это своего рода электрошок, что-то, что после посадки самолета может сотрясти или ударить. Фред сейчас упомянул только о своем доме, каждый думает о своем и, если считает нужным, говорит об этом. Дело его. Фред высадил Грегора перед «Ригби», вспомнив, как лило в день его приезда. Как они вдвоем с Мэг бежали под одним зонтом. Вот почему он вдруг задумывается о доме, и дом, который находится здесь, вдруг перестает быть настоящим.

Дождь не прекращался. Во второй половине дня по улицам уже текли целые потоки. Люди у дверей баров и магазинов в ожидании поглядывали на небо. Словно тараканы, высовывали локаторы из своих темных убежищ. Потом отодвинулись дальше внутрь и скрылись, наконец, в своих жилищах. По улицам текло так, словно дамба Миссисипи не выдержала, и буро-желтые речные воды затопили Французский квартал и запенились на тротуарах. Возможно, древняя память о паводковых водах, которые здесь свирепствовали когда-то, держала город в безмолвном напряжении. В голове Грегора засело слово до́ма. Струи дождя, стекавшие на тротуар, вдруг превратились в поток воды, плещущий из сломанного желоба какой-то горной хижины. Где-то среди лугов, в горах Похорья. Ночная пастораль с ее холодной свежестью, звуковыми переливами от этого плеска из желоба до звонко-серебряного журчания ручья, плеска озера, темной тишины колодца.

5

Он лежал. Имена, движения, фразы, взятые из опубликованных и рукописных библиотечных материалов, пастельные тона, ровное дыхание знакомых тел; все это в один миг навалилось смутной массой и отступило, но таким образом, что в этой массе он мог разобрать детали, распознать четкие контуры. Личная память и приобретенная память, опыт и знания, все, что уже было и что начинается в это мгновение и еще только произойдет, все сосредоточилось здесь. В эту минуту, сейчас, неповторимое сейчас. Его неподвижность на постели противоположна движению воды вокруг, слиянию воды, дождя и реки, неба и земли. Вода везде, речная дамба высока, но у него возникает ощущение, что она теперь не имеет значения, ничего не разделяет, она одновременно находится и под водой, и над ней. Все, что льется с крыш и течет по улицам, соприкасается с рекой, океаном, континентом по другую сторону океана, его реками и озерами. Больше не важно, где он: здесь или дома, в десяти тысячах километров к востоку или к западу, к северу или к югу, вчера или сегодня. Мексиканский залив и Адриатическое море объединены, Миссисипи начинается где-то недалеко от хорватской Савудрии, река Соча впадает в залив возле города Билокси. Он лежит здесь, в пятнадцатом веке монах лежит в своей келье, внимает божественному присутствию, понимая его фрагменты, чувствуя его единство. Автор фрески «Пляска смерти» в церкви Святой Троицы в Храстовле жмется под церковным навесом, с которого на Истрию стекает теплый приморский дождь, жмется и ощущает, что там, по ту сторону альпийской гряды, Средиземное море; он устал малевать целыми днями, перед глазами мелькают образы и краски… Неважно кто, неважно где, неважно, когда он ощутит целостность вчерашнего, сегодняшнего и завтрашнего мгновения, этого или какого-то другого пространства. Реальность этого города, который изменил его жизнь, где его жизнь наблюдает за другими жизнями, теперь простирается во времени и пространстве. Реальность растворяется в шуме дождя, в этом круговороте земли и неба. И человеческие судьбы, их хитросплетения здесь и там: Анна, Ирэн, Фред, Мэг, Гамбо, он сам, все остальные приходят и уходят с круговоротом воды. И всех их, вместе с их тревогами, в конце концов, тихо унесет вода. Вода бытия, вода быстротечности.

Из постели ему было видно постаревшую Стеллу, как она прислоняет лицо к стеклу, нос сплющился, как у ребенка, струи дождя стекают по ее застекленному изображению, запертому в призме.

Делать нечего. Просто лежать без движения. Слушать шум дождя, шум струй, льющихся на тротуар.

Глава семнадцатая

ГОЛОСА В НОЧИ

1

Голос, который его разбудил, показался ему знакомым.

В четыре часа утра он услышал под окнами разговор. Мужской голос говорил отрывистыми фразами, женский ему отвечал. Затихло, он попытался заснуть, но тут мужской голос снова заговорил. Теперь он говорил замысловато, волнообразно, как слегка приглушенная сирена. Голос показался Грегору знакомым. Он попытался снова погрузиться в сон, во избежание ночной дилеммы. Но голоса не умолкали. Мужчина произносил длинные приглушенные монологи, голос женщины был короткими вставками в его речевом потоке. Он поднялся и подошел к окну. Внизу, в темноте, напротив друг друга стояли двое.

Нет, — сказала она, — нет.

Ее голос тоже показался ему знакомым.

Мужчина назвал какое-то имя. Сказал, что он видел. — Я видел. — Нет, — возразила она, — ничего не было, вообще ничего. — Он здесь был, — сказал мужчина, — этот подонок. Твой бывший. — Не было его, — ответила она, никого не было. — Иди домой, — сказал он. Она покачала головой. Он потянул ее за рукав. Она не хотела домой. Он отпустил. Он поднял руки, точно в молитве, и начал ее умолять. Потом его руки опустились и повисли вдоль тела, несколько мгновений они молча стояли друг против друга, женская тень склонила голову. Вдруг его правая рука поднялась и молниеносным коротким выпадом ударила ее по лицу. Раздался звук пощечины, волосы упали ей на лицо. Он тут же ударил еще раз. Тут она пошатнулась. Оба удара последовали так быстро, что Грегор вначале даже не понял, что происходит. Она пошатнулась и схватилась за уличный фонарь. Ее волосы как занавес закрывали лицо. Мужчина шагнул к ней, Грегор видел, его крепкую спину, как она надвигается. Его руки в опасном спокойствии висели вдоль тела. Она подняла руки над головой. Он стоял и ждал, когда она их опустит. Дождавшись, ударил снова. Тут уличный фонарь осветил ее лицо. Грегора охватила тоска.

Это была Луиза.

Наклонившись, она пыталась поднять сумочку. Казалось, что он пнет ее, склонившуюся, ногой.

Сжав ладонь в кулак, он ударил снизу, голова у нее дернулась, из носа пошла кровь. Она упала и тут же поднялась. Огляделась вокруг, словно размышляя, убегать или позвать на помощь. Когда он ударил, она только тихо охнула. А теперь молча смотрела на него. Убрала волосы со лба. Может быть, даже не знала, что у нее из носа течет кровь.

Вот он поднял руки к лицу. Обхватил лицо и зарыдал так, что плечи затряслись. Грегор узнал эти рыдания.

Это был Гамбо. Это он на улице избивал Луизу.

Грегор хотел открыть окно и вмешаться. Его трясло. Хотел выбежать на улицу и остановить Гамбо. Хотел схватить его за рубашку и хорошенько потрясти, как однажды уже делал. Но Гамбо рыдал, его плечи ходили ходуном. Лицо заросшее. Трясущимися руками Грегор натянул штаны. Штаны, конечно, были малодушной отсрочкой: не было нужды вмешиваться немедленно.

Луиза шагнула к круглой тени. Медленно подняла руку к его лицу и погладила. Гамбо порывисто отвернулся и быстрыми шагами двинулся к дому. Грегор услышал, как открылась входная дверь. Луиза медленно последовала за ним. Он слышал, как она тихо идет по коридору. На другой стороне улицы кто-то закрыл окно. Кто-то еще безмолвно наблюдал за ночной сценой.

Бедная Луиза. Теперь добрый ангел, и правда, ее покинул.

2

Добрый ангел смеха, каждый добрый ангел незримо погружен в двоих, в две части целого. Бывает, правда, и в одного, он может быть рядом с кем-то одним, только с Луизой и больше ни с кем. Он никогда не бывает третьим. Мир только для двоих и для их доброго ангела, с появлением третьего начинаются трудности. Добрый ангел никогда не сопутствует множественному числу, оно — третий лишний, несущий зло. Множественное число — плохо, двойственное — хорошо. Хуже, чем множественное число, только толпа, имя ей — Сатана. Словенский язык — самый красивый, потому что в нем есть двойственное число. Двойственное число прекрасно, двойственное число несет теплоту, двойственное число — это «Снаг Харбор». В английском и во всех других языках двойственное число нужно маркировать, в словенском языке оно появляется автоматически: sva spala — мы вдвоем спали, bova zajtrkovala — будем вдвоем завтракать. Двойственное число исключает третьего, в нем не может быть бывшего парня Луизы, подлеца, landlord’а, подлеца. У меня заболела спина, когда мы с тобой заснули на траве, пишет Анна. Когда двое спят на траве, они спят как единое целое, спят вдвоем, и спина болит у обоих, особенно когда оба вспоминают этот сон. Нельзя сказать про двоих: у нас заболела спина, когда мы заснули на траве, нельзя. У двойственного числа есть общие любимые места и общие вещи, то, что берет начало в двойственном числе, неразделимо: ребенок — его органическая часть, память, озеро, туманное утро — все начинается с одного или двух и никогда с множества, множественное число не думает, не чувствует, не болит. С третьего начинаются все несчастья, из-за третьего Гамбо ударил Луизу ночью, из-за третьего ангел самоустранился. С третьего и до бесконечности простирается эта terra incognita с остро выступающими опасными краями, отсюда смутное ощущение, что мир опасен, расплывчат, темен. Двойственное число спит на траве, катается на лодке, залезает на балкон и прекрасно себя чувствует даже в гостиничном номере возле лифта, в котором всю ночь буянят и выпивают алкоголики во множественном числе.

3

Он достал из пиджака письмо от Анны. Двойственное число приходит ночью, когда Грегора Градника будят голоса с улицы. Когда он снова подходит к окну, на улице удивительно тихо. Толпа педиков этой ночью куда-то свалила. Когда с реки загудел корабль. Не так, как «Натчез», «Натчез» сипит. Этот вот гудит, точно из Владивостока приплыл. Или из Копера. Там сейчас весенний вечер, а здесь тихая и влажная ночь. Я почему-то вдруг вспомнила озеро Бохинь, пишет Анна, зеленую воду, зеленую траву, зеленые горы, горы серые и белые, вода не зеленая, зеленые стволы и кроны, зеленые мухоморы, зеленых пузатых коров. У меня заболела спина, когда мы заснули на траве, это я точно помню. Господи, как же там было хорошо. Теперь у меня болит все, это проклятое ожидание, эти проклятые телефоны, эти проклятые почтальоны, которые никогда не приносят письма, когда их особенно ждешь. Потом вдруг пишет о балконах. Идя по стопам кого-то третьего, превратившего двойственное число в тройственное, в четверное. Смотрю на эти необычные балконы на твоих открытках, и, знаешь, они меня как-то будоражат. Помнишь, как однажды ночью я залезла к тебе через окно? По приставной лестнице, которая валялась на земле без надобности. Надеюсь, ты помнишь, что было потом. Весь мир — это только мы с тобой, мы вдвоем. Сейчас здесь чудная ночь, мне не спится, вот бы мне залезть на твой балкон. Я бы постучала в окно и сказала: Иди ко мне, мой любимый… На самом деле, я бы ничего не сказала, просто забралась бы внутрь. Откуда у тебя взялся этот балкон, здесь на балконах проходят вечеринки, balcony parties, на которых выпивают, грызут лед, потеют, обмахиваются веерами, шепчутся, порой орут. Попеску с балкона блевал на улицу. Прошлой ночью он провожал третье лицо домой, она сказала: Подожди, и через мгновение оказалась на балконе, стояла, прислонившись к перилам. Спросила: Ты петь умеешь? И добавила: Чтобы одинокая девушка смогла уснуть. Плохо же ты будешь спать, если я начну петь здесь под балконом, ответил он. Ничего, сказала она, в другой раз. Спокойной ночи. Спокойной. Спи сладко. И ты. И я. И ты.

Он не спит сладко, он вообще не спит. Эта ночь неожиданно тиха, в ее тишине он вдруг особенно отчетливо слышит голос Анны. Слышит, как она ходит по нескольким квадратным метрам квартиры. И повторяет: Когда ты приедешь, когда ты приедешь? Вдруг Ирэн оказывается рядом, ее тело, вспотевшее в тренировочном костюме, Ирэн смотрит в потолок и слышит голос Питера, оттуда, из Нью-Йорка, ее белое, мягкое, благоухающее тело покрыто одной простыней, она лежит под одной простыней на ее и Питера, Питера и ее, на их общей широкой постели. Вдруг сквозь стену он видит Луизу, которая гладит огромную голову Гамбо, а его мощное тело в это время сотрясается от тихих рыданий.

Отовсюду слышны голоса, ночные голоса, бормотание толпы, голоса во сне, звуки губной гармоники Иисуса, играющего в дверях бара, хрипловатый голос Леди Лили, слова, стенания, приглушенные стоны в подушку, в два, в три часа, тихий ночной гул.

Он выходит на тихую улицу. Ковальский выбрасывает окурок и закрывает окно. Магазины закрыты. Только из «Ригби» через открытую дверь на тротуар падает свет. Пес Мартина лежит в дверях и слегка похрапывает.

Глава восемнадцатая

РАГМЕНТЫ ПОДСЛУШАННЫХ РАЗГОВОРОВ

1

Фред Блауманн на занятии по креативному письму: Напишите мне диалог, обыкновенный повседневный разговор. Все знают, что три четверти времени мы болтаем чепуху, за которой скрывается незримый процесс интенсивной коммуникации. Включите память, скопируйте разговоры, в мозгу есть своя магнитофонная пленка. Зафиксируйте, запишите. Потом отредактируйте. Повторы, наложение шаблонов, Хемингуэй, лаконизм выражения, точность. Никогда не начинайте с «Привет», никогда не заканчивайте восклицательным знаком. Никогда!

Магнитофонная пленка, — сказал Фред Блауманн. — Воспроизведите мне ее. Попробуйте услышать эхо пустой комнаты на магнитофонной пленке. Разговор двух людей в квартире, который вы подслушали. Незамысловатый диалог, свидетелем которого стал полицейский. Отзвуки голосов в спальне, общение под рокот автомобиля, беседу двоих под треп людей в ресторане. Прислушайтесь, не анализируйте, будьте подслушивающими.

2

Г.: Landlord сказал, что он не вернет мне залог.

И.: Какой?

Г.: Четыре сотни.

И.: Четыре сотни?

Г.: Ага.

И.: Пусть только попробует, старый жмот. Должен вернуть.

Г.: Не вернет. Пожарные вломились, все разнесли, дверь разнесли — всё. Я сам виноват, оставил газовый вентиль открытым.

И.: Ты же сказал, что он неисправен.

Г.: Ну, да.

И.: Тогда должен вернуть.

Г.: Не хочет.

И.: Он должен.

Г.: Он сказал, что знает таких типов, как я, и что он меня еще достанет.

Смех.

И.: Ну так сам достань его, в суде.

Г.: Ты спятила?

И.: Ты оплатил счет за дверь. Он не заменил предохранители на газовом вентиле. Подай на него в суд.

Г.: Ты спятила?

И.: Как его зовут?

Г.: Landlord, какое может быть имя у арендодателя?

И.: А этот перец, с которым ты тусуешься?

Г.: Какой перец?

И.: Этот, корпулентный, раскатывает везде.

Г.: Гамбо.

И.: Чем он занимается, что делает?

Г.: На данном этапе занимается производством и продажей любовных порошков.

И.: Мне не нравится.

Г.: Порошки?

И.: Он. Он мне не нравится. Я видела его в суде.

Г.: Его где только ни увидишь. Даже на кладбище.

И.: Держись от него подальше.

Г.: Что ты говоришь?

И.: Я сказала только, держись от него подальше.

Г.: Тебя же тоже можно каждый день увидеть в суде.

И.: И от меня можешь держаться подальше.

Молчание.

Г.: Это что сейчас?

И.: Иди, давай. Я устала.

Г.: Нет, что-то другое.

И.: Конечно, другое. Питер будет звонить.

Г.: Ясно.

И.: Ничего тебе не ясно. Иди, давай.

Так, Фред? Или как-то по-другому? Так записывается пленка памяти, никак иначе.

3

Она начала разговаривать с восклицательными знаками. Иронично улыбаясь, но с восклицательными знаками. Фред был бы недоволен. Восклицательный знак разрушает фразу, ломает ритм. Восклицание начинается с вопроса:

Ты больше не бегаешь?

Я езжу на велосипеде.

Это не одно и то же!

Все вдруг стало по-другому. Близился час ее отъезда, целыми днями она была занята, по вечерам ждала звонка Питера. Питер в Нью-Йорке обустраивал квартиру. Подготовительный период близился к завершению, квартира уже была оклеена новыми обоями.

4

Ваш взгляд на Америку!

Чей?

Ваш, всесторонний! Вы сталкиваетесь с интересными явлениями, а затем делаете обобщающие выводы. Армрестлинг! Воскресные проповедники! Гарлем!

Ты мое совершенно особое обобщение.

О чем мы с тобой сейчас говорим?

О тебе. И обо мне.

Ни о чем, мы с тобой говорим ни о чем.

Им бы следовало поговорить совсем о другом. О том, что неотвратимо приближалось. О чем-то, что возникло в то мгновение, когда они стали друг другу по-настоящему близки. Прощание всегда начинается тогда, когда замыкается круг движения навстречу. В этот момент fortunae rota, колесо фортуны перемещается, ангелы его укатывают, крутятся колеса, жарким майским вечером ноги давят на педали. Навстречу прощанию. О нем ни слова. Все слова о чем-то другом.

5

О велосипеде. О беге.

Больше Грегор Градник не бегал, никогда. Он перепахивал груды материалов об анатомии меланхолии, буравил в них проходы, отверстия, чувствуя себя чернорабочим на шахте Блауманна. По вечерам катался на знаменитом велосипеде. На ее, на их с Питером велосипеде. Он был на нем третьим. Книгой Питера Даймонда он больше не пользовался. Его раздражала фотография автора. Как только он начинал следовать его замысловатым маршрутам, его урбанистическим, историческим и этнографическим комментариям, то всегда терялся. О велосипеде они с ней никогда не говорили. Велосипед был священен и обожаем. И он его немилосердно эксплуатировал. С удовольствием. Жаркими майскими вечерами гонял по пахучим черным кварталам, каменным кладбищам, среди потоков машин, по длинным аллеям вдоль белых заборов деревянных особняков, по мягкой сеяной траве вдоль каналов. Лежал рядом с велосипедом, смотрел на чужие звезды, звезды южного неба, слушал гул великой реки.

6

О зловонии. Первый раз.

Драго, владелец устричных плантаций, приехал в Америку с одной парой ботинок на ногах и одной в коробке. В эту коробку он положил первую пачечку заработанных долларов. В банк отнести боялся.

А у вас доллары в банк относят?

Мы их засовываем в носки. Кладем под матрасы. В коробку из-под обуви, в носки, деньги воняют.

7

О зловонии. Во второй раз.

У вас в Европе все как-то кучнее.

Как это — кучнее?

Ну, кучнее. Дома стоят ближе друг к другу. Улицы узкие, я видела в Греции. В воздухе пахнет едой, чесноком и мясом. Чеснок воняет.

8

О реке.

У вас человек может в одиночку добиться успеха. Сегодня ты в тюрьме, а завтра президент корпорации. Как этот Валенса.

Он не президент корпорации. Он лауреат Нобелевской премии мира.

Еще хуже. Взлет круче, усилий меньше. У нас ты должен знать, чего хочешь. Каждый знает, чего он хочет. За исключением моей сестры в Индиане. Она сидит и смотрит, как течет река у излучины, как течет ее жизнь.

9

О чернокожих и разных предрассудках.

Он отвез ее в бар, где играл Иисус. В крохотную неопрятную дыру на вокзале. С людей, которые там бывали, музыканты еле наскребали скудную плату. Пахло марихуаной и немытым телом. Иисус был уродлив, но играл божественно.

«Да, он уродлив, — сказал Грегор, когда они ехали домой, — но играет превосходно. Чем ужаснее внешность, тем лучше игра».

Она крепче вцепилась в руль.

Чернокожего, которого Грегор в этот вечер угостил выпивкой, звали Иисус, он играл на губной гармонике и еще немного на гитаре. У него было рябое лицо. Играл Иисус божественно.

«Он рябой, и попахивает от него, потому что пьет не в меру, но играет этот негр…»

Машина резко затормозила, Грегор чуть не ударился головой о лобовое стекло.

«Никогда больше так не говори, — отчеканила она, — никогда не говори ничего подобного в Америке!»

«А где мне можно так сказать? На Мадагаскаре?»

«По мне так хоть на Мадагаскаре, но только не в Америке, не в Луизиане».

«Это свободная страна. Но оказывается здесь нельзя сказать, что вот есть такой парень, Иисус, глубоко симпатичный мне негр, с оспинами на лице и отнюдь не благоухающий».

«Так говорят красношеие, реднеки».

«Вы называете реднеками людей, которые тяжко трудятся».

«Не в этом дело».

«У них красные шеи, потому что солнце их обжигает».

«Не в этом дело».

Молчание.

«Мне стоит извиниться?»

«Разве нет?»

«Что мне такого предпринять после этого культурного конфликта?»

«Ничего. Пригони мне велосипед. Мне нужно погрузить его в поезд».

«Увидимся завтра?»

«Нет, я занята».

«С седым джентльменом?»

«С ним».

10

О, Градник!

Час ее отъезда приближался, и встречи были все реже. Жизнь была разбита на фрагменты. Poudre de Perlainpainpain больше не действовал. Как порошок Гамбо неожиданно заработал, так же неожиданно и перестал работать. Капризный порошок. Однажды вечером они сидели вдвоем в «О’Брайене» и пили коктейль флуоресцентного цвета. Он хотел проводить ее домой, но она отказалась еще за столом. По правде говоря, она его мягко отшила. В «О’Брайене». О, Градник, ничего-то ты не понял.

Седовласый мужчина, судья с высокими моральными принципами, уважающий женщин и никогда никак не высказывающийся о неграх, сидел в машине возле ее дома. Грегор, который прикатил велосипед, остановился на углу. Мужчина с высокими принципами зевнул и посмотрел на группку темнокожих девушек, которые с визгом катили по проезжей части на роликах. Ирэн вышла из дома с большим бумажным пакетом в руках и села в машину к судье. Оба смеялись. В ушах вдруг раздался змеиный голос жены Фреда. Может, она ему не совсем верна. А Фред прибавил: говорят, совсем. Эта женщина уходила из его жизни, и он ничего не понимал.

Хотя все было ясно, как всегда бывает во всех вечно одинаковых историях.

Девятнадцатая глава

ПРОДЫРЯВЛЕННАЯ ДУША

1

Несчастье произошло одним теплым майским вечером, когда он переулками пробирался домой на велосипеде. Если то, что случилось, можно, конечно, назвать несчастьем. Это было бы кощунством, нет, это был перст судьбы, который ясно указывал вниз: отныне все двинется под уклон.

Днем он попытался добраться до реки. Ехал мимо промышленного порта вниз по течению. В душном мареве перед глазами воображалась полоска травы у воды, и, пожалуй, заросли ив, склонившихся над ней. Ни один из десяти маршрутов, описанных в книге Даймонда, не предусматривал такого финиша или стоянки. Но он был уверен, что писатель-велосипедист всех своих возможностей не исчерпал. Оставив позади нескончаемые корабельные доки, набитые ржавым железом, он оказался в длинном ряду пакгаузов. Пот тек по лицу, сочился из всех пор тела, он бешено жал на педали, рассекая густой, пахучий влажный воздух. Он отдалился от реки и на каком-то путепроводе попытался осмотреться. Пустыня промышленного порта с горами контейнеров и железа казалась безбрежной. Он спустился в пригородный поселок, где среди ветхих домов сидели черные люди. К реке? Ему показали разные направления, он повернул налево, направо, все время чувствуя близость воды. Слышал гудки пароходов, но широкая Миссисипи все еще была далеко. На каком-то перекрестке, сжимая зубы среди выхлопных газов огромных грузовиков, он сдался. Никакой травы у воды, никаких ив не будет. Приближался вечер, грузовики, рыча, извергали ему в лицо облака горячего, вонючего воздуха. Словно в насмешку, раз он не поверил книге Даймонда и ее велосипедным маршрутам. Вернувшись к гигантским пакгаузам, он снова оказался в бесконечном лабиринте, среди куч металлолома и демонтированных контейнеров. Он устал, хотел пить, ощущал себя потерянным посреди чудовищного индустриального пейзажа. В душе копилась злость на Даймонда, на самого себя, на весь двадцатый век, перекрывший ему доступ к реке. На велосипед, довезший его сюда. Он бросил его на кучу ржавого железа. Сел на пустой ящик и в поисках выхода из лабиринта углубился в карту велосипедных маршрутов.

Когда он начал вытаскивать велосипед из груды железа, то услышал змеиное шипение. Шипение и шорох. Заднее колесо, злобно шипя, медленно, но верно, испускало дух. Но он все равно сел на велосипед и погнал. Только оказавшись на пригородной улице, заметил, что едет на ободе. Знаменитый велосипед, благодаря которому была написана знаменитая книга «По Новому Орлеану на велосипеде», был продырявлен, и с этим уже ничего нельзя было поделать.

Он тащил велосипед как искалеченную клячу по задворкам пакгаузов, пустынным улицам и пригороду, где жили чернокожие, и ему приходилось терпеть насмешки, отпускаемые с порогов домов. И кучу визгливых черных сорванцов, бегущих за такой скорбной процессией.

Домой, совершенно разбитый, он притащился часам к одиннадцати. Втащил велосипед в холл и когда он зажег свет, его затрясло.

Перед дверью Гамбо стояли двое мужчин. Один прижал палец к губам, другой нервно махнул рукой: быстро убирайся!

И он убрался. Кое-как рухнул в постель и сразу заснул. Ночью он вроде бы слышал голоса, два черных мужика явились к нему во сне из темноты. Потом ему снилась глубокая яма, полная ржавеющего железа и шипящих змей.

2

Велосипед был не только знаменитым, но и священным. Благодаря ему была создана книга. О нем Питер и Ирэн любовно беседовали вечерами. Это был старый хромированный велосипед, каких больше не делают. На фотографии автор стоял рядом с ним в теннисках и бабочке. На исключительно удачной фотографии. Велосипед был на титульном листе книги, стоящей на полках книжных магазинов. На рекламном плакате книги-бестселлера была его фотография. Этот велосипед принес писателю удачу. Этот велосипед отправится в Нью-Йорк. Этот велосипед однажды окажется в мемориальной квартире писателя. Велосипед, который Питер трепал по шее как коня. Велосипед, который Ирэн называла «он».

Грегор вспомнил тот воскресный день в парке. Питер подарил ему книгу, с автографом. Друзья аплодировали. Все фотографировались с велосипедом.

Утром он с ужасом обнаружил, что шина не только спущена, но и порвана. И обод слегка погнут, потому что какое-то время он ехал только на нем. Он пытался понять, получилось ли это преднамеренно, как говорится, по злому умыслу, или по неосторожности, при смягчающих обстоятельствах, как квалифицируют юристы. По всей видимости, ночью на велосипед с разбега всем своим весом налетел пьяный Гамбо. Или его помяли те двое, что ночью стояли у двери. Велосипедная цепь волочилась по полу.

3

В любом случае все было хуже, чем он ожидал. При виде изуродованного колеса Ирэн побледнела, как будто перед ней бесценный жеребец, у которого сломана нога. Он хотел сказать, что сделает все, чтобы вернуть велосипед в прежнее состояние. Хотел сказать, что найдет мастера. Сказать, что он, в конце концов, сам умеет чинить велосипеды. Он не полный идиот по части техники, хотя, конечно, и не гений. В детстве умел натянуть слетевшую цепь. Отец его хвалил.

Ничего сказать не получилось. Вид искалеченного существа был ужасен. Легкий румянец окрасил ее бледные щеки.

Ах, надо все же заметить, что дело было не только в продырявленной душе велосипеда, хотя, конечно, и в ней тоже. Дело было в том, что продырявлено было все.

А кроме всего прочего еще и это:

«А сосед позвонил Питеру и сказал, что кто-то каждый вечер стоит под моим балконом».

И это:

«А вверху этого идиотского стишка, который ты бросил на веранду, было написано: „Анне“. Ты, что, был пьян?»

И это:

«А разве у тебя нет больше никакого чертового дела в университете, кроме как списывать стишки и стоять под балконом?»

«И крушить велосипеды».

Это было немыслимо. Ее душа шипела. Как велосипедная шина. Это была не злость, а что-то совершенно непонятное. И абсолютно несусветное. Это был какой-то другой человек. Шипящая, выпускающая воздух велосипедная камера.

«На самом деле мне есть, чем заняться», — сказал он.

«Ну, так займись», — сказала она.

Румянец на ее щеках, румянец, как после короткой пробежки, сменился бледностью. Бледность души, из которой выпустили воздух.

Итак, это был конец. Он не хотел ни о чем думать. Все концы банальны. Этот был простым, конец должен быть банальным и простым. Мое несчастье в том, сказал он, что я люблю двух женщин.

Это не несчастье, заметил Мартин, а широта души. Только один вопрос, как он не путал их имена? И которую из двух любил, когда происходило это? — Обеих, — констатировал Мартин, когда вечером за бурбоном они пытались разгадать эту загадку, обеих, это же, как известно, возможно. — И, кроме того, — добавил Мартин, — если у тебя их две, то в конце, по крайней мере, одна останется. В этом есть определенное преимущество. Потому что, если она у тебя только одна…

Всю ночь он лежал на кровати и смотрел на крутящийся над головой вентилятор. Воздух становился все горячее и влажнее. Это мешало думать. Невозможно было ничего понять. Голова была тяжелой, как будто это была голова Гамбо. Ему казалось, что на подушке лежит большая, уставшая, скучающая голова Обломова. Потом она медленно превратилась в голову большого ленивого пса, которому жарко и все безразлично. Из какого-то бара доносилась медленная негритянская мелодия. Какие-то слова о бобах и рисе.

Глава двадцатая

БОБЫ С РИСОМ ИЛИ ЗАВТРАК С ДЖАЗОМ

1

В какой-то момент он почувствовал за своей спиной чье-то тело. Он сидел на барном стуле и почувствовал, что кто-то за ним стоит. Но подумал, если вообще этой ночью мог соображать, что это за ним стоит один из тех завсегдатаев «Ригби», которые, если не отсиживаются в своих берлогах, то привыкли стоять или сидеть, где им вздумается, не отдавая себе отчета, почему они выбрали именно это место. Тебя спрашивают, сказала Дебби и многозначительно подмигнула.

Она была здесь впервые. Раньше это бы его удивило, она никогда не приходила в этот бар, в такой бар. Откуда многие, должно быть, попадали сразу пред светлые очи ее седовласого мыслителя. Того, к кому она села на переднее пассажирское сиденье с пакетом в руках. С пакетом, полным чего?

«Я пришла попрощаться», — сказала она.

«Уезжаешь?»

«Уезжаю».

Он заказал обоим выпить, она села рядом, Мартин привел в порядок место, Дебби и Лиана обменялись долгим, глубокомысленным, понимающим женским взглядом.

«Значит, уезжаешь?»

«Да».

Мартин почесывал пса за ушами. Пьяный черный Иисус встрепенулся, поднял рябое лицо и сделал глоток из бутылки. Дебби откинулась назад и забарабанила пальцами. Лиана навострила уши. В соседней комнате за покерным столом зашумели и тут же затихли. Краем глаза он видел ее левый глаз юриста, пристально смотревший на бокал перед собой. Глаз понимал, где он находится. Но она была спокойна. Она хотела это сделать — попрощаться. Что его тоже не удивило. В конце концов, она придерживается либеральных взглядов. А ее жених как-никак творческая личность. Когда-то подарил ему свою книгу. А вслед за книгой он, Грегор, забрал и ее. И их общий велосипед.

«Завтра утром уезжаю».

«Летишь?»

«Да».

«А велосипед?»

Она молчала. Бутылка выпала у Иисуса из рук. Пес Мартина гавкнул.

«Велосипед поехал поездом».

Пальцами она достала из бокала лед и начала грызть.

«Смотри, — сказал он. — Вот пес, о котором я тебе рассказывал».

Бросил псу кубик льда, тот цапнул его и захрумкал. «Это пес Мартина. А это рядом со мной Мартин».

Мартин что-то приветственно проворчал, Ирэн спросила, можно ли ей тоже бросить псу лед. Мартин кивнул. Пес захрумкал. Все ждали, когда она засмеется. Она засмеялась. Все тоже смеялись.

«Всего через месяц, — сказал Грегор, — я тоже буду в Нью-Йорке, всего-то через месяц».

«По дороге домой, — добавил он, — пробуду там недолго».

И произнес: «Могу тебе позвонить».

Опустошил свой бокал. Она попросила воды. Дебби решительно поставила перед ней стакан с водой.

«Я не хочу, чтобы ты мне звонил».

«Не хочешь?»

«Нет».

Это была категоричность юриста. Она не вязалась с этим местом. Здесь категоричные фразы звучат не слишком хорошо. Здесь категоричные фразы вызывают смех и разного рода комментарии.

«Хорошо, — сказал он, — я не буду звонить».

2

Пожалуй, с самого начала все развивалось в этом направлении, подумал он, с самого начала, хотя это было давно, и то, что она была ему, как говорят, не совсем верна, — чистое совпадение, она оставалась одна во время своей стажировки в суде, ставшей стажировкой в жизни… стажировкой чего?.. жизни с писателем-велосипедистом в Нью-Йорке, она оставалась одна, когда они вдруг по-настоящему сблизились, ее раздирали противоречия… из-за величайшего противоречия, primae noctis, которое каждый из них двоих понимал по-своему, сначала, как нечто происходящее по ее желанию, в какой-то момент, наоборот, — против ее воли, из-за неожиданного импульса, спровоцированного лежащей на столе книгой Питера, лежащим на столе письмом Анны, чувством приличия, принципами седовласого судьи, насилием, потенциальным троехкратным насилием за ночь… так что ей все время казалось, что тут что-то происходит против ее воли, почему у нас каждый знает, куда он хочет, давай, давай… из этого потом рождается напряжение, короткие встречи, нетерпение, которое невозможно, невозможно побороть… для него — внезапное вторжение меланхолического вещества, spleen, селезенка, из души в тело, из тела в душу, внезапное расстройство всего, о чем знает компьютер Блауманна со сведениями о меланхолическом веществе … детали здесь не важны, а все вместе… это… все вместе это просто сбалансированный чеснок, хотя тот биолог ей хорошо объяснил, что тогда эта субстанция больше не является тем, чем была… чеснок жжется, пахнет, ударяет в нос, живет своей жизнью, ради бога, не надо его переделывать. Оставьте несчастный чеснок в покое. Марди Гра показал себя с плохой стороны. С хорошей и плохой одновременно. А моллюски? А устрицы? А сбежать до полудня с работы? А эта поездка в бухту, когда стрелка закрутилась и мир пошатнулся. И где это всё? Где всё это сейчас?

Бессвязные, хмельные мысли. Медленная и тягучая негритянская мелодия, звучавшая накануне всю ночь напролет. Обо всем этом и не только он должен был ей сказать. Может быть, сказать так: несмотря ни на что, нам было хорошо. И пусть я тебя больше никогда не увижу и не услышу. Пусть ты никогда больше не поднимешь голову, как сейчас. Когда ты серьезна, ты напрягаешь подбородок. Но вместо слов, которые должны были быть сказаны сейчас, из темных глубин поднялось нечто, что сопротивлялось категоричному голосу, непререкаемому тону.

3

«Хорошо, — сказал он, — я не буду звонить».

Секунду помолчал.

«Как я вообще могу осмелиться тебе позвонить? Как покажусь на глаза Питеру, другу, который подарил мне свою книгу? А я продырявил ему велосипед… И невесту».

Она не шевельнулась. Только пальцы, сжимавшие стакан, заиграли по его стеклянной поверхности. Встала, не поднимая взгляда. Ее голубые глаза за контактными линзами были пусты. Но пальцы, все еще остававшиеся на барной стойке, подрагивали.

Лиана бросила на Дебби долгий многозначительный взгляд, Дебби еле заметно кивнула. Пес Мартина улегся в дверях. Иисус поднял бутылку, из которой что-то все еще медленно вытекало.

4

Он догнал ее у витрины, в которой мерцал гигантский телевизионный экран.

«Больше ни слова», — сказала она.

«Прости», — ответил он.

«Все это так жалко, — произнесла она, — так обидно, что становится плохо».

«Прости, — сказал он, — это из-за селезенки. Дефект органа».

«Отвали», — отрезала она.

Он отвалил. За ее головой мерцал телевизионный экран. Американка в мыльной опере: средних лет, хорошо одета, красиво причесана. Она говорит, он прохаживается перед камином с бокалом в руке.

«И вот еще что, — сказала Ирэн. — Только одно».

Женщина с прической за ее спиной тоже что-то говорила. Звука слышно не было.

«Я пришла, чтобы кое-что тебе сказать. И я сделаю это. Только потому, что мы больше не увидимся, не услышим друг друга. Никогда. Окончательно и бесповоротно».

Изображение в витрине увеличилось, камера приблизилась к женскому лицу. Глаза ее блестели, возможно, от слез. Грегор знал, что за этим последует. Сколько раз мы уже видели эту знаменитую сцену современного лицедейства. Она тихо, спокойно произнесет: я беременна. Медленно, робко улыбнется. В словенском или венгерском фильме она бы разразилась плачем и нетвердыми шагами пошла бы по улице под дождем. В американском она будет улыбаться. Она улыбнулась.

«Я выхожу замуж, — сказала Ирэн. — Теперь все равно».

У мужчины на экране, за минуту до этого сердито ходившего туда-сюда, дрогнули уголки губ. Камера замерла на его лице. В словенском фильме он бы нервно сжал ладони. Мужчина с блестящим лаком на безукоризненно причесанных волосах засмеялся, потом начал хохотать, подхватил ее на руки, это был сильный мужчина, и закружился с ней перед камином. Камера погрузилась в камин, в жизнерадостно горящий огонь. Замелькала реклама.

«Все равно, — сказала Ирэн, — теперь я могу тебе сказать. Я выхожу замуж из-за тебя».

Он почувствовал, как дрогнули уголки его губ. Она бросила на него быстрый взгляд: дошло ли до него?

«Как это…», — начал он.

«Молчи, — сказала она. — Этой весной я влюбилась. Впервые в жизни. Я выхожу замуж за Питера сейчас, потому что я была влюблена в тебя».

«До сих пор я думал, — осторожно заметил он, — что в таких случаях женщины разводятся».

«Со мной не должно было такого случиться», — тихо сказала она, и ее руки, произвольно тянувшиеся к волосам, снова дрожали. — «Это было против моей воли… и потом… ты, конечно, уедешь, и все это не будет иметь никакого значения».

О, Градник! О, Грегор! Теперь ты понимаешь?

«Я хочу сказать, что это может снова повториться в любой момент, если я не остановлюсь. Сейчас. Немедленно. Бесповоротно».

Она не фразы сейчас произносила, она выносила приговор.

«И это единственный способ. Однозначно».

Приговор. Точка. Без суда высшей инстанции. Без кассации.

«Это очень необычно, если я вообще хоть что-то понял, — осторожно сказал он, в то время как по его лицу скользили экранные блики, — если ты выходишь за другого, но делаешь это ради меня, хотя, наверное, и ради себя тоже, тогда могу ли я на прощание пригласить тебя в „Лафитт“. Там поет Леди Лили. С сильным славянским акцентом».

Это было можно. Именно так она и представляла себе прощание. Печально. Хотя обычно расставания бывают такими, как то, что сейчас закончилось в «Ригби». С внезапным уходом, догонялками на улице и громким смехом Лианы, продолжающим звучать в ушах.

5

Там не было ни телевизора, ни армрестлинга, ни мыльной оперы. Бар опустел, снова был поздний воскресный вечер, туристы разошлись, тараканы спали, Леди Лили пела, и снова были рядом та единственная поездка к бухте Баратария, и одинокие птицы, кружащие над болотом, и голос в пустом зале, время воспоминаний, время тишины.

Внезапно его затрясло. За стойкой сидела Луиза Димитровна Кордачова. Сцена была настолько знакома, знакома во всех деталях, что он подумал, вдруг это алкогольный бред. Маленькая официантка, по веснушкам которой текли слезы, опять сидела там и что-то рассказывала официанту.

Увидев, что он ее заметил, она заволновалась. Начала подавать ему какие-то знаки, что-то хотела ему сообщить. Но он не мог подняться, не мог выслушивать ее сетования, сейчас здесь разворачивался один из судьбоносных эпизодов его жизни. Происходящий с ним и с Ирэн. Он был пьян, и ему было по барабану, что там происходит с этой девушкой, которую добрый ангел все время бросает.

Ирэн сказала, что в «Сторивилле» играет «Грязная дюжина». Она захотела еще раз послушать их, портовых музыкантов. Когда они вдвоем проходили мимо барной стойки к выходу, Луиза низким, чужим, старушечьим голосом сказала:

«Происходят ужасные вещи».

И он похолодел от этого неестественного голоса, не от слова «ужасный», а от страха и ужаса, которые были в этом изменившемся голосе. Таким голосом говорят не о парне, оказавшимся подлецом, не о провале фирмы Perlainpainpain, таким голосом угрожают. На мгновение перед глазами возникли те двое мужчин, что топтались под дверью Гамбо, и нехорошее предчувствие подсказало ему, что это ужасное связано с ними. Но думать об этом он не мог, просто не мог. Не мог все держать под контролем. Мыльную оперу и вдобавок криминальный детектив. Так не пойдет. Это не его дело. Его дело Ирэн, курс на «Сторивилль». «Грязная дюжина». Он вырубил ее голос, вырубил предчувствие. Они двинулись в «Сторивилль». На улице взялись за руки. Жаркий майский воздух подрагивал.

6

В «Сторивилле» дело шло к закрытию. Народ с террасы перемещался в зал, в зал и на выход. Дюжина музыкантов играла на духовых свою последнюю мелодию. В почти пустом зале она звучала особенно пронзительно, как клинок, вонзавшийся в страдающую душу.

Было три часа, и Ирэн сказала, что надо позавтракать. Это называется, уточнила она, если ты еще не знаешь: jazz breakfast. Я буду бобы с рисом. У них всегда есть. Они кладут туда много чеснока. В Нью-Йорке сама буду их готовить.

Его не интересовало, что она будет готовить сама, его интересовало, сочетается ли это блюдо с виски. Сочетается, со всем сочетается. Прежде чем я сяду в самолет, сказала она, я еще хочу утром выпить кофе на Французском рынке, горячий, с горячим молоком. В эту последнюю ночь она хотела всего, абсолютно всего, до донышка.

Музыканты «Грязной дюжины» убирали инструменты. Чернокожий из зала подсел к пианино, и его пальцы заплясали по клавишам. Большой зал отозвался гулким эхом.

Она подозвала официанта и потребовала два стакана воды. Из-под крана. В Новом Орлеане никто не пьет водопроводную воду. Вода из-под крана — это вода из Миссисипи. Да, это то, что она хочет.

Точно из-под крана?

«Нет проблем, — сказал чернокожий, — можешь помыть ею ноги, детка». — И улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами.

«Говорят, — произнесла она, — что тот, кто выпьет воду из реки, обязательно сюда вернется. В других местах бросают монеты в фонтаны, здесь пьют воду из Миссисипи». Эту, буро-коричневую, которая, случалось, приносила желтую лихорадку.

Она задорно подняла стакан к свету.

И сказала: Вот вода из Миссисипи.

И оба выпили до дна.

Плечи у нее затряслись, и она вдруг заплакала. Глазам больно, — сказала она, — я потеряла контактную линзу. Они вдвоем начали искать, и она подцепила линзу с грязной скатерти кончиком пальца.

Я пьяна, — сказала она. — Боже, как я пьяна.

Они ели рис с соусом из черных бобов. Пахло чесноком, духами, виски, ранним утренним часом.

Как насчет ранних утренних часов, которые, кажется, существуют специально для писателей?

Чернокожий за пианино поднес ко рту микрофон.

Вон там, — начал он, — и его голос гулко разнесся по залу, — во втором ряду двое, они едят бобы и рис. Это для них.

И он заиграл и запел удивительный блюз, который Грегор никогда больше не слышал:

I love you once,

I love you twice,

I love you next to beans and rice.

7

Они не пошли пить кофе. Они не пошли к нему. Они пошли к ней, в ее квартиру. Первый раз. И последний раз. Они курили на балконе, прислонившись к парапету, смотрели на улицу. Вдалеке над набережной уже светало. Какие-то ранние птицы будили утро своими трелями. На углу кто-то струей из шланга мыл улицу, так что тротуар переливался в лучах бледного рассвета. Потом они шагнули в пустую, совершенно пустую квартиру. Легли в гостиной на пол возле собранных чемоданов и свертков.

Там они дождались утра и такси, которое долго сигналило снизу.

Глава двадцать первая

ГЕМОРРОЙ СВЯТОГО ФИАКРА

1

Выписки для Блауманна:

Меланхолия головы

тело

головная боль после пьянства, покраснение глаз, шум в ушах

или дух

страх, печаль, подозрение, неудовлетворенность, одиночество, гнев,

Особые симптомы трех разл. случаев

Ипохондрия или меланхолия, вызываемая ветрами в желудке

тело

холодный пот, проблемы с сердцем, боль с левой стороны, звон в ушах, покалывание

или дух

распутство, вожделение, ветреность, раздражительность, уныние,

Меланхолия тела

тело

пошатывание, закупорка вен, сгущение крови, геморрой, запор

или дух

страх, печаль, одиночество, ночные кошмары, сопротивление людям и т. д.

2

Гамбо исчез, как столько раз исчезал и раньше. В его почтовом ящике скопились газеты, батарея бутылок с молоком выстроилась перед дверью. Луиза тоже исчезла. Он искал ее в «Кафе дю Монд», где она работала, прежде чем войти в новый бизнес Гамбо… спрашивал в «Ригби». Старушечий голос, которым она разговаривала той ночью, двое мужчин, стоявших в темноте… Происходят ужасные вещи… в Французском квартале вечно случается что-то ужасное… Он успокаивал себя мыслью, что всего понять все равно невозможно, особенно, когда дело касается Гамбо. Может быть, они вдвоем сейчас там внизу, на болотах, в кругу всех братьев и сестер на букву «О», может быть, вокруг их кроватей валяются горы крабьих панцирей. Но ему все равно было неспокойно, ее неестественный голос его преследовал.

3

Фред Блауманн организовал прощальную вечеринку для слушателей курса креативного письма. Вручил дипломы. Выразил благодарность за помощь приглашенному коллеге Грегору Граднику. Номер девять был назван самым успешным среди новоиспеченных писателей. В студенческой газете было опубликовано несколько его произведений. Потом они стояли в бетонном дворе университета, разворачивая гамбургеры, жуя чипсы и потягивая пиво. Сильно припекало, но никто не стал прятаться от солнца. Курс подошел к концу. Они провели вместе долгие месяцы. Самый даровитый нашел самую бездарную. Номер девять и светловолосая галеристка сияли, светились внутренним светом, соединявшим их. Номер девять стал Деветником[16], галеристке никакие курсы больше были не нужны. Она нашла то, что искала. Грегор же никого не нашел. Его жизнь в этом городе развернуло по-другому. С этими молодыми людьми у него не было ничего общего. Они были пришельцами с другой планеты, которых он не понимал. По правде говоря, он даже не пытался с ними сблизиться. А они сначала пытались, были открыты и любознательны, а потом сдулись. Странный чувак из далекой страны. Много таких приезжает в американские университеты. Синхронное и одновременно автономное движение приглашенных кадров во времени и пространстве. Мэг выпила на жаре несколько банок пива одну за другой. Фред Блауманн смотрел на нее с беспокойством.

«Мэг, — сказал он, — тебе будет плохо».

Она что-то резко ответила, отчего его лицо сначала посерьезнело, а затем на нем появилось страдальческое выражение непонятого человека. После Марди Гра профессор Блауманн стал серьезным. Падение на улице, когда он догонял свою студентку, было знаком, который он не желал игнорировать. Он надел на себя доспехи достоинства и вгрызся в свой гигантский меланхоличный проект. А когда Мэг была рядом, заботливо ходил за ней, как пастушья собака. Вот и все, ничего другого с молодыми креативщиками не произошло. Правда, что касается Грегора Градника, то с ним вообще ничего не произошло.

4

На картинке был изображен японец в белом халате. Перед собой он держал большую головку чеснока. Чеснок на вытянутой руке был размером с тыкву, а голова японца с раскосыми глазами на заднем плане совсем маленькой. Над картинкой была крупная надпись:

ЯПОНСКИЙ ЧЕСНОК БЕЗ ЗАПАХА

под ней текст:

ТОКИО, 28. — Чеснок чрезвычайно полезен для здоровья, незаменим для многих блюд, но у него есть недостаток — он оставляет неприятный запах. Японские специалисты изобрели способ получения сбалансированного чеснока, который сохраняет характерный вкус, но не имеет неприятного запаха. Д-р Котаро Саки, который запатентовал новый вид чеснока, подписал контракт с американской компанией Garlic&Onion Corp. По мнению экспертов, проект имеет огромный потенциал.

Он вырезал статью и приписал: Котаро Саки тебя опередил. Жаль. Как это он додумался до твоей идеи. Другие секреты лучше… Взял пишущую машинку, чтобы рассыпать по письму «Č» и «Ž», и… и… ничего. Ничего больше не написал.

5

Гамбо и Луиза не появились и через неделю. Молоко больше под дверь не ставили, поскольку другие жильцы запротестовали. Ночью они спотыкались о бутылки. Проблемы с Гамбо были даже тогда, когда его не было.

Пришло письмо с родины. Весна. Уже май, май. Он, вообще, когда-нибудь приедет? Мама болеет, напиши ей.

В «Снаг Харбор» каждое воскресенье все еще играл Эллис Марсалис, и пела Леди Би Джей. Он разок сходил туда с Мэг и Фредом.

В «Сторивилль» пошел один. Утром, когда они настраивали инструменты, пьяный Иисус пристал к нему. Он дал ему на выпивку. Из-за него они с Ирэн когда-то поссорились.

Бродил вдоль Миссисипи, и водоросли опутывали его душу.

Пнул уличный автомат, продающий газеты. Врезал по беззащитному ящику прямо среди бела дня. Тот не открылся сразу после того, как Градник опустил в щель четыре монеты. Нет, чтобы наподдать компьютеру, этому бесстыжему и самонадеянному Гаргантюа, набитому информацией, вместо него расплачиваться пришлось металлическому болвану на углу.

Рано утром он сидел на Джексон-сквер, было еще прохладно. Тоска по родине, снова тоска по родине, что-то там он оставил, и теперь оно начинает свербить. Письма от Анны редки и обрывочны. Он пишет мало. Их разговоры все реже. Приступ тоски — и ты бьешь ногой по уличному автомату. До дома было еще далеко.

6

Домой он не поедет. В отпуск тоже. Не раздумывая, принял предложение Фреда продлить свое пребывание и помочь ему в исследовании меланхолического вещества. Поехать в августе в Нью-Йорк. Жить у однокурсника Фреда по колледжу. Все происходило само собой. События вокруг него множились, он был согласен за ними наблюдать. Я наблюдатель, — сказал он себе.

Еще одна выписка:

Альбрехт Дюрер, «Меланхолия I». На картинке изображены печаль и великая надежда одновременно. Tristitia et Spes. Солнце, женское лицо, смотрящее на солнце. Ее глаза смотрят вперед, в будущее. Под ногами мир идей и наук, магический квадрат, весы, астрология, астрономия, математика (печаль души). Рука подпирает лицо (типично для меланхолических рисунков). Меланхолик как всеобъемлющий образ. Печален и мечтателен. Это неправда. Меланхолик в компании смеется. Часто и громко.

Был июнь, температура в Новом Орлеане приблизилась к 40 градусам, по Цельсию. В библиотеке бесшумно работал кондиционер. Компьютер слегка гудел. Мир гудел. Дома была солнечная Любляна, зеленое Похорье. Мама болела. Анна не писала. Ирэн уехала. Гамбо и Луиза исчезли.

7

Фред Блауманн позеленел от меланхолии. Мэг Холик однозначно уезжала в Нью-Йорк. Фред Блауманн был высоконравственным профессором. Он никогда не говорил о вожделении, кроме случаев, когда имел дело с академическими вопросами. То есть с вопросами меланхолического вещества. Никогда не показывал, какие дурные силы связывают его с Мэг, за исключением того случая, когда он рухнул на улице, что случилось лишь однажды и больше никогда. Его вожделение трансформировалось в непрекращающуюся зеленую посткоитальную меланхолию. Об этом можно было судить по тому, что он был зеленоватого оттенка, и его очки постоянно запотевали.

Фред Блауманн пробежался по клавишам компьютера. На экране возникла надпись:

Вы одиноки?

Компьютер любит такие выкрутасы. Он выключил устройство. Пролив кофе на штаны, откинулся назад и с риском начал покачиваться на задних ножках стула. Он был явно опасно рассеян.

«Подумать только, — сказал он, вытирая влажные очки. — Я из Нью-Йорка переехал сюда, где не найдешь ничего, кроме тараканов, а мои студенты теперь переезжают в Нью-Йорк».

«Видимо, в этом году все туда переезжают», — ответил Грегор.

«Чистая правда, — произнес Фред, внимательно глядя на него, — артистическая пара тоже уехала. Остаемся, друг, мы с тобой вдвоем».

«И с нашей меланхолией», — сказал он, немного помолчав.

Потом добавил: «И с тараканами. Подожди, вот увидишь, сколько их будет в июле».

Нацепил на нос очки и позволил тексту двигаться по экрану. — На чем мы с тобой остановились? На меланхолических болезнях. Гангренозное воспаление называлось огнем Святого Антония. А геморрой — болезнью Святого Фиакра, не так ли?

Глава двадцать вторая

КОНЕЧНАЯ ОСТАНОВКА

1

Потом Луиза появилась в самом неожиданном месте: в антикварном магазине, среди книжных полок.

В тот день он обнаружил в большой разбросанной куче книгу своего земляка, когда-то известного, а ныне забытого американского писателя Луиса Адамича «The Native’s Return»[17]. Находка его взволновала, обнаруженная под грудой пыльных старинных книг на Декатур-стрит в Новом Орлеане отдельная словенская судьба удивительно тронула. Пятьдесят лет прошло, больше нет ни автора, ни его нежданной славы, ничего. Дрожащими пальцами он перелистывал пожелтевшие страницы прошлой, далекой и чужой, но все еще такой родственной жизни.

Он услышал женский голос, который настойчиво требовал какую-то книгу. Сквозь просвет между книгами, стоящими на полке, он увидел ноги в белых носочках и услышал голос, который узнал не сразу. — У нас этого нет, — вежливо отвечал продавец, — мы антиквариат. Но низкий голос не сдавался: вы же книги продаете, верно? У вас должно быть. Казалось, белые носочки сейчас затопают. Носочки были юные, а голос старушечий, уставший и нервный. Это была Луиза. В ее интонациях он вдруг узнал голос Леди Лили.

Изменился не только голос. Он увидел исхудавшее, абсолютно изможденное лицо. Ее глаза, ее живые глаза были пусты.

«Луиза! — воскликнул он. — Что случилось?»

Она взглянула на него, и на ее лице ничто не дрогнуло.

«Скажи этому господину, — произнесла она, — что мне нужны дешевые карманные издания. Шекспир, Теннесси».

«Не понимаю, чего она хочет», — сказал продавец.

«Идите в задницу», — огрызнулась она.

И вышла через тренькающую дверь. Продавец пожал плечами и начал набивать трубку.

2

Они сидели вдвоем в «Кафе дю Монд», где Луиза, видимо, больше не работала. Она позволила себя обслужить, но ни словом не обмолвилась с персоналом. Ее глаза напоминали глаза старой русской пианистки. Они смотрели куда-то вдаль.

«Этот старый пердун в книжном, — заметила она, — ничего не знает о жизни».

Непонятно, какое отношение знание жизни имело к карманным изданиям Шекспира и Теннесси Уильямса. Грегор не хотел быть таким старым непонимающим пердуном.

«Где ты была? — спросил он. — Я тебя искал».

Она допила свой горячий кофе и посмотрела куда-то за реку.

«В тюрьме».

У него засосало под ложечкой. Она перевела взгляд на него.

«Чего уставился? В тюрьме была. В следственном изоляторе».

Трясущимися пальцами она развязала свою холщовую торбу и вытащила сложенную газету.

«Не читал? Все читали. Почему, ты думаешь, эти девицы так на меня смотрят?»

Он оглянулся на барную стойку, у которой сгрудились ее товарки и, вытянув шеи, разглядывали их. Шеи втянулись, головы ушли в плечи.

Он не читал. Последние недели он ничего не читал. Он дырявил колеса велосипеда. Ел бобы с рисом. Описывал «Меланхолию» Дюрера. Не знал, разразилась ли какая-нибудь новая война, или русские, наконец, тоже зашагали по Луне.

Он расправил сложенный газетный лист. На фотографии были Ористид Ланьяппе и Тонио Гомес. Оба в наручниках.

НАРКОТИКИ ДОКАЗАНЫ. А ПОРНОГРАФИЯ?

Жарким полднем его бросило в холодный пот.

«Где Гамбо?»

«Все еще там. Сидит».

«Сидит?»

«Да».

Она спокойно перелистывала Луиса Адамича. «Возвращение в родной край».

Он быстро пробежал содержание короткой статьи. Два наркоторговца угодили в расставленную ловушку. Они продали большую партию героина двум детективам, которые представились дилерами. Гомес поставлял героин из Панамы, где его производили, Ористид Ланьяппе входил в дилерскую сеть. Также было обнаружено большое количество порнографических материалов. Разоблачены некоторые криминальные элементы нашего города. Под следствием находятся и другие лица, официальное заявление последует после того, как будут завершены допросы.

Грегор Градник вытер холодный пот со лба, при этом опрокинув нервным движением стакан с водой.

«Тебе не нужно бояться», — сказала она. Оторвала взгляд от книги и снова посмотрела на ту сторону реки.

Как она поняла, что он боится? Именно так и было: в первую долю секунды он, прежде всего, подумал о себе. Его будут допрашивать как друга Гамбо. И Луизы. Его затрясло от одной мысли, что где-то в полиции или в суде придется отвечать на какие-то вопросы. Тут он почувствовал, что краснеет. Эта, вдруг так изменившаяся девочка, девочка с исхудавшим лицом и старушечьим голосом, только что прошла через ад. Гамбо проходит его сейчас. А он, которому ничто не угрожает, вдруг начинает дергаться. Тебе не нужно бояться, сказала она, но так, словно опустила конец предложения: за свою задницу.

«Ты не имеешь к этому никакого отношения».

Он зажег сигарету. Сосать под ложечкой перестало. Не потому, что он, и правда, не имел ко всему этому отношения, а потому, что положение дел таково, каково оно есть. Вслед за ней он бросил взгляд на другую сторону реки. Женщины никогда не смотрят вдаль, они всегда замечают то, что рядом. Луиза смотрит в какую-то неясную точку далеко на другой стороне реки. Лойзка — Луиза — Леди Лили. Смотрит в пространство, безбрежное, свободное пространство. Таким взгляд делает тюремный опыт. Пусть короткий, пусть только на время следствия.

«Было хреново?»

Она не отвела взгляд от неясной точки безбрежного пространства на той стороне реки. Только плечи ее вдруг затряслись. Когда он коснулся ее руки, чтобы успокоить, она издала хрип, как будто ей не хватало воздуха. Потом из глаз полились слезы, как когда-то давно у барной стойки в «Лафитт», где пела Леди Лили и мир, хоть и был сплошной гнусностью, но все еще терпимой.

3

Героин был впервые синтезирован из морфина в 1874 году. Для медицинских целей как болеутоляющее средство первой его начала производить фирма «Байер». Чистый героин — это порошок с горьким вкусом. Попадая на рынок, он бывает разного цвета: от белого до темно-коричневого, в зависимости от способа переработки, примесей и добавок, среди которых сахар, крахмал или сухое молоко. Вызываемые эффекты: эйфория, сонливость, слабость, сужение зрачков и угнетение дыхательной системы. Прием избыточной дозы приводит к смерти. Употребляющие наркотики утверждают, что при использовании 5 % раствора, они испытывают «психический и физический оргазм». Распространяется в виде белого порошка, который вдыхают (носом или через самокрутку) или используют в растворе для внутривенных инъекций.

Волшебный порошок, Poudre de Perlainpainpain, был на самом деле героином?

Луиза: Нет. Это были два разных порошка.

Очевидно, что все предприятие, связанное с любовным порошком, было прикрытием для распространения порошка настоящего. В Новом Орлеане в магазинчиках, сохраняющих славные традиции вуду, можно было купить разнообразные напитки и порошки. Поэтому Poudre де Perlainpainpan Гамбо не был чем-то необычным. Но Грегору кое-что было все же неясно: почему Гамбо столько энергии, сил и фантазии вложил в то, чтобы убедить его, Грегора, что Гамбо сам верит в любовный порошок. Или это была постоянная конспиративная игра? Нет, мир не может быть таким незамысловатым. Ответ должен быть где-то еще. В конце концов, любовный порошок показал результаты. Ведь его он тоже продавал?

Луиза: Да. На него был спрос. Гамбо собирался сосредоточиться исключительно на Perlainpainpain.

То есть, с помощью второго порошка на самом деле он пытался отделаться от первого. И, видимо, от Гомеса. Настоящим был второй порошок, любовный; первый, героин, — делом временным, чтобы заработать, пока предприятие не встанет на ноги. Главная вещь в жизни Гамбо — это, прежде всего, изобретательство. Жизнь как непрерывный креатив. Он даже к художественной фотографии не смог привыкнуть. Жизнь в твоих руках для того, чтобы каждую секунду воплощать новые замыслы. Зачем ему нужно было перелопатить столько материалов для Школы креативного смеха? И Perlainpainpain работал, Грегор это знал. Лучше, чем многие современные продукты, рекламируемые гигантской коммерческой системой. Гамбо верил в оба предприятия?

Луиза: Абсолютно. И я тоже.

Но как у него, с его-то характером, получилось не перепутать оба порошка, не дать какому-то покупателю Perlainpainpain вместо героина, и наоборот?

Луиза: Во-первых, разница в цене.

А во-вторых?

Луиза: Во-вторых, это, и правда, случилось. Только наоборот.

Грегор: Как это наоборот?

Расследование показало, что одному покупателю вместо 5 %-ного героина он продал коричневато-белый порошок неизвестного происхождения. Тот взбесился. Начал искать Гамбо. Но не нашел, разозлился и заявил на него анонимно. Возникли два чувака, которые захотели купить большую партию. Оба были из отдела по борьбе с наркотиками. И всё. Уже на следующий день в «Пикаюне», в разделе «Метро», была опубликована информация.

Луиза: Я ему полностью доверяю. Он научил меня смеяться.

Грегор (после краткого раздумья): Я тоже ему доверяю.

4

Еще через неделю Луиза опять поселилась в квартире Гамбо. Где она все это время была, Грегор не спросил. В конце концов, это было не его дело. Он был наблюдателем. Слишком сильно вмешиваться не хотел. Что касается ситуации в целом, то здесь он был еще и трусом. Необъятный полицейский, который иногда стоял на углу и махал своей палкой, показался ему теперь в два раза шире, чем обычно. Он перегородил собой тротуар, и когда Грегор Градник обходил его по большой дуге, ему казалось, что тот, не переставая жевать, за ним наблюдает. Ночью кто-то стоял под его окном. Он с тревогой наблюдал, как мужчина в футболке ходит вокруг уличного фонаря. Потом пришел блондинистый парень. Схватил мужчину за руку, тот другой рукой взялся за фонарный столб, и оба закружились вокруг него, как в детской игре. Он подумал, что надо рассказать обо всем случившемся Фреду Блауманну. Но слова, которые нужно было сказать, были такими, что он бы хотел, чтобы их произнес кто-то другой. Фред одурел от своего исследования, был поглощен своей студенткой Мэг Холик и ее отъездом в Нью-Йорк. Он позеленел от меланхолии. Во время пробежек уносился своими научными и писательскими мыслями подальше от парка Одюбон, погружаясь в глубокий и насыщенный материал своих исследований, в текст, мигающий на экране. У Фреда была только одна жизнь. И тому, что произошло на Филипп-стрит, в ней места не было.

В воскресенье вечером они с Луизой сидели в «Лафитте» и слушали Леди Лили. Луиза не смеялась, не плакала, ее взгляд был до странности отсутствующим. На мгновение ему показалось, что она не прочь продолжить то, на чем они когда-то давно ночью остановились. Но об этом было только слабое воспоминание. Она не могла выдавить из себя ни единой слезы, ни единой улыбки. Димитровны Кордачовой больше не было, ее славянская душа улетучилась. Осталась только оболочка. Когда они ненадолго остались одни, она взяла двумя пальцами щепотку порошка, насыпала на ладонь и с коротким, всасывающим звуком втянула в нос. И это был не poudre de Perlainpainpain.

5

Овидий, Орест, Олив, Онесия, Отео, Одалиа, Октав и Олит, скинулись каждый по одной восьмой на залог. И однажды утром дверь Грегора заходила ходуном от знакомых пинков. Нельзя было сказать, что тюрьма пагубно отразилась на Гамбо. Гомес все еще сидит, — сказал он. Это означает, что у него неплохие шансы. В худшем случае он получит год. Что такое год? — заметил он. — За год он может написать книгу. Хотя все еще есть вероятность, что ему дадут условно. В этом случае он не будет писать книгу, а займется чем-нибудь другим. — Тут он загадочно подмигнул. В «Ригби», где особенно по нему не скорбели, его возвращению обрадовались. Просто они там больше любят веселиться, чем печалиться, в этом не было ничего плохого. Гамбо угостил весь бар выпивкой. Даже туристов, случайно там оказавшихся, которые весело выпили за его здоровье.

«Держу пари, — сказал он, — они всегда спрашивают, что же на самом деле произошло в том трамвае».

Почему он называется «Желание». «Трамвай „Желание“». Водитель и пассажирка любили друг друга на конечной остановке? На трамвайных сиденьях? Что произошло во время езды, и как это случилось? На этот вопрос ответит его книга, если он получит год. Водителя будут звать Ковальский, пассажирку Стелла. Ночь будет жаркой. Книга будет называться «Трамвай, конечная остановка».

Луиза будет одета, как Стелла из фильма, и будет продавать книгу возле трамвая.

«Ах, — вздохнул он чуть позже, поняв, что его последний порыв не произвел на Градника сильного впечатления. — Мне не хватает идей. Это скверно, очень скверно».

6

Они ехали в Билокси. В открытые окна врывались волны горячего воздуха. Иисус не хотел играть. Он был трезв, тяжело дышал. Луиза сидела, забившись в угол на заднем сиденье. Г. и Г. обсуждали возможность получения Ористидом Ланьяппе условного срока. Гамбо предложил Грегору позвонить той светловолосой, которая к нему приезжала. В основном ночью, но, случалось, и до полудня. Иногда еще забегала, в экипировке для бега. Гамбо все видит, Гамбо все знает. Грегор закурил и посмотрел на проносящийся мимо прибрежный пейзаж. Он вспомнил поездку к дельте реки вскоре после приезда. Они втроем сидели на переднем сиденье «бьюика» Питера. Сбалансированный чеснок. Гамбо сказал, что видел ее в суде. С папкой под мышкой. Может быть, с его папкой. Она вполне бы могла помочь. — Заткнись, — бросила Луиза. — Что я такого сказал? — спросил Гамбо. Иисус постанывал. Ему было жарко, его одолевала жажда. Гамбо останавливаться не хотел. Пререкались до Билокси.

Там они уселись на пляже между поджаривавшимися телами. Иисус принес две упаковки пива от оптовика. Наступил вечер, и купальщики начали расходиться, а они все еще там сидели. Тут Иисус начал играть. Вдруг вытащил из кармана губную гармонику и пробежал по ней губами. Он был сам по себе, никаких музыкальных заказов от клиентов принимать не желал. Играл для себя. И еще, быть может, для океана, который, не переставая, выплескивал волны на песок. Песок был горячий, с океана дул ветер. Грегор лежал на спине и смотрел, как медленно темнеет безбрежное небо. Луиза внезапно поднялась и пошла навстречу волнам. Она уходила все дальше и дальше, потом они увидели, как она взмахнула руками и потеряла равновесие. Г. и Г. бросились в воду и вытащили ее на берег. У Гамбо потемнело лицо. — Ты опять за старое! — Закричал он, — опять! И коротким ударом тяжелой ладони отвесил ей затрещину. Луиза опустила голову, мокрые волосы закрыли ей лицо. Иисус заиграл дальше.

На обратном пути Гамбо попытался поднять настроение. — Жизнь и так грёбаная, — сказал он, — а мы сами делаем ее еще хуже. Он врубил радио и начал громко подпевать. У Иисуса теперь был с собой бумажный пакет, а в нем бутылка. Он рассказывал о музыканте, с которым играет. — Не хуже меня, — заметил он, — когда я играю трезвым. Когда оба в ударе, то понимают друг друга с полуслова, Иисус играет на басах, и тот никогда не перебивает, иногда только, на дёрти-тонах, но стоит ему взглянуть, сразу сдает назад. Блюзовые тоны он играет один, никого и близко не подпускает. — Джазмены, — сказал Гамбо, — последние представители американской богемы. Писатели слоняются по университетам и преподают запятые. Восклицательные знаки, — подумал Грегор Градник, восклицательные. И исследуют меланхолию. Художники малюют портреты на Джексон-сквер. Таких, как Теннесси Уильямс, больше нет. Чтобы запахло духами, виски, мочой и кровью. Один Иисус еще творит, и плевать ему на этот университет. Иисус согласился: точно, плевать.

Они пересекали озеро Пончартрейн по низкому, страшно длинному мосту на деревянных сваях. С обеих сторон была нескончаемая темная вода, ночь, Луиза спала, Гамбо, наконец, замолк. А Иисус играл.

7

Но когда потом они въехали по эстакаде в город, ситуация снова обострилась. Гамбо начал объяснять, что собирается вместе с братьями и сестрами открыть ресторан, где будут готовить гамбо, джамбалайю, крабов, креветок и всякое такое. Возможно, самый многообещающий план испортила Луиза, которая мгновенно проснулась. Луиза. Она эту жижу готовить не будет. И подавать тоже. — Какую жижу? — спросил Гамбо. — Ту, что воняет рыбой, вонючую. — Гамбо на нее заорал. Луиза заверещала. Иисус бросил в окно пустую бутылку. Гамбо остановил машину. — Хочешь, чтобы меня замела полиция? — завопил он. — Ты, черный ублюдок! Иисус открыл дверь и вылез прямо в поток несущихся и сигналящих автомобилей. Шагнул к водительской двери. — Больше никогда, Гамбо, — сказал он, — никогда. Гамбо нажал на газ и отъехал. Потом передумал и попытался дать задний ход. Скрежет тормозов, вой сирены, приближалась полицейская машина.

«Проклятье! — буркнул Гамбо, — мне-таки придется написать эту книгу».

8

Той ночью он мучительно ощущал присутствие рядом с собой другого тела. Слышал дыхание, нежные слова, знакомый голос. Кто-то сидел на постели и что-то ему говорил. Это была женщина, старая женщина, от всего ее существа исходило что-то, проникающее прямо в душу, от чего сжималось сердце, что-то теплое и доброе, и в то же время смутное и тягостное. Он понял, что должен что-то сделать, должен. — Мне пора, — сказала женщина, сидящая на постели. И он похолодел от единовременности далекого и близкого, знакомого и незнакомого, благого и мучительного; его тело распалось на частицы и парило в пространстве, теперь это были разом и тело, и душа. Он вскочил на ноги, и женщина исчезла. В комнате остался только ее голос. Он его все еще отчетливо слышал. Это был голос матери.

Было четыре утра.

Заснул он с трудом, спал тревожно. В шесть зазвонил телефон. На другом конце раздался встревоженный голос Анны. — Боюсь, что приехать не смогу, — сказала она. — Мы отвезли маму в больницу.

Когда?

Два часа назад.

Грегор?

Да.

Ты еще здесь?

Да. Ты веришь в то, что…?

Что?

Ничего.

Глава двадцать третья

КУПОЛ

1

Над городом навис купол раскаленного неба. Лето застыло, воздух застыл, пульсирует влажная жара. Небесный купол пропитан влагой, духотой, которая проникает в поры кожи и зловонно сочится из них. Грегор Градник лежит на кровати, прислонясь к сырой стене, и смотрит на большие лопасти, которые, равномерно жужжа, вращаются над его головой. Кондиционер с хрипом выпускает в комнату струи теплого, влажного воздуха. Улица пуста, на другой стороне сидит на ступеньках молодой чернокожий и неторопливо выдувает из какого-то инструмента свою незримую историю. Напротив, в призме желтого света двигается Стелла. Она в одной комбинации, открывает и закрывает окно, он видит, как открывается рот, но не слышит ее голоса. Мужчина в майке, с татуировкой, встает, раздраженно открывает окно и заливает в себя банку пива. Майка прилипла к телу, он весь вспотел. Оба мокры от пота. Из щели под кухонной дверью высовываются и потом медленно исчезают усики-локаторы Грегора Замзы. Исчезнуть должен был бы и Грегор Градник, исчезнуть отсюда раз и навсегда, скрыться возле какого-нибудь холодного альпийского озера. Он не может, не хочет вставать, видит, как струйка пота стекает вниз по животу на разбросанные бумаги с размазанными выписками. Над городом навис купол раскаленного неба. Влажный воздух пульсирует, жара плывет, лето застыло, история остановилась.

Ветра нет и в помине, колокол неподвижен. Невидимая тяжесть, как крышка, давит на окрестности. Туристы вытирают потные лица, вокруг ни облачка. С болот тянет неуловимо сладковатым воздухом, медленно течет река.

В середине утра мимо окна проходит Боб. Тиранозавр Рекс слегка накачан. Мощное тело несут хлипковатые ноги; мускулы на плечах и руках, рукава на которых высоко закатаны, напряженно играют. Вечером на пороге паба лежит, похрапывая, пес Мартина, и его похрапывание вместе с многими другими звуками сливается в музыкальную тему, откуда-то доносится джазовая фуга.

2

Получил от Гамбо открытку:

Мы готовим джамбалайю. Приходи.

Куда уж тут идти? Жарко. Да и видеть его не хочется.

Фред с семьей уехал куда-то в прохладные леса. Это правильно. Мэг нашла квартиру в Нью-Йорке, без помощи Фреда нашла. Ирэн в Нью-Йорке, может быть, катается на велосипеде. Love Conquers All. All Conquers Love. Любовь побеждает всё. Всё побеждает любовь. Анна стоит у больничной кровати. А он здесь. Сейчас.

Сейчас, в разгар медленного, жаркого течения лета он снова остался один, как тогда, когда очутился здесь среди зимы, маленькая точка, затерявшаяся на огромном континенте. Фред оставил после себя в библиотеке гору бумаг и дискет. Эта штука про анатомию меланхолии так и осталась лабиринтом информации, из которой никогда не получится книга. Пожалуй, Гамбо свой «Трамвай, конечная остановка» напишет раньше, чем Фред Блауманн свои «Века меланхолии». Он погрузился в работу, машинально выписывая фразы, а спустя минуту понял, что эти он уже давно выписал. На компьютере он нажимал не на те клавиши, перед глазами возникали сцены средневековых меланхолических плотских утех. Библиотекарша в легком платье сидела за столом в полном изнеможении, в ожидании спасения. Он поймал себя на том, что стоит перед каким-то баром, где на столах отплясывают голые танцовщицы, и думает, не войти ли. Он представил себе, как устраивается среди мужчин, сидящих между этими танцующими ногами, представил, как заказывает выпивку и вместе с другими колотит по столу и ревет при виде обнаженной плоти, извивающейся в лучах света на расстоянии вытянутой руки.

Дебби сказала, что она его почуяла.

3

У меня на одиноких людей чутье, — сказала она. — Одинокий мужчина пахнет очень характерно. — А одинокая женщина — нет? Разве самки не распространяют вокруг себя особый запах? — Возможно, — сказала Дебби, но мы разбираемся в одиноких мужчинах. — И как же пахнет одинокий мужчина? — Как газ из газовой плиты. Его не увидишь, не определишь, но не ошибешься. Не веришь, — заметила она, — спроси у девушек. Он не стал спрашивать у девушек, потому что знал, почему она говорит это именно ему. Потому что она его учуяла. Учуял его и Боб, Тиранозавр Рекс. Боб вечно был начеку. Такова была его тараканья жизнь в засаде. Однажды жарким вечером, когда он, обессилев, сидел возле Мартина, Боб наставил на него свои локаторы. Подвел к нему высокое, молодое, хрупкое, худое существо со странно длинными, лианоподобными руками. Она была смущена, дебютантка Боба. Не хотел бы он с ней познакомиться?

Почему нет? Хотел бы.

Существо заказало бокал шампанского, потом сказало, что у него, у существа, проблемы.

Он ответил, что рад помочь, только не знает, в его ли это силах.

Да, скорее всего, в его силах, ей нужно пятьдесят долларов.

Предложение было молниеносным и недвусмысленным. Для начала в промежутке между двумя фразами он должен был выяснить отношения с самим собой: будет ли он вообще спать с женщиной за деньги? Он и подумать не мог, что искушение придет в образе хрупкого лианообразного существа с дрожащими руками и голосом. Его мысли были приземленными и тяжеловесными, под стать этому жаркому, налитому тяжестью вечеру. Тепло, пахучее животное половое влечение, медленное волнообразное напряжение. Она смеялась, она знала, что его ладони вспотели от ее близости, от жаркого вечера и от ее близости.

Он произнес не то, непоправимо не то, что хотел сказать этим жарким вечером.

«Зачем тебе эти пятьдесят долларов?» — спросил он наивно и глупо, хотя все нутро его при этом дрожало.

Так говорят в замешательстве те, у кого с собой зонт в солнечной день. Так говорят академики, которые на каждом шагу своей жизни боятся быть исключенными из элитного клуба. Если он клюнет на эту девицу, — мысль двигалась замедленно, — то его поднимут на смех. В глазах членов клуба «Ригби» он всегда будет подобен безмозглому туристу из Техаса, клиенту-лоху. Простофиле, посетителю-лопуху, корму для тараканов. Никогда больше не будет равноправным членом этого замечательного содружества с его обменом человеческой мудростью, никогда Мартин не откроет ему свое гениальное изобретение. Он будет случайным прохожим, которому чуть-чуть отсыпят, а отнимут все, что смогут. Тех, кто пьян, легко обокрасть и пнуть, ничего другого они ведь не достойны. Страх оказаться здесь комичным профессором, который солнечным днем расхаживает с зонтиком, был очень силен, кошмарный страх конформиста.

«Зачем тебе эти пятьдесят долларов?» — спросил он наивно и глупо, хотя все нутро его при этом дрожало.

Улыбка исчезла. Она опасливо взглянула на верховного таракана. Рекс приподнял бровь, и существо вытащило из сумочки фотографию миловидного маленького ребенка. Ни капли на нее не похожего. Тут он с ужасом понял, что вот прямо сейчас его определенно вышибают из клуба. Ведут себя с ним, как с переодетой ищейкой, которая вынюхивает здесь нелегальных проституток. Он дал ей десять долларов. На ребенка. Мартин едва заметно кивнул. Дебби закатила глаза. Рекс что-то прорычал. Грегор Градник попрощался и быстро ушел, окутанный облаком своего предательского запаха.

4

Он открывает банку консервированного супа «Кэмпбелл». Нож застрял, дальше не идет. Высасывает из дырки немного густой, сладковатой жидкости. И выплевывает в раковину, почему в этой стране все так чертовски приторно. И жарко. И влажно. Пытается читать. Переключает телевизионные каналы. Пытается заснуть. Ее опущенная голова, ее тонкая шея под черными волосами, ее покорность. Обученная, опытная, готовая на все. Она все еще там, все еще можно вернуть. Оплатить разницу. Он мечется на постели, никакого сна, здравый смысл или тело? Ее тело, без одежды, осязаемое. Со всеми нюансами. Шея. Уголки рта. Руки. У нее, конечно, имеется какая-нибудь заразная болезнь. От этой мысли становится легче, но такие девицы носят в сумочках презервативы. Отшельник, чистюля, проповедник, моралист Градник с зонтом в солнечный день, в эпицентре греха Французского квартала. Сегодня вечером здесь в каждой комнате — прикосновения, совокупления, человеческие соития, вздохи, стоны. На той стороне улицы Стелла и Ковальский. Постаревшие, но все еще желанные друг для друга. Вокруг волны желания, неугомонного человеческого вожделения. Один Грегор Градник лежит тут и мысленно сочиняет книгу о меланхолии. Об одиночестве. О вожделении. При мысли о том, как она встает с барного стула, как опирается рукой на его плечо и заговорщически его сжимает, как касается его бедром, когда они вдвоем выходят на улицу, при одной этой мысли кровь моментально разливается по телу, накрывает испарина, меланхолическое вещество, если его не высвободить (так, Блауманн, так?), вот-вот хлынет из глаз и ноздрей. Из разума в тело, из тела, из воспаленной селезенки в душу. Он расстегивает ей пуговицы, молча, нет, не так. Нет, он рассудительно дает ей советы, одновременно задирая юбку. Нет, не так, эти женщины вроде бы сразу раздеваются и идут в душ.

Сосредоточиться, мне нужно сосредоточиться, пока продолжается эта безумная, жаркая, летняя, тараканья, мучительная ночь в чужой стране, когда ни одна мысль уже больше не может остановить распространяемого ею тягучего, смутного возбуждения.

5

Из компьютера Блауманна:

Как защититься от приступа меланхолии, вызванной бесовскими искушениями духа и тела? Презрение к миру. Contemptus mundi, 1775.

Во-первых. Вечером в постели принять положение мертвеца. Как долго лежать, не сказано. Как не думать о грехе, не сказано.

Во-вторых. При каждом приеме пищи съесть кусок хлеба и, таким образом, накормить червей, которые будут питаться твоей плотью.

Это прекрасно, это ужасно. Не только черви, но и тараканы. Его таракан без ума от хлебных крошек.

В-третьих. Болезнь рассматривать как соучастника смерти.

В-четвертых. Иметь в комнате череп, медитировать о том, кто это был, где он сейчас, и через эти мысли прийти к размышлениям о себе.

В-пятых. Устроить себе могилу и надгробный памятник, и целовать последний каждый день.

Презрение к миру. Мысли о могиле. Спать. Хотя бы в эту ночь.

Ночную тишину разорвал дикий хохот с улицы. Это бес хохочет над его человеческой трагедией, над свернувшимся на постели клубком потной мужской плоти, которая хочет убежать от вожделения. Когда мужчина плачет, искуситель смеется. Бог тоже смеется.

Глава двадцать четвертая

ЛЕТО С ТАРАКАНАМИ

1

Первое неоновое сияние.

Перед гей-баром на тротуаре копошатся темные фигуры, шмыгают туда-сюда, то попадая в луч света, то исчезая. Тараканы. Он знаком с ними по «Ригби», в курсе их житья. «Ригби» — безопасное тараканье логово, их гнездо, там они кишмя кишат. Каждое утро украдкой высовываются на свет и тут же юркают обратно. В свои щели, разбросанные по Французскому кварталу и пригородам. В деревянных, сырых домах. В старых комнатах города, где гниют и отклеиваются обои. Американские биологи открыли семьдесят видов тараканов семейства Blatidae в Блатарии. Новоорлеанский таракан пока не удостоился собственного названия, хотя вполне его заслуживает. Гамбо был за: Blatidae Louisiana. Представители тараканьих из «Ригби»: Дебби, мягкая, толстая Blataria; Лиана, быстрое плоскогрудое насекомое, шастающее под лучами прожекторов где-то по Бурбон-стрит, торопливо раздевающееся и энергично танцующее перед глазами и руками всех пьяных тараканов, а затем убегающее назад в темноту, предпочтительнее в «Ригби», за столик к сидящей там своей тараканьей шатии; Мартин, старый мудрый таракан, который никуда не трогается, ждет в своем углу, наблюдает за миром, еле шевеля усиками, тараканья жизнь и не тому научит; Боб, мускулистый, брутальный, полный сил таракан, без сомнения повелитель щели и окрестностей — тараканий Тиранозавр Рекс; Иисус, безобразный, помятый, поддатый черный таракан, бормочущий что-то себе под нос, пока не заиграет… а когда начинает играть, все тараканы его любят и им восхищаются.

И все прочие, которые шмыгают туда-сюда по кварталу, за его пределы и обратно, с непрерывно шевелящимися усиками-локаторами, настроенными на доллар, на чуточку жизни.

От дневного света они пускаются наутек. Предпочитают пережидать день в своих норах, в лучшем случае в «Ригби» и подобных тараканьих притонах. Порой кто-нибудь высунется на Филипп-стрит, зажмурится от яркого солнечного света и шасть обратно. Днем их еще можно увидеть на берегах Миссисипи. Лежащими на траве или сидящими на скамейках, но это не городские тараканы, это чужаки, съезжающиеся со всей страны в теплый и влажный город.

Тараканы Французского квартала на самом деле оживают только ночью. Ночной уличный свет они переносят, поэтому выходят наружу только тогда, когда по тротуарам разливается первое неоновое сияние. Как они оживляются! Как загораются их бледные лица, как черные руки-щупальца шевелятся во все стороны! Каждую ночь, с первым неоновым сиянием начинается тараканья возня; раз спустилась ночь, значит, можно ухватить еду, питье, крохи, оставшиеся от туристов; каждую ночь щупальца шевелятся, ноги в охотничьем азарте дрожат от напряжения, руки трясутся, челюсти подрагивают; каждую ночь, пока открыт сезон одной нескончаемой ночи, длинной тараканьей охоты на пьяных, безмозглых, богатых, на тех, кто отстал от стада, тараканы в мгновение ока начинают мельтешить. Тараканихи тянут руки к штанам и карманам, тараканы хватают свою долю, ползут, мельтешат, шаря в карманах, в штанах, под юбками, за шиворотом. Время глотать мягкие субстанции, сперму, впрыскивать сперму в горячие промежности пожилых туристок.

Приходит ночь и плоскогрудые прямокрылые, избегающие света и питающиеся отходами, активизируются. Чтобы отгрызть свой кусок денег, плоти, мочки уха, мечты, жизни. Тот кусок всего, что им принадлежит согласно естественному порядку вещей.

2

Пес Мартина и мечты.

Под сводами горячего купола пес Мартина чувствует себя как нельзя лучше. Он лежит в дверях, грызет лед, храпит, иногда удовлетворенно подрыкивает во сне. Это потому, объяснил Мартин, что ему снится, как он катается по Миссисипи со своим хозяином. Мартин был голливудским актером, это знают все. Он никогда не говорит об этом, хотя Грегор порой пытается подтолкнуть его к этому разговору. Мартин любит рассказывать об устройстве, которое изобрел. До того как стать актером, он был инженером. С тех пор, как перестал быть актером, снова инженер. Он изобрел устройство для очистки грязи с судов, ходящих по Миссисипи. Об этом устройстве он говорить любит. Изобретение запатентовано, у него в кармане всегда лежит сертификат патентного бюро. Если поблизости оказывается какой-нибудь инженер-механик, Мартин бежит за своими сложными чертежами. Но это случается крайне редко. Этим летом чаще всего рядом с ним сидит Грегор Градник.

«Я буду бурбон», — говорит он. — «Когда я ложусь спать абсолютно трезвым, то ночью падаю на самолете».

«Каждую ночь?» — удивляется Мартин.

«Каждую трезвую ночь».

«Моему псу снится, что он плывет со мной на корабле. На самом деле это снится мне. Но и ему тоже, факт. Это известно».

«Когда я падаю, это всегда происходит прямо перед аэропортом Кеннеди, наверху адский огонь, жара, а внизу холодные небесные просторы».

«Я бы сказал, что все наоборот».

«Нет».

«Может, и нет».

«Точно, нет».

«Если бы тебе кто-нибудь когда-нибудь сказал, что Миссисипи течет наверху, над каким-то пабом, ты бы поверил?»

«Нет».

«Ну, вот видишь, а ты в этом пабе сейчас сидишь».

«Люцифер падает, а ангел уносит его душу. У ангела нет собственной воли».

«А у собаки есть душа?»

«Мартин! Падение во сне — это память о падшем ангеле».

«У моего пса душа точно есть. Иначе он не катался бы со мной по реке. Мы плывем, мое устройство смывает грязь, смывает и чистит так, что корабль сверкает».

«Падение, Мартин, падение!»

Дебби: Смотрите, чтобы никто из вас не сверзился с барного стула. Высоко.

Мартин: Преисподняя пуста, бесы все здесь.

Мартин знаком с текстом ангела Ариэля по роли для какого-то прослушивания.

Но слова перепутались и больше не имеют смысла. Они смешались и тянутся, как густой и влажный воздух.

3

Лиана и Иисус.

С одной стороны валяется Иисус.

С другой, на круглом столе пританцовывает Лиана, выкрикивая: Тащусь от негра, тащусь от этого негра! Ее сегодняшний ночной моряк пытается стащить плясунью вниз. Смеется над ней. Очень мил.

Иисус играет за деньги, иногда импровизируя с друзьями в заведении «У Фрица». Хозяин Фриц украсил стены немецкими касками и наградами. Иисуса это не волнует, Иисус слышит только музыку. Он следит за взглядом друга-музыканта, с которым вместе играет, чувствует его ритм.

У Иисуса всегда с собой бутылка. В бумажном пакете. Дебби его не любит. Не любит за то, что он приносит бутылку с собой. Не любит за то, что когда его голова валится на барную стойку, бутылки разбиваются. Но Иисус такой хороший музыкант, что может делать все, что захочет. Иисус — единственный негр, которого можно увидеть в «Ригби». Бывает, Иисус валяется пьяным в лобби гостиницы «Сент-Чарльз». Его никогда не вышвыривают вон. Выпроваживают всегда бережно и вежливо. У Иисуса много привилегий. Вот поэтому Дебби его боится и никогда не вышвыривает вон, как собственноручно вышвыривает какого-нибудь бродягу или богатого туриста, слишком много себе вообразившего. Только когда Иисус отключается, Дебби может позволить себе кое-что за его счет.

В этот вечер его голова поникла очень рано. Всю предыдущую ночь напролет он играл. Этой ночью имеет право на отдых. В баре еще много людей, только два часа ночи. Голова Иисуса лежит на стойке, бутылка в бумажном пакете пуста. Дебби поднимает его тяжелую голову. «Нажрался, — произносит она, — нажрался».

«Оставь творческую личность в покое», — говорит Мартин.

«Тоже мне, творческая личность», — откликается Дебби.

Моряк продолжает стаскивать Лиану со стола. Та его отталкивает.

«Я хочу Иисуса», — говорит Лиана.

Дебби заявляет, что ее сейчас стошнит. Моряк смеется, моряк заманивает Лиану.

«Спускайся, — говорит он. — Спускайся, я твой Иисус. Вот увидишь».

«Нет, не ты, — отвечает Лиана, — мой Иисус черный».

«Твой Иисус нажрался», — произносит Дебби.

4

Закадычные тараканы.

Весь месяц он шатается по Новому Орлеану. Среди туристов, музыкантов и тараканов. Пластиковые монеты, которые он поймал во время Марди Гра, пылятся на полке. Во время Рекс-парада. Когда все это было?

Замза подбирает крошку хлеба и улепетывает, только усики торчат из щели. Радостный кукарача, когда-нибудь одним ударом его размажут по полу или стене.

Известие из дома. Где же оно? Маме лучше. Анна, я все равно не приеду. Кто же это? Из компьютера: Меланхолия имеет характер смерти. Что же это? Меланхолия… смерть… грешный человек — это волк в своей блевотине.

Всмотрись: это время бесконечного, ленивого шевеления, летнее время, утомляющее людей. Летнее время, растягивающееся между людьми, как тесто. Время, когда ты ни о ком не тоскуешь. Время, когда никто больше не тоскует о тебе. Время существования с самыми закадычными, со Стеллой и Ковальским, чьи потные тела лениво перекатываются по постели. Время тараканов. Время поглощения тяжелой и жирной еды с запахом топленого сала, жарящейся на железных решетках.

Вслушайся в медленное горячее течение времени. Вслушайся в поющие голоса, в тяжелый, однообразный ритм. В проникающую со всех сторон сквозь стены музыку. Вслушайся в шум душа, обдающего тело, вслушайся в биение организма, который стремится найти горячий, неспешный ритм, но не находит его в себе, не находит, не выдерживает.

5

Помешанная.

Старуха с волосами пшеничного цвета, когда-то королева округи, а теперь даже не имеющая собственного жилья, странно трясет головой, расчесывая свои пшеничные волосы. Они длинные и все еще красивые, лицо в морщинах, вдоль носа тянется тонкий шрам. Три моряка, которые сегодня ночью, здесь шутят с ней. Она проводит здесь дни и ночи, у нее нет квартиры, нет дома, никого нет. У нее есть только волосы, которыми все восхищались.

Ее зовут европейкой, потому что она бывала в Европе. Работала в Германии на военной базе. Один сержант из-за нее покончил с собой. Он был из Луисвилля, штат Кентукки, там у него были лошади, он был коневодом. У него были жена и она. Слишком много пил. Застрелился в столовой.

Ее все любят. Она помешалась. Вернувшись из Европы, была здесь королевой. Теперь расчесывает волосы и поет.

А как другая старая женщина расчесывала волосы! И как пела! Его мать.

6

Сны официантки Дебби.

Видит сны. Дебби грезит. Как только заканчивается работа в баре, как только истекает последний час, она начинает видеть сны. Когда Дебби видит сны, говорит Мартин, она как стальная магнолия, как те женщины из южных фильмов о желтой лихорадке.

В утренние часы Дебби сидит по ту сторону барной стойки. Ее голова покоится между бокалами, в которых лучшие напитки. Лиана предлагает ей кофе.

«Дебби, — говорит она, — не спи в баре».

Дебби поднимает голову.

«Кто спит в баре?» — спрашивает она.

«Ты спишь в баре, где работаешь», — отвечает Лиана.

«Я не сплю в баре, я сплю за стойкой».

И опускает голову обратно между бокалами. Дебби набралась.

«Ты всю ночь работала, — говорит Лиана, — а теперь все спустишь».

Дебби поднимает голову и велит молодому официанту:

«Налей ей мартини, этой ведьме. Я плачу́. И скажи ей, пусть замолчит».

«Дебби, иди домой».

«Замолчи, я сказала, иначе я не могу заснуть».

Какое-то время все молчат. В эту пору особо не до разговоров. Ночь была долгой и бессонной. Дебби тишина мешает. Она вдруг поднимается.

«Когда так тихо, — произносит она, — я тоже не могу заснуть. Я вам кое-что скажу, — продолжает она. — То, о чем вы никогда не слышали. Вы думаете, Дебби по ту сторону стойки только и делает, что слушает вашу чушь».

«Теперь начнется про раненую женщину», — сообщает Грегору Мартин.

«Я — раненая женщина, — говорит Дебби. — Я Дебора».

Дебора тянется через барную стойку и достает книгу. «Вот, — говорит она, — вот книга». И шарахает книгой по стойке. На обложке крупное красное название «Wounded Woman».[18] «Мне до всех вас дела нет. У меня есть машина, у меня есть Боб, в меня влюблен один художник. Мне плевать на вас, на Новый Орлеан. На этот дерьмовый город. В один прекрасный день я отсюда уеду, уеду с художником. Мы такое сотворим, что вы все рты поразеваете».

«А сейчас — про бизнес с недвижимостью», — говорит Мартин.

«Что ты сказал?» — восклицает Дебби.

«Ничего, ничего», — отвечает Мартин.

«Занимайся своим псом, — продолжает Дебби. — А я прикуплю землю в районе Байю Кантри».

«Эта земля ничего не стоит, — говорит Мартин, — одни болота».

«Болота я осушу. Все слышали?»

Все слышали.

«И знаете, что там будет?»

Все молчат, потому что все знают. Она тыкает пальцем в Грегора.

«Ты! Ты знаешь, что там будет?»

Грегор качает головой.

«Я построю там Новый Новый Орлеан. Настоящий».

«Ничего не выйдет, — говорит Мартин. — Этот город уже стоит. Реальный».

«Дерьмо он, твой реальный город, — парирует Дебби. Этот город — отстой. Куда ни глянь — одно дерьмо. Бурбон-стрит — самое большое дерьмо, туристы из Кентукки в белых штанах припираются сюда, чтобы кому-то вставить. Река засрана, стадион „Супердоум“ — паскудство. Кто? — кричит она и лупит „Раненой женщиной“ по стойке. — Кто построил всю эту мерзость?»

«Ей об этом рассказал художник, — говорит Грегору Мартин, — он имеет на нее большое влияние».

А потом Дебби начинает мечтать. Взгляд устремлен на дверь, через которую падают лучи утреннего солнца. Потягивая дорогие напитки из разных бокалов, она тихо рассказывает, и все ее слушают:

«Мой новый Новый Орлеан будет совсем другим. Это будет маленький город. Прямо в центре будет кладбище с каменными склепами и цветами, кладбище Сан-Луи. Там будет тихо. Вокруг Французский квартал, но без Бурбон-стрит, и туристам вход воспрещен. Будут балконы, маленький собор, рядом „Презервейшн Холл“. Никакой Канал-стрит не будет, бизнеса не будет, полиции не будет, футбола не будет, памятника Эндрю Джексону не будет. Будут маленькие каджунские домики, одна старая креольская вилла, барак, который строили на плантации. В бараке по вечерам будут стучать в барабаны, проводить ритуалы вуду и рассказывать о старых временах. Диксилендов будет много, блюзы тоже будут играть».

«А где будет британский паб „Ригби“?» — спрашивает Лиана.

«Его там не будет, этих грёбаных дыр не будет».

«Тогда ты останешься без работы», — замечает Лиана, и все смеются.

«Это ты останешься без работы, потому что не будет этой грёбаной Бурбон-стрит».

Все хохочут еще громче.

«Надо об этом подумать…» — произносит Мартин. И в баре наступает тишина. Когда Мартин думает, наступает тишина.

«Мартин там будет, — тихо добавляет Дебби, — и его пес тоже. Никаких библиотек, — обращается к Грегору, — книги будешь брать у меня, „Раненая женщина“ и все такое. Будет и галерея для художника. Все что угодно, будет».

Опять тишина, теперь все думают вместе с Мартином. О городе, который Дебби построит там, ниже дельты, где сейчас болота и туристам показывают аллигаторов. Даже старый город там будет в безопасности, все хорошие люди и друзья будут в безопасности, в безобидных мечтах официантки Дебби, в ее теплой утробе.

«Если хорошенько подумать, — произносит Мартин после размышлений, — план неплохой».

Пес Мартина, лежа в дверях, дружелюбно ворчит. Его тяжелая обломовская голова покоится на передних лапах. Ему снится, что они с Мартином плывут по широкой реке. Устройство Мартина смывает грязь с корабля. Тихо и спокойно, утреннее солнце освещает корабль, освещает бар «Ригби», который со всеми своими пассажирами плывет к дельте, где вырастает новый город. Город для Деборы и ее художника, в котором найдется место и для всех остальных. Старая женщина расчесывает волосы. Медленно проводит гребешком по длинным пшеничным волосам, и Грегор удивляется, что в них совсем нет седых, как у другой старой женщины, у его матери. У этой волосы пшеничного цвета, как у Луизы, которая молча сидит у окна и смотрит куда-то на ту сторону улицы. Воздух теплый, скоро будет жарко. Молодой официант, который не смеет ничего сказать, предусмотрительно включает вентилятор. Лопасти начинают медленно двигаться, потом раскручиваются, и сверху задувает ветер, чтобы корабль поплыл еще быстрее.

Все смотрят на дверь, в которой в этот момент появляется Боб. Тиранозавр Рекс. Он заходит и подсаживается к Дебби. Смотрит прямо перед собой.

«Опять мечтаем?» — говорит он.

Иисус поднимает голову и нащупывает бутылку, потом встает. И произносит:

«Пойду спать».

«А где художник? — спрашивает Боб. — Художника нет?»

Художник сейчас на Джексон-сквер. Грегор с ним знаком. Каждое утро художник, щуплый малый, первым ставит там свой мольберт и до вечера пишет людей в техасских шляпах и девушек со светлыми волосами.

«Оставь художника в покое», — говорит Дебби.

«Это все ты выпила?» — спрашивает Боб и одним движением смахивает бокалы со стойки.

«Спектакль окончен», — заявляет он.

«А вот и нет», — возражает Дебби, хватает бутылку и бьет об пол.

Посетители встают. Теперь спектакль, и правда, окончен. Кто-то, выйдя на улицу, продолжает мечтать и дальше, погружаясь в прекрасные тараканьи грезы.

7

Невидимые часы, мерзости.

Побриться, смыть ночные мерзости.

С утра он хотел побриться. Смотрел на свое слегка опухшее лицо в зеркало. Синяки под глазами. Побриться, каждое утро смывать, сбривать ночные мерзости. И слушать журчание фонтана в патио, в зелени двора. Он всматривался в свои глаза, чего-то в них не хватало. Памяти. Из них удалили память, как из компьютера Фреда. В глазах отражалось только настоящее, тупое присутствие тела, меланхолическое вещество. Вещество памяти распадается в организме и утекает через поры кожи, как газ. С запахом газа из газовой плиты.

Это было утром, сейчас вечер. Часы дня перемешались. Он не смог побриться, это было утром, landlord отключил его от цивилизации. Landlord отключил ему электричество. Грегор снова забыл выписать чек за аренду. Это было утром. Человек, который принял его за Достоевского из Пенсловении, решил проучить жильца: «I’ll fix you up. Ты у меня исправишься». Теперь был вечер. Света не было, поблескивавший экран был темен, кондиционер не шумел, лопасти вентилятора под потолком неподвижны. Вот так они когда-то здесь и жили, — неторопливо подумал Грегор, — неторопливые летние тараканы. Открыл бутылку и начал пить, не думая и не останавливаясь. Лег на кровать и стал наблюдать за женщиной в комбинации на другой стороне улицы, которая входила и выходила из комнаты, продолжая говорить, женщины входят в комнату и выходят из нее, не переставая говорить о Микеланджело. Лысеющий мужчина, помахивая рукой с пивом, что-то ей растолковывал. В «Ригби» играли в покер. Вечером, то есть сейчас и играли. Он лежал на кровати и пил. Трамвай, конечная остановка.

Ему казалось, что за ним откуда-то внимательно следит Замза. И много других глаз, множество глаз.

Он пошел посмотреть, как играют в покер. Митч опух от бессонной ночи. Пабло перекатывал во рту сигару. Откуда-то донесся смех, поток хрустального истерического смеха. Это была Бланш. Она смеялась из какой-то стеклянной клетки.

Потом он бросал монеты в игровой автомат и бессмысленно нажимал на разные клавиши. Автомат светился, лязгал, гремел. Прожорливые цыплята неслись по лабиринту, пожирая друг друга. На его глазах их раскрытые клювы превращались в огромные пасти, они щелкали челюстями и жрали, жрали. Цыплята сновали, как тараканы, и носились по лабиринтам стен, шкафов, улиц, подземелий всего города.

Прошлое время, настоящее время. Время одного и того же дня. Невидимые часы.

Под его окном собирается группа бродяг. Шарят по мусорным бакам. Топчут пустые жестяные банки, чтобы больше вошло в мешок, каждая стоит пять центов. Копошатся вокруг зданий, куда днем во время перерыва стекаются офисные служащие, и собирают объедки. Роются в хламе, мир тараканов, параллельный мир, андеграунд американской цивилизации.

8

Внезапно в совершенно другой истории.

Внезапно он оказывается в совершенно другой истории. Внезапно в какой-то другой, абсолютно другой, в приснившейся ему истории. Которая должна случиться, случится через месяц. Внезапно, в снах одного таракана.

Как сказать по-английски «скорая помощь», внезапно в голове остался только словенский, а как сказать «врач»? Что-то мне нехорошо, сказал он, мне плохо. Кто-то засмеялся. — Набрался, — сказала Дебби. — Отведу его домой, — сказал Мартин. Он слышал, что они говорят, а они его — нет. В эту ночь он пил, пил всю ночь, затянулся какой-то ужасно сильной штукой, которую принес Боб. Смешал с алкоголем, — заметил Боб, — нельзя было, — сказала Дебби. Он хотел крикнуть: «Скорую!», но голоса не было. Без привычки, — произнес Мартин, — не каждый сдюжит. Его голос пропал напрочь, он чувствовал, как накатывающая волнами слабость сносит перегородки внутри тела. В пустой, без несущих стен душе эхо звука, звона падения стакана раздавалось совсем близко. Мириады звезд, мириады объектов на небесном своде, а дальше — долгое падение в море людей на Марди Гра, колышащееся и беспокойное. Он слышал, как Лиана позвала Иисуса, как Иисус играл, все было совсем рядом, отчетливо, но только он падал, и внизу его встречала толпа с острыми предметами. Потом он лежал на своей постели и вопил, — бесы, прочь, проклятые бесы! Окно, удаляясь, становилось все меньше. Огромная птица рывками двигалась под потолком, ее крылья-вентиляторы обдавали его струями теплого, густого воздуха, исходившими из обоих отверстий: зада и клюва. Из женских гениталий, из складки полового органа, находящихся прямо перед его носом, торчал ноготь. Толстый ноготь толстой руки. Мне плохо, — сказал он. Помоги, Господи, помоги. Он все еще падал, бездна оказалась бездонной.

9

Он лежит на кровати, в темноте. Лицо освещено неоновым светом. Чувствует, как что-то медленно ползет по лицу. В темноте, в темноте он храбрец. Это Замза, Грегор Замза ползет по его лицу. Он узнал в нем своего, Грегора Градника, и вот ползет по его опухшему тараканьему лицу. Градник медленно встает, таракан бросается наутек. Градник видит, как он копошится на полу у кровати. Таракан съеживается. Рука медленно поднимается. Внизу раздается хруст, таракан раздавлен. Размазанное пятно на полу.

Вот теперь он встал. Пошатываясь, отправился в ванную и сунул голову под струю воды. Звенящий, дребезжащий трамвай. Истерический смех какой-то женщины, Бланш.

Из кухни послышалось тихое поскребывание. Едва он открыл дверь, как под ногами снова что-то захрустело и оказалось раздавленным. На мгновение он оцепенел от ужаса. И одновременно от омерзения. На полу шевелилось скопище тараканов, тараканы лезли изо всех щелей, ползли по стенам, вверх по ножкам стола, мерзопакостные твари ринулись через порог, суматошно двигаясь и мельтеша. Он хлопнул в ладоши, шевелящаяся масса издала хруст и порскнула в разные стороны. Спустя мгновение на полу опять был черный шевелящийся ковер.

Он открыл окна. На улице сиял солнечный свет. В патио журчала вода, шелестели зеленые листья.

Когда он оглянулся, тараканов больше нигде не было. Где я был, подумал он, в каких снах?

Это был конец. Дороги вперед больше не было. Только назад, только домой. Куда он, оказывается, все время движется, с того самого момента, как пустился в путь.

Глава двадцать пятая

ЗАПАДНЫЙ ВЕТЕР

1

Был август, его последние дни. Сухой западный ветер с континента воздвиг над городом горячий влажный купол. Листья вдруг зашумели, кроны зашевелились. На водной глади реки замерцала рябь. Свет, ставший прозрачным, залил фасады домов, которые вдруг посветлели, зазеленели, заиграли нежными оттенками. Настало время уезжать.

Вернулся Фред. Он не был доволен тем, что было сделано. Но был доволен собой. С Мэри, — сказал он, — мы хорошо понимаем друг друга, — и добавил, — здесь мой дом. Мэг в Нью-Йорке. Похоже, она там останется. Каждый вечер он бегал до парка Одюбон. Ирэн тоже в Нью-Йорке. Каждый вечер бегает до Центрального парка.

2

Гамбо уехал. По телефону найти его не удалось. В его квартиру вселилась черноволосая палестинка из Аризоны. Поставила в холле новый красивый велосипед. У нее на ногах были белые носочки. Она поступила в Колледж свободных искусств. Каждое утро гремела велосипедом у двери, снимая с него замок. Грегор преподнес ей свой экземпляр «По Новому Орлеану на велосипеде».

Грегор и его landlord по-дружески урегулировали вопрос с электричеством. Landlord извинился. — Вы хреново тогда выглядели, — сказал он, — но таковы уж все творческие личности. Залога не вернул. Из-за имущества, уничтоженного пожарными.

3

Перед отъездом на Канал-стрит он увидел Луизу. Она сидела перед магазином на тротуаре, на спальном мешке. Иногда вставала и обращалась к прохожим. Она продавала маленькие тетрадочки. Ее пшеничные славянские волосы, спадавшие на лицо, трепал ветер. Некоторое время он наблюдал за ней. Все проходили мимо. Тогда он к ней подошел. Она посмотрела на него отсутствующим взглядом. Я продаю пьесы, — сказала она. — Пьесы? — В маленькие тетрадки она переписала диалоги из произведений Теннесси Уильямса. — Это одноактные пьесы. Иногда кто-то покупает. Человек благодаря им духовно обогащается… Обогащайтесь! — сказала она. — Enrichissez-Vous. Это ей Гамбо посоветовал? Луиза пожала плечами. Кожа на ее лице и руках потрескалась. От ветра. Видимо, спит в этом мешке на берегу реки. — Где Гамбо? — Гамбо в тюрьме. Получил три года. Гамбо в тюрьме… представил, как он там, круглый энергичный и свободный человек… в помещениях с углами… с острыми краями.

Подошел мужчина с редкой рыжей бородой. Через плечо мешок. — Я теперь с ним, — сказала она. Я не могу ждать три года. — И дала Грегору крошечную тетрадку, в которой красивым почерком был переписан короткий диалог Стеллы и Ковальского. — А порошок? — спросил Грегор. — Perlainpainpain? — Она улыбнулась.

Мне пора, — произнесла она. Он смотрел, как они уходят сквозь сутолоку дневных покупателей, унося на плечах, все, что имеют. Мужчина поднял пустую консервную банку, сплющил каблуком и бросил в мешок. Луиза еще раз обернулась. — Гамбо просил, чтобы ты его навестил, — крикнула она. — Ты ему нужен для того, что он пишет, для «Конечной остановки».

Анна, наконец, известила о своем приезде. Она прилетает в Нью-Йорк в начале сентября. Фред помог ему найти квартиру. Он будет жить в здании, которое называется «Уитби», соученик Фреда по колледжу уехал, и жилье будет два месяца свободно.

Больше ему здесь делать нечего.

Он ни с кем не прощался. Все это уже давно было сделано. Однажды утром в «Сторивилле», когда он ел бобы с рисом. Бобы с рисом тоже были давно.

Глава двадцать шестая

ЗУД ХОФФМАНА

1

Когда он приехал, в Нью-Йорке была зима. На улицах слякоть. Лето закончилось, листья пожелтели, небоскребы отсвечивали желтым и коричневым.

Квартира была на первом этаже старого, хорошо сохранившегося дома на 45-й Улице, на западе. Недалеко отсюда почти год назад он испытал то, что называют — культурный шок. Можно подумать, что ты попадаешь в фильм. Вдруг оказываешься в кадре, знакомом зрителю любого провинциального кинотеатра в большой деревне, под названием планета Земля. Силуэты небоскребов и мостов, черные лица и желтые такси, Эмпайр Стейт Билдинг и Универмаг «Мейсис», река огней и светлое небо; все это просто декорации какой-то студии, где для тебя тиражируют образы, и в стенах которой ты внезапно оказался. В тот раз он остановился в отеле «Эдисон» на 52-й. Тогда при посадке его под крыльями самолета встречала ледяная морская равнина, иллюминаторы замерзли, приземлялись жестко. Культурным шоком была сверкающая огнями снежная каша на Таймс-сквер, пульсация огней и тел, культурным шоком были бездомные, которые грелись над паром из канализации, и черные лимузины, которые пришвартовывались к театрам, как корабли. Был мороз, улицы покрыты грязной жижей. Жизнь открывалась новому сюжету.

А сейчас была почти осень. Вечерами ветер с Атлантики разрежал теплый воздух, висевший над улицами. Светлое небо подрагивало над суматошными огнями большого города.

2

Привратник, передававший ему ключи, лениво перемещался по своей каморке с решетчатым оконцем. Долго и недоверчиво рассматривал его документы.

«„Уитби“, — произнес он и щелкнул пальцами. — „Уитби“ — это не просто дом».

Это «не просто дом» и щелкающие пальцы означали то, что Грегор уже понял: не просто, потому что в нем живут люди искусства. Прибитая в углублении над дверью бронзовая табличка с названием уже слегка потускнела. Фасад тоже потускнел, штукатурка местами отвалилась. У входа возле привратницкой сидели старики. Когда-то все они были известными актерами и музыкантами. Старик в черных очках и с тростью — Уолли Рэдоу, некогда звезда бродвейского мюзикла. Нунцио Монделло, носит маленькую шляпу и искусственные зубы. В свое время он играл с Бенни Гудманом. «Уитби» был домом с давней репутацией. «Уитби» был домом для деятелей искусства, вышедших в тираж. Или для провалившихся. Старики были известны, молодые жили в «Уитби», потому что не могли себе позволить жить в другом месте. Они бегали с прослушивания на прослушивание и получали пособие. Старого, приветливо встретившего Грегора музыканта, звали Вилли. В его ногах лежала собака. Вилли был слеп.

«Уитби» был местом своеобразным и, несмотря на возраст, довольно оживленным. Он и сейчас стоит, если его не снесли.

3

В любом случае Фред Блауманн этому миру, миру «Уитби», не доверял. Слишком алчный. Поверхностный. Как и его однокурсник по колледжу, который, обладая такими же скромными способностями, как Мэг, вдруг ударился в актерство. В Нью-Йорке, — сказал Фред, — около десяти тысяч актеров, ждущих своего шанса. По крайней мере половина из них обречена на провал. Это значит прослушивания, ожидание ролей, прозябание и постепенная деградация. На столе в квартире однокурсника стояли грязные стаканы и бутылки с остатками вина. На красной винной поверхности образовалась белая плесень. Кто-то здесь жил, кто-то ждал ночью такси. Чужая квартира была вполне артистической: на столе недопитое заплесневелое вино, в углу пианино, на стенах висели художественные фотографии. Актер, который мог стать доктором наук, а вместо этого стал одним из тысяч ожидающих ангажемента, на фотографиях не выглядел неудачником. Было не похоже, что он бегает с прослушивания на прослушивание и стоит в очереди за пособием. Улыбающийся блондин в бейсбольной форме, которого обнимают за плечи однокурсники, в том числе Фред. Женщина в шляпке с распростертыми руками, сидит напротив него, откинувшись на стуле, — сцена из спектакля. Компания актеров после премьеры в ресторане среди бокалов и остатков еды. Все еще блондин, но с уже поредевшими волосами, с темными кругами под глазами, возле пианино в этой же комнате. Вся стена оклеена фотографиями. В центре увеличенный групповой снимок, тоже из какого-то бара, который пересекала размашистая подпись. Постаревший светловолосый актер стоял во втором ряду с трубкой в руке. За столом среди большой группы было лицо, которое Грегор Градник сразу узнал: Дастин Хоффман. В углу стояла дата и несколько неразборчивых закорючек, видимо, посвящение. Дастин Хоффман улыбался. Почесав затылок, он сказал себе: «Что ты здесь делаешь, Грегор Градник?»

4

Это была квартира холостого мужчины позднего среднего возраста. Помещение было немного затхлым, некоторое время не проветривалось. Чем-то очень дурно пахло, Грегору показалось, что мочой. Он открыл окно в кухонном закутке. Оно выходило во двор, на мусорный бак у стены. Он пошел в спальню, там окно смотрело на улицу. Снаружи были железные решетки. Прохожих было видно от колен приблизительно до шеи, в зависимости от роста. Но ни головы, ни ног увидеть было невозможно, разве что мимо бы проходили карлики. Снаружи были приделаны железные решетки.

На дверце холодильника он нашел большой прикрепленный лист с жирно подчеркнутыми инструкциями. Все они начинались со слова «пожалуйста» и заканчивались жирными восклицательными знаками. Пожалуйста, не открывайте окна. Никогда!!! С одной стороны мусорный бак! Тараканы!!! С другой стороны улица! Взломщики!!! Окна противоударные, со звукоизоляцией!!! И воздухоизоляцией тоже, подумал Грегор. Никогда не выпускать кошек из квартиры! Никогда!!!

Ради бога, какие еще кошки?

Они сейчас в квартире номер 23 на втором этаже, у подруги Мэрилин. Она тоже актриса. Хотела бы, чтобы их забрали. Он поднял трубку, чтобы позвонить Фреду. Почему тот не сказал, что здесь живут еще и кошки? Он никогда не заботился ни об одной кошке, не говоря уже о двух. И… При мысли, как в огромном городе он будет бегать от одного landlord’a к другой landlady, у него закружилась голова. Он положил трубку. В отчаянии оглянулся и посмотрел на светловолосого любителя кошек на стене, стоящего позади Дастина Хоффмана. Ну, Градник, — сказал Хоффман, — и что ты имеешь против кошек?

И он пошел за кошками.

5

Он узнал, что кота зовут Сэм, а кошку — Салли. Салли черная, Сэм пестрый. У Сэма выпадает шерсть, поэтому у него особая еда. Салли обидчива, но ласковые слова понимает. Хитруша. Сэм упрямый. Он кастрирован, и ему нужно почесывать пальцем под подбородком, он это любит.

Когда он спустил обоих на пол, один зашипел, показывая десны. Другая — прыгнула на постель в спальне и зарылась в подушку. Никогда ими не командовать. Им это не нравится, они обязательно в ответ набезобразят! Никогда!!! Он спросил Мэрилин, не сможет ли она эти три месяца… нет, ответила она, у нее уже есть свои кошки. И собака. Но, когда у нее занятия, вот если бы он… Нет, он мало будет дома. У него работа в библиотеке и разные встречи.

6

У него не было работы в библиотеке и не было разных встреч. Точнее сказать, было бы и то, и другое, если бы он захотел и приложил некоторые усилия. Фред написал ему список книг, которые можно найти в библиотеке Колумбийского университета. Рекомендации. Список контактных лиц. Список друзей. Рестораны, дешевые и хорошие. Везде надо побывать. Каждый контакт полезен. Каждую минуту надо быть в движении. Записывать каждый номер телефона. Работать над проектами. Работать на себя. Указательным пальцем он начал чертить каналы через пролитое на столе молоко. Бросал кусочки салями котам, застывшим на почтительном расстоянии в дверях спальни, хотя это было строго-настрого запрещено. Пункт 37: Салями не давать никогда! Правда, Сэм и Салли были другого мнения. Оба были от салями в восторге. — Жрите, — сказал он, потому что этого не было в перечне запретов, — жрите. Если не будете, я сдеру с вас живых шкуру и брошу обоих тараканам и таким маленьким муравьям. Сначала сдеру с одной, чтобы другой посмотрел, потом с другого, чтобы первая посмотрела. И оба кота с жадностью глотали жирную колбасу. Потому что она не воняла, как воняет здоровая кошачья еда. Которая, по заверениям экспертов, помимо наличия всех витаминов и минералов, должна соответствующе пахнуть.

Кормлю котов, произнес он, кормлю котов. Начал перелистывать страницы телефонной книги, проверяя адреса, которые дал ему с собой Фред Блауманн. Это были разные ведомства, различные исследовательские учреждения, куда Грегору Граднику следовало бы явиться, разные фонды, где некоторым людям стоило хотя бы представиться, всякие контактные лица… на этом выражении он остановился: контактное лицо. Следует много раз произнести: контактное лицо, контактное лицо. Повсюду контактные лица, влиятельные лица, очень важные лица, особые лица, персональные лица. И ни одного человека, с которым можно пойти выпить пива. За исключением музыканта Вилли в холле перед привратницкой. Но он и туда едва доползает. Вилли — уходящая натура. Грегор крошил хлеб, удивляясь своей внезапной злости. Она возникла как-то бездумно, из воздуха. Он крошил хлеб в каналы, проложенные в разлитом по столу молоке, долго таращился на прогноз погоды. Он переехал из Флориды на восточное побережье — твоя мама умирает, сказал какой-то голос, — незначительный штормовой фронт влажного воздуха, для этого сезона неожиданный и всегда непредсказуемый. Диктор непредсказуемо встревожен. Ничего подобного, надрывается он, мы не переживали ни в течение августа, ни в его конце вот уже тридцать лет. Чего? Нескольких дождливых дней. Что ты здесь делаешь? Вслед за диктором спросил Грегора Градника голос из студии. Хоффман больше ничего не говорил.

7

На клочке бумаги было написано: позвони. Он позвонит Ирэн.

Надо только набрать номер, и в комнату шагнет целый мир. Телефонный аппарат, который сужает и приближает мир, предмет непостижимый, вот он застыл и ждет там, на полке, и одинокий человек понимает, что в этой неподвижности и в молчании скрыта целая жизнь. Что весь живой мир там, в телефоне, так сказать, на расстоянии вытянутой руки. Но иногда, прежде чем рука к нему потянется, пройдет больше времени, чем его ушло для достижения цели. Он не позвонил домой, не позвонил Анне, не позвонил ни одному контактному лицу. Нашел в телефонной книге свою фамилию. Взял аппарат и медленно набрал цифры.

«Да», — ответил глубокий женский голос на другом конце провода.

«Извините, — произнес он, — я хотел бы вам сообщить, что у меня такая же фамилия, как у вас».

«Не поняла», — раздалось из глубины трубки.

«Возможно, ваши предки были выходцами с моей родины. Проходили через пропускник на острове Эллис».

«Что вам все-таки надо?» — раздалось в ответ.

«Моя фамилия Градник», — ответил он.

Последовала короткая пауза.

«Вы, наверное, ненормальный», — отчеканил глубокий женский голос и в трубке запикало.

Люди из его мест не слишком приветливы. Это он знал. Они часто бывают грубыми. Он набрал еще раз. Его родственник с такой же фамилией был владельцем похоронного бюро в этом городе. Адрес его Градник потерял. В списке похоронных компаний его бюро нет.

«Я позвоню в полицию, — сказала она. — Они вас быстро найдут».

Он оттолкнул телефон прямо на крошки и пролитое на столе молоко. Оттолкнул кошку, лизавшую что-то желеобразное. Он все-таки позвонит контактным лицам. И Ирэн.

Глава двадцать седьмая

ОСАДНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ, ЛЕГКАЯ БЕСЕДА

1

Улицы были завалены мусором. Ист-ривер-парк напоминал разоренный горный район. Среди куч мусора копошились группы бездомных и спрессовывали в пакеты еще пригодные к употреблению предметы. Он прищурил глаза: увиденное было похоже на развалины Дрездена после бомбежки. От станции метро он пробирался к 6-ой Улице, по мусорному лабиринту добрался до большой воды: Ист-Ривер. Перепрыгивал через мусорные баки и пластиковые пакеты, демонстрировавшие свои растерзанные внутренности. Обходил кучи мусора, которые в некоторых местах доходили до окон первого этажа. Это напомнило ему одну суровую зиму его детства. Тогда копали проходы сквозь снежные заносы. Окрестности Гринвич-Виллидж были покрыты толстым слоем отбросов. Уборщики мусора уже неделю бастовали.

Было душно, тяжелые облака стелились низко над Манхэттеном. Собирался дождь. Уши пронзал отчаянный детский крик. Засыпан мусором был и высокий, слегка обшарпанный дом, который он с трудом отыскал. Здесь тоже валялись горы пластиковых пакетов, к входу вел настил из отбросов. Их, громко ругаясь, швырял лопатой старик. При каждом взмахе он отпускал ругательство и смотрел на Грегора Градника, как будто тот тоже был в какой-то мере виноват в этом осадном положении. Грегор долго выискивал нужное среди множества имен, и только, когда нажал на звонок, сердце забилось быстрее.

«Лифта нет, — сказала она, — мне понадобится минута, чтобы спуститься».

В течение этой минуты он наблюдал за человеком, который, ритмично ругаясь, ритмично швырял отбросы. Он кидал их на верхушку высокой кучи, с краев которой они медленно осыпались вниз. Вдруг ему показалось, что на склоне мусорного холма он видит знакомый предмет. Наружу, как рука утопленника, торчал руль велосипеда. А под ним, как глаз утопленника, велосипедный фонарь.

2

Он услышал, как мягкие тапочки бегут по металлической лестнице. Потом она возникла в дверном проеме, ногой придерживая дверь. Нога была загорелой, покрытой золотистыми волосками на коже цвета позднего лета, дальше вверх начинался край легких шорт для бега. «Trashy, — сказала она. — Нежный, гадкий, милый». Это точно была она. — «Не зайдешь?»

Он карабкался с ней по лестнице, ведущей на верх этой башни, куда-то под самые небеса, мимо бесчисленных дверей. Вскоре он начал задыхаться.

«Тут высоко, подняться сможешь?»

«Без проблем».

«Ты все еще куришь?»

3

«Осадное положение», — сказал Питер. Экран за его спиной показывал мусор, который ветер разносил по 5-й Авеню. Квартира меньше, окна тоже меньше, никакого испанского балкона. Ирэн садится по-турецки, забрасывает в рот горсть чего-то жующегося.

«Нас запрут по домам», — произносит Ирэн.

«Я уже сижу в темноте, — отвечает Грегор. — Живу в полуподвале».

Ирэн перехватывает его взгляд и накрывает свои колени покрывалом. Она сидит по-турецки.

«Помню, — говорит Грегор, — тут как-то много снега навалило…»

«Это не снег, — замечает Питер, — снег не воняет».

«Конечно, — продолжает Грегор, — я хочу сказать…»

Питер молча наливает вино.

«Меня не взяли на работу», — вдруг говорит Ирэн.

«Это Нью-Йорк», — замечает Питер.

Картинка на экране гуляет по неубранным кучам перед нью-йоркской мэрией.

«Это недалеко отсюда», — говорит Ирэн.

«Если дело не пойдет, — говорит Питер, — мы с тобой соберем чемоданы и поедем обратно».

«Нет, не поедем», — отвечает Ирэн.

«Ты читал книгу „Рабы Нью-Йорка“?» — спрашивает Питер.

«Нет», — отвечает Грегор.

«Должен прочитать, — говорит Ирэн, — все ее читают».

Они потягивают вино и слушают возбужденный голос диктора. Камера фиксирует крысу, исследующую подступы к мусорному баку, а потом карабкающуюся по стене.

«Господи боже», — вырывается у Ирэн.

«Отвратительно», — произносит Питер.

«Я запишу себе, — говорит — Грегор. — „Рабы Нью-Йорка“?»

«Да, — отвечает Питер. — Рабы».

«Если ты раб, — замечает Ирэн, — значит уже слишком поздно».

Питер сжимает губы. По ним стекает вино. На него вдруг нападает смех, он прыскает, и вино фонтаном брызжет изо рта.

«Извини, — говорит он. — Ты все еще занимаешься джоггингом?»

Ирэн смотрит на экран.

«Нет, — отвечает Грегор. — Но все еще курю. И пью».

«Ирэн рассказала мне, как ты хотел отличиться», — говорит Питер-Педро и опять прыскает вином изо рта. «Прости, — говорит Педро, и снова прыскает. — Прости, правда, смешно».

«Конечно, — отвечает Грегор, — конечно, смешно».

Ирэн смотрит на экран.

«А как ты? — спрашивает Грегор. — Пишешь новую книгу?»

«Конечно», — говорит Питер.

«По Нью-Йорку на велосипеде?» — спрашивает Грегор.

«Что-то в этом роде, — отвечает Питер, — на тандеме».

Голова у нее характерно приподнята, подбородок прямой, глаза с контактными линзами сверкают.

«А ты? — спрашивает Питер, — ты книгу уже закончил?»

«Нет, — говорит Грегор. — все еще пишу».

«На каком ты этапе?» — спрашивает Питер.

«Последние страницы пишу», — отвечает Грегор.

На экране появляются мусорщики, они садятся в мусоровозы.

«Там что-то происходит», — говорит Ирэн.

«Ничего там не происходит», — возражает Питер.

«Происходит, — настаивает Ирэн, — они садятся в машины».

Все трое смотрят, как мусорщики прыгают в грузовики.

«А что со знаменитым велосипедом?» — спрашивает Грегор.

Питер и Ирэн переглядываются.

«Не хватило места, — говорит Ирэн. — Пришлось выбросить».

«И теперь мы с ней уже неделю на него смотрим, — добавляет Питер, — потому что мусор не вывозят».

Он шагает к окну и смотрит вниз. Ирэн бросает взгляд на Грегора и быстро переводит блестящие глаза на экран. Замечает:

«Его больше не видно».

Питер берет с полки велосипедный звонок.

«Это на память», — говорит он.

Садится и делает глоток вина.

«Впрочем, это ты мне его продырявил», — говорит он.

Грегор смотрит на Ирэн. Ее глаза сверкают еще сильнее, нижние веки слегка подрагивают.

«Это был несчастный случай», — произносит Грегор.

«Ну, да, — говорит Питер и смотрит на Ирэн, — несчастный случай».

Ирэн заталкивает в рот полную горсть арахиса.

«Все нормально», — говорит Питер и смотрит на Ирэн.

Мусоровозы трогаются со стоянки и выстраиваются в колонну.

«Теперь мы ездим на тандеме», — говорит Питер.

«На тандеме?» — переспрашивает Грегор.

«Да, — отвечает Питер. — По Нью-Йорку на тандеме».

«Оригинально», — реагирует Грегор.

«Ну, да. Только есть одна психологическая проблема: кто рулит? Потому что тот, кто сзади, только крутит педали», — замечает Питер.

«И кто рулит?» — спрашивает Грегор.

«По-разному», — отвечает Питер.

Диктор что-то возбужденно рассказывает. Мусорщики едут по бесконечному Бродвею, народ им машет.

«Время, — произносит Грегор. — У нас говорят: время поднимать якоря».

«Ты так спешишь?» — спрашивает Ирэн.

«Да, — говорит Грегор, — у меня встреча в Колумбийском университете».

«В Колумбийском? — переспрашивает Питер, — звучит неплохо».

«Побудь еще, — предлагает Ирэн. — Выпей вина».

Питер бросает на нее взгляд, потом утыкается в колонну мусоровозов и долго молчит.

«Там что-то происходит», — говорит он.

4

С улицы слышится крик. Хор возбужденных голосов. Ирэн вскакивает и бросается к окну. Встает на цыпочки и высовывается из него по пояс. Когда она наклоняется, майка на спине задирается, так что становится видна гладкая кожа в веснушках. Крики на улице все громче. Слышен рокот множества грузовиков. Питер и Грегор тоже подходят к окну. Люди стоят на балконах и у дверей подъездов. Втроем они высовываются наружу. Мусоровозы едут по Шестой улице. От их грохота дрожит земля, на столе позвякивают бокалы. Грегор боком и рукой касается Ирэн. Она вздрагивает. Оба вздрагивают. Стрелка компаса оживает, начинает раскачиваться в наэлектризованном поле двух полюсов. Грузовики останавливаются перед домами и загружают мусор. Им машут дети.

«Начали, — произносит Питер, — вывозят».

«Господи, — говорит Ирэн, — наконец-то».

Они отходят от окна. Передышка.

Грегор подходит к столу и допивает остатки вина. Берет горсть арахиса.

«Теперь я смогу пробраться», — говорит Грегор.

«Я тебя провожу», — произносит Ирэн.

«Я сам его провожу», — говорит Питер Даймонд.

«Не пропадай», — произносит Ирэн Андерсон-Даймонд.

«Не буду», — отвечает Грегор.

«Пришли открытку», — говорит она.

«Пришлю, — отвечает он. — Не надо меня провожать. Я найду дорогу вниз».

5

Внизу стоял адский шум. Вся улица была забита мусоровозами. Перед домом с грузовика в кучу мусора тянулась железная челюсть, она вгрызалась в отходы и утаскивала добычу в разверзшуюся наверху бездну. Сделав несколько шагов, он обернулся и посмотрел вверх. Окно было открыто и пусто. Пустой глаз на лице серого здания. А внизу челюсть с хрустом зажала хромированный, слегка заржавевший велосипед и вместе с кучей мусора подняла в воздух. Мгновение он висел там, под сводом облаков с торчащими сломанными спицами и искореженными членами, потом сорвался и сгинул в разверзнутой пасти.

Он спустился по улицам, все еще заваленным мешками с мусором, среди грузовиков и криков мусорщиков. Томпкинс-сквер-парк уже вычистили. Он шел все быстрее. Направление выбирал приблизительно, на Манхэттене потеряться невозможно. Все ускорял и ускорял шаг, расстояние до цели сокращалось. Он поднял якорь, корабль плыл, воздушный шар взлетел, у висков мелькали тени небоскребов. Теперь он бежал, вдруг стало легче, он бежал по 1-й, повернул налево к Юнион-парку, бегом спустился по лестнице в метро и запрыгнул в открытую дверь вагона. Вышел на перекрестке 57-й, вверх по лестнице выбежал наружу, побежал по тротуару, потом по обочине, увернулся от тележки с салатом и овощами, А-В-С-Č [ч] — черепки, человек одержимый, перепрыгнул бездомного, лежащего на земле, мимо текла и гудела автомобильная река; свернул к Центральному парку, побежал по дорожке для верховой езды, ноги увязали во взрытой копытами земле, поскользнулся на кучке лошадиного навоза, не останавливаясь, по узким тропинкам добежал до перекрестка у озера.

Сел на скамейку рядом с чернокожим человеком и судорожно перевел дух. Чернокожий прищелкнул языком и покачал головой.

«Где здесь зоопарк?» — спросил Грегор Градник, при этом его легкие присвистывали.

Черный взглянул на него и снова покачал головой.

«Да, — сказал он, — жизнь — это зоопарк».

И оглушительно рассмеялся.

Грегор медленно поднялся на низкий холм и лег на траву. Закурил сигарету и выпустил голубоватый дым к облакам. Только теперь он увидел, что они, опрокинутые над вершинами небоскребов, были черными, тяжелыми и набухшими. В любой момент были готовы обрушиться вниз.

Завтра приезжает Анна, сказал он себе. Кажется, на секунду заснул. Когда открыл глаза, небо было совершенно темным. Он привстал на локти. Внизу по дорожке бежали чернокожие парни. Бежала молодая женщина с ребенком на спине. Бежал с пиджаком над головой высокий мужчина, похожий на Блауманна. Бежали спортсмены с бейсбольными битами под мышками. Бежал конь под полицейским. Вслед за первыми каплями хлынул ливень. Наверху в небе засверкало, загремело. В одно мгновение он промок насквозь. Поднялся и медленно направился к толпе, которая куда-то неслась. Куда-то в сторону фонарей 57-й Улицы, где все еще шумели мусоровозы.

Глава двадцать восьмая

ПАРЕНИЕ МЕТАЛЛИЧЕСКИХ КРЫЛЬЕВ

1

Всю ночь он разгуливал по взлетной полосе. Видел самолет, как он приближается, летит низко над льдинами, вдоль ледяной равнины, надвигаясь прямо на него. Видел лицо Анны, прижатое к лобовому стеклу пилотской кабины. Искаженное, бледное, нос сплющен о стекло, она делала ему знаки: уйди с дороги! Самолет будет приземляться именно туда, где он стоит, он, и правда, становился все больше, Грегор слышал рокот моторов, шум больших крыльев.

Когда он открыл глаза, то увидел два горящих зрачка. Возле его головы стоял кот и пристально смотрел на него. Видимо, он во сне стонал. В соседней комнате настойчиво звонил телефон.

Спотыкаясь в темноте, он наощупь метался по комнате между выключателем и телефоном. Салли мяукнула и убежала, он боялся, что звонок прекратится, потому что это была Анна. Это оказался Фред.

«Мэг», — выдохнул он в глухую ночь из нижней части континента.

«Фред?»

«Мэг пропала!»

«Фред, что происходит?»

Он пытался вспомнить, кто такая Мэг. Мэг — это Мэг Холик. Она переехала в Нью-Йорк. Коты нервно ходили по комнате, он видел их бесшумные силуэты, слегка освещенные слабым желтым светом, который наискось пробивался сквозь окно.

«Битых два часа ей звоню. Мне приснилось нечто ужасное».

«Может, она вечером бегала, — проговорил Грегор, — и теперь крепко спит».

«Она не спит, — застонал Фред, — потому-то я и беспокоюсь, она никогда не спит».

«Больна, что ли? Бессонница?»

«Выслушай меня, наконец, и не перебивай. Каждую ночь я с ней разговариваю. Она работает на C.N.S. City Never Sleeps, Город Никогда Не Спит, ночная справочно-информационная служба. Другой работы не нашла, от моей помощи отказалась. Ты же знаешь, она очень талантлива».

«Знаю».

«Вот поэтому я тебя прошу, — почти с мольбой произнес он, — пожалуйста, поезжай туда, — ручка есть? — на Сент-Маркс-плейс, дом 5, квартира 4, возьми такси, я верну деньги, позвони, сломай дверь, я заплачу, посмотри, что там происходит».

«Сломать дверь?»

«Пусть пожарные ломают, если сам не умеешь. Только прошу, без промедления!»

«Хорошо, Фред».

«Спасибо».

«Не за что».

«Да, нет, я серьезно. Правда, спасибо».

«Не стоит благодарить, раз я собираюсь сломать какую-то дверь».

«Поезжай немедленно и сразу перезвони».

«Хорошо, Фред. Что мне сказать, если подойдет Мэри?»

«Не подойдет. Я сижу у телефона. В темноте».

Он зажег свет и начал быстро одеваться. Кошки с интересом за ним наблюдали. Через пять часов прилетает Анна, подумал он. За пять часов я должен сломать дверь и сделать все остальное. Он вызвал такси.

2

Ночь была теплой. На бесконечном Бродвее, тянувшемся, как подколодная змея, мерцали огни. Этот город никогда не спит: компании гуляк, сонные вьетнамские торговцы овощами перед своими лавочками, ни на минуту не останавливающиеся молодые чернокожие с дико орущими музыкальными ящиками на плечах, поздние прохожие, возвращающиеся бог знает откуда. Он ехал на другой конец города, чтобы найти Мэг, которая тоже никогда не спит. Под газовой трубой, пропускающей газ. Он был спокоен. И даже неожиданно рад, что будет бодрствовать до утра. Теперь они ехали по пустым улицам и площадям, в зеркале были видны покрасневшие от недосыпа глаза таксиста, сегодня утром прилетает Анна. Завтра утром они с ней купят все эти овощи у улыбающегося вьетнамца, экзотические фрукты, папайю, мамайю… тут его сморило.

«Сент-Маркс-плейс», — сказал таксист и потянулся. Был третий час утра, и вокруг кипела жизнь. Выйдя из машины, он оказался в толпе молодых людей. Они сидели на ступеньках перед зданиями, за окнами освещенных баров, тротуары были заполнены шумными фланёрами, одетыми в кожу, увешанными сверкающими цепями, пахло мясом с гриля и жареной картошкой. В осенней ночной сырости краски и запахи смешались в густую массу розоватого цвета.

У входа в дом номер пять он, протиснувшись по ступенькам между сидящими в обнимку парами молодых парней, долго жал на звонок. Никто не отозвался. Он посмотрел на окна: дыма нигде не было, воя сирен поблизости тоже не было слышно. Он прошмыгнул за жильцом, открывшим входную дверь, и поднялся по шаткой деревянной лестнице, которая вела круто вверх между узкими коридорами. Там стоял тяжелый уличный запах, никогда не выветривавшийся. Квартира номер четыре находилась на пятом этаже башни. Деревянная дверь, оклеенная плакатами, штукатурка с обеих сторон опасно отваливалась, обнажая деревянные перекрытия. Так, эту дверь надо сломать. Он начал звонить, стучать. Изнутри ни звука. Тогда он несколько раз ударил кулаком, не слишком сильно. В квартире послышались тяжелые шаги, это явно была не Мэг. Дверь открыл молодой человек в наушниках. На нем был тонкий розовый халат, на волосатой груди висела толстая металлическая цепь.

«Простите, — сказал Грегор, — я ищу Мэг».

«Что?» — переспросил тот, слегка дебильно.

«Мэг, — сказал Грегор, — М-э-г. Холик».

Мужчина снял наушники.

«Нет ее, — произнес он. — А ты кто такой?»

«Друг Фреда, — ответил Грегор. Никакого впечатления это не произвело. — Профессор Фред Блауманн…»

«Нет ее, — повторил парень в розовом халате и надел наушники. — Завтра позвони».

Дверь перед его носом закрылась. Что он теперь скажет Фреду, который, затаив дыхание, ждет, сидя в прихожей, в Новом Орлеане, когда тихо зазвонит телефон, чтобы сразу же поднять трубку, до того, как проснется Tagenaria domestica, паук домовый. Что он скажет ему, человеку, который в беде? Может быть, они сильно поссорились, может быть, Мэг заделалась проституткой, стоит сейчас на Бруклинском мосту и смотрит на воду? Он постучал еще раз.

«Опять ты», — сказал акустически оснащенный.

«Это важно, — начал Грегор. — Фред ждет у телефона… в передней… Мэг и Фред…»

Парень в розовом халате снял наушники. Покрутил мизинцем в ухе.

«Сэр, — сказал он очень серьезно. — У вас вошло в привычку каждую ночь дубасить в дверь законопослушным американским налогоплательщикам?»

Его тон не сулил ничего хорошего. Повезло еще, что дверь не сломал, как было поручено.

«Нет, — благоразумно ответил Грегор, — я не местный».

«Хорошо, — вежливо произнес мужчина с волосатой грудью, не меняя модуляций голоса. — Тогда я бы вас попросил больше никогда, никогда так не делать. Никогда».

«Извините», — сказал Грегор Градник.

«Не за что», — произнес тот, надел наушники и хлопнул дверью так, что едва державшаяся штукатурка с обеих сторон посыпалась на пол. Грегор посмотрел на часы. Половина пятого. Ему пора в аэропорт. Что он скажет Фреду? Откуда ему позвонит? Там сейчас… сколько там сейчас времени? И где Мэг? А Мэг, оказывается, была рядом. Когда, выходя из дома, он пытался пробраться между сидевшими молодыми людьми, его кто-то окликнул.

Мэг сидела среди них, курила и смотрела на него своими красивыми, никогда не спящими глазами. Он торопливо объяснил, время сейчас, и правда, поджимало.

«Ааа, Фред, — сказала Мэг. — Какое этому человеку дело?»

Грегор Градник объяснил, какое дело: сидит в прихожей и ждет телефонного звонка.

«Хорошо, — сказала она и медленно встала. — Я ему позвоню. Там наверху спят?»

«Нет, — ответил он, — мне кажется, там сейчас музыку слушают. И не в самом лучшем настроении».

Она пригласила его на кофе.

«Спасибо, — произнес он, — мне надо ехать в аэропорт».

Светало. Шума на улице поубавилось, молодые люди разбрелись по домам. За исключением тех, кто никогда не спит. Дневной свет смешивался с тусклым, обессилевшим освещением баров.

Он спустился в метро и стал ждать поезда в аэропорт Кеннеди. Терпение быстро кончилось. Он выскочил на улицу и начал ловить такси. Только возле Юнион-сквер-парка удалось домахаться и докричаться до желтого автомобиля.

3

Он перескакивал через узлы и чемоданы, отталкивал людей на траволаторе, которому не было конца. До приземления самолета оставалось несколько минут. Он бежал, меланхоличный идиот, в объятия Анны, в объятия дома, занемогший от внезапного натиска меланхолического вещества. Наконец-то, скажет она, наконец-то, выдохнет ему в ухо. Когда он, весь взмокший, примчался, в конце концов, в зал ожидания, то наткнулся на вытянутые лица. Самолет задерживался. Реальные самолеты, те, которые обязательно должны прилететь, всегда задерживаются. Подавить и рассеять напряженное ожидание, вытеснить его назад, в другую ячейку памяти. Все, что живо и что грядет, переместить на дно сердца, замуровать: прошлое, индивидуальность, лицо, тело, улыбку, размокшее поле, шумящий лес, запах реки, тихую улицу, прозрачную гору; все умертвить, глубоко заморозить. Вернуться в состояние покоя, глухой обороны, в ощущение неощущения, бесчувственности, приобретенное за время долгого и нелегкого пребывания за границей. Полученные, усвоенные знания о том, что память, погружение в нее, приносит боль, начинает нарывать, резать, иногда боль выводит из строя на несколько часов. Все смотрели безропотно, взгляды были погружены в себя. Все ожидающие по-американски нарядно одеты, с цветами и подарками в руках, с сигарами в подрагивающих пальцах. Неспешная, размеренная прогулка по клетке.

Как только он присел, кто-то предложил ему закурить. Черноволосый южанин молча протянул ему сигарету. Благодаря этому радушному и естественному жесту, на которое способны только выходцы с юга, те, кто ничего не требуют взамен, ибо главное воздаяние — это взаимное понимание мира, взаимопонимание, благодаря этому естественному жесту, последовавшему за тем, как он захлопал по своим пустым карманам, он вдруг… вдруг оказался сидящим совсем в другом месте. На скамейке какой-то сельской железнодорожной станции на юге Сербии. Черный деревянный пол, зал ожидания полон крестьянок с корзинами, мужчины пускают в потолок клубы дыма. Позади у него бессонная ночь, два раза по два часа в карауле. И Анна приезжает.

4

Он вышагивал вокруг караульного помещения с заряженной винтовкой на плече. Сапоги равномерно чавкали по грязи, в ночи раздавался гам разудалой цыганской свадьбы. Она больше не была разудалой: песни под звездным небом уходящей ночи становились все более печальными, страдальческими, чувственными. Здесь время двигалось по-другому, с ветром. Цыгане пели сербские песни, восточная чувственность и славянская печаль, ах, славянская душа. Ветер доносил звуки труб, барабанов, чуть позже гармоники и скрипки. Когда по небу уже начал разливаться утренний свет, а звезды — меркнуть, гости запели сербскую песню, слова которой он отчетливо различал между порывами легкого ветра. Парень просит девушку открыть ему дверь. Открой мне дверь, лилейная Ленка, чтобы я тебя увидел, лилейная Ленка, уста твои. Кожа у нее лилейная, а губы алые, пусть она откроет ему дверь, тогда он их поцелует. И вдруг он почувствовал, что лилейно-белая кожа Анны, ее алые губы где-то рядом, что они повсюду, они там, в вышине, среди меркнущих звезд, в утреннем августовском рассвете, который отражается в окнах спящей казармы; что теплое поле, размокшее от дождя, пряная трава несут запах этой кожи. Как в лихорадке, он ждал той минуты, когда придет смена. А потом были еще два часа в казарме, среди спящих тел товарищей, с сигаретой, взглядом, упертым в низкий потолок, со звуками цыганской музыки и с Анной, сидящей в купе поезда, едущего на юг из далекого, за тысячу километров отсюда расположенного города, который сейчас, когда бегущий пейзаж умиротворенно и неопровержимо наполняет это великое утро, остался далеко позади.

Он ждал этого утра восемь месяцев, месяц боролся за увольнительную, молниеносно выполнял любую команду, всю ночь печатал для командира какие-то приказы, носился по грязи, был первым на утреннем построении, пока, наконец, не дождался командирской улыбки, улыбки с золотым зубом, и подписи, сделанной рукой с перстнем. Величественная подпись, обещавшая три дня свободы. После того, как утром они сдали патроны и нажали на курки направленных в воздух разряженных винтовок, у него осталось еще два часа до прибытия поезда. Умывался и брился он холодной водой, царапая кожу. Хотел избавиться от запаха казармы, солдатской формы, всего хоть отдаленно армейского. Весело получил несколько сальных наставлений от часовых новой смены и попрощался, как будто навсегда покидал эти мужские спальни, сырые коридоры, разящие дерьмом и лизолом уборные, пропахшие кофе, коньяком и сигаретами офицерские кабинеты, воняющую луком столовую, бывшую когда-то конюшней, пахнущие оружейной смазкой винтовки и штыки. Ясным утром он шел по маленькому южному городку мимо низких покосившихся домов, потом через цыганский квартал, где плясали пьяные гости, пришедшие на свадьбу, резали ягненка и спускали его кровь в сточную канаву… Поезд опаздывал. Реальные поезда, те, которые обязательно должны прибывать, всегда задерживаются. Он сидел в зале ожидания, пол которого был черен. Черноволосый мужик рядом предложил ему сигарету. От мужика пахло утренней свежестью, полем и овцами. Со стены на него смотрел румяный товарищ Тито. Любящий взгляд великого вождя, который сопровождал Грегора Градника всю жизнь, с самых детских лет: румяные щеки, длинный мундштук с сигаретой, массивные перстни, сверкающие ордена на белом мундире. Он с благодарностью смотрел на родное лицо своего Верховного главнокомандующего, который, посредством своего лейтенанта, дал ему три дня увольнительной.

5

А потом на станции со скрежетом остановился забавный пригородный поезд. Анна. Наконец-то, наконец-то, выдохнула она ему в ухо. Ну, пойдем, ты и я, по каким-то почти безлюдным улицам, вымощенным опилками. В пустой ароматной пекарне они ели бурек, оба не спавшие, оба в странном, утреннем полуобмороке. В экстазе путешествия, в экстазе ожидания. Пошли прямо в гостиничный номер, полы в котором разваливались, из потолка над ними торчали деревянные балки. Из крана капало, кровать курьезно скрипела. Но это был самый прекрасный и самый незабываемый гостиничный номер в жизни Грегора Градника. Кожа Анны была не белой, а загорелой. Она привезла с моря запах соли и сухого ветра, из родных горных мест какую-то хрустальную напряженность воздуха, ее губы алели, как в той цыганской утренней песне на рассвете. Они любили друг друга рядом с грубой солдатской униформой и шелковыми тканями, в ароматах парфюмерной фирмы «Эсте Лаудер» и запахах оружейной смазки и кожи, в благоухании ее кожи и в резком сернистом духе армейского мыла, любили порывисто и жадно, нежно и долго, и многократно, и — до крови. В какой-то момент, когда она резко взвилась над ним, а потом опустила голову, из ее носа хлынула кровь. Это воздержание, сказала она, восемь месяцев воздержания. Любимая, я тебя вскрыл, по моим рукам пролилась алая кровь. Как освобождение, как развязка, как знак, кровь совместного одновременного истощения сил в расслабленных членах.

Три дня свободы. Они плавали в бурой реке, лежали в августовской траве и слушали дальние барабаны все еще продолжающейся свадьбы. Сидели в тихой церкви и слушали таинственное, тысячелетней выдержки баритональное пение бородатого православного священника. Запах собора, воскресных свечей, бесстрастных вечерних молитвенниц. Под круглым куполом порхала птица. Она залетела под свод церкви и не могла найти выхода.

В огромном зале аэропорта Кеннеди в Нью-Йорке раздался резкий звук громкоговорителей. Тараторящий женский голос что-то неразборчиво вещал, это что-то, как птица, попавшая в помещение, летало под куполом, это что-то явилось из внешнего мира, оттуда, где летают самолеты. И неразличимая масса оказавшихся в ловушке слов и звуков билась о стены и потолок огромного закрытого пространства, порхала и оповещала.

Он подошел к табло. Задерживающийся самолет прибыл, надпись уверенно ползла по нижней части экрана.

6

Она не прилетела. Окончательно и бесповоротно. К этому он готов не был. Пернатое объявление о прибытии бесполезного, по-идиотски бесполезного самолета все еще порхало по залу. Люди в обнимку быстро шли к выходу. Зал мгновенно опустел и тут же начал заполняться следующей партией ожидающих. Ее отсутствие было необъяснимо. Он побежал к стюардессе и попросил просмотреть список пассажиров. В списке ее не было, в самолете не было, в зале аэропорта не было, в Нью-Йорке не было, в Америке не было, нигде не было.

Опустошенный внезапной неизвестностью, измотанный бессонной ночью, он дотащился до «Уитби». Старики сидели у привратницкой и яростно спорили о только что закончившейся забастовке мусорщиков. Уже в коридоре он услышал мяуканье, похожее на стоны. Он забыл их покормить. Открыл банку здоровой и вонючей кошачьей еды, налил молока и начал набирать телефонные номера. На другой стороне океана раздался звонок в пустоту. Есть не хотелось, спать тоже. Он смотрел, как кошки жадно заглатывали куски рубленого мяса. Раздался резкий звонок. Он поднял трубку, но она молчала. Звонок был в дверь. Одна из кошек прибежала в прихожую, он отшвырнул ее ногой, так что животное с визгом отлетело назад к своей миске. Этот кот был кастрирован, он зашипел и замяукал.

В дверях заспанно моргал глазами привратник.

«Вы уже неделю не забирали свою почту», — сказал он.

Что за проклятая страна, ему же никто не сказал, что почту здесь забирают у привратника. Он выхватил из неторопливых рук кипу бумаг.

«Еще для вас телеграмма, — произнес заспанный. — С хозяином есть договоренность, что я расписываюсь в получении».

Он закрыл дверь и дрожащими руками разорвал конверт.

Все плохо. Приезжай как можно скорей.

Тот металлический звук из аэропорта гулко отозвался в голове, в ушах. Тогда в огромном зале он услышал взмахи крыльев, звук парения той большой птицы, что оказалась в ловушке под сводами церкви. Открыл холодильник и налил себе крепкого алкоголя.

Глава двадцать девятая

ПУЧАЩАЯ МЕЛАНХОЛИЯ

1

В свою «Анатомию меланхолии» Роберт Бёртон включает специальный подраздел, описывающий самые сложные случаи. Те, которым всеобъемлющая авторская ученость не может дать объяснения. Это случаи особой меланхолии, когда невозможно определить, что болит: душа или тело, от этого пациент не может объяснить, что с ним не так. То у него звенит в ушах, то все тело покрывается испариной. Временами у него учащается пульс, случаются проблемы с сердцем и боль в области печени. Он чувствует себя покинутым, его охватывает чувство одиночества, непонятного страха и печали. Он движется на ощупь, как слепой, не умея объяснить, почему. Мысли путаются, он не может сосредоточиться.

Для Блауманна:

Пучащая меланхолия, меланхолия, причиняющая ветры, из-за отсутствия четких симптомов, также называется гипохондрической. Подобно тому, как густые черные облака закрывают солнце, его полезный и исцеляющий свет, эта меланхолия затемняет разум, побуждая его к разным нелепым фантазиям. Подобно дыму из печной трубы меланхолические испарения поднимаются к мозгу от нижних органов тела и вызывают самые необычные образы. Часто пациенты уверены, что у них в кишках завелись лягушки или змеи. Пациенты мужского пола легко влюбляются, в наиболее тяжелых случаях — чуть ли не в каждую женщину, которую встречают.

2

Следующие две недели он прожил в каком-то безвоздушном пространстве. К делам не притрагивался, они где-то зависли. Ночами сражался с раковыми клетками, атаковавшими бедное старое тело его матери. Вокруг копошились какие-то муравьи, за окном «Уитби» слышалось потрескивание в тараканьих лёжках.

До полудня он ездил в Бэттери-парк, в самом конце Манхэттена. Там ясно ощущалось, что парят не только здания и предметы, а что весь остров завис над огромным пустынным пространством. Он встал на мыс, пытаясь определить, где находится самая крайняя точка острова и добраться до нее, долгими часами простаивал там и бездумно смотрел на паромы с туристами, курсировавшими на все три островка, эти парящие кусочки суши. Поплыл на Эллис-Айленд, и там, почувствовав странную тяжесть в груди, на мгновение вышел из своей невесомости. Почувствовал еще на пароме, где фотографировались счастливые старики, а потом и на острове. Даже ветер Атлантики не смог развеять атмосферу жесточайшей стесненности души, той огромной концентрации надежд, счастья, ужаса, которые оставили люди на этом пропускном пункте, откуда они потом растекались по всему просторному континенту.

Чайки летали над водой, бездомные выбрались на берег и лениво наблюдали за их криками. Облака, вода, суша, суша, которая еще не континент, а только вытянутый остров. Он стоял среди жалких бродяг, их спутанные волосы трепал ветер, пустые глаза смотрели куда-то вдаль, стоял и не мог оторвать взгляда от острова, с которого вернулся. Если верно, что в особенных для человечества местах, на маршрутах паломников накапливается особая энергия: надежды, вздохи, молитвы, желания толпы и каждого человека в отдельности передают пространству неведомую человеческую силу; если верно, что именно в таких местах от сильных желаний и надежд воздух сгущается в особенный туман, тогда утренний туман здесь — это души, не унесенные ветром, останки того времени, когда миллионы простых смертных с их желаниями протискивались через эти тесные двери.

3

В этом пропускнике мира все растворялось в других пространствах памяти, бренные надежды и желания, бренная жизнь матери, Анны, его самого, всех людей. Были ли на самом деле эти двадцать лет, закончилось ли то мгновение, когда жарким летом он, мальчик Грегор, вот так же стоял на краю острова посередине далекой реки Дравы. За спиной слышался озорной гомон летнего купания, по обеим сторонам плескалась речная вода, подтачивая берега, время, его отроческие годы. Теперь позади него был огромный город, самый могущественный, самый прославленный, и чуть волнующаяся вода подтачивала быстротечное время миллионов его жителей. Пропускной пункт, сколько жизней прошло через этот пропускной пункт мира. Вот и далекие предки Ирэн, живя в глубине континента, до последнего вздоха помнили об одной датской реке, теперь их кости лежат в другой земле, под небом которой живут другие, индейские боги. В Индиане. Он смотрел на медленно приближавшийся корабль, может быть, на нем Анна, может быть, она прибывает с хорошими новостями.

Он обернулся, гряда небоскребов пылала в лучах света, на город наступала утренняя жара пополам с влажным дуновением океана. Бездомные под солнцем и ветром укладывались на мостовую, на скамейки, на траву в парке, и искали крохи пищи в тени горного массива зданий.

4

Здесь не бьет ни один колокол. Здесь бурлящее уличное движение, которое никогда не прекращается. Вот маленький буксир тянет большой корабль. По водной глади разносится его гудок. Опять над островом темный купол неба, сквозь него проникает тонкий сноп света. Если он поднимется по этому конусу, то окажется на небосводе и за его пределами, в других мирах. Кричащие чайки устремляются за маленьким корабликом, плывущим по большой воде. Голубка сонно воркует на сетчатой изгороди. Здесь живет предощущение тишины утреннего сотворения.

Сейчас стояла прохладная утренняя тишина перед жарким и суматошным днем, который с шумом подступал. Позади был город, позади была ночь, с ее пестрой толпой. Этой ночью неистовство пучащей меланхолии, которая со своими лягушками и змеями из компьютера Блауманна сначала проникла в кишки, а потом в мозг, погнало его в одиночество толпы, на улицы, в пабы, в залы с буйным светом и музыкой, сверлящей череп, внедряющейся под кожу, словно копошащееся насекомое-паразит. В лютое месиво 42-й Улицы, в гущу нетерпеливых тел, скалящихся зубов, орущих глоток, сгрудившихся человеческих существ, которым всегда не хватает места, в отекшую, колыщуюся толпу огромного мегаполиса. В одиночество толпы, исполненной повседневной алчности, искаженные лица зазывают в темные места, в подвалы с полуобнаженными и обнаженными телами. Его влекло в этот безумный круговорот и на грань собственного бытия, которое чувствовало, что вот сейчас, сейчас обрывается одна, такая близкая ему жизнь. Он погрузился в мир подонков, в клокочущий котел мегаполиса, в запахи тел, немытых и надушенных, в обольщение, прикосновения, отторжения. В одиночество среди толпы, без мысли и цели, в вечерней и ночной влажной духоте, среди мусорных куч и гудящих автомобилей, потом в ночные часы, с их перекрестками под фонарями, лицами, залитыми неоном, освещенными сполохами света, зазывно кричащими уродами, в пещеру метро, на другой шумный конец города, в сумрак. В сумрак, в бездну воющих и поющих губ, в звон бутылок, в дерущуюся кодлу, в черную движущуюся пасть, в опасные движения по плечи оголенных рук, в волны плотской реальности, в злословие, болтовню, лепет, бормотание и мычание.

Все это было сейчас, в сетях утра, сквозь которые он смотрел на безбрежную воду и ее утренний блеск, на корабль, плывущий под тенью подвесного моста, все это было позади. Только бегун с выпученными глазами, сумасшедший утренний джоггер со вздувшимися венами и пульсирующем сердцем на висках, пыхтя, проследовал мимо, как будто по ошибке откололся от этой ночной массы и забрел в неизвестные края, по которым теперь бежит бессмысленно и бесцельно, в поисках дороги назад, в стадо, в рой, в кодлу, туда, где покоится праматерь, своим невидимым присутствием удерживая вместе все части этого гигантского, подвижного, копошащегося организма.

5

Он позвонил своему другу врачу. Нужна операция, хотя бы частично приостановить эту штуку. Хотя бы частично приостановить. Этой штукой был рак, который пожирал материнский организм. Штука была уничтожителем живых клеток. Теперь штука гуляет по внутренностям и по сильно воспаленным наружным кожным покровам в поисках части тела, которую непременно будет атаковать.

6

Приехал Фред. Обратился с просьбой: не уступит ли Грегор ему квартиру. Им с Мэг негде встречаться. Он бы попросил его полистать еще несколько страниц в библиотеке. Вот список. Или пойти в кино.

Из спальни высунулась взъерошенная голова Сэма.

Надеюсь, — заметил Фред, — Мэг переносит котов. Об этом я ее еще никогда не спрашивал.

Глава тридцатая

МЕЛАНХОЛИЯ ПРОФЕССОРА БЛАУМАННА

1

От постоянной ходьбы по тротуару болели не только ноги, но все тело. Бедренная кость врезалась в нежное нутро, тупая кость давила куда-то в направлении кишок, наверх, в мягкие части тела, в кишечник, справа в область печени и желчи, слева же… он не смог точно определить, куда слева. Теперь ни о чем, кроме постели, он думать не мог. Даже если эта парочка в спальне. Он может лечь в гостиной на диване. Может включить телевизор, чтобы его присутствие их не беспокоило, может разговаривать с кошками. Больше он был не в силах удерживаться от мыслей об отдыхе. Даже их стоны, если нужно, как-нибудь сможет перенести; только бы лечь, отдохнуть.

Все-таки, не без чувства неловкости он нажал на звонок. Разве это вежливо? Настырно? За дверью стояла тишина. Он сунул ключ в замочную скважину — заперто. Вернулся к привратницкой и сел на край длинной скамьи, где беспечно покашливали отставные музыканты. Возможно, ему все равно пришлось бы пойти посмотреть очередной фильм. При мысли о еще одном фильме в глазах потемнело от злости. В конце концов, он платит арендную плату и убирает кошачьи нечистоты. Чтобы потом ему было позволено сидеть в кино или на краю скамейки рядом со старыми музыкантами. Тогда, как Ирэн, тогда, как Анна… Пока Фред Блауманн и его студентка валяются на диване, где сейчас он мог бы отдыхать, будь эта парочка хотя бы немного тактичнее, они валялись бы в спальне. Теперь его начали бесить вещи, в которых он был не совсем уверен. Почему они валяются на его диване? Разве нельзя было пойти в спальню и закрыть за собой дверь? И, конечно, они опять не вытряхнут пепельницы. Недокуренные окурки невыносимо воняют. И почему бегун, джоггер Фред Блауманн так невыносимо дымит? В то время как его жена меряет шагами просторный номер отеля «Эдисон».

Эти двое не были тактичны, никто не отличался тактом, Грегору Граднику было самое место на краю скамейки у привратницкой в холле «Уитби», ему было место только там и больше нигде.

«Славный денек», — произнес восьмидесятилетний саксофонист, тот, что играл с Бенни Гудманом. Грегор кивнул, денек славный, хотя здесь не было видно никакого дня, только свет, который просачивался в темный коридор из вращающихся дверей.

«Пока можешь посидеть, — заметил старик, — потом придет Вилли. Вилли всегда здесь сидит».

Еще до того, как пришел Вилли, дверь в конце коридора распахнулась, Фред осторожно высунул голову из щели.

Фред Блауманн стоял в дверях в трусах. Его редкие волосы были взлохмачены, кожа под ними покраснела. Под глазами темные круги. В руке у него болталась бутылка водки, которая ударяла по колену как беззвучный, бракованный колокол. В квартире все двери тоже были открыты, как будто кто-то недавно бегал по ней туда-сюда. Под окном лежал разбитый стакан. Внутри было накурено и жарко, воздух спёртый. Попахивало кошачьими какашками и едой. Обе кошки сидели, сжавшись, одна на холодильнике, другая на подоконнике, и враждебно оглядывали свое жилище. Их тоже больше не было, их тоже отправили на край скамейки, куда скоро придет посидеть Вилли.

Мэг нигде не было. Фред сел на кровать со смятым постельным бельем, пристроил бутылку между босыми ступнями и уткнулся головой в ладони. Блауманн страдал от меланхолии по-блауманновски.

«Сигарета есть? — спросил он. — У меня закончились».

Грегор вставил в пальцы, обхватившие повисшую голову, зажженную сигарету. Лысина Фреда в просветах между редкими волосами была в красноватых пятнах. Он несколько раз затянулся, выпустил дым перед собой и медленно, с выражением произнес:

«Если бы я об этом написал… — и продолжил — в это бы никто не поверил».

2

Какой парадокс, — не без злорадства подумал Грегор. Он открыл окно, и в комнату пахнуло вонью разлагающихся костей. Она смешалась с запахом сигаретного дыма. И марихуаны. Ее он почувствовал ноздрями сразу, как вошел. С Мэг было не до шуток, уже какое-то время совсем не до шуток. Нет такого яда, который ни перенес бы ее организм, нет расстояния, которое бы она ни пробежала, нет места, где она ни оставила бы после себя разгром, как только что сделала здесь. Она поправляет волосы и уходит. Даже если перед этим выпила колбу соляной кислоты. Заправила бы блузку в джинсы, привела бы слегка в порядок волосы перед зеркалом и ушла, не оглядываясь.

«Она ушла?»

Фред кивнул так, словно ничего не может понять. Он все еще держал голову руками и сигарету в пальцах. Столбик пепла отломился и рассыпался по лысине.

«Навсегда. Больше никогда не вернется».

«Никогда? С восклицательным знаком?»

«Никогда!»

Он сунул сигарету в стакан, она зашипела в водке.

Поднял голову и посмотрел на него глазами, полными слез:

«Совсем недавно… Я был на грани самоубийства… Если бы ты звонил не так настойчиво…?» — Он опять кивнул головой, которая, не останавливаясь, моталась на шее, словно он не понимал, что за невообразимая вещь с ним на самом деле произошла. Настолько невообразимая, что никто бы не поверил, даже если бы он о ней написал. Дело в том, что реальность иногда бывает более реальна, чем любая литература, сказал бы профессор Блауманн на лекции креативного письма.

«Самоубийства?»

3

Вы несчастны?

Вам скучно?

Вас презирают?

Воспользуйтесь единственным средством, которое всегда сработает.

Самоубийством.

С самоубийством навстречу новым свершениям!

Самоубийство принесет радость в семью!

Авторитета в обществе вы достигнете только самоубийством!

Настоящее наслаждение — наслаждение самоубийством!

Без самоубийства вы не будете счастливы в жизни!

Не раздумывайте!

Закажите веревку «Тоска по мечте» — и вашим мукам конец!

Справиться с судьбой лучше всего поможет веревка «Тоска по мечте»!

Дорога к смерти всегда с веревкой «Тоска по мечте»!

Эффектный конец — только веревка «Тоска по мечте»!

Эстетическая ценность!

Международная известность!

Богатый выбор!

Исключительное удобство!

Высококачественная смерть!

Обращайтесь в компанию «Смерть&Со».

«Знавал я одного поэта, — сказал Грегор. — Он написал рекламу самоубийства. Но перед камерами не стрелялся. Он открыл на кухне газ. Не повесился».

4

Самоубийство?

Ну да, но он имел в виду не в буквальном смысле. Он имел в виду по-блауманновски, метафорически.

«Я потребовал, чтобы она съехала от этого типа. От этого подонка, с которым делит квартиру. От этой двуполой твари».

Блауманн снова закурил. Думал о чем-то, выпуская дым, глаза бегали. Бешенство меланхолии.

«Разве это вообще мужчина, скажи, что это за существо? Он же не мужик, ведь так?»

Грегор медленно двинулся в гостиную и плюхнулся на диван. Только сейчас он почувствовал, как по всем членам разливается теплая усталость. Взглянул на кошку на холодильнике, в ее светящиеся враждебные глаза. Ничего не ответил, в это время голос Фреда продолжал монотонно доноситься из спальни. Грегор чувствовал, что страшно, чудовищно устал, что все это его больше совершенно не интересует, что у нет ни единого слова, которое он может или хочет произнести.

«И не женщина, — бубнил Фред. — Тогда что же? О, будь спокоен, я хорошо знаю, что это за субъект, если он впутывается. Там, на Юге, в Новом Орлеане, во Французском квартале их сколько хочешь, настоящий рассадник этих тварей… И с этим гнусом Мэг живет в одной квартире. Она ли это вообще? Скажи».

Прошло несколько секунд, было слышно, как булькает водка, льющаяся в стакан. — Куда он положил окурок? — подумал Грегор сквозь завесу усталости, окурок плавал на дне.

«Думаешь, она хочет уехать? Как же! Она свободная личность. Свободная и независимая! Господи, что это за чертова свобода. Она сказала, что уедет, когда уеду я. Бога ради, откуда уеду? От Мэри? От двоих детей? Давай, уезжай. И желательно переезжай жить на Сент-Марк-плейс. Чтобы сидеть на ступеньках, курить марихуану и глядеть в пространство, так?»

Несколько мгновений стояла тишина. Были слышны отдаленные крики с улицы, грохот мусорных баков, переворачиваемых каким-то бездомным.

«И она ушла. Ушла навсегда».

Фред вдруг оказался стоящим рядом с ним. В одних трусах. Со стаканом водки, окурка в руках нет.

«Ты слышал?»

«Я все слышал, Фред».

«И что?»

Фред, смотря на него, ждал ответа. Грегор поднялся и сел на край дивана. Больше его никто не выживет отсюда, с этого места, никакой Вилли. Никто. Еще немного, и профессор уйдет. Еще немного, и он включит телевизор. Будет спать. Кошка на окне зашевелилась и выгнула спину. Медленно переместилась к другой, которая все еще неподвижно и враждебно сидела на холодильнике. Фред с неожиданной яростью бухнул стакан на стол.

«Черт, подхвачу еще какую-нибудь долбаную венерическую болезнь».

«Каким образом? Ты же знаешь, с кем спишь».

«Знаю, — произнес он, и дальше начал стучать стаканом по столу в такт каждому слову. — Я-то знаю! Вот только не знаю, с кем спит она… На самом деле, все еще хуже — знаю. Спит только со своим другом. Хорошо, вы делите одну квартиру. Это Нью-Йорк. Я ей доверяю, я ей верю. Проблема в том, что я не знаю, с кем спит он. Понимаешь?.. Эта тварь! Когда приходит ночью домой и спит с ней. С ней, с Мэг!»

Стакан, наконец, разбился. Фред Блауманн удивленно посмотрел на свою руку. С пальца капала кровь. Это было еще более невообразимо, чем литература. Это была кровавая реальность. Грегор предложил ему носовой платок, чтобы обернуть палец. Фред был снова готов заплакать.

«Она тонко чувствует… не переносит авторитетов. И при этом так легкомысленна. Почему она вообще там живет. Знаешь, кто живет на Сент-Маркс-плейс?»

«Марксисты», — сказал Грегор.

Фред замолчал. Опустил голову.

«Хорошо, — продолжил он. — Марксисты. Если ты так называешь тех типов, что сидят на той лестнице. Может быть, я, и правда, бездарный педагог… Там, в отеле „Эдисон“, в нескольких кварталах отсюда, моя жена… а я схожу с ума от ревности, потому что студентка, независимая и свободолюбивая личность, спит ночью с каким-то молодым человеком. Боже мой, что со мной, что со мной происходит?»

«Мэг по ночам работает, Фред».

Тот поднял залитые слезами глаза, в которых вдруг появилась надежда.

«Город Никогда Не Спит».

«Правда».

«Ну, если ночью она работает, то ночью не трахается с этой тварью».

«Ночью… работает».

«А спит днем».

Если вообще спит. Грегор был уверен, что Мэг никогда не спит, так же как никогда не спит ее город. Но сработало. Помогло.

«Ты прав, — сказал Фред. — Когда она начинает? Через час. Я перед ней извинюсь».

5

Фред в последний раз глотнул из бутылки. Его отпустило. Одна из кошек встала и подняла хвост. Это должно было что-то означать, надо посмотреть инструкцию. Хвост, оправдание хорошо, даже если кошка на хвосте принесла. Ему следовало сразу перевести Фреду эту тупую словенскую пословицу, которую он сам никогда не понимал, именно в тот момент, когда ему пришлось пройти с ним через все это… через что? Через невообразимую реальность, с которой Фред никогда не сталкивался, и которая для него оказалась реальнее всякой литературы. Господи, как же в этом помещении воняло. Он подумал, что воняет, что бедренная кость все равно упирается в печень, хотя он сидит. Подумал, что ему придется убирать за кошками, которые в знак протеста размазали всю еду и какашки по квартире, несомненно, в знак протеста, потому что должны были в страхе убегать от буйства двух человеческих существ, бесчинствовавших в квартире. При мысли об этой уборке внутренний дискомфорт усилился до тошноты. Он больше не чувствовал злости, он чувствовал только усталость от Фреда, от его любви, от его страданий, от реальности, невероятности и литературы. Вытряхнуть пепельницы, проветрить. Но тогда шибанет вонью от мусорных баков с разлагающимися костями, в которых шарит и крутится, разбрасывая отбросы и не переставая громко разглагольствовать, патлатый бездомный, с лицом и руками, покрытыми толстой коркой засохшей грязи.

Он забрал из рук успокоившегося наконец Фреда бутылку и налил себе на палец водки. Вдруг вспомнил скамейку перед университетом, это было давно, в феврале, после дождя, который прекрасно освежил воздух. Фред пересекал лужайку, вода из-под его тапочек брызгала во все стороны. Мэг бежала вдоль кирпичного здания в другом направлении. Тогда перед ним подскакивал на месте самонадеянный профессор. Грегор Градник служил ему зеркалом: успех, непринужденность, интеллектуальная элегантность. Кабинет в стиле чиппендейл. Исследование о меланхолии. Исследование о Джойсе. Молодая студентка, с которой он бегает. Но в этом безупречном образе, который отражался в Граднике, как в зеркале, было что-то безнадежно неправильное. В него был встроен какой-то изъян. Теперь он вспомнил: та белая штука, лоскут белой ткани, вылезавший из-под шорт для бега.

И вот, теперь почти год спустя, Фред стоит перед ним в трусах, в квартире, в здании «Уитби», в полуподвальном этаже, на 45-й Улице в Нью-Йорке. С красными пятнами на лысине и с синяками на теле. С черными кругами под глазами.

О, жизнь! О, креативное письмо!

6

Фред нервно посмотрел на часы. Жена ждет его в отеле. Однажды она устроит ему страшный скандал. Или просто уедет. Однажды ему придется объяснить, почему со своих научных встреч он всегда возвращается слегка опухшим. С черными кругами под глазами и красными пятнами на голове. А что ему делать с Мэг? Она еще более неумолима. Она ведь не call girl, девушка по вызову, хотя каждую ночь ее теплый голос можно услышать, набрав номер «Город Никогда Не Спит». Она личность. И Фред тоже личность.

«Так больше не пойдет», — заявил Фред, натягивая штаны. Опустился на колени и начал что-то искать под кроватью. — «Вот что я ей сказал. Хорошо сказал».

Когда он поднялся с носком в руках, кот на холодильнике показал зубы и фыркнул.

«Злится, — заметил Фред, — потому что я его пнул. Прости».

«Перед ним извиняйся», — сказал Грегор.

«Ты, как тебя там, извини».

Фред вытряхнул из ботинка монету и раздавленный окурок и тут же аккуратно их подобрал. Быстро превратился в авторитетного, благопристойного человека. Ловко и старательно завязал галстук. Потом что-то вспомнил и забежал в ванную. По пластиковой шторе зашумел душ. Фред насвистывал. Здравствуй, день, здравствуй, жизнь! Я снова вступаю в тебя, чтобы испытать твое терпение, чтобы оставить на твоей вселенской физиономии отпечаток своего малого и греховного присутствия. Фред насвистывал. Выйдя из ванной, снова взялся завязывать галстук.

«Думаешь, — пробурчал он, — раз я насвистываю, то и дерьма стало меньше. Это просто маскировка».

Захотел кофе. После кофе его лицо опять пошло пятнами. Слишком много всего для одного нью-йоркского полудня, перебор. Щеткой прошелся по плечам, попросил Грегора посмотреть сзади, не остался ли какой-нибудь черный волос. Потом перед зеркалом у двери долго приглаживал волосы с обеих сторон лысины.

«Ты был в кино, киноман?» — спросил он и тихо посвистел в зеркало.

«На трех сеансах», — ответил Грегор.

«На Таймс-сквер?»

«Да».

«Ну, извини», — сказал Фред.

«Все нормально», — ответил Грегор.

Фред собрался было открыть дверь, но что-то вспомнил. Обернулся и посмотрел на кончики своих ботинок.

«Я нашел в „Нью-Йоркере“ отличную статью о кризисе среднего возраста».

Открыл дверь.

Спросил: «Сделать тебе копию?»

«Валяй», — ответил Грегор.

Фред еще раз оглядел квартиру и покачал головой: невообразимо.

Сказал: «Извини за все».

«Все нормально», — сказал Грегор.

Фред снова взглянул на часы.

«Я твой должник».

«Да», — сказал Грегор.

Дверь захлопнулась, и он слышал спортивные шаги Фреда, они быстро удалялись. Слышал, как сидящего на краю скамейки Вилли окликнули из привратницкой.

Грегор взял совок и начал убирать здоровую кошачью еду, пополам с витаминами и какашками.

Глава тридцать первая

КИНОЗРИТЕЛЬ

1

В парке на скамейке он писал короткие письма матери. Все будет хорошо, он скоро вернется. Написал длинное письмо Анне, и все время за что-то ее благодарил. Когда не шел в кино, то сидел в парке на скамейке и смотрел, как люди, расслабляясь, стараются поймать последние лучи осеннего солнца. Мэг пожелала встречаться с Фредом по субботам и воскресеньям, хотя вполне могла встречаться с ним в любой полдень на неделе. Но пожелала в воскресенье. И Фреду приходилось придумывать самые фантастические научные оправдания, а так как лгать он не любил, это причиняло ему дополнительные страдания. Грегор часто с доброжелательным сочувствием думал о Tagenaria domestica, она, добрая душа, хотела-то одного — проводить воскресный день с Фредом Блауманном. Он думал, как она, вместо того, чтобы сидеть в своем саду в Новом Орлеане, торчит здесь в гостиничном номере в ожидании мужа или, быть может, долгими часами бродит по какой-нибудь галерее. Он вспомнил, как во время Марди Гра она выпивала даже с каким-то отчаяньем. Хоть кто-нибудь когда-нибудь обращал на нее внимание? Выпей она барбитураты и засни на пару дней, никто бы даже не заметил.

В начале октября по улицам потянуло волной холодного воздуха. Теперь листва по-настоящему пожелтела, в парке ее закручивали в вихре внезапные порывы ветра, иногда кто-то из прохожих поднимал воротник, в воздухе стоял запах гнили.

2

Теперь ему не оставалось ничего другого, как ходить в кино, потому что пылкие и постоянно пожирающие друг друга любовники занимали его квартиру все чаще. В кинотеатре на Таймс-сквер было четыре зала, с одним входным билетом можно было переходить из одного в другой, и так убить много часов. Сидя среди зрителей, он забрасывал в рот политый маслом попкорн, масло текло по пальцам. Сначала из фильмов, которые смотрел, он пытался создать некую драматургическую, сюжетную концепцию и делал заметки. Потом у него все смешалось в безумный калейдоскоп кадров. Он начал прислушиваться к зрителям, иногда это было значительно интереснее, чем само кино.

Женский голос спрашивает, мужской отвечает.

Он, правда, это сделал?

Ага.

Ужасно, да?

Ужасно, и что?

У тебя еще есть?

Смотри, роняешь на пол.

Он был ветераном Вьетнама, да?

Ну да, тогда каждый был.

Он получил награду?

Ну да, кусок жести на грудь.

Мне его жаль, а тебе нет?

Нет. Вот если бы война была настоящая. А не эта.

Была одна настоящая, но ты в ней не удосужился поучаствовать.

Заткнись. Я в кино пришел.

Однажды на дневном субботнем сеансе группа молодых ковбоев по сюжету фильма безжалостно расправлялась со своими противниками. Повод был праведный и кровавый: у них убили отца. Но молодые люди расстреливали врагов в упор, в спину и в живот. Кого-то застрелили, когда он справлял малую нужду, другому, лежащему на земле, прострелили голову. Атмосфера в зале накалялась. Молодые чернокожие все чаще что-то выкрикивали и вскакивали на ноги. Вскоре весь зал был вовлечен в этот вихрь. Каждое новое праведное убийство сопровождалось общими воплями и хохотом. На экране была настоящая жизнь, жизнь безумного мегаполиса за пределами кинозала.

3

В окне первого этажа «Уитби» горел свет. На секунду он остановился, ему показалось, что он слышит смех этих двоих. Конечно, это было невозможно, оконные стекла не пропускали звука. И воздуха тоже, воздуха, которым дышали Фред и Мэг. Он посмотрел на часы. До согласованного часа оставалось еще тридцать минут. Однако до начала ее работы в службе «Город Никогда Не Спит» еще полтора часа. Он мог бы войти и выпить с ними виски, а потом, после ее ухода, слушать печальные посткоитальные стенания Фреда. Но он продолжил идти в западном направлении.

На пересечении 10-й и 45-й Улиц его остановил громкий вой сирен. Из темного кирпичного здания, окруженного железными пожарными лестницами, шел дым. Из окна второго этажа полетело постельное белье. Кто-то спасал свое имущество. По пожарной лестнице с помощью пожарного слезала толстая, неуклюжая, явно больная немолодая женщина. Он посмотрел вокруг и обнаружил, что окружен одними старухами. Одна рядом с ним молилась, другие совершенно равнодушно, без эмоций смотрели на огненные языки, которые начали вырываться из окон. Горел женский дом престарелых. Никакого заламывания рук, никакого уныния.

Молчаливая преданность зрелищу — горит их последнее убогое пристанище. И сам он тоже, тоже, при виде этой сцены ничего не ощущал, никакого сочувствия. Он знал, что здесь он только потому, что ему нужно убить еще полчаса. Женщина, стоящая рядом с ним, та, которая молилась, начала смеяться. Ни молитва, ни смех ни на кого не подействовали. Это было кино.

4

Перед Универмагом «Мэйсис», крупнейшим в мире, он присел на скамейку. Развернул вечернюю газету и при уличном свете пробежал заголовки. Потом наблюдал за продавщицами, во все стороны растекавшимися из этого муравейника, и охранниками, проверявшими за ними замки.

Что-то зашевелилось в тени на другом конце скамейки. Там в полутьме сидел кто-то с поднятым воротником. Сидел на самом краешке, словно не хотел ни у кого отнять места. Сидел, сгорбившись, из-под воротника торчали редкие волосы, словно пук соломы у огородного пугала. Сидящий зажег сигарету, и при вспышке пламени Грегор увидел, что скулы у него выпирают под запавшими глазами, нос слегка заострился, губы абсолютно белые.

Грегор тоже зажег сигарету.

«Не приближайтесь, — произнес незнакомец, — мой смрад — чумной».

Грегор приближаться не собирался.

«Разве вы не знаете, — сказал человек с белыми губами, — что над этим городом властвует чума?»

И, не дожидаясь ответа, продолжил.

«Я умираю молодым, — сказал он. — И я этого всегда хотел. Но стыдно умирать так».

Блауманн:

Embarrassingly graceless dying. Неловко умирающая смерть.

Тот пересел ближе и взглянул на Грегора своими ввалившимися глазами. Рукой провел по редким волосам.

Блауманн:

Смерть убийственно пуста. Смерть — это пустое насилие вечности.

«Для меня теперь только постель, — произнес он. — Пойду и лягу. Повернусь лицом к стене, и больше не буду удерживать в себе жизнь. Никогда больше не обернусь».

Когда Грегор возле витрины «Мейсис» оглянулся, то увидел, что зараженный чумой закурил новую сигарету. Поднял воротник и отступил обратно в темноту.

5

Мэг и Фред как раз уходили. Он пойдет с ними поужинать на скорую руку? Нет, он ляжет спать. — Спать? — С удивлением переспросила Мэг, которая никогда не спала.

Он тащил эту женщину по лестнице. Он был в полицейской форме, задыхался от дыма, женщина оседала на его руках, под ногами бились языки пламени. Подумал, куда бы спрятать дорогие солнцезащитные очки, чтобы они не разбились. Улица внизу светилась огненными красками и завывала сиренами полицейских и пожарных машин. Снова полыхнул огонь, он решил, что протащит женщину сквозь пламя, может быть, слегка при этом опалив. Очки положил в карман штанов. Но женщина была больной и тяжелой и не могла передвигаться. Тут огонь начал обжигать ему глаза. Он вспомнил про очки и надел их. Теперь, чтобы спастись самому, ему следовало бы оставить женщину. Тут на лице старой, толстой, морщинистой негритянки начали проступать знакомые черты. По обеим сторонам носа появились складки, под глазами темные впадины. Трясущимися руками женщина тоже надела очки с толстыми стеклами, так что глаза за ними стали совсем маленькими. Это было знакомое, такое знакомое лицо. Он так на нее похож, сказал кто-то, на свою мать. Его лицо, ее лицо, знакомое лицо. Знакомая оправа с толстыми линзами. Тут огонь просвистел над их головами. Он оглянулся и посмотрел в зал: бросай ее, кричала публика, беги!

Открыл глаза, все еще чувствуя на лице теплое дыхание. На него смотрели горящие зеленые глаза. Возле головы стояла кошка и принюхивалась. Он спихнул ее с кровати и вскочил на ноги. — Вы становитесь скандалистами, — воскликнул он. Действуете мне на нервы. — Включил телевизор и большими глотками начал пить холодное, прямо из холодильника, молоко.

Это было в понедельник утром.

В пятницу он улетел.

6

De arte bene moriendi. Искусство умирать. Во вторник вечером старые музыканты, целыми днями просиживавшие возле привратницкой, устроили джем-сейшн. Принесли инструменты и начали играть. Собралось несколько жильцов, в основном те, кто с корзинами для белья поднялся из прачечной в подвале. Легкие больше не могли наполнить кларнет, руки слабо били в барабаны. Последними слушателями были привратник и Грегор Градник. Привратник, потому, что ему нечего было делать, Грегор по той же причине: делать было нечего, видеть было некого. Был только вакуум в голове. Вакуум расширялся, опустошая все мягкие внутренние полости, и в мертвом пространстве черепа эхом отдавались разрозненные звуки диксиленда, его дёрти-тоны, которые вымучивали старики, готовившиеся к скорой смерти музыканты. Но они играли, играли, не останавливаясь. De arte bene moriendi. Искусство красиво и хорошо умирать.

Потом он вышел и на метро доехал до Бэттери-парка. Стоял на самом краю острова и смотрел на темную воду. Из ближайшей телефонной будки позвонил Мэг. «Город никогда не спит», — произнесла Мэг таким голосом, что на секунду ему показалось, что это говорит автомат. — Мэг, я улетаю, — сказал он. — Это ты, Грегор? — спросила Мэг. Он повесил трубку.

Это было во вторник вечером.

В пятницу он улетел.

Глава тридцать вторая

ХРУСТАЛЬНЫЕ КРАЯ

1

Небесный свод дрожал. Они погружались в пылающие облака, плыли сквозь красноватый, желтоватый свет, каждый раз выплывая обратно в голубую синеву. Домой. Далеко внизу была видна сверкающая поверхность океана, на ней угадывался беспомощный, хрупкий, для всего уязвимый корабль, не видимый с неба, корабль, на котором кто-то плывет домой. Все пути ведут домой. Ведут с той самой секунды, когда корабль отчаливает от берега и самолет отрывается от земли, пускаясь в дальний путь, с этого мгновения своей круговой дуги. Корабль далеко внизу, его борта в предчувствии суши, она в волнах, ударяющихся о них, в волнах, которые, отталкиваясь от берега, устремляют свой переливчатый бег в направлении корабельного носа. Корабль Вергилия на пути к суше, на пути в детство, в смертные края рождения. Предчувствие суши, почвы, земли и в облаках вокруг подрагивающего самолета, в облаках вполне земных, воплощающих земные грезы его, когда-то лежавшего на траве мальчишки, воплощающих тот сверхъестественный, неосязаемый, радужный мост, который изумленный мальчишеский взгляд проложил в неизвестное, во Вселенную; в облаках, этих оставшихся непостижимыми небесных попутчиках. Вокруг самолета, на его иллюминаторах, стремительные туманные облачка-путешественники, они полны усталости, кочевой истомы, которая вся прольется на землю, покроет луга, когда он будет смотреть вверх, на то, как летучий корабль резко вспарывает небо между ними. Домой. В растерзанных мыслях и в переполненных чувствах, с усиливающимся ощущением того, что привычный клочок земли становится ближе. Трава, над ней облака; улица на окраине с ее знакомыми крапчатыми фасадами, потрескавшимися тротуарами; с отсыревшими подъездами, где пахнет едой, стоит несвежий людской дух, запах чеснока, розмарина и жареного лука; пригородные сады с грядками салата и цветами, с холодной, пахнущей осенью землей, с дымом последних костров; залитый солнцем гравий какого-то двора, пятна мазута на какой-то заброшенной пригородной железнодорожной станции; дальше и дальше, туда, где дома меньше, сады больше, пахнет животными и людьми, заброшенные луга, дымчатые грибы в лесах, запах гниющей листвы и подлеска, ломоноса, треск сломанных веток, потрескивание костра, аромат дыма в ноздрях. Запахи, звуки, образы, голоса, которые обитают в самых сокровенных уголках души и никогда не смогут их покинуть, которые при малейшем касании извне обновляются и множатся, которые наполняют живым трепетом живое тело, преисполненное чувства жизни. Домой. Туда, где вещи, места и люди имеют свои имена, каждое из которых мгновенно вызывает образ, целостный, законченный, высвеченный солнцем под разными углами, затененный близлежащими предметами, сияющий сквозь призму множества стекол, полный бесчисленных значений, оттенков, собственной истории, существующий благодаря самому себе, благодаря жизни, жизни.

И когда свет вокруг и над облаками начнет угасать, когда наверху раскроется темное пространство и под ним безумные, непостижимые звезды, когда оживет память детства, когда самолет окажется над тихим побережьем какого-то ночного острова, усеянного редкими огоньками, появляются забытые, скрытые под бесчисленными наслоениями образы. В вечерние часы перед сном образы дневные; голос отца, который теперь отчетливо слышен из кухни. Из скромного помещения дома на окраине, куда стекаются новости о дневных происшествиях, ночных происшествиях, экономике, мужских разборках, любовном шепоте, суровых фактах, жестких словах, нежных словах, мировой политике, трещащее радио, которого он боится, потому что оно говорит то, что запрещено, радио «Голос Америки». Радио далекой, удивительной, ослепительной страны, где живут родственники, у которых цветы из гофрированной бумаги на похоронах, где солдаты в широких шлемах и жевательная резинка. В трещащие звуки американского словенского постоянно вклинивается голос отца, голос, который знает все, знает об Америке и России, знает о повседневных делах, об отоплении и ремонте велосипедов. Повышающийся в гневе голос, суровый голос, пахнущий выпивкой голос и бормочущий голос, пронзительно ненавистный, пронзительно любимый голос мертвого отца, который сейчас парит вместе с ним под темным небом. Голос, который он видит, видит, как он проникает под пассажирский плед, движется с земли ввысь под облака, вокруг самолета, видит среди мерцающих огоньков внутри салона, опасно сердитый, резко указывающий, коряво прощающий, живой голос мертвого отца, голос, который вызывает неясные сравнения и снова отчетливые, но отрывочные детские образы: крестьяне, едущие на телеге там, далеко внизу, среди них городской мальчик, сидящий на мягкой сползающей попоне, положенной на гладкую скамью; перед ним движутся тяжелые конские крупы, в телеге пахнет скошеной травой, всем скошенным, мертвым и живым сразу, землей, всем тем, что из нее вырвано, пахнет всем, что живо и одновременно уже мертво.

Теперь он уже предчувствует и в то же время знает: смерть — это путешествие, путешествие — это смерть.

И везде и всюду — лицо матери: в деревне среди краснощеких родственников, среди полевых ароматов, в атмосфере мира, из которого она пришла и к которому принадлежала, мира, где были счастливые пьяные свадьбы и прекрасные холодные похороны, луга, поля, где ее лицо было другим, не темнело, как в городе, а сияло, не было бледным, как на фабрике, где фасовали ароматное мыло и вонючие порошки, оно светилось изнутри, не было упрямым и вызывающим, как в городе, на работе, на фабрике, не было отсутствующе сосредоточенным, как вечерами за старой швейной машинкой. Оно не было таким бледным, как бледно сейчас, в это мгновение, когда в больничной палате на тумбочке горит ночник, на этой отвратительной больничной тумбочке, которую он, приходя в больницу, всегда ненавидел, потому что от нее шел отвратительный запах лекарств и печенья, яблок и мочи; сейчас, на этой тумбочке, наверное, горит ночник, она, наверное, читает крестьянскую повесть прошлого века, наверное, с трудом удерживая книгу в руках. Наверное, с раковыми клетками она борется с тем же вызывающим упрямством, по которому ее знают крестьяне этих мест, наверное, боль иссекла ее бедное, бледное лицо, наверное, закрыв глаза, она думает о нем, блудном сыне, который чуть не остался на чужбине, на другом конце света, и который сейчас, несмотря ни на что, приезжает, летит домой сквозь утренний полумрак, туда, где ему было сказано, вступай в жизнь, туда, где на истаявшем, осунувшемся лице его матери начертано, что время ее истекает, и что она хочет успеть увидеть его до того, как ее пульсирующее, истощенное сознание угаснет. Когда мучают боли, которые успокаивают лекарства, сильнодействующие наркотики, ослабляющие сердечный ритм, она дрожащей рукой подносит свои смешные крошечные часики к самым глазам.

Домой.

Домой, над сверкающей в лучах утреннего солнца гладью, над приближающемся побережьем, через хрустальные горы, сквозь холодный свет, без сна, без снов, в предчувствии конца, в предчувствии начала.

2

Он одновременно предчувствовал и уже знал: здесь — настоящая родина меланхоличных и насмешливых бесов. Тех, кто следует за ним по американскому континенту и не выпускает из своих когтей и челюстей, кто изводит его у реки и у моря, в постели и в гуще толпы, набрасываясь на него в час одиночества и до боли вспахивая душу. Здесь, в альпийских долинах, и там, чуть дальше, на равнинах Паннонии, в ветре и воздухе бесы в своей стихии, от них невозможно ускользнуть. Они чувствуют себя, как дома, в озерах и над холмами, в кронах деревьев, на болотах и скалистых хребтах, в деревенских трактирах и на воскресных улицах пустынных городов, в детях, мужчинах и стариках. Он одновременно предчувствовал и уже знал: он прибывает в край страдания. В край, который с самого сотворения мира мучают бесы меланхолии. В край, где люди с раннего детства слышат о страдании и понимают его еще до того, как узнают, что это слово означает на самом деле. Что оно значит, никто из них в точности не знает, хотя они его постоянно произносят. Люди пишущие и всякого рода творческие личности с особым благочестием выговаривают слово hrepenenje[19], и с гордостью объясняют друг другу, что глубину этого слова никто не понимает, и что его невозможно перевести ни на один другой язык мира, это магическое слово невыразимым образом понятно только жителям этого края. Конечно, ведь только жители этого края так любят страдать, и делают это втихомолку, с позволительной злобой по отношению к своему и чужому страданию, они не бьют стаканов, не играют джаз, не стонут чрезмерно, просто страдают и тоскуют. Страдания им ни в особенную печаль и ни в особенную радость, хотя второе лучше, чем первое, они страдают потому, что так предопределено. Когда им не хватает страдания, когда его не доставляют жизненные неурядицы, тогда они причиняют его себе сами. Причиняют другим и причиняют себе. Край полон природных красот, которые маскируют меланхоличных бесов. Чем больше люди смотрят на эту маскировку, чем больше взбираются на высокие горы и озирают свои реки и желтые поля, тем больше кажутся себе и другим безобразными и злыми, и если кажутся недостаточно, недостаточно безобразными и злыми, то причиняют вред себе и другим, чтобы было достаточно. И он уже чуял, уже знал, что прибывает в страну смерти. Он уехал отсюда с бесами меланхолии и смертью в душе, но, обойди он все уголки мира, смейся и люби, беспечно бездельничай и веселись до безумия, его стержень, внутренний стержень, проходящий через все тело, от мозга до гениталий, с пристегнутой к нему беспокойной душой, нес бы в себе все то, что этот край дал ему с первой секунды жизни. С первой секунды, когда еще в нежнейшем детстве он увидел кроткое лицо матери и тень страдания на нем, с беззащитного и бедного малолетства до чтения первых букв, чтения, которое немедля стало чтением о страданиях, до встреч с людьми, которые больше всего заботились о том, чтобы ранить и навредить другим и себе, себе и другим, так и сяк отпихивая друг друга на жизненном пути. Люди здесь выбирали те механизмы социального регулирования, которые наилучшим образом подходили их фундаментальному жизненному курсу, их основанным на глубокой меланхолической озлобленности межличностным отношениям. Лучше всего здесь работали репрессивные системы, пышным цветом расцветали лицемерная и коварная деспотия клерикализма и зверские беззакония коммунизма. Только в таких, именно в таких системах люди здесь чувствовали себя по-настоящему хорошо. Тайная полиция достигла здесь поразительно высоких результатов, поскольку они соответствовали внутренней сущности людей, для которых наиболее естественным, исторически обусловленным, глубоко укорененным было причинять вред или потихоньку мучить себя и других, других и себя. Тому, кто свои молодые, беззащитные годы провел среди людей, которые только и ждут подходящего момента, чтобы огреть друг друга, ткнуть палкой в мягкие ткани черепа, тому не найти спасения ни на одном континенте, ни в одной толпе, для того радость длится недолго.

В одно мгновение он почуял то, что уже знал: он вступает в край смерти. Все здесь одержимы смертью. Смерть здесь предстает в обличье прекрасного пейзажа, то осеннего и холодного, то весеннего и теплого. Осенью он готический, весной барочный. Как церкви, разбросанные по всем окрестностям так же густо, как могилы. Здесь люди любят могилы, усыпанные цветами, свечами и ангелами. Здесь еще до полудня друг оставляет на столе раскрытую книгу со стихами поэта, душу которого бесы меланхолии затравили до смерти, и чем больше он ее постигнет, чем яснее осознает, где он провел свою жизнь, и что вообще здесь происходит, какие таинственные силы правят, тем ближе он к безумию и смерти. Здесь еще до полудня друг оставит раскрытую книгу, возьмет и повесится, когда этого никто, действительно, никто не ждет. Здесь всякий знаком с самоубийцей, нет ни одного человека, у кого бы в семье или в дружеском кругу не нашлось такого. У каждого есть свой самоубийца, каждый первый и сам задумывается о самоубийстве. Самоубийство — ваш ближайший сообщник, все одержимы самоубийством. Поэт пишет книгу стихов, популяризирующих самоубийство, пишет в форме рекламного объявления в американском стиле, приглашение к суициду. Под названием «Веревка тоски». Нет, ничего подобного нигде больше произойти не может, нигде больше нет такого неподдельного презрения к жизни. Средневековое contemptus mundi, презрение к миру, здесь сохранилось в неподдельном виде. Радость коротка, а презрение к жизни — устойчивая форма существования. В воскресенье после полудня, когда по пустынным улицам городов шатаются иностранцы или трудовые мигранты, удивляясь, куда пропали местные, в воскресенье после полудня никому здесь не чужда мысль о том, что окно на четвертом этаже дома, где все окна закрыты, распахнется, и кто-то с веревкой на шее выбросится наружу и повиснет вдоль фасада. Всю свою юность он слышал рассказы о том, как с какого-то моста бросались в реку, эта новость появлялась каждую неделю. Новость была неотъемлемой частью разговоров, пересказывалась она с легким ужасом, но и с некоторой радостью, которой он тогда еще не понимал. Это была не та радость, которая исходит от упоения жизнью, радость того, кто говорит: я все еще жив, но радость от того, что все идет своим чередом, вот женщина прыгнула в реку, а иначе и быть не может. Отсюда и дальше, севернее, до террасы Гумбольдта в Зальцбурге, где одинокий австрийский поэт в юности насмотрелся на разбросанные по тротуару трупы в одеждах разных стилей и сезонов, а оттуда к Паннонской низменности, где венгерские поэты пишут о страдающей бренной душе, где равнина столь огромна, а человек столь мал, что там день изо дня в день убивают людей, процент самоубийств — один из самых высоких в мире. Теперь он предчувствовал и одновременно знал точно: только здесь он дома.

Глава тридцать третья

ОПУШКА, ОМУТ

1

Поначалу было так, словно он узнавал черты знакомого лица. Вслед за неизвестным побережьем, безбрежными равнинами, безымянными городами, внизу возникли пейзажи дольнего мира, пространства голубоватой земли, над которыми его сердце забилось сильнее. Утренний осенний свет был слабым, рассеивался в пелене облаков, сквозь которые проплывал самолет; тем не менее, внизу он начал узнавать заснеженные склоны скалистых гор, темные долины между ними, потом поля, а потом, когда летучий корабль спустился немного ниже, это были уже не просто знакомые черты на почти позабытом, канувшем в воды прошлого лице, а ясная картина очертаний его человеческого лица, очертаний пейзажа, образ которого отпечатался в его окаменевшем сердце. И одновременно это увлекало, доставляло радость, потому что все объекты дольнего мира, еще минуту назад безымянные, начали вдруг обретать свои названия. Вот Камнишко Седло, — сказал он вслух, как говорят дети, когда видят море: это море. Альпы, — произнес он, когда тень самолета заскользила по кромке устремленных в небо зубчатых пиков. Где-то слева находится Похорье, обожаемый темно-синий массив, покрытый мхом и деревьями. Мох мягкий, а деревья, когда лежишь под ними, шумят как огромное, неспешное море. От ленты воды вверх ярко отражается солнечный свет — река Сава. Скопление домов — город Крань, дальше Любляна. Белые церкви с именами святых на холмах. У каждой деревни и каждого селения свое название, если в долине, то Долич, если на вершине — Вршич. У каждого поля и каждого водоема свое название. У каждого угла на улице и закутка в доме. Каждый предмет, запах, звук, поднимающийся в небо, носит свое название уже тысячу, а то и более лет.

А над всеми предметами и названиями парит смерть. Она парит этим туманным и в то же время прозрачным субботним утром, та самая смерть с фрески «Пляска смерти» из одной церквушки на Красе, та, из сказок, которую никто не видит и не знает.

Вот, самолет завибрировал, вот, под иллюминатором понеслись поля и люди на них. Вот, в одиннадцать часов тридцать минут одним октябрьским субботним утром самолет приземлился в родном аэропорту.

2

Анна его встречала. Когда они, два почти чужих человека, обнялись, их тела охватила дрожь. Это было странно, непонятно, но все же очень непринужденно, пара слов о путешествии и погоде. О разнице во времени, о радости и болезни. Все, что вышло из своей колеи, вдруг встало на свои места, все говорило: так и должно быть. Так ты будешь жить. С внезапной пустотой внутри. Внезапно от путешествия осталась выпотрошенная оболочка.

Она вела машину с озабоченным лицом, он видел тревогу на ее таком знакомом, единственном по-настоящему знакомом ему женском лице, и чувствовал, что у нее влажные руки, и кружится голова. От поездки, от готовности быть здесь, от тени желания, от ожидания.

Воздух у кромки леса колыхался в лучах света, косо падавших с облаков на землю. На испаряющую влагу землю, на перегной, на прелую листву, пахнущую гнилью и прелью.

3

Они лежали вдвоем у кромки леса, на краю маленькой лужайки, под ветвями сосны. На той стороне заросшей травой просеки, усеянной какими-то темными осенними цветами, деревья стояли голыми, на некоторых еще были желто-красные листья. Позади этими красками сверкал весь холм, переливаясь оттенками.

Прямо перед глазами был бугристый корень сосны, как толстая живая вена устремившийся по поверхности куда-то вперед и исчезавший в земле; корень, за который Анна ухватилась изо всех сил, ее белые пальцы вцепились в него, как когти. Потом, потом она подняла на него глаза, в них было что-то, чего он сразу не распознал. Они были отрешенные и одновременно полные страха, словно смотрели в бездну. Ее полуобнаженное тело жадно двигалось, как будто жило собственной жизнью, взгляд был связан с этим движением, со скольжением насыщенной кровью человеческой плоти, но одновременно витал где-то еще. Она смотрела на него с отрешенным изумлением, будто на неведомое сумрачное дерево у себя над головой. Так, будто на краю лесной лужайки она вдруг занялась любовью с первым встречным.

Потом она произнесла его имя и залилась слезами, на лице они смешивались со слюной, на руках — с влагой почвы, с волнением крови, с жизнью, рвущейся жить, хотя в глубине этого взгляда притаился ужас смерти, мгновенное переживание и осознание смерти, ее слепоты, ее вводящей в заблуждение непостижимой притягательности. Ее звона, который, становясь все тоньше, превращается в ничто, в тишину.

В тишину лесной опушки, лужайки, омута, темной чащи деревьев вокруг.

Он слушал, как она долго переводит дух, свое сопенье, их общее молчание.

Я тоже стала другой, — сказала она. Он отчетливо понял: она тоже не была с ним все это время, и ее оболочка… выпотрошена. — А дальше что? — Произнес он. — Что дальше?

За головой Анны, лежавшей на его плече, по кромке лужайки бежала белка. На секунду остановилась и посмотрела на них, потом юркнула в лес. А через несколько мгновений он услышал, как зверек проскакал по стволу дерева, возле которого они лежали. Он накрыл ее обнаженное тело пальто, и тут ее глаза вернулись к нему, к делам земным и небесным, замершим без движения в лучах трепещущего света. Белка теперь была на ветке, над самыми их головами, покачиваясь вместе с веткой, она опускалась почти на уровень его глаз, на расстоянии протянутой руки. Анна вздрогнула и отпрянула. — Эта явно больна, — сказала она, — животное не осмелится подойти так близко. — Тут мокрый зверек оттолкнулся, по короткой дуге на лету пересек пространство и с глухим стуком впечатался в ствол.

— Холодно, — заметила Анна. Стоял уже поздний октябрь, над землей плыла влага, было свежо.

4

Они ждали обеда в деревенском ресторанчике. Крестьянин за соседним столом кашлял и хрипел так, словно хотел исторгнуть что-то из своего разрывающегося тела. Входившие приносили запах холодного воздуха, сырости, поля, гнили. Запах леса, травы, влажного дерева, прелой листвы, который и они тоже несли на себе.

Он перевел часы. — Шесть часов разницы, — сказал он, голова кругом. — Сейчас поеду в больницу, — сказал он. — потом часов двадцать посплю. — Что мы с тобой будем есть после всего этого? — спросил он. — После всего? — После всего этого. — Они начали бездумно смеяться. — Вино? — сказала она. — Вдоволь вина, — ответил он. Время было час пополудни. Был час пополудни, когда они начали смеяться.

5

Он все-таки попросил ее сначала довезти его до дома. Он не спал двадцать четыре часа, они пили вино, от него разило вином. Хоть воды в лицо плеснет. Когда они поднялись по лестнице наверх, в конце темного коридора он увидел свою дверь. За притолоку был засунут белый листок, конверт. Захотелось откашляться, он вспомнил крестьянина, хрипевшего в кафе, в груди вдруг образовался сгусток черной крови.

Он разорвал конверт. Друг врач, сообщал, что мама умерла в тринадцать часов пятнадцать минут. Не страдала. Он соболезнует. Пусть Грегор даст о себе знать.

Он сел на чемодан и начал что-то искать. То ли солнцезащитные очки, то ли ключи.

Глава тридцать четвертая

УДАР ТИШИНЫ

Автобус припустил вверх по извилистой дороге, между тесно расположившимися холмами. Из-под колес на дребезжащие стекла оседали капли грязи, поэтому утренний пейзаж, проносившийся мимо, был размытым и мутным. В начале ноября выпал небольшой снег, но быстро растаял. Ненадолго выглянуло солнце, высветившее кучи мокрых венков, увядшие цветы и смятые, забрызганные грязью траурные ленты, потом снова потемнело. Все время казалось, что с неба вот-вот начнет что-то падать, но это просто пришло обычное время пасмурных дней. Только теперь он понял, как хорошо они, эти дни, ему знакомы, дни, когда облака застыли над городом, когда в окнах домов уже в полдень зажигают свет. Через несколько дней после похорон он сидел в материнской квартире, на кухне, за столом, под низко висящей лампой с фарфоровым абажуром, и перебирал ее бумаги. Кипа его открыток была перетянута резинкой, а сверху еще перевязана белой тесемкой. В ящике он обнаружил оправу для очков без стекол. Оправа для толстых линз, для сильных диоптрий. Очки бессмысленно уставились на него своими дырами. Где-то он уже видел эти очки без стекол, где-то видел.

Он ходил по улицам, на тротуарах которых снежная жижа оставила пятнистые следы. В старом доме, куда он приходил каждый день и который так хорошо знал, в коридорах и на лестницах, как в это время каждый год, на стенах проступали пятна сырости. Он лежал у Анны, смотрел по утрам в потолок, пока она, погромыхивая, варила себе кофе перед уходом на работу, а потом слушал ее шаги, которые различал среди других под окном на тротуаре, стук автомобильной дверцы, рокот двигателя.

Он снова здесь, почти год спустя. И опять этот размытый пейзаж за окнами дребезжащего автобуса. Автобусная остановка, куда он отправился утром, сразу после того, как Анна уехала, была черным-черна, толпа рабочих шевелилась в полумраке под тусклыми фонарями. Лица у них были сонные, руки зябли, некоторые пристроились у киосков, откуда шел теплый воздух, и прикладывались к утренней выпивке. Потом мимо окон побежали фасады зданий, городские улицы с темными фасадами домов по обеим сторонам. Домов с пустыми окнами, только рамы одни остались. Домов со столетней памятью и гнетущей сыростью, просачивающейся сквозь стены. Изнутри, из теплых жилищ, наружу, в сумрачное ноябрьское утро просачивалась сырость самоубийства, трупная сырость, которая липла к окнам автобуса и нависала над безмолвными головами редких утренних пассажиров. Дорога пошла вниз, в овраг, и они поехали по узкому ущелью. Теперь мимо проносились склоны, покрытые черным кустарником и мхом.

Он не знал точно, куда едет. В деревню, откуда были родственники, пришедшие на похороны. Туда, где темные крестьянские лица, которые, как ему казалось, он все давно знает. Утром перед зеркалом он узнавал их черты на своем лице. Черты тех, чьи лица, когда его в детстве к ним привозили, были еще свежими и гладкими. Теперь у мужчин лица были кое-как выбриты, у женщин обветрились и покраснели, и у тех, и у других резко прочерчены морщины по обеим сторонам носа, темные круги под глазами. Один в один его лицо, многократно помноженное. Он ехал туда, где когда-то лежал на траве и слушал, как бьет колокол церкви Святого Антония. Тогда он думал о далеких мирах, куда долетает этот звон, тех, что за горами, за морями, тех, что надежно запрятаны в книги. Попробовал мысленно представить себе телеграфные столбы, шум трактора в ближайшем дворе, и тут в голову пришло, что здесь все так с незапамятных времен, с незапамятных времен одно и то же, все застыло.

Между тем дорога миновала ущелье и шла теперь вдоль пруда, который здесь называли озером. Он вышел из автобуса и стал ждать рассвета. Маленькая девочка толкала в гору свой велосипед, на нем позвякивали молочные бидоны. Темный купол неба покоился над водой, издали его освещал косой солнечный луч, пробивавшийся из расщелины между небом и землей. С поля раздавались крики ворон, из расселины ударила хрустальная тишина. Потом почти час он шел прямо на этот свет, лившийся из вселенской расселины. Пустился в странствие, спускался в низины и всякий раз, когда опять поднимался на холм, свет перед ним все еще сиял. Как будто солнце отказывалось всходить или уже давно взошло и теперь светило из какого-то неизвестного места, прямо в этот просвет между небом и землей.

Потом он увидел знакомую колокольню, ему показалось, что она совсем рядом, и теперь он знал, куда идет. Он шел по раскисшему проселку и остановился у какого-то дома. Собрался было войти. В окнах дома дяди Йожефа все еще горел свет. Он услышал голоса, которые раздавались с заднего двора. Входить не стал, зашагал дальше, и когда дорога пошла на взгорок, с этой возвышенности увидел людей в синих рабочих халатах и белых фартуках. Над котлами поднимался пар, женщины в резиновых сапогах по грязному двору приносили и уносили посудины. Мужчины нарезали еще теплое мясо только что убитых животных. Он услышал крики и смех, подумал, что кто-то его заметил, но обращались не к нему. Спустился по краю леса, через кукурузную стерню. У деревянного распятия, у бледного лица на его верху он шагнул в лесной сумрак. Через несколько шагов нашел место, которое искал. Между деревьями были небольшие бугорки, он их определенно узнал. В детстве он часто лежал здесь, смотрел сквозь деревья на небо, на странствующие облака и слушал отдаленные голоса лета. Мечтал о странах, которые где-то там, далеко. Бугорки были рядом с опушкой, возле стены деревьев, сквозь которые пробивались слабые лучи солнечного света, просвечивали зелень и желтизна окрестностей. Это были иллирийские курганы, могилы каких-то древних и неизвестных людей. Местные жители несколько раз их раскапывали, уверенные, что найдут там монеты и украшения. Ничего, кроме нескольких костей, не откопали. Впрочем, вода и время устранили учиненный разгром, и курганы под грудами перегнивающей листвы снова обрели округлые очертания.

Он присел на мокрые листья, спиной прислонился к дереву. Он добрался сюда, на могилы, которые знал с самого детства. Повсюду был тлен, знакомые трухлявые стволы и листья, запах гнили, мокрых лесных тропинок в чаще, перепрелой кукурузной стерни, запах червоточин и плесени. Этот запах стоял над всей округой, он был в хлевах и крестьянских постелях, запах, который люди приносили с собой в трактиры и в автобусы, запах, который обитал на городских улицах и мирно реял над окрестностями. Воздух, пропитанный земными испарениями, был густ, там, за его спиной, он покрывал берега озера и, скользя по его прозрачной поверхности, поднимался по конусу света под небесный свод.

Он лег на мокрую землю, теперь сквозь деревья навстречу ему струился свет, идущий из той яркой расселины между небом и землей. Между топорщившимися ветками и черной листвой открылись широкие, до самого горизонта, просторы. Оттуда, с самого края земли, струился сквозь расселину сияющий сноп света. По нему наверх отбывали жизни и в самом святейшем месте встречались с бесами меланхолии, стремительно падавшими вниз.

Кто-то засмеялся, ему показалось, что совсем рядом. Потом он заметил, что смех исходит оттуда, из места низвержения, где кто-то лелеет злобные мысли и скрипит зубами: тот, кто высоко, очень высоко, смеется над ним. Владычествующий там насмехается над всеми, и над ним тоже, над тем, как он распластался на влажной земле, на лесной опушке.

С колокольни Святого Антония ударил колокол, ударил вместе с тишиной, теперь он отчетливо его слышал, теперь он знал, что звук на мгновение задержится над его головой, а потом исчезнет в той яркой расселине на горизонте. И теперь он знал о себе, что и его эхо и образ, как тот звук, тоже отправятся за тем неумолимым смехом.

Бим-бам. Ха-ха.

Примечания

1

Гамбо и джамбалайя — блюда креольско-каджунской кухни. — Здесь и далее примечания переводчика, кроме особо оговоренных случаев.

2

Мировая скорбь (нем.).

3

Перевод Александра Николаева.

4

По существу (лат.).

5

Бертон Р. Анатомия меланхолии /Пер. с англ. А. Г. Ингера. М., 2005. С. 69.

6

Обогащайтесь! (франц.) — призыв к французскому народу министра иностранных дел Франции Франсуа Гизо, произнесенный 1 марта 1843 года в парламентском выступлении.

7

Итало Звево (1861–1928) — итальянский прозаик и драматург.

8

«God doesn't like ugly» — название песни из альбома «Da Storm» группы O.G.C.

9

Реплики персонажа фонетически и фразеологически связаны с жаргоном жителей Луизианы.

10

Перевод Н. Стариковой. — Прим. ред.

11

Реднеки (англ. rednecks, буквально — «красношеие») — жаргонное название белых фермеров, жителей сельского юга США, может использоваться и в сниженном значении: «жлоб», «быдло», и как исполненное достоинства самоназвание.

12

Перевод Е. Перегудовой. — Прим. ред.

13

Дёрти-тон (англ. dirty нечистый) — специфический тип интонации в афроамериканской музыке и джазе, отличающийся крайней звуковысотной неустойчивостью (лабильностью), широкой и частой вибрацией, предельной динамичностью и напряженностью, ярко выраженным экстатическим характером. По происхождению связан с негритянскими религиозными культами.

14

Перевод Н. Стариковой. — Прим. ред.

15

По-видимому, косвенная отсылка к сцене из фильма Луи Маля «Прелестное дитя» (1978), в которой малышка Вайолет напевает эту песенку фотографу Беллоку. Сцена считается одним из самых трогательных признаний в любви в истории мирового кинематографа. Джон Беллок (1873–1949) знаменит своими фотографиями обитателей Сторивилля, квартала «красных фонарей» в Новом Орлеане. — Прим. ред.

16

Devetnik (словен., устар.) — сентябрь.

17

Луис Адамич (1899–1951) — американский писатель и переводчик словенского происхождения.

18

Книга американского психоаналитика юнгианского толка Линды Ш. Леонард, в которой рассматриваются психотравмирующие ситуации, вызванные отношениями отца и дочери. Первая публикация 1982 г. — Прим. ред.

19

Hrepenenje (словен.) — мечта, страстное желание чего-то несбыточного, стремление к идеалу и тоска по нему.

Content

| Драго Янчар |
НАСМЕШЛИВОЕ ВОЖДЕЛЕНИЕ
Перевод Надежды Стариковой

Глава первая ТЕКСТ

Глава вторая ПРОПОВЕДЬ О ПАДЕНИИ

Глава третья БАРЫШНЯ И ТВОРЧЕСКИЕ ЛИЧНОСТИ

Глава четвертая МЕЛАНХОЛИЧЕСКОЕ ВЕЩЕСТВО

Глава пятая ОДИНОКОЕ ДРЕБЕЗЖАНИЕ ТРАМВАЯ

Глава шестая СБАЛАНСИРОВАННЫЙ ЧЕСНОК

Глава седьмая СЛАВЯНСКАЯ ДУША И ИСКУСИТЕЛЬ

Глава восьмая ШКОЛА КРЕАТИВНОГО СМЕХА

Глава девятая СМЕХ ДОБРОГО АНГЕЛА

Глава десятая СХВАТКА С БЕСОМ

Глава одиннадцатая ВЕСЕННИЙ СВИНГ

Глава двенадцатая ПОЭТ И АТЛЕТ

Глава тринадцатая ЗАКОННИЦА И ПРАВОНАРУШИТЕЛЬ

Глава четырнадцатая БУКВА «Ž»

Глава пятнадцатая СОВЕРШЕННО ОСОБЕННЫЙ ПОРОШОК

Глава шестнадцатая БАР «СНАГ ХАРБОР»

Глава семнадцатая ГОЛОСА В НОЧИ

Глава восемнадцатая РАГМЕНТЫ ПОДСЛУШАННЫХ РАЗГОВОРОВ

Девятнадцатая глава ПРОДЫРЯВЛЕННАЯ ДУША

Глава двадцатая БОБЫ С РИСОМ ИЛИ ЗАВТРАК С ДЖАЗОМ

Глава двадцать первая ГЕМОРРОЙ СВЯТОГО ФИАКРА

Глава двадцать вторая КОНЕЧНАЯ ОСТАНОВКА

Глава двадцать третья КУПОЛ

Глава двадцать четвертая ЛЕТО С ТАРАКАНАМИ

Глава двадцать пятая ЗАПАДНЫЙ ВЕТЕР

Глава двадцать шестая ЗУД ХОФФМАНА

Глава двадцать седьмая ОСАДНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ, ЛЕГКАЯ БЕСЕДА

Глава двадцать восьмая ПАРЕНИЕ МЕТАЛЛИЧЕСКИХ КРЫЛЬЕВ

Глава двадцать девятая ПУЧАЩАЯ МЕЛАНХОЛИЯ

Глава тридцатая МЕЛАНХОЛИЯ ПРОФЕССОРА БЛАУМАННА

Глава тридцать первая КИНОЗРИТЕЛЬ

Глава тридцать вторая ХРУСТАЛЬНЫЕ КРАЯ

Глава тридцать третья ОПУШКА, ОМУТ

Глава тридцать четвертая УДАР ТИШИНЫ

Примечания