Протоиерей Андрей Ткачев

Возраст зрелости. Время мудрых, счастливых и немного святых

Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви

Номер ИС Р18-804-0142

© Ткачев А., текст, 2018

© ООО «Издательство «Воскресение», 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

Протоиерей Андрей Ткачев – священнослужитель, писатель, публицист, радиоведущий и миссионер, лауреат Книжной премии Рунета 2013, номинант Патриаршей литературной премии 2014 и 2016 годов.

***

В наше время «модно» быть молодым. И даже юным.

Ученые и социологи всерьез обсуждают возможность продления подросткового возраста до 24 лет. На этом фоне всеобщей гонки за молодостью совершенно упускается тот факт, что значительную часть жизни вы проживаете в зрелом возрасте, который не стоит бояться назвать старостью.

«Возраст зрелости» именно об этом периоде жизни. О том, как достойно его встретить и провести. В старости нужно жить в гармонии с собой и миром. Это удивительное время, способное даровать мудрость тем, кто прожил жизнь правильно и не боится возрастных перемен.

Вместо предисловия

С молодыми и полными сил людьми говорить о старости трудно, а такой разговор нужен. Обе стороны могут друг друга не понять. Молодые смотрят на стариков как на инопланетян. А уместно ли вообще молодым говорить о старости? Похожий вопрос: уместно ли богатым рассказывать о бедных?

Силы и молодость – это богатство. Старость – немощь, скудость. Говорить с молодыми людьми о стариках – все равно что говорить с богатыми о бедности. А говорить необходимо, поскольку если очередной крутой жизненный поворот и не накажет состоятельного человека нищетой, то смерть все равно разлучит человека со всем, что он имеет. Правильный взгляд на богатство – это взгляд с точки зрения его относительности или даже ничтожности. Только так можно правильно расположить свою жизнь по отношению к имуществу и самому обладать им, не давая ему обладать тобой.

Попробуем взглянуть на молодость так же, как только что – на богатство. Молодость богата временем, силами, дерзанием. Она буквально кипит богатством, которое – на беду – как время, скоротечно и, как утренний туман, так же быстро исчезает.

Современная культура вежливо презирает стариков и пестует культ молодости. Нет, конечно, мы помним, что гуманизм измеряется в обществе отношением к женщинам, детям, калекам и пожилым людям. Но все равно западная культура ориентирована на молодого и здорового. Стоит тебе впасть в немощь, как тут же тебя пересаживают в шлюпку, а «Титаник» жизни, сверкая огнями и гремя оркестрами, уплывает дальше. Современной жизни старик не нужен. В идеале его следует изолировать в комфортный дом престарелых, где обслуживающий персонал за достойную зарплату окажет старику комплекс необходимых услуг. А жизнь спешит вперед – за миражами и фантазиями.

Старики на Западе чувствуют это и панически боятся перестать понимать молодых, стать для них неинтересными и немодными. Они одеваются в спортивную одежду, стараются путешествовать, если им позволяет достаток, жадно вслушиваются в шумное многоголосье современности, пытаются «быть в курсе».

В современном обществе нет культа старика, культа аксакала. Люди постепенно забывают и уже почти забыли о том, что живший дольше – знает больше и может дать полезный совет. В православии сохранилась любовь к старцам, не только достигшим благодатного просвещения, но и к просто благообразным и мудрым пожилым людям, готовящимся переступить через грань, отделяющую время от вечности. Но это только в православии, а в жизни как таковой старик – это лицо, достойное жалости, а не уважения.

На Востоке традиционно прислушивались к голосу пожилого человека. Спросить, посоветоваться, сделать так, как скажут, – это аксиомы жизни многих обществ за пределами европейской цивилизации. И в этом они лучше нас. Их старики тоже лучше наших. Не всякая старость, к сожалению, мудра, и не всякая – богата опытом. Для того чтобы старость была красива, нужно, чтобы жизнь была прожита правильно. Доброта в глазах, степенность и немногословность в речи, умилительная седина – все это и многое другое – знак свободы от страстей, которые или побеждены и попраны, или выжжены скорбями и болью прожитых лет.

Страшно смотреть на человека, в чьем немощном теле, от близости к могиле уже пахнущем землей, живут и действуют все те же страсти, что и в молодости. Отвратительны старики, завидующие и суетящиеся, злобствующие и не могущие найти других тем для разговора, как только поосуждать. Поскольку бесы бесстыдны, они способны возбудить любую страсть даже в умирающем человеке. Если люди прожили всю жизнь в погоне за комфортом и без мыслей о вечности, они и в старости могут быть заражены юношескими пороками. Ф. М. Достоевский показал такой образ – Федора Павловича, старшего Карамазова, раскрыл его философию.

Если лучи Евангелия глубоко проникнут в нашу постсоветскую действительность, мы сумеем защититься от дерзких попыток омолодиться, победить время, над чем бьется сегодняшняя забывшая о Христе медицина. Сильные мира сего всегда задумывались о продлении своей жизни. Китайские императоры верили, что жизнь будет вечной, если овладеть тысячей девственниц. Римские императрицы купались то в крови рабов, то в кобыльем молоке. Фантазия буйствовала, но немощи и смерть были неумолимы.

Сегодня богатые подключили к этим потугам медицину. Профессор Преображенский у Булгакова до опытов над собачками был известен тем, что возвращал богатым пациентам силу и половую потенцию, к примеру, пересаживал стареющим дамам яичники обезьян, чтобы сделать возможной полноценную жизнь с молодыми любовниками. Это смешно, но прозорливо. Современная медицина именно этим и занимается.

Классический образ старческой красоты, глубокой, мудрой, отражен Церковью в иконах Симеона Богоприимца. Всмотритесь в глаза этого человека, прожившего длинную жизнь с завидной верностью и постоянством. Вот он, готовый умереть, держит на руках недавно появившегося на свет Младенца, Который в то же время – Ветхий днями. Старик держит на руках Славу Израиля, Того, Кого он любил всю жизнь, не видя, а теперь видит и умирает с радостью. Он говорит «ныне отпущаеши» не так, будто его ждет смерть, а будто он – раб, уходящий на свободу.

Для того чтобы старость была красива, нужно, чтобы жизнь была прожита правильно.

И были, и есть старики, уходившие в вечность тихо и радостно. Они выступали из пределов земной жизни с надеждой увидеть своих родных, тех, с которыми смерть их разлучила и с которыми Христос их соединит. Были и есть старики, которые, достигши некоего возраста, уже не искали в жизни удовольствий, а жили просто – по послушанию, в ожидании удара того колокола, который прозвонит по ним. Многие тысячи таких людей унесли с собой свою тайну, а многие частично ею поделились. Из воспоминаний, писем, стихов мы знаем, что в старости мир пронзительно прекрасен. И ничего особого не нужно, чтоб быть счастливым, только смена дня и ночи, и времена года со своим пышным разнообразием, и старенькая Псалтирь на столе, и фотографии родных, и внуки…

Она подойдет к нам внезапно, сзади. Она прикроет нам глаза своими ладонями, и мы не сразу угадаем, кто это. Ее мягкие шаги уже к нам приближаются. Если не верите – вспомните, какими стариками казались вам десятиклассники, когда вы слушали первый звонок. Вспомните, какими старухами вам казались тридцатилетние женщины, когда вам купили первые сережки. Вспомните, как смеялись вы над людьми, женившимися в пятьдесят, когда в первый раз шли на свидание. Душа не чувствует возраста, и только зеркало да люди в транспорте, говорящие вам «Вы», подтверждают мои слова.

У архиепископа Иоанна Шаховского есть стихотворение на эту тему. Там есть такая строчка: «Я тебя уже люблю и знаю». Это о старости. Автор приветствует ее, благодарит Бога, что он до нее дожил, а приближение ее он распознал по углубившемуся чувству красоты мира.

Ее не надо бояться. Она красива не меньше, чем детство и юность. Дети знают об этом и льнут к старикам, как будто они посвящены в одну и ту же тайну. Старики платят малышам той же нежностью и привязанностью.

Вызванные из небытия в бытие божественной любовью, люди красивы всегда. Мир станет плоским и жутко обнищает, если мы лишим его красоты заката и багряных красок осеннего леса. Этим шедеврам природы в мире людей соответствует старость.

I. Что говорит о старости Библия

Непридуманные рассказы

Старики, о которых рассказал Ветхий Завет

Библия – удивительная книга, своего рода матрица, на которой видны все происходящие в обществе процессы. Конечно, в Библии есть много страниц о старости. Из Библии видим, во-первых, что старость – относительное понятие. Допотопные люди доживали до огромных сроков жизни. Первенцев они рожали, достигнув возраста трехсот или двухсот пятидесяти лет. Очевидно, это была совсем другая жизнь, которую мы с большим трудом можем понять, а может быть, и совсем не можем.

Это была жизнь очевидно воздержанных людей. Ефрем Сирин говорит, что первенца эти люди зачинали, только поупражнявшись в длительнейшем воздержании. Достигая двухсот или трехсот лет, они рожали первенца, а потом рожали много детей за всю свою жизнь. У них было прямое повеление населить землю. Эти люди доживали до семисот или восьмисот лет. Больше всех прожил Мафусаил – девятьсот шестьдесят девять лет. Это самый длинный срок прожитой человеком жизни. Так долго никто из людей не жил. Девятьсот тридцать лет прожил праотец Адам.

Это была другая жизнь, в которой наше представление о старости и наши нормы с нашими мерками «старость-молодость» никак не вписываются. Потому что если в триста лет они только приступали к чадородию, то это была жизнь с растянутым периодом сохранения свежести и силы всего человека. Мы сегодня этого представить себе не можем, потому что дряхлеем очень быстро. Виной этому и техногенная цивилизация, и грех, укоренившийся в человеке, который живет в нем, как червяк в яблоке. Грех подтачивает нас гораздо раньше, чем мы можем постареть. Мы другие люди, очень сильно отличаемся от допотопных.

После потопа появились люди, похожие на нас, которым сказано было, что конечный срок жизни их – сто двадцать лет. Но даже тогда люди были несколько другие, хотя и похожие на нас. Патриарх Моисей прожил сто двадцать лет. У евреев, к слову, есть такое благопожелание: сто двадцать. Они как бы желают друг другу, не объясняя ничего, а просто говорят: сто двадцать. Они понимают, что это пожелание границы долголетия, самых долгих лет человеческой жизни. Конечно, этим числом выражается и пожелание прожить эти годы в здравом разуме, не слепым, не ходящим под себя, на своих ногах. Все это было у Моисея.

Мы сегодня дряхлеем очень быстро. Виной этому и техногенная цивилизация, и грех, укоренившийся в человеке, который подтачивает нас гораздо раньше, чем мы можем постареть.

К стодвадцатилетнему возрасту у него была физическая крепость молодого человека, глаза его не ослабели, ни один зуб у него не выпал. Он был здрав умом и крепок телом. Вот такая старость является на праведниках.

В Библии видим, как женщины, находящиеся в преклонных годах, рожают своих первенцев. Девяностолетняя Сарра зачала Исаака и рассмеялась, когда узнала о том, что будет матерью. Она сказала: «Смех сотворил мне Господь. Каждый, услышавший обо мне, засмеется, узнав, что родила в преклонных летах и кормит грудью девяностолетняя старуха». Сарра была очень красивая женщина, в Библии говорится, что на нее обращали взор свой самые разные мужчины: фараон египетский и другие цари. Сарра была красивой и в шестьдесят, и в семьдесят лет, она привлекала взоры мужские. Авраам часто вынужден был называть ее сестрой для того, чтобы не убили его и не забрали Сарру в жены какому-нибудь царю, заметив ее выдающуюся внешность. Сарра была красивой женщиной даже в поздних летах, хотя это было то время, когда люди были уже такие, как мы.

Столетний Авраам, рождающий сына – тоже старик преклонных лет, омертвевший чреслами. Апостол Павел говорит, что от одного, причем омертвелого, родился целый народ. Действительно, Авраам в свои сто лет уже был омертвевший для чадородия человек, но Бог дал ему силу, чтобы он смог зачать долгожданного наследника Исаака. Это и наша старость, и уже не наша, это многоплодная старость.

Библия знает много других блаженных стариков, которые доживают до самых времен Нового Завета. Евреи тщательно берегли старость, бережно хранили ее, чему и нас учит пятая заповедь. В заповедях есть повеленье вставать перед лицом седого, говоря: «Помни Господа». Каждый раз, когда в Писании говорится: «Помни Господа», это означает, что речь идет о каком-то важном событии. Нужно вспомнить Бога и сделать то, что говорится. А именно: перед лицом седого вставай. Видишь седину – должен смотреть на нее, как на отблеск славы Божией и почтить ее вставанием. Это библейская норма.

У древних евреев старики сидели у ворот, они вникали во все, что за воротами происходит. И сегодня на Востоке старики ведут примерно такой образ жизни. Они могут не сидеть у ворот, разбирая сложные перипетии жизни молодых, они играют в нарды или пьют чай. И само собою, о чем-то своем разговаривают, доживши до шестидесяти или семидесяти лет. Они уже не суетятся. Это нормальный образ поведения стариков на Востоке.

Наши старики несколько по-другому живут, они привыкли ходить на работу, бегать, трудиться, суетиться. Они очень болезненно переживают невозможность быть полезным. Выход в тираж это называется. То есть только что он бегал, бегал и вдруг – остановился. Без работы наши старики начинают чахнуть, им непривычно безделье, у них другой модус поведения. Просто сесть для них значит – развалиться на части и быстро умереть. Они должны ходить в гараж, ремонтировать машину, возиться с внуками, продолжать работать хотя бы на полставки, потому что они привыкли быть постоянно заняты, это деятельные старики. Это неплохо, но это совсем другое. Это не библейский образ поведения. А библейский образ поведения предполагает созерцание. Старость должна научиться созерцать. Она должна размышлять, вспоминать, говорить и думать. Старость должна молиться. Внуки, пожалуй, это то святое, которое старости остается.

Библейский образ поведения предполагает созерцание. Старость должна научиться созерцать. Она должна размышлять, вспоминать, говорить и думать. Старость должна молиться.

Пространство Священного Писания насыщено целым рядом священных стариков, которые ценны как советчики. Когда их не слушают, происходит катастрофа. Когда умер Соломон и его царство унаследовали его дети – Ровоам, в частности, он должен был стать царем над Израилем, – старейшины Израилевы пришли к нему с советом и сказали: «Мы говорили твоему отцу, он слушал нас, послушай и ты. Нужно ослабить налоговое бремя. Говори ласково к народу, обратись к нему, как к любезным тебе людям, и они будут рабами твоими во все дни». А молодежь спесивая внушила Ровоаму следующее: «Скажите им, что мизинец мой толще чресл отца моего. Отец мой бил вас плетками, а я буду бить вас скорпионами». То есть поступи с народом сурово, чтобы он боялся тебя и слушал. Ровоам послушался молодых и сказал дерзкие слова израильтянам. Израильтяне ответили: «Сын Давида, знай свой дом!» То есть он будет командовать только теми, кто из дома Давидова. Сказав так, израильтяне разошлись по шатрам своим. Вскоре наступил раскол в израильском государстве, который никогда больше не уврачевался. Израиль раскололся на две большие части. Давид остался со своим домом, и дети его – с ним, а все остальные пошли в другую сторону. Произошло крушение единого государства Израильского, которое никогда больше в истории не было уврачевано – из-за одного дерзкого совета молодых. Нужно слушаться стариков, которых жизнь научила и которым ты доверяешь. Это главная библейская нагрузка, которая возлагается на людей поседевших. Седину нужно понимать через отблеск славы Божией.

Рассказ одной древней души о Ное и потопе

Помню, что вода пошла внезапно. И ее сразу было так много, что казалось – она льется не из туч, а из опрокинутых ведер. Не было так, как бывает обычно: захмурится небо, упадут первые капли, потом пойдет дождь и вскоре закончится. Нет! Сразу как из ведер! И до чего же вместительны эти ведра!

Я вспоминаю, вспоминаю тот кошмар, и он медленно возвращается.

День сменяет ночь, и ночь сменяет день, а потоки литься не перестают. Небо словно приблизилось к земле плотным ковром, приблизилось, словно вооруженное войско, и мы в ужасе потеряли счет дням.

Солнца не видно. Вскоре уже никто не помнил и не понимал, сколько дней прошло с тех пор, как это началось. Три? Пять? Восемь? Дней, недель. А может, мы уже родились в этой воде и скоро у нас вырастут необходимые плавники, чтобы навеки жить в водной стихии? Скорее бы они выросли, если это так. Иначе всякая плоть захлебнется, набухнет от воды, посинеет, вздуется, станет отвратительной.

Старики поняли все первыми. Они сели на месте и, опустив головы, подставили костистые плечи холодным потокам. Они приготовились умирать.

Дети, которые вначале громко плакали, и женщины, которые несколько дней голосили, уже давно затихли. Как избитое плеткой животное, мы поняли, что ни плачем, ни криком делу не поможешь. И бежать некуда. Небо всюду пойдет за нами, не переставая лить на наши головы бесконечные потоки воды.

Всем холодно. Все мокры насквозь, и лучше оставаться голым, чем носить на себе тяжелые и мокрые одежды – шкуры или ткани. Но голым человек долго ходить не может. Он зябнет, его трясет, он сходит с ума от холода и страха. Плавники не вырастают, и чешуя не покрывает нашу плоть. Вместо этого мы синеем, как живые мертвецы, стучим зубами, как ожившие скелеты, и месим ногами грязь, не зная, куда бежать и что делать.

Старики поняли все первыми. Они сели на месте и, опустив головы, подставили костистые плечи холодным потокам. Они приготовились умирать. Даже если бы у нас были лодки, стариков никто бы не спасал. В таком ужасе не всякая мать уже помнит о своих детях. Если бы у нас были лодки…

И только теперь мы поняли, зачем так долго строил этот чудак такую громадину. Он был уже стар, и многие смеялись над тем, что не успеет достроить ее. В ответ он только смотрел, тихо и грозно, будто ему было уже открыто будущее – этот потоп. Вдали от большой воды, от моря или даже полноводной реки, день за днем и год за годом, он все строил и строил. А мы ходили смеяться над ним и наблюдать за работой. Сколько насмешек, сколько едких шуток выслушали его уши! Теперь, когда сквозь водяные потоки не видно далее протянутой руки, он сидит где-то неподалеку в своем громадном сооружении, и сидят с ним, поджавши уши и прижимаясь друг к другу, животные.

О, это было зрелище! Когда львы вместе с хомяками и зайцами шли к кораблю, чтобы занять свое место, мы тоже смеялись. Но чувствовалось, что смех здесь уже не к месту. Было что-то величественное и страшное в этом наполнении корабля (ковчегом, кажется, называл его Ной) животными. И мы смотрели все на странную процессию, а кто-то из шутников крикнул: «Эй, Ной! Выгони вон того шакала и дай мне его место!» Все тогда хохотали. Но сегодня всякий сел бы на место шакала, на место свиньи, на место козы или козла, на какое угодно место, лишь бы вода перестала литься на его обезумевшую голову, а ноги перестали вязнуть в грязи.

Сколько грязи! Кажется, и камень размокает от всесильной влаги. Немного раньше уже трудно было ходить, а теперь волны бьют по коленям. Когда же это закончится? Неужели никогда? Неужели мы все станем пищей рыб, которые никогда не плавали в этих краях, а теперь соберутся на пир? Пир из нашей плоти!

Вода подбирается к паху, и я уже не могу идти. Несколько вспухших трупов уже проплыли мимо меня. Это были женщины, молодая и старая. Трудно поверить, что это голое молодое тело еще недавно кого-то влекло к себе. Сейчас оно отвратительно, но и на полное отвращение сил уже нет. Нет сил бороться, нет сил идти. Закрывши голову руками, в этой бесполезной позе остается только стоять под проклятыми потоками и ждать конца. Вода поднялась выше пупка.

И поскольку греха было много, небо долго не прояснялось, а струи воды все лились и лились, смывая из книги истории огромную главу под названием «Допотопное человечество».

Она, кажется, прибывает быстрее. От щиколоток до пупка она поднималась дольше, а от пупка до горла ускорила путь. Я смирился с тем, что скоро начну хлебать эту грязь, уже полную мертвой плоти. После одного или двух глотков вода войдет внутрь, и я последний раз подниму глаза, чтобы увидеть свинцовые тучи и не увидеть солнца.

Но что это за темная и тяжелая громада покачивается невдалеке? Неужели это корабль Ноя? Вот для чего он строил год за годом этот смешной и огромный ящик! Если бы кто-то протянул мне руку оттуда! Но нет. В ковчеге нет и окон. В нем нет ни руля, ни парусов, ни мачты. Но в нем есть сухое место для людей и животных.

Страшная молния пустила щупальца по черному небу и исчезла, уступая права не менее страшному удару грома. В то краткое время, когда тьма разорвалась, стало видно ковчег. Он действительно качался на волнах и выглядел неуклюжим. Он бы выглядел грозно и одновременно нелепо, если бы не ужас, творившийся у его бортов. Сейчас же он был даже красив. Волны бились о его борта, и это были грязные волны. Насыщенные землей, обломками жилищ и мертвыми телами, эти воды собирали на себя грех, который успел стать для людей обыкновенным и привычным. И поскольку греха было много, небо долго не прояснялось, а струи воды все лились и лились, смывая из книги истории огромную главу под названием «Допотопное человечество».

Принято осмысливать нынешнее через прошлое. Но можно идти и в обратном направлении… Прошлое можно осмысливать через настоящее.

Знакомство с судьями Израиля

О разрешении важных вопросов, возрасте и милосердии в библейские времена

У евреев до разрушения Второго Храма был Великий Синедрион, или Сангедрин – высший судебный орган, решавший самые сложные вопросы жизни народа. Всю бесконечную житейскую мелочь решали малые суды на местах, по городам. До высшего суда доходили лишь вопросы войны и мира, календаря, богослужения, богохульства, смертной казни. Число членов суда было нечетным – 71 – чтобы избежать полного равенства в случае решения неоднозначных проблем. И поскольку Синедрион решал вопросы не бытовые, а жизненно важные, то и требования к его членам предъявлялись экстраординарные.

Библейское сознание не могло родить ничего подобного современной фразе «завести детей». Дети принимались в дар, но никак не «заводились».

К примеру, нужно было знать все основные языки и диалекты региона, чтобы при допросах не требовать присутствия переводчиков. Были возрастной ценз и ценз по здоровью. Вне всякого ценза необходимо было доброе свидетельство от народа, начитанность в Писании, твердое следование Закону и прочее. Получался собор крепких умом и богатых опытом старцев, обладавших великолепной памятью и не утративших сил. Старцев, которым, по-земному говоря, лично ничего уже не надо, а в сфере интересов – только справедливость в суде, исполнение Закона, благо народа и слава Божия.

Была еще одна черта, выигрышно отличавшая древний Синедрион от всех других судебных устроений, а именно: его члены не могли быть бездетны. Безбрачия в Израиле не было. За редчайшими исключениями все мужчины были женаты. Ну, а иметь детей или не иметь – это уже не только дело супругов, но и дело Того, Кто детей дает. Библейское сознание не могло родить ничего подобного современной фразе «завести детей». Дети принимались в дар, но никак не «заводились».

Вот ярчайший пример отношения к этому щепетильному вопросу: «И увидела Рахиль, что она не рождает детей Иакову, и позавидовала Рахиль сестре своей, и сказала Иакову: дай мне детей, а если не так, я умираю. Иаков разгневался на Рахиль и сказал: разве я Бог, Который не дал тебе плода чрева?» (Быт. 30:1–2).

Итак, членом Синедриона не мог быть человек, которому Бог не дал детей. Он не виноват, но все же не может занять должность. И вот почему. «Бездетные жестоки», – говорит опыт человечества. Бездетный человек, достигший заката жизни, но не встававший никогда к постели сына, не державший на руках внуков, не ведший дочку под свадебный балдахин, не может в принципе соотносить подсудимых с детьми или внуками. Они для него безнадежно далеки и чужды. Приговор, вынесенный таким человеком, был бы немилосердным, а суд ассоциировался тогда с милосердием.

Можно, конечно, спорить о логике подобного запрета – на бездетных судей, но спорить – это единственное, что мы умеем во времена бесконтрольной свободы слова. Лучше вдуматься, вслушаться в эту непривычную мысль. Человек всюду действует исходя из опыта. И вряд ли в определенных ситуациях мы откажемся отличать, например, воевавшего человека от человека сугубо гражданского, новичка от бывалого. В этом смысле опыт бездетности действительно отличает человека от того, у кого дети есть. Отличает, скорее, невыгодно.

Если «бездетные жестоки» даже в случае желания, но рокового неимения детей, то что же скажем о добровольной бездетности? Чем еще, кроме эгоизма, кроме желания «пожить для себя», объясняется бездетность тех, кто может рожать? Может, но не хочет? Бесчеловечие ведь фактаж свой представляет не только через криминальную хронику. Отвращение от округлившихся животиков, ненависть к пеленкам, к детскому плачу есть тоже современная форма басурманства и бесчеловечия. И если даже и можно спорить с бесчеловечием бездетных, то с бесчеловечием эгоистов спорить невозможно. Как сказал «апостол» эгоизма – Сартр: «Другой – это Ад». Необходимость подстраиваться под кого-то, учитывать чьи-то интересы, делиться комфортом и жизненным пространством для эгоизма невыносима. «Я», «мне», «мое», «у меня» – это исчерпывающий костяк эгоистического лексикона, следовательно – психологии.

«Бездетные жестоки», – говорит опыт человечества. Бездетный человек не может в принципе соотносить подсудимых с детьми или внуками. Они для него безнадежно далеки и чужды. Приговор, вынесенный таким человеком, был бы немилосердным, а суд ассоциировался тогда с милосердием.

Теперь вернемся к Синедриону. Можно ли судить кого-то, решать чужие судьбы, будучи полностью зацикленным на себе? Не смертельно ли это опасно? Не кажется ли, что движение мысли еврейских законоведов совершенно правильно? Это при том, что и слово «боги», именно во множественном числе, в Писании означает «судей», тех, кто решает чужие дела и влияет на судьбы. После Единого Бога, Чья власть не оспаривается, есть маленькие «боги», которых мы сегодня пишем с маленькой буквы; в древности строчных и прописных букв не было. Об этом говорит Псалом 81-й. Приведем как цитату его часть:

«Бог стал в сонме богов; среди богов произнес суд:

доколе будете вы судить неправедно

и оказывать лицеприятие нечестивым?

Давайте суд бедному и сироте;

угнетенному и нищему оказывайте справедливость;

избавляйте бедного и нищего;

исторгайте его из руки нечестивых».

Как видим, речь о судьях как о «богах» с маленькой буквы.

Синедриона у евреев сейчас нет. Но дело не в этом. Дело в том, приблизились ли мы к истине, коснулись ли одного из ее живых нервов? Если да, то у мысли будут неизбежные благие последствия. Уясненная правда всегда меняет жизнь, пусть и не так заметно, как хочется.

Как мостик от истории и теории к действительности отметим следующее: бездетность лидеров современной Европы. Эту тему, к моему личному удивлению и тихой радости, в последнее время поднимали неоднократно самые разные журналисты и блогеры. Радость, это нужно обязательно пояснить, не от самой бездетности, а от того, что общественная мысль движется в русле здравой оценки действительности. Итак, смотрим: во главе Германии, Франции и Британии стоят Меркель, Макрон и Мэй соответственно. Все трое в браке, все трое бездетны. Бездетны премьеры Италии, Швеции и Голландии. Правда, последний – Марк Рютте – холост. Бездетен, хотя и в браке, глава Еврокомиссии Жан-Клод Юнкер. То есть налицо не случай, а закономерность. Особенно яркая, если сравнить эту новую выставку с галереей политиков еще недавнего прошлого. Закономерность была подмечена большой группой независимых друг от друга аналитиков и журналистов, зафиксирована людьми разных взглядов.

Я склонен думать, что бездетные (добровольные бездетные – особенно) могут быть склонны к черствости и жестокости в суждениях и поступках более, чем те, кто знает крест и радость родительства.

Дело, конечно, и в демографии, и не только в ней. Дело в глубинных сдвигах в мировоззрении современного человека. И дело в психологии бездетности, как в одной из разновидностей психологии эгоизма, этой мысленной раковой опухоли современного человечества. Дело, может быть, и в том, что для изменившегося человечества нужны изменившиеся вожди. Эгоистическим массам нужны, возможно, соответствующие эгоисты-вожди, чтобы понимать друг друга, пребывать в одних мысленных координатах. Не нужны отцы и матери, бабушки и дедушки. Нужны потребители товаров и услуг, индивидуумы с набором прав и обязанностей, правители без санкции Неба.

Я склонен думать, что бездетные (добровольные бездетные – особенно) могут быть склонны к черствости и жестокости в суждениях и поступках более, чем те, кто знает крест и радость родительства. И мне глубоко близка мысль о том, что судьи – это «боги» с маленькой буквы. Совмещая обе мысли, получаем формулу: бездетные судьи, а также правители, начальники высшего ранга – это «жестокие боги». Ну, а что такое быть под властью «жестоких богов», нам подробно может рассказать история народов и цивилизаций. Да и само словосочетание «власть жестоких богов» говорит о себе достаточно ярко.

Сладкий плод старости

Мысли, возникшие перед образом родителей Богородицы – праведных Иоакима и Анны

Иоаким и Анна долго были бесплодны. Так говорит Предание. Что значит это неплодство, нам трудно понять. Но нужно постараться. Бесплодие утробы есть некая длящаяся суббота. Ведь суббота касалась не только непосредственного труда, но и отношений с рабами, с землей и рабочим скотом. Земля, стоящая под паром, субботствовала Богу. И вол, имевший некий покой от труда, субботствовал. Утроба Анны субботствовала и была незачинающей.

Теперь перейдем от этих слов к другим. Когда Господа Иисуса убили, когда умер Он на позорном Кресте, приближалась суббота. И сняли с поспешностью тело Иисусово с орудия казни, и положили в новом гробе, «да не останут на кресте телеса в субботу – бе бо велик день тоя субботы». А женам-мироносицам, находящимся под игом Закона, пришлось пережидать целые ритуальные сутки, чтобы на рассвете первого дня пойти к гробу Господню с миром в руках. Этот субботний покой жен-мироносиц, возможно, был самым тяжелым в истории Израиля субботним покоем. Одно дело, когда ты отдыхаешь. Но совсем другое дело, когда ты готов бегать, и рвать на себе волосы, и плакать, и идти неведомо куда, – а ты должен по заповеди сесть на месте и сидеть целые сутки. О! Это были великие сутки очень тяжелого бездействия. Бездействие вообще есть вещь очень тяжелая.

Может, вы думаете, что люди в большинстве своем устали от суеты и мечтают о покое? Ничуть не бывало. Они не могут иначе жить, как только в суете и в маете. Посади их в тишину, и они начнут бить головой о стену, чтобы их выпустили туда, где орет телевизор, где мигает реклама, где рассказывают слухи и сплетни. Или вы этого не знали? Тогда вы не понимаете смысл субботнего покоя. Господь заповедал, приказал Своему народу упражняться в молчании и бездействии. На дурь у нас хватает сил. А вот молча и тихо сидеть мы не можем. Особенно трудно сидеть без действия, когда совершается нечто великое. «Как же без меня? Как же я не увижу?» Вот, все побежали, а я субботствую. Да это же пытка! Суббота есть пытка для суетного человека.

Кое-кому нужно вбивать в голову мысли о необходимости трудиться до седьмого пота, зане он лентяй есть. Но многим нужно внушать идею безмолвного ожидания, идею молчаливого бездействия в ожидании ответов от Бога, Которому ты принес свои просьбы.

А если субботствует утроба? Если мы хотим детей, а утроба не удерживает семени? Современный человек нетерпелив. Он имеет на службе у своего эгоизма технические подспорья и медицинские технологии. Нет детей – добудем. Осеменимся чужим семенем. Наймем суррогатную мать. Вычудим что угодно, но сидеть сложа руки не будем. Так ведь? А Иоаким и Анна субботствовали. Неплодной была утроба, и ничего, кроме молитвы, не предпринимали состарившиеся праведники. Надо почувствовать эту разницу между тем мировосприятием и нашим. Необходимо почувствовать.

Наконец терпение Иоакима и Анны вознаграждается. Я дерзаю проникнуть на малую секунду в опочивальню родителей Богоматери, чтобы сказать: было чудо! Похоти по старости уже не было, но желание родить ребенка оставалось. И в омертвевших телах возникло взаимное супружеское влечение, и была святая близость престарелых праведников, близость, которая обнаружилась со временем тяжестью под сердцем. Суббота закончилась. Закончилось терпеливое ожидание милости и священное бездействие. Настала пора воскресенья, то есть первого дня недели, который вскоре получит это имя. Так увенчивается священная праздность. Есть ведь праздность греховная, рожденная ленью и унынием. А есть праздность священная, рожденная мыслью о том, что не все в мире зависит от меня. Все уже сделано. Я должен покоиться и не перегружаться тем, что от меня не зависит. Это бездействие есть проявление веры и мужества перед Тем, Кто все творит правильно.

Значит, пора учиться священному бездействию и нам. Кое-кому нужно вбивать в голову мысли о необходимости трудиться до седьмого пота, зане он лентяй есть. Но многим нужно внушать идею безмолвного ожидания, идею молчаливого бездействия в ожидании ответов от Бога, Которому ты принес свои просьбы.

Да научимся мы со временем благой активности и благому устранению от активности. И то, и другое да не убежит от нас. Потому что сухость, пустота, долгое ожидание милости, чувство бесплодности тоже полезны человеку. Они закаляют его. Они дают ощутить величие идущего вслед за ними дара Божия. Да и что было бы вселение в Обетованную землю, если бы за спиной не маячили многолетние призраки пустыни?

Иоаким и Анна были долго бесплодны. Иоаким и Анна родили наконец дитя. Иоаким и Анна субботствовали в бесплодии. Иоаким и Анна дождались подобия воскресения, родив Матерь Иисуса.

Да придет и к нам всем духовная плодовитость после многих лет подлинного бесплодия. Да будет так – когда Бог захочет, когда мы будем готовы.

Имя ему Иоанн

Мысли накануне празднования рождества Иоанна Предтечи

У них не было детей. В немолодые годы эта тяжесть с каждым днем всё больше пригибает человека к земле. У них не только не было детей, но уже не было надежды родить их так, как рождают обычных людей. Конечно, бывают те, кто может родить в старости. Но таковых до крайности мало. Авраам и Сарра, Захария и Елисавета… Наших героев звали иначе, и в этом смысле у них не было шансов. Поэтому он сказал ей: «Иди и скреби по сусекам». Она послушно пошла, и вскоре был у них Колобок, круглый, как мяч для гандбола, и румяный, как бабка в годы далекой юности.

У него тоже не было детей. А еще не было ни бабки, ни сусеков с остатками муки. А желание иметь детей было. И он взял полено, чтобы вырезать деревянного мальчика. Наличие деревянного мальчика всегда лучше, чем отсутствие любых мальчиков. К тому же никто не знал, что мертвое оживет и бездвижное придет в движение. Никто не знал, что Колобок покатится по маршруту с конечными остановками «Подоконник – Пасть Лисы», а Буратино возьмется воплощать сюжет притчи о блудном сыне. И вот они стали родителями: безымянные супруги из русской сказки и шарманщик Карло. Вскоре будут они безутешны. Старики – навсегда, а Карло – на время. Потому что свет их очей – деревянный мальчик и хлебный мячик, – едва появившись на свет, скроются из вида.

Русская сказка и Алексей Толстой не знают творения из ничего. Сие немудрено. Творение из ничего не поддается описанию и без благодати на голову не налезает. Но они творят из того, что есть: мука и дерево. Они оживляют сотворенное, которое, как только оживет, сразу проявляет строптивость и наглость, дерзость и хвастовство. Вчерашнее полено бросает молотком в сверчка, хамит и бежит из дома. Самоуверенное хлебобулочное изделие думает, что успешное бегство от дряхлых стариков – залог всегдашних успешных побегов. Не иначе, мертвая природа заразилась от человека всеми страстями. Стоит ее оживить – она перейдет к бунту и празднику непослушания.

Ведь не сидится же никому дома: ни Буратино в каморке, ни Колобку в избе. Почему бегство неизбежно? Корни этой драматургии где? Не в том ли событии, которое зовется грехопадением и пропитывает всю ткань бытия?

Ты, человек, становясь творцом с маленькой буквы, приводишь в бытие то, что тебя перестанет слушаться. И уж лучше пусть будет это Колобок, а не ядерный реактор. Но всё равно: голос райской трагедии или – глубже – голос ангельского бунта слышны в этих двух историях. И разве только в двух? Чичиков, коль скоро вышел из-под пера, проворно побежал по миру, и его уже не остановишь. Вместе с Коробочкой, Маниловым и Ноздревым явившись к Гоголю, они его в гроб и свели. И все остальные бессмертные персонажи самостоятельно жить не перестают. Татьяна Ларина всё так же непоколебимо верна законному мужу, а Онегин так же безнадежно и самоубийственно влюблен. Все живут, все копошатся и движутся. Мадам Бовари носится в закрытой карете по улицам ночного Парижа, и д’Артаньян, сменивший плащ на пиджак, предлагает свои услуги де Тревилю – теперь высокому чиновнику госбезопасности.

Все бессмертные типажи наполняют собою жизненное пространство. Они живут независимо от авторов. Они бунтуют, потому что выпущены наружу, словно джинн. Первое, на что они способны, это восстание против автора-папы. Это восстание, дублирующее древний бунт грехопадения, вначале – ангельский, затем – человеческий. Есть Буратино среди оживших кукол, он занимает только отведенное ему место, не только Гомер среди поэтов занимает почетное место. Еще есть Ихтиандр, дышащий то жабрами в воде, то одним легким на улице. Этому, видишь ли, земной любви захотелось. Есть Винни-Пух, засыпающий читателей дзен-буддистским остроумием – то ли вопреки опилкам в голове, то ли благодаря именно им.

Ну и дожили же мы до таких степеней нравственного одичания, что любая констатация библейского факта звучит как вызов современному человеку, или – обличение, или – пророчество.

Человек не может не творить, раз уж создан он по образу Творца и с приказом приобрести подобие. А то, что сотворяет человек из полена, или муки, или художественного текста, ведет себя так же непослушно, как и сам человек. Деревянный мальчик хамит, мучной мячик совершает роковое бегство, художественные персонажи начинают автономное и непредсказуемое существование. В мире, полном поименованных явлений, мы живем. Это заметно, как только присмотришься к тому, что вокруг, и к тому, что внутри.

Как говорили раньше: нотабене. Ну и дожили же мы до таких степеней нравственного одичания, что любая констатация библейского факта звучит как вызов современному человеку, или – обличение, или – пророчество.

Повторим, у евреев не было движения «child free», и они детей насколько любили, настолько и хотели. Абортов у них тоже не было, отчего среди рождавшихся регулярно мальчиков и девочек появлялись время от времени Самуил, Давид, Илия. От них же родилась со временем Благословенная в женах. А когда приближалось время от Ее чистых кровей прийти в мир Сыну Благословенного, в этом же народе родился Предтеча Спасителя. Он родился от престарелых родителей.

Когда человек детей не хочет, то их отсутствие для него – исполнение желаний. А когда люди детей хотят, то их отсутствие – почти проклятие. Есть утешение – вспоминать Авраама и его долгую бездетность. Но это – слабое утешение, поскольку любой скажет: «То – Авраам, а это – ты, рядовой грешник». И я не приложу ума, с чем сравнить то глубокое смирение и печаль, которые носили в себе Захария и Елисавета, словно клеймом отмеченные бездетностью. Боюсь, что мы так и не ощутим глубину их скорби, поскольку живем иначе, в других смысловых координатах.

Есть еще одна грань долгого испытания бесплодием, она меня очень интересует. Кроме смирения, которое должно было родиться в душах супругов, и кроме отчаяния или ропота, которые ни в коем случае не должны были родиться, было еще нечто. Это «нечто» – умирание или хотя бы замирание страстей, а их умирание – рождение Божественной Любви.

Смысл старости скрыт, но ощутим в каждой минуте жизни, именно он и беспокоит человека, даже всем довольного на первый взгляд. Вне религиозного подхода смысла в старости нет. Вне восхождения к Богу она – пытка немощью, частичная расплата за совершенные ошибки. У старости появляется смысл лишь при наличии перспективы, обращенной в вечность. Тогда она – время опыта и отхода от суеты, движение навстречу к Богу, время молитвы. Сама прожитая жизнь обтачивает человеческую душу. Старику быть наглым и дерзким, глупым и похотливым так же противоестественно, как камню на морском берегу противоестественно быть острым, а не обточенным волнами.

Страсти должны умирать в человеке по мере накопления прожитых лет. В этом смысл старости. Должны умирать похоть, сребролюбие, болтливость, зависть, злопамятство. Должны крепнуть вера и предчувствие иной жизни. Современная культура пытается хвалиться именно тем, что молодит омертвевших, что создает условия для продолжения жизни страстей в преклонном возрасте. Но Захария с Елисаветой жили в иные времена и по-иному. Живи они сейчас, Предтеча, быть может, и не родился бы.

Когда человек детей не хочет, то их отсутствие для него – исполнение желаний. А когда люди детей хотят, то их отсутствие – почти проклятие.

Они жили по-иному, то есть правильно, «ходя в заповедях и оправданиях Господних». К моменту чудесного зачатия страсти увяли в супругах. Они не передавали своему благословенному дитяти весь багаж страстей, который обычно в молодые годы родители передают первенцам. И первенцам, к слову, ой как нелегко от этих страстей живется. Они бывают буйны, как Рувим, и безрассудны, как Исав. Иоанну же должно было стать сыном горячих молитв, а не жарких юношеских объятий. Ему предстояло самому стать живой молитвой, и поэтому он родился у отца и матери в глубокой старости.

Вскоре предстояло и Деве понести во чреве от Духа Святого. Перед этим Бог творит последнее предваряющее чудо в женском естестве. Рождает старица. В девице ведь все готово к зачатию, только нет мужа. А в старице все умерло для зачатия, хотя муж есть. То, что Захария, онемевший после видения Ангела в храме, пришел домой и, оставаясь немым до самого рождения сына, приступил к жене как к женщине – чудо. Чудо – возникновение однократного желания в старом теле; желания, не отменяющего благоговейного страха и возникающего по послушанию голосу свыше. Чудо – само соитие людей, ничего уже не ждавших от своей высохшей утробы, чудо – и последовавшая затем беременность. «Я дал силу зачать, не дам ли Я и силу родить», – говорит Господь через Исайю. Он дал силу родить и Елисавете, что было венцом чудес после обычного вынашивания, столь необычного в данном случае.

Предтеча родился. Его питали старческие сосцы, приучающие сына поститься с детства. Он, ничего не видя еще глазами, видел Христа сердцем, когда бился во чреве матери, и та исполнялась Духом, благодаря сыну. В это самое время непраздная Мария стояла перед Елисаветой и удостаивалась от нее имени Матери Господа.

Родившись, Предтеча развязал язык отца, и тот стал пророчествовать, но не в духе старого священства, приносящего кровавые жертвы, а в духе нового священства, благовествующего день за днем спасение Бога нашего.

Да развяжет же Предтеча и нам молчащие неизвестно какой немотой связанные языки. Да польется вновь по его молитвам столь необходимая человеческим душам проповедь деятельного и глубокого покаяния. Предтеча родился не только для того, чтобы его родной отец перестал изъясняться знаками. Он родился, чтобы вся полнота Церкви, все царственное священство, все люди, взятые в удел, отверзли уста на молитву и беседу о едином на потребу.

Услыши нас, Иоанне, и сделай так, чтобы раздались повсюду, где есть твой праздник, святые слова, рождающие исправительный стыд и смягчающие ожесточенные сердца. Ты – голос вопиющего в пустыне. Взгляни – наши заполненные людьми города в духовном отношении ничуть не лучше пустынь. Подобно пустыням, они бывают бесплодны и, как в пустынях, в них воют шакалы и возникают обманчивые миражи. Но стоит раздаться царственному, львиному рыку твоей покаянной проповеди, как пустыня наводнится жаждущим спасения народом.

Поэтому услышь нас, Иоанне. Возгреми над ухом каждого пастыря, чтобы тот не болел немотой, но воспевал вслух народа великие дела Божии, начавшиеся с твоего рождения.

Рассказ о Симеоне Богоприимце и Анне Пророчице

Богатства ищут, счастья ждут. А старости не ждут и не ищут. Она приходит сама и без стука. Поначалу человек раздваивается. Внутренне он чувствует себя молодым, а в зеркале видит кого-то сильно помятого. Но потом человек смиряется. Он признает себя стариком и внутри, и снаружи, и если здесь нет отчаяния, нет на Бога обиды, то вполне возможно, что это начало подлинной мудрости.

В древности святость ассоциировали именно со старостью. Тело смирилось, похоть увяла, мир утомил однообразием разыгрывающихся сцен и наглым господством греха. А вера укрепилась, пройдя через искушения, и молитва не умолкла, и мысли об иной жизни занимают сердце, то пугая, то обнадеживая.

У молодых этого нет и близко. Им кажется, что мир можно в карман положить, как «ключ от квартиры, где деньги лежат». Человек умирает, сложив разжатые ладони крестообразно на груди, и ничего в них не уносит с собой. А рождается он с крепко сжатыми кулачками и долго потом за все цепляется и хватается, пока наконец не поймет, что ничего ему по-настоящему не принадлежит.

Возраст понимания, что тебе ничего не принадлежит, есть возраст мудрости и опытной слабости. Ребенок тоже слаб, но слаб неопытно. А старик, миновав сильную зрелость, опять вернулся в немощь, но имеет знание и опыт. В это время он, в идеале, должен иметь веру и молитву. Если нет их у него, значит, не тот у него опыт, и старость его рискует представить из себя нечто абсурдное и нравственно отталкивающее.

Мы нынче многого лишены. Цивилизацией нам подарены холодильники и телевизоры вкупе с завышенной самооценкой, зато смысл жизни от нас спрятался. Все как-то перекосилось и набок съехало. Стало трудно говорить о самых простых вещах.

Многие до старости не доживают, то есть перешагивают порог вечности абсолютно сырыми и неготовыми. И это не потому, что война или голод, а потому что наркотики, экстремальные удовольствия и просто грех за компанию с абсурдом пожинают жатву ничуть не меньшую.

Если же доживет до старости человек, то вполне возможно, что будет он при помощи косметики, подтяжек и подрезок обманывать собственное зеркальное отображение. Будет одеваться по-молодежному, ловить новости и делать вид, что он «в курсе». Короче, будет человек смешить юную поросль, для которой и сорокалетние-то люди кажутся динозаврами, не то что семидесятилетние.

Мы говорим об этом потому, что Младенец Иисус был встречен в Иерусалимском храме именно представителями благочестивой старости. Ветхие, как сам Завет, который они олицетворяли, Симеон и Анна видели в Младенце не просто еще одного ребенка, а наконец-то пришедшего Христа.

О Симеоне говорено много. Об Анне – меньше. Все, что мы знаем о ней, это то, что она была женщина, «достигшая глубокой старости, прожив с мужем от девства своего семь лет, вдова лет восьмидесяти четырех, которая не отходила от храма, постом и молитвою служа Богу день и ночь» (Лк. 2:36–37).

Быть может, это тот тип женщин, которые умеют любить только раз и, соответственно, только одного человека. Такой же была наша соотечественница – Ксения Петербургская. Мысль о повторном браке для таких женщин невозможна. После смерти супруга они и сами умирают для привычной жизни – и в ожидании ухода из этого мира заняты только молитвой и воздержанием.

Не цепляясь за эту жизнь и ничего в ней для себя не желая, эти люди очень нужны всем остальным. Не будь их, этих всецело отданных Богу людей, кто знает, смогли бы мы, при нашей теплохладности, передать эстафету следующим поколениям? Не обречена была бы вера на угасание и исчезновение, если бы хранили и исповедовали ее только такие люди, как мы, и никто лучше нас?

Старик, миновав сильную зрелость, опять вернулся в немощь, но имеет знание и опыт. В это время он должен иметь веру и молитву. Если нет их у него, значит, не тот у него опыт.

Анна была вознаграждена видением Христа и узнаванием Его! Последнее – самое важное, поскольку видели Христа многие, но узнавали в Нем Мессию далеко не все. И это неузнавание было тем более тяжким, что оставалось оно в людях при слышании проповеди Христовой, при видении исцелений и воскрешений, совершенных Им, при насыщении из рук учеников умноженными Им хлебами.

А Анна ничего еще не видела и не слышала, кроме Маленького Ребенка на руках юной Матери. Но, жившая в Боге, Богом была она научена узнать Искупителя в этом Младенце. Это знание она в себе не удерживала, но «славила Господа и говорила о Нем всем, ожидавшим избавления в Иерусалиме» (Лк. 2:38).

Что до Симеона, то мне кажется очень важным то, что это человек, не боявшийся умирать. Его жизнь была не чередой случайных дней, а осмысленным ожиданием встречи с Христом. Знал он и то, что после долгожданной встречи ему нужно будет сей мир покинуть. Встреча состоялась, и старец ушел из храма умирать.

Я уверен, что умирал он без страха. Руки старца помнили теплую тяжесть тела Божьего Сына, и эта память прогоняла всякий страх. Мне не известен никто, кто сказал бы об этой смерти, произошедшей после встречи, лучше Бродского.

Он шел умирать. И не в уличный гул

он, дверь отворивши руками, шагнул,

но в глухонемые владения смерти.

Он шел по пространству, лишенному тверди,

он слышал, что время утратило звук.

И образ Младенца с сияньем вокруг

пушистого темени смертной тропою

душа Симеона несла пред собою

как некий светильник, в ту черную тьму,

в которой дотоле еще никому

дорогу себе озарять не случалось.

Светильник светил, и тропа расширялась.

Мы будем умирать. Будем ли мы перед смертью молиться, зависит не в последнюю очередь от того, молимся ли мы сейчас. Удостоит ли нас Господь смерти «безболезненной, непостыдной, мирной» – это вопрос. Может быть, самый важный вопрос.

И мы будем стареть. Мы уже стареем. В этих печальных словах есть немножко радости о том, что избавление приближается. Кто знает, удастся ли нам дожить до почтенного возраста и полной седины? Если удастся, то сохраним ли мы ясный ум и твердую веру, пока неизвестно.

Важно принять жизнь как подарок и отпущенную чашу допить до капли, ничего не проливая и не расплескивая. Важно жить так, чтобы, пребывая еще на земле, душевные корни пускать в иную, пока еще невидимую для глаз жизнь, и к ней готовиться.

И мы будем стареть. Мы уже стареем. В этих печальных словах есть немножко радости о том, что избавление приближается.

Жизнь молодых людей полна целей и планов. Но есть своя цель и у старости. Звучит она грозно, и коротко, и не всем понятно. Цель старости – приготовиться к вечности и шагнуть в нее с молитвой Симеона: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко…»

Жизни, которые больше столетия

Есть такая наука геронтология. Наука о старости и о продлении жизни. Мы садимся за праздничный стол и поем друг другу: «Многая лета». На день рождения и прочие праздники мы желаем друг другу долгих лет. Желают этого в разных культурах, на разных языках. И есть реальные люди, которые прожили сто лет. Но они прожили сто лет не по мирским привычкам и законам, то есть с колбасами, котлетами, валянием на диване и пошлыми сериалами. Нет, они жили в пустыне, в борьбе, войне, без еды и питья. Но прожили сто и более лет. А те, кто живет иначе – они живут, как чахнут, и уже к 70 годам превращаются в полные развалины. Конечно, есть исключения. И вот об этом я бы хотел поговорить.

И мы, мирские люди, хотим жить долго. Зачем долго жить? Чтобы дойти до состояния развалюхи и чтобы тебя возили на каталке в доме престарелых? Доживи до ста лет, но бодро, на своих ногах!

Преподобный Иов Почаевский, о котором речь пойдет ниже, прожил в монашестве долгие годы. Принял монашеское имя Иов в честь Иова Многострадального, которого Господь Бог сильно испытывал и искушал во образ Сына своего. Иов – это образ Христа. Униженный, мучимый ни за что, при этом сохранивший верность Богу и не отчаявшийся.

Так они жили, эти люди. Мало ели, мало пили, никаких удовольствий в жизни – скажем по-нашему: мороженого они не ели. Знал одного монаха – он правда мороженого никогда в жизни не ел. Рассказал мне, как в детстве грыз сухари, и сухари были такие твердые, что у него по деснам кровь текла. Эти люди прожили в монашестве всю жизнь – на сухарях. Сто лет жизни, из которых каждый год настолько был насыщен, что если его раздробить по кусочкам и повесить на плечи – то нужно было бы двадцать, тридцать, сорок человек, чтобы поднять эту тяжесть. А они так жили.

И мы, мирские люди, хотим жить долго. Говорим: многая тебе лета, сто лет, и так далее, и тому подобное. На самом деле есть люди, которые долго живут. Вот тот же Пимен, тот же Антоний Великий, тот же Иов Почаевский, и другие – они живут сотнями лет, но как живут? Для чего мы желаем друг другу жить долго? Чтобы наслаждаться, что-то вкушать духовное или телесное и находиться на пике разных наслаждений? А эти люди живут долго для того, чтобы трудиться, трудиться и трудиться. Работай и молись. Работают, молятся, молятся, работают. С бесами воюют и другим помогают.

Поэтому я бы хотел, чтобы мы с вами, исходя из сказанного, кратко, конечно, может быть, поверхностно, но все-таки чтобы мы поняли, почувствовали, прикоснулись к такой идее, что долго жить в принципе не надо. Зачем долго жить? Чтобы дойти до состояния развалюхи и чтобы тебя возили на каталке в доме престарелых? Доживи до ста лет, но бодро, на своих ногах! Как говорит Библия о Моисее (ему было сто двадцать лет), у него ни один зуб не выпал. И он телом был крепок, как сильный мужчина, и глаза у него не ослабели. Он без очков видел – очков тогда и не было, но он не ослеп от старости. Он был крепкий, сильный, мужественный человек. Такой был и преподобный Антоний Великий.

А почему они были такие сильные?

Почему наши старики сегодня при избыточном питании, при физиотерапевтических процедурах, при путешествиях, при том, при сем – почему они не такие?

Почему живут меньше и, доживая до каких-то годов, превращаются уже не в то, что хотелось бы им и нам? Память слабеет, нравственность затухает, молитвы нет, трудов нет. У них какое-то растительное состояние. Нет чего-то большого, духовного.

Поэтому очень хочется, чтобы человек имел духовную направляющую. Вспомним снова Иова Почаевского. Те, кто знает его, с радостью услышат это имя. Тем, кто не знает – я расскажу.

Середина XVI века. Волынь. Человек родился в православной семье, в десятилетнем возрасте захотел стать монахом. Ушел в монастырь и удивил всех жесткостью своей жизни. Раньше всех просыпался, позже всех ложился, мало ел. С утра на службе, все послушания исполняет, никому не прекословит, в устах молитва. Старики-монахи, которые там много что видали, думают: что за необычный ребенок, что он за диво такое? Откуда взялся? А он выше, выше, выше. Они ему говорят: ты должен быть игуменом, ты серьезный парень, ты должен командовать другими. Только он это услышал – сбежал из монастыря в другой. Туда пришел, его спрашивают: ты кто? – Я простой монах. – Ну давай, монашествуй. И он начал монашествовать.

Если, допустим, осел скажет, что он жеребенок, то его через день или даже через полчаса расшифруют. Так же и святой человек – поживет с тобой хотя бы день-два – и ты скажешь: э-э-э, брат, да ты не простой. Ты, наверное, святой. Иова тут же расшифровали и объявили ему: ты сильный, ты большой, ты должен быть игуменом. Иов и оттуда убежал. Пришел на Почаевскую гору.

Это такая интересная гора в Западной Украине. Поляки считают, что это Польша, украинцы – что Украина, русские могут считать, что это Россия, потому что она была в составе Российской империи. Но, так или иначе, это Божия гора, на которой Матерь Божия однажды явилась, наступила ногой Своей святой на вершину горы, и там остался оттиск Ее стопы, и потекла вода, открылся целебный источник. Он и сегодня есть. На этом месте стоял монастырь, и жили монахи.

Хочешь долго жить – тогда живи, как святые. Святой человек жил сто лет.

Иов пришел туда, в Почаев. Его спрашивают: ты кто такой? Он отвечает: я монах. – Ну давай, монашествуй. Он начал монашествовать. Снова раньше всех встает, позже всех уходит из храма, никому не прекословит. Все, что сказали – делает, ни с кем не ругается, ни от чего не раздражается и как ракета летит в небо – не остановишь. Если ее правильно направишь, топлива хватает – она идет в небо. Всё! Уходи в сторону, ракета поднимается. Все поняли, что он не простой человек, и его в этом третьем монастыре сделали наконец игуменом, и вот там он стал Иовом Почаевским – в честь Иова Многострадального. А вообще был Иван по фамилии Золизо. Это украинское слово означает железо. То есть он был Иван Железо. Он и был – железным.

Но если бы он был по-настоящему железом, то железо уже сгнило бы, заржавело. А он был крепче, чем железо. Он вставал, трудился, работал, деревья сажал, землю таскал, перегноем деревья обкладывал, на просфорне трудился. Вообще работал, как раб, на всех работах, хотя был игумен. Всей жизни было его сто лет, а монашеской – девяносто. Он нашел на Почаевской горе такую яму, как змеиный лаз, чтобы можно было на брюхе заползти – нишу между камнями, и там он молился сутками. Иногда некоторые святые братья, которые имели духовную жизнь, видели, что из этой пещеры, где Иов сутками находился и не переставая молился Богу – вырывались как будто бы языки пламени.

От долгого стояния на молитвах у него загноились ноги. При жизни у него застаивалась кровь в ногах, и открывались раны, и текла сукровица – смесь крови со слизью, он очень от этого страдал. По смерти же его тело обнаружено было нетленным. Иова похоронили в 1651 году. А через восемь лет после смерти преподобный явился Дионисию, митрополиту Киевскому, и произнес: «Бог хочет через тебя открыть мои кости. Я Иов Почаевский», – и исчез. Тот проснулся, перекрестился, подумал: что-то приснилось, и заснул опять. Снова ему явился Иов и говорит: «Бог через тебя хочет открыть мои кости. Я Иов Почаевский». И исчез. Митрополит проснулся, удивился, потряс головой и снова лег спать. И опять ему является Иов: «Третий и последний раз тебе говорю, что Бог хочет через тебя открыть мои кости». Но это уже было с некоей угрозой. Тогда митрополит подумал: что за Иов, какой Иов, что за Почаев?

Подумайте, сейчас на машине от Киева до Почаева 8 часов ехать. А раньше, в каретах, кибитках, на подводах – огромное расстояние. Ну, поехали в Почаев. Узнали про Иова. Раскопали гроб. Нашли тело. Открыли. Тело святое, нетленное. Лежит, как живой. Так он, как живой, и лежит в Почаеве сегодня. Можно открывать раку этого святого человека, целовать ему руку, рука теплая. То есть он живой. Когда его открыли, когда достали из земли – были исцеления. И бесы из людей исходили, и всякие хромые, кривые исцелялись. И было всем понятно, что Церковь нашла великого святого.

Мы хотим долго жить. Возникает вопрос: зачем? И как ты хочешь долго жить? Если ты хочешь долго жить, как живешь сейчас, то зачем тебе так жить? Хочешь долго жить – тогда живи, как святые. Святой человек жил сто лет. Хочешь так жить – живи, как Иов, будешь жить сто лет, на 100 % будь уверен. Не ешь, не пей, молись, постись, читай Псалтирь, трудись, ходи в храм Божий. Все, что заработаешь – раздавай, и будешь жить сто лет. Может, и сто пятьдесят, и двести. Может, ты великий святой? А если ты хочешь жить для себя, для своих интересов? Послаще, да потише, да поинтереснее, да повкуснее, да без греха? Без искушения, без трудов и без болезней, без борьбы и без войны, и без ударов, и без боли, без слез? Чисто пожить. Подольше. Тогда возникает вопрос: а зачем тебе долго жить?

Раньше люди жили долго. Чем дальше жизнь идет, тем люди живут меньше и меньше. Мы стали слабее. И, безусловно, если бы мы жили дольше – мы были бы хуже.

Раньше хотели, чтобы коммунистические вожди народа жили очень долго. И стремились найти законы природы, которые позволяли бы вождям жить подольше, чтобы Ленин, Сталин, Брежнев жили вечно. Вот такая наука.

Но все это окончилось пшиком. Потому что – какой смысл? Жить-то вечно им зачем? Это страшный абсурд. Если ты хочешь жить вечно – живи правильно. И здесь смешивается понятие долголетия с понятием правильной жизни.

Недавно я прочитал, что в Азербайджане в 1960 году умер некий Махмуд-оглы, который родился в 1808 году. То есть он прожил на свете сто пятьдесят два года. Пастух. Родил со своей женой детей, в общей сложности – 111 потомков. И сказал, что секрет долголетия очень простой: он всегда работал и никому не врал. То есть пить, курить – это даже не важно. Что он ел, какую еду, что вокруг – чистый воздух, горы… Это все ерунда. Главное – работал всю жизнь и никому не врал. Вот секрет его долголетия. В Азербайджане есть почтовая марка, посвященная этому Махмуду. Он национальная легенда. Вот корни подлинного долголетия. Они – в безгрешности. Будешь грешить – ты уже в сорок лет будешь стариком и сдохнешь, и до свидания. Будешь жить более-менее правильно – доживешь до ста лет. Все будет хорошо, и даже зубы твои не будут требовать пломб. Как у Моисея.

Мы хотим жить долго, жить хорошо, вкусно и без греха. И хотим все вместе. А оно как-то вместе плохо получается, но мы все равно хотим.

Вот стоит об этом подумать, конечно.

Пимен Великий, о котором упомянул в начале рассказа, прожил сто с лишним лет, и все в монашестве. Сейчас мы живем в этом веке – тридцать пять, сорок, пятьдесят – и в могилу. Сорок пять – и в могилу, тридцать пять – и в могилу. Почему? Кушаем вкусно, образованны, вокруг комфорт, чего нам не хватает? Давайте подумаем: чего не хватает? Вопросов, конечно, всегда больше, чем ответов, но ответы рождаются сами.

Раньше люди жили долго. Писание нам говорит, что были люди, которые жили по 800 и даже более лет. А вот чем дальше жизнь идет, тем люди живут меньше и меньше. Мы стали слабее. И, безусловно, если бы мы жили дольше – мы были бы хуже.

Сокращение жизни человеческого рода имеет нравственное основание. Вот, наблюдаем мы за стариками и думаем: ну, наверное, они мудрее, умнее. Да ничего подобного! Болтуны, развратники, осуждатели, сплетники, пустословы и вообще пустышки. Бестолково сидят на лавочках, чешут языком. И ни молитвы тебе, ни веры, ни знания. Приди к нему. Допустим, тебе двадцать пять или даже шестнадцать лет, а ему семьдесят. Спрашиваешь: как вас зовут? Коля. «Дядя Коля, скажи мне, как жить на свете?» Спрашиваешь того, кто всю жизнь прожил. И, может быть, тебе повезет, и попадешь ты на деда, который скажет тебе: сынок, ты обязательно работай, не ленись. Не воруй. Зарабатывай. Много не бери. Бери свое. Потом женись на хорошей девушке. Детей роди. Дом построй. Ты там это сделай, то и то.

Но бывают случаи, когда тебе скажут: а что ты от меня хочешь? Я ничего не знаю. Туда вон иди, там девки молодые – иди, зажигай! Я уже старый, не могу, а ты давай. Бывают такие старики. И возникает вопрос: а зачем тебе долго жить? Дожил до старых лет и твердит: извини, мы никого ничему не можем научить.

А если юноша спросит, как искать невесту? Старик ответит: иди на дискотеку и там ищи! На танцах нашел, женился, развелся, потом другую нашел, потом снова – и ты так делай! Это безобразие, а не благообразие.

Люди, дожившие до старости, не имеют порой жизненного опыта. И это великая печаль. И это причина того, что не живут до ста лет, ста двадцати, ста сорока и так далее. Зачем тебе жить долго, если нет ума? Это трагедия мира. Печаль. Но это факт!

Старые люди раньше были носителями мудрости. Современные старики не являются таковыми. Все хотят быть молодыми, и все хотят грешить.

Когда я вернулся из армии, ходил к старикам, садился с ними на лавочке и спрашивал восьмидесятилетнего деда: «Что ты понял в жизни, расскажи? Я не понимаю, зачем и как жить». Сколько же глупостей я наслушался от стариков! Никто мне ничего хорошего не сказал. Представьте, вот я, старый хряк, сижу, разваливаюсь на части. Ко мне приходит какой-то парень и спрашивает, что главное в жизни. Я говорю: «Самое большое счастье – это хорошая жена. Молись, чтобы тебе Бог дал хорошую жену. Будет у тебя хорошая жена – будешь счастливым человеком! А нет – будешь несчастным! Хоть ты будешь нобелевским лауреатом. Или: парень, учись, пока мозги работают, постоянно набирайся знаний, все знания пригодятся. Или: ходи постоянно в церковь. Молись, Господь тебе поможет». Вот что-нибудь такое большое, красивое. Ничего такого я не слышал!

Просто понял, что они ничего не знают. Просто состарились. Как молодые были грешники – так и в старости остались. В молодости были сильные грешники, а в старости стали слабые грешники. Это меня просто убило. Поэтому нельзя жить человеку двести лет. Нельзя двести лет коптить небо старому грешнику. Зачем?

Раньше к аксакалу бежали: дедушка, у меня проблема, я полюбил девочку, не знаю, как поступить. Посоветуй! И дедушка говорит: давай подумаем, кто она, что, как, а какая она, а что ты сам думаешь? А давай помолимся. Если у них это есть – то они лучше нас. Если у них этого нет – то они так же исчезнут, как и мы. Но в большинстве своем люди живут какой-то непонятной жизнью. Его спрашиваешь: зачем ты живешь? – а он не знает.

Старые люди раньше были носителями мудрости. Современные старики не являются таковыми. Все хотят быть молодыми, и все хотят грешить. И вы хотите жить долго? Вы не только долго жить не будете – вы умрете быстро, бесславно и бессмысленно.

Вот мы и не живем долго, умираем быстро. Видимо, Господь так хочет. Смотрит и думает: о чем с вами вообще говорить? Вы бесполезные. У вас ни одной хорошей мысли в голове. Пустое сердце. Будете жить долго и будете счастливы? Нет. Сдохнете и исчезнете. Это не я сказал. Это сказал другой. Очень сильный. Поэтому прошу не обижаться, друзья мои.

Вот, Иов Почаевский жил сто лет, и жил по-настоящему. Он просыпался в три часа ночи или в пять утра и становился на молитву. И он жил, и до сих пор живой. У него ручки теплые. Лицо светлое. Поцеловать его руку – это счастье. А вот по улицам трупы ходят и думают, что они самые главные. Завтра их не будет, и никто про них не вспомнит. Не заплачет даже. О грешнике никто плакать не будет. Сегодня ты сдохнешь – а завтра про тебя забыли. Вот ужас нашей жизни.

Увеличение количества всегда угрожает потерей качества. Вырвав написание икон из рук иконописцев, превратив само «написание» в производство, то есть в штамповку, и перепоручив штамповку машинам, мы получаем некую новую реальность, прямо относящуюся к Седьмому Вселенскому Собору. Икона, превратившись в маленькую вещь, изготовленную на типографской машине, из материала легковесного и недолговечного, не обличает ли веру нашу, веру современного человека? Может, это некое указание на то, что сама вера наша становится утилитарной (помещающейся в кошелек), легковесной, не способной пережить века? Все-таки фрески Рублева смотрят на нас до сих пор, а вот отжившие свой срок календари со святыми ликами ежегодно сжигаются за ненадобностью.

Есть в этом что-то соответствующее эпохе, что-то современное и страшное.

Иногда приходится брать ответственность на себя и причащать тех, кто не исповедовался ни разу, а теперь хочет, но уже не может. «Дайте какой-то знак, что вы хотите принять Тело Христово», – просит тогда пастырь умирающего. Последний может слабо кивнуть или моргнуть глазами, может с трудом открыть спёкшийся рот, из угла глаза может выкатиться слеза. И тогда священник обязан горячо за него молиться. Недолго, потому что времени нет, но очень горячо, потому что речь идёт о бесценной душе человека. И потом – причащать. И эти случаи многочисленны. О них вам расскажут многие священники. Стоит только догадываться, как опечален в эти секунды диавол и как ликует ангельское воинство. Стоит помолиться, чтобы священники всегда успевали и чтобы Бог их хранил от бесовской злобы, потому что дело их великое.

Мармеладов-отец и Верховенский-старший

Вернёмся в тёплый и родной мир хорошей литературы. Романы Ф. М. Достоевского полны смертями. Это часто убийства и самоубийства, реже – смерть по болезни или от старости. И почти нет «христианской кончины, безболезненной, непостыдной, мирной». Только два героя Достоевского причастились перед смертью – Мармеладов и Верховенский-старший.

– Священника! – проговорил он (Мармеладов. – А. Т.) хриплым голосом.

Катерина Ивановна отошла к окну, прислонилась лбом к оконной раме и с отчаянием воскликнула:

– О треклятая жизнь!

– Священника! – проговорил опять умирающий после минутного молчания. <…> Исповедь длилась очень недолго. Умирающий вряд ли хорошо понимал что-нибудь; произносить же мог только отрывистые, неясные звуки.

Тесные врата, ведущие в Царство, захлопнулись не перед носом, а за спиною. Эти врата ожидают и нас, и наших близких. О свободном прохождении сквозь них стоит думать заранее.

Мармеладов плохо распорядился своей жизнью, но после него осталась Соня, та самая, которой на каторге в пояс кланялись арестанты. «Матушка, Софья Семёновна, мать ты наша, нежная, болезная!» – говорили они ей. Она и будет молиться за отца, и молитва её не будет бесплодна.

Степан Трофимович Верховенский и жил, и умирал иначе. Он экзальтирован, восторжен и… бесполезен. Но и он вкусил от Источника бессмертия, а вкусив, высоким слогом произнёс следующее: «Моё бессмертие уже потому необходимо, что Бог не захочет сделать неправды и погасить совсем огонь раз возгоревшейся к Нему любви в моём сердце. <…> Если есть Бог, то и я бессмертен!»

Оба успели. Тесные врата, ведущие в Царство, захлопнулись не перед носом, а за спиною. Эти врата ожидают и нас, и наших близких. О свободном прохождении сквозь них стоит думать заранее. Одни ворота открываются после заветного словечка – вроде «Сим-Сим, откройся». Другие – например, ворота осаждённых городов, – открываются благодаря ослу, навьюченному золотом. Те Врата откроются только покаянием и нелицемерной верой. Христос тогда будет искать Себя в нас. Не наших добрых дел и не чудес, нами сотворённых, а Себя Самого. «Тело Твоё и Кровь сокрыты во мне. Ради этого помилуй меня», – молился святой Ефрем. Если даже всю жизнь кто-то крещёный странно прожил без этого Живого Хлеба, то перед смертью у него есть возможность исправить упущенное.

Всем надо думать об этом заранее.

II. Старый да малый вместе

Новая история Давида и Ионафана

Взаимоотношения настоящего и прошлого редко похожи на классические отношения родителей и детей, при которых соблюдается пятая заповедь. «Вперед, в прошлое!» – удел немногих чудаков. Как было бы хорошо, если бы предыдущая эпоха говорила следующей: «Я выпестовала тебя. Я вскормила и обучила тебя. Иди теперь, милое дитя, и делай всё доброе, что по силам тебе. Бог с тобою». А та, окрылившись для вылета из гнезда, говорила бы эпохе-родительнице, оборачиваясь на прощание: «Спасибо, милая мать. Всё, что есть у меня – твоё. Детям своим я передам ту же нежность, какую знала от тебя». Тогда бы история мира и представляла собой нечто линейное и возвышающееся. Только бы в таком случае и была оправдана мифология восхождения, якобы присущая историческому процессу.

«Мы движемся всегда вперёд и вверх, от худшего к лучшему», – могли бы утверждать люди, если бы отношения эпох состояли из преемственности и нежности. А они не таковы. «Отцы и дети» – это образ либо открытой вражды, либо бескровного, но глубочайшего антагонизма. Взгляды «отцов» и «детей» встречаются так же, как встречаются взгляды аквариумной рыбы и человека, то есть без диалога. И одни думают, что с них-то жизнь и начинается, а другие думают, что на них-то жизнь и заканчивается. Неправы оба.

Они чаще похожи на Давида и Голиафа. Но кто из них Давид, а кто – Голиаф? В контексте библейских смысловых нагрузок Давид мал, но хорош, а Голиаф плох, но огромен. Это правильные оценки. Тогда получается, кто огромен, тот и плох. А кто огромен?

Современность огромна по сравнению с прошлым. В прошлом нет ни космических полётов, ни мобильной связи, ни электрического освещения. Прошлое, как нам кажется, живёт под соломенной крышей. Перечень того, чего в прошлом нет, включает почти все, чем живет современный человек. Значит, думает современник, прошлое – «отстой», и там жить нельзя. Нельзя жить без скайпа, без электронной музыки и телевидения. Если эту точку зрения некритично впитать, впустить в кровь, как наркотическую инъекцию, то прошлое – это малорослый Давид с пастушьей сумкой, а настоящее – гигант в латах.

«Отцы и дети» – это образ либо открытой вражды, либо бескровного, но глубочайшего антагонизма. Одни думают, что с них-то жизнь и начинается, а другие думают, что на них-то жизнь и заканчивается. Неправы оба.

Что ж, если эта мысль правильная, то пусть современность приготовится пасть наземь от удара камнем, потому что Давид победит. Удар будет именно камнем. Например, соборами древности. «По-прежнему будут стоять европейские кремли и акрополи, готические города, соборы, похожие на леса, и куполообразные сферические храмы, но люди будут смотреть на них, не понимая их, с бессмысленным испугом недоумённо спрашивая, какая сила их возвела и какая кровь течет в жилах окружающей их мощной архитектуры» (О. Мандельштам).

Вот именно так, как рыба на человека, смотрит современность на каменные леса христианской архитектуры. «Построить-то мы тоже такое можем, но зачем?» – спрашивает современность, обличая этими словами свою технологическую вооружённость и идейную пустоту. Технологические усилия, считает современность, нужно вкладывать в получение прибыли, в изобретение новых видов вооружений и в бытовые удобства. И ей кажется, что все должны думать так же. А древность мыслила иначе. Словно Голиаф – камнем Давида, современность поражается камнем любого древнего храма.

Но бывает наоборот. Революционеры, развалившие Дом Романовых, говорили: «У вас (государства) – пушки, законы, полиция. На вашей стороне привычки масс, традиции, освящённые древностью, кадильный дым и золотые эполеты. А у нас – только идея и злость. Но мы победим». И они победили. А победив, стали энергично и неутомимо разрушать то, что возводилось столетиями. Клубы строительной пыли в воздухе стояли долго – клубы разрушаемого старого и возводимого нового. Под гром строительства неутомимо работал «товарищ Маузер». И теперь мы живём на этой абортированной, выскобленной территории, где злая идея, укутанная в добрые слова, разрушила огромное прошлое и успела построить не менее огромное настоящее. До сих пор все наши усилия сводились к тому, чтобы отстроить разрушенное. А этого мало. Нужно ещё понять историю и связать разорванные её концы.

Недавно удалось посмотреть постановку «Борис Годунов» Мусоргского. Там Пимен поёт о «ещё одном последнем сказанье», сидя за ноутбуком. В рясе, с бородой, при сохранении текста и музыки, но с ноутбуком. Это вначале удивляет, кого-то, может, и шокирует, но это правильно. Летописец сегодня именно так и трудится – за ноутбуком. А кабак на Литовской границе – и в нём Гришка, беглец и самозванец, – дан в виде бара с неоновой вывеской, шестом и прочими атрибутами злачного места. И это тоже правильно. Таковы кабаки теперь «на Литовской границе», и именно в них обдумывают планы самозванцы. Народ же при избрании Бориса на царство одет в канареечные жилеты дорожных рабочих, в форму демобилизованного солдата, в тряпье торговца с толкучки, и прочее. Правильно и это. История одетав современность, что означает: механизмы исторические действуют на пространствах изменившихся декораций. Механизмы те же, а декорации изменены. Это, повторяю, правильно. Это не авангардизм, но классика, вышедшая из музея и вошедшая в современность. Так и надо.

Прошлое и настоящее нужно бережно сшить. Тем бережнее и тем настоятельнее, чем более заметно, что «распалась связь времен».

То был пример осмысления нынешнего через прошлое. Можно идти и в обратном направлении – осмысливать прошлое через нынешнее. Привожу пример. Существуют многочисленные исторические клубы, которые занимаются реставрацией событий. Маклеры и брокеры, офисные работники и менеджеры собираются вместе, чтобы реконструировать построение судна викингов, римского лагеря, средневекового рыцарского турнира. Они работают лопатами и секирами, варят пищу в котлах и спят на земле, завернувшись в плащ. Реконструируются битвы под Полтавой, при Бородино, на Сапун-горе. При этом одежда, пища, ночевки, вооружение максимально аутентичны. «Кто кивер чистит, весь избитый; кто точит штык, ворча сердито, кусая длинный ус». Люди XXІ века во многих странах сознательно совершают подобный исход из атмосферы евроремонта и погружаются в иные эпохи, потому что если жить только в своей эпохе, то это будет аналог исторической тюрьмы. Так прошлое стремится быть осознанным через настоящее, а настоящее узнаёт черты единокровного братства в, казалось бы, далеких эпохах. «Казалось бы» – потому, что все эпохи на самом деле очень близки, а деятель в них один и тот же – мало изменившийся человек.

Прошлое и настоящее нужно бережно сшить. Тем бережнее и тем настоятельнее, чем более заметно, что «распалась связь времен». И тогда будет осмыслен электрический свет и мобильная связь. Они будут осмыслены без идолопоклонства и без осуждения прежних смиренных эпох, у которых своё величие и своя неповторимость.

Наше время оправдывается, если становится временем осмысления, поиска и узнавания. Прошлое и будущее нужно сжимать, как аккордеонные мехи, к середине, к настоящему. В настоящем «отцы и дети» должны встретиться и узнать друг в друге родственников. «Мы с тобой одной крови, ты и я», – должны сказать друг другу прошлое и настоящее. Век за веком дети стыдятся родителей и родители не понимают детей. И век за веком живёт задача превратить отношения прошлого и будущего из отношений Давида и Голиафа – в отношения Давида и Ионафана.

Хранители веры

Кого ты привел к вере? Нельзя принадлежать Православной Церкви и за всю жизнь ни разу не прикоснуться к апостольскому труду, свидетельствуя горячо о Христе Воскресшем!

Вера без веры – пустоцвет.

Есть цивилизация – и рождающая цивилизацию вера. К примеру, рядом с иудаизмом, и благодаря ему, существуют, вовсе до конца с иудаизмом не сливаясь, еврейское государство и еврейская культура.

Соответственно, есть евреи, все еврейство которых ограничивается специфическими фамилиями, гастрономическими пристрастиями и особенностями мышления. Да, еще обрезанием, совершенным (если подобный факт имел место) в нежном возрасте без личного согласия. Все остальное, самое важное, как то: изучение Торы, Шаббат, кашрут и тотальная связь быта с заповедями – отсутствует. Верят они или нет, зачастую большой секрет даже для них самих.

Есть люди, которые участвуют в таинствах, читают Писание, силятся жить по заповедям и ожидают Судного дня. Эти люди – ядро христианского мира.

Таких людей очень много. Они весьма заметны в литературе, бизнесе, науке, кинематографе и т. д. Но, конечно, евреи как народ и само еврейство существуют лишь благодаря сердцевине, то есть тем, кто молится на языке отцов и ведет жизнь, мало кому понятную. В основном это, конечно, пожилые люди. Как бы мало их ни было, все остальное – от еврейских анекдотов до лобби в американском истеблишменте – существует только благодаря им.

Таким же образом есть сущностное христианство, с одной стороны, и христианская цивилизация – с другой. Есть люди, которые участвуют в таинствах, читают Писание, силятся жить по заповедям и ожидают Судного дня. Эти люди – ядро христианского мира. Их достаточно, но не очень много. И среди них большую часть тоже занимают пожилые люди: бабушки, дедушки. Однако гораздо больше тех, кто предпочитает вершки, а не корешки. Таковые с удовольствием живут внутри христианской цивилизации, ценят ее достижения и наслаждаются ее плодами. Это в основном люди молодые, успешные. Внутри иной цивилизации они жить не хотят ни за какие коврижки! Исламский мир им чужд и страшен, еврейский непонятен, китайский или японский – и подавно. Но личной веры в них то ли нет, то ли она так мала и размыта, что и говорить не о чем. Именно преобладание в нашей жизни таких людей, которые принадлежат к миру Рождества и Пасхи цивилизационно, а не по причине личной веры, я считаю главным вызовом современности. Старость хранит, молодость теряет.

У человека две дороги к Богу

Это не новый вопрос, не новая историческая развилка. В 17-м году прошлого века было именно так. Формальных христиан множество, подлинных – в несколько раз меньше. Общественное мировоззрение формировалось и воспитывалось не Писанием и не литургией, а учениями светскими, разлагающими, по Иоанну Богослову – сладкими в устах и горькими во чреве (см. Откр. 10:9). И монарх был, но очень мало верных подданных. Оттого тогда все и рухнуло, а в пыли обрушенной конструкции был наскоро на старом фундаменте построен новый дом. Но чудо произошло – Россия сохранилась, притом даже и в таком уникальном качестве, как стержневое государство восточнохристианской (читай – православной) цивилизации. Это наша историческая роль на мировой карте самого подробного масштаба.

XXI век есть по преимуществу век идей. Технологии и военное железо ничего не решат, если не будет живой и Богом благословенной идеи. У нас она есть от дней Крещения Руси, но мы по временам проявляем по отношению к ней преступное равнодушие.

Россия сохранилась, притом даже и в таком уникальном качестве, как стержневое государство восточнохристианской (читай – православной) цивилизации. Это наша историческая роль на мировой карте самого подробного масштаба.

Есть два сценария приведения народа к вере: постепенный, растянутый на века, и одноактный, быстрый. В первом случае вера проникает в отдельные души, поначалу немногочисленные, тайком от официальной идеологии. А затем количество уверовавших достигает такого предела, что жизнь всего общества меняется и христиане становятся в этом обществе скелетом, костным каркасом. Так было в греко-римской цивилизации от времен апостолов до царя Константина. Во втором случае решение принимает глава государства, народный вождь, и перемена исторической судьбы, долго зревшая втайне, становится фактом в самое краткое время. Владимир крестил Русь, Хлодвиг – франков, Олаф – норвежских викингов, Борис – болгарское племя, и так далее.

Первый путь хорош именно долгой историей тайного распространения веры, платой за которую были свобода и жизнь адептов. Нельзя в эпоху гонений быть христианином как все, «за компанию». И верить во что-то, не умея объяснить основ своего упования, в таких условиях тоже невозможно. И это именно то, что нам сегодня нужно – опыт веры, пропущенный через ум и сердце. Кафолическая вера, принятая лично и осознанная. Это есть у тех немногих людей, кто сохранил веру в государстве, где церковь была отделена.

Второй путь характерен опасной массовостью, за которой так легко укрыться и маловерию, и корысти, и предрассудкам. Характерен он и обобщениями. Сами по себе они хороши и уместны, но далеко не всегда. «Христианский народ», «все мы веруем», «мы все православные люди» – это можно слышать и от совсем молодых людей.

Сколько странного, порой и дикого, может скрываться за этими хорошими по сути словами – «мы веруем», – ни для кого не секрет. Нужно беречь свою православную идентичность, но не уставать при этом наполнять ее подлинным смыслом, чтобы каждый отдельный носитель имени христианина нес личную ответственность за соответствие ему своей жизни. Второй путь – это Богом выдаваемый кредит. Вы, мол, входите сейчас в веру без личного труда, но потом, после крещения, потрудиться все-таки придется.

Поэтическая басня очень точно обрисовала три основных силы, впряженные в воз народного сознания: лебедь, рак и щука.

Сущностное христианство рождается от влияния одной души на другую. От влияния епископа на паству, учителя на ученика, писателя на читателя, родителей на детей, стариков на внуков, живущих на небе святых на пока находящихся в этом мире христиан. Быть христианином только потому, что ты родился в христианском народе, означает примерно то же самое, что быть бубликом по причине рождения на хлебозаводе. Это не то чтобы мало, это вообще не о том!

Нужно уметь рассказать, кто тебя к вере привел. «Исповедь» блаженного Августина или неожиданная поездка в Дивеево; праздничная проповедь в местном храме или беседа за полночь с одноклассником, пришедшим к вере раньше тебя. Список вариантов длинный, но вопрос один: кто? У этого вопроса есть продолжение: кого ты сам привел к вере? Нельзя же принадлежать к Апостольской Церкви и за всю жизнь ни разу не прикоснуться к апостольскому труду, свидетельствуя горячо о Христе Воскресшем!

Нельзя в эпоху гонений быть христианином как все, «за компанию». И верить во что-то, не умея объяснить основ своего упования, в таких условиях тоже невозможно.

Христианское просвещение не требует огромных инвестиций. Это не космическая отрасль (хотя именно вера Христова в подлинные Небеса и приводит). Христианское просвещение требует только знаний, духовного опыта и апостольского огня. Всё, больше ничего! Это те самые лебедь, рак и щука, впряженные в неподвижный воз народной жизни.

Нам нужен христианский ренессанс. Очень! Он был нужен и сто лет назад, и двести, но тогда не сложилось. Поэтому пора отрабатывать кредит, полученный во время всенародного крещения при святом равноапостольном князе Владимире. Ожидаемый плод – созидание внутреннего, обновленного человека в крещеных душах. Постепенное сведение к минимуму таких явлений, как формальное христианство и духовное невежество. Это благотворно отразится и на здоровье народа, и на свободе от импортных религий новой волны, и на демографии…

Но это мы уже по-маниловски прогуливаемся по воображаемому хрустальному мосту. Пока стоит вспомнить иное: жатвы много, а делателей мало (Лк. 10:2). Стариков, имеющих испытанную веру, осталось совсем мало. О тех, кто принял крещение недавно, речь впереди. Итак, молитесь Господину жатвы…

Нерожденные внуки, исчезающие старики

Супруга покойного президента России Бориса Ельцина Наина Иосифовна как-то публично обмолвилась, что хотела бы назвать 1990-е годы, время правления Ельцина, «святыми» временами.

Времена эти настолько «священные», что рождаемость упала катастрофически. Люди были в ужасе от происходящего и перестали создавать семьи. Образовалась демографическая дыра, а многих молодых женщин, которые тогда могли бы родить детей, сейчас просто нет на свете.

Вот множество младенцев, мальчиков и девочек. Их никто не родил. Им никто косички не заплетал, никто их в садик не водил, никто с ними не ходил в зоопарк. Либо абортировали, значит, либо избежали зачатия.

Но есть инициативы правительства – затыкать демографические дыры, стимулировать рождаемость, защищать детей, матерей, семью. Например, с 2018 по 2027 год в России объявили Десятилетие детства.

Настоящая семья – это еще и дедушки и бабушки, родители папы и мамы. Вот это уже семья. И этой картинки у нас нет совсем.

Однако даже если государство будет этим заниматься, никогда не справится до конца. Потому что государство – машина. А машина теплую душу не согреет. Она может просто защитить ее и помочь разобраться в чем-то.

Современному человеку, живущему в России, на самом деле не очень-то ясно, что надо стимулировать рождаемость, семью защищать. Нужно, чтобы понимали, как важна семья, чтобы возникли прочные семьи. Про то, что семья должна быть, человеку понятнее, чем про стимуляцию. Если в мозгах будет каша, никакие деньги не помогут.

Что мы представляем, когда говорим слово «семья»? В лучшем случае папу, маму и ребенка. Это ложная картинка. Потому что семья – это не папа, мама и ребенок. Это папа, мама и много детей.

Но даже эта картинка ложная. Потому что настоящая семья – это еще и дедушки и бабушки, родители папы и мамы. Вот это уже семья. И этой картинки у нас нет совсем.

Мы лишили детей бабушек и дедушек. Бабушки ходят в тренажерные залы, дедушки квасят или рыбу ловят, на льду или подо льдом, кто как умеет. А дети брошены в интернет или к сумасшедшим психологам и преподавателям.

В общем, одна мама с ребенком – это никак не семья.

Для защиты детей нам нужно просто-напросто вернуть детям папу и маму, братьев и сестер, племянников и племянниц, кузенов и кузин, которыми наполнена вся мировая литература. И бабу, и деду с обеих сторон.

Вот тогда будет нормальная семья, и некого будет защищать. Всё будет в порядке.

Будьте счастливы. Берегите своих.

Эвтаназия

Поговорим о еще одной больной теме – об эвтаназии. «Эв» – это благо, «танатос» – это смерть. Есть еще термин «эвтелия» – «благой конец». Мало того что человеку не дают зачаться, ему еще умереть нормально не дают: его пытаются устранить из мира. То есть, говоря без прикрас: «Сдохни, ты мешаешь, лежишь тут, понимаешь, оттягиваешь на себя средства, деньги, внимание, время, энергию. А давай мы тебе инъекцию сделаем и сплавим тебя в крематорий. И мы будем жить, а ты будешь гнить или покоиться с миром в виде праха, и всё будет нормально». Вот такая вот собачья идеология, фашистская, абсолютно фашистская идеология находится в корнях современного европейского сознания.

Мы должны понимать, что идет война против человечества. Такая хитрая, тихая война. Вопрос об эвтаназии – вопрос войны за человека и выживания человечества.

В 1865 году в Англии возникла такая организация – Армия Спасения. Это люди, которые решили: давайте преодолеем конфессиональные разногласия. Во что ты там веришь, в Троицу или не в Троицу? Крещение младенцев или взрослых – давайте это всё потом. Давайте подбирать бездомных на улице, давайте будем кормить голодных, давайте будем одевать замерзающих на тех же улицах зимними вечерами. В общем, давайте поможем жить людям, которым плохо.

Хорошая организация – Армия Спасения. У них большая сеть по всей Европе. Однажды в Швейцарии руководство одного из домов престарелых, в которых Армия Спасения имеет главенствующую роль, является их попечителем, получило вердикт, что старикам, согласным с эвтаназией, нужно оказывать услуги по добровольному уходу из жизни. То есть, по сути, быть пособниками при самоубийстве. Люди из Армии Спасения сказали: «Нет, мы не можем, у нас в уставе прописано, что мы христиане, что мы не против зачатия, не против рождения, не против искупительных страданий перед смертью. Нужно дотерпеть свое, нужно чашу свою допить, а то что же мы – сладкое пьем от руки Божией, а горькое пить не будем? Это несправедливо. Уж мы и по лугу бегали, по росе босы ноги мочили, клубнику ели летом, и в речке купались, и влюблялись, и целовались, и на звезды смотрели, и образование получали, а теперь мы стали старые, дряхлые, немощные – и теперь что, сразу инъекцию – и уехали? А потерпеть свою старость? А помолиться за молодых? А поговорить с ними? А передать свой опыт? Это что же такое? Чуть сразу – инъекцию и уехали? Это какое-то свинство, это дезертирство». Говорят из Армии Спасения: «Мы не можем убивать стариков!» А им говорят – вы обязаны. Обязаны! Швейцария требует! Все кантоны, федеральное правительство требует, будь вы хоть трижды Армия Спасения! Нужно, чтобы вы подчинялись нашим законам. А старикам, если они захотят уехать раньше времени в крематорий, давали укольчик и помогали им уйти из жизни.

Так живет современная Европа. В Бельгии – закон об эвтаназии касается всех стариков, в Швейцарии – стариков измученных, старых, немощных, дряблых, трясущихся, уставших, не понимающих ничего… Это отдельная тема. Это беда. Старость, конечно, не радость. Но есть в Бельгии прецедент, когда сняли ограничение на эвтаназию молодым. Допустим, болеет ребенок, ну так усыпите его, что вы мучаетесь? Допустим, профессора говорят: «Ооо, его так долго лечить, и непонятно чем. Вылечишь, не вылечишь». Родители беспокоятся: «Так что же делать? Да? А можно?» «Можно, закон разрешает! Ну всё, поехали…»

Не сам родился – не сам умирай. Это очевидный закон. Заберет Господь – потом ему ответишь за прожитую жизнь. А старость нужна как время покаяния, слез, молитвы и передачи опыта.

То есть было снято ограничение по времени, по сроку жизни на эвтаназию. И не только в Бельгии, но и в некоторых других странах Евросоюза действует такой же закон. Это раньше только стариков касалось. А потом эвтаназия стала применяться и к детям.

Заболел малыш – или, допустим, родился больным. Ну что с ним мучиться всю жизнь? Он ведь может и вырасти, и долго еще прожить. С ним и трудности вырастут. А родители говорят: «Нет-нет, это наш малыш, это наш ребенок. Есть миллионы семей, в которых родились больные дети, пусть они поступают как хотят, а это ведь мой ребенок!» И заботятся о нем всю жизнь, и порой счастливо живут.

Я сам лично знаю такие семьи. Родители говорят о больном: ведь это солнышко наше. Этот ребенок, например, с синдромом Дауна. У кого-то четыре ребенка здоровых и пятый больной, или пять здоровых – шестой больной. В семье говорят: это наше солнышко, мы любим его все, он дает нам смысл жизни! Он, конечно, не такой, как все, но мы ухаживаем за ним, знаем, что он чувствует радость и боль, как мы, он разумный, это же… это человек!

Им говорят – слушайте, до свидания! Инъекцию, закопали, сожгли – рассеяли. И нет человека больше. Вот вам, господа-товарищи, Европа! Это она, собака, убивает неродившихся и побыстрее сплавляет в крематорий тех, кто неизлечимо болен. И Армия Спасения пусть воюет по-своему, она на то и Армия. Хотя у них ничего не получится, потому что хоть они и армия, всё равно их в бараний рог согнут, в пыль сотрут.

Мы должны понимать, что идет война против человечества – такая хитрая, тихая война. Вопрос об эвтаназии – вопрос войны за человека и выживания человечества. А мы с вами должны дожить до старости, покряхтеть, поболеть, посопливиться, поплеваться на прожитое, покаяться в грехах своих, дожить до смерти – и только тогда уйти из этого мира, когда Бог заберет нашу душу, как редиску с грядки – не раньше… Но не сам человек.

Не сам родился – не сам умирай. Это очевидный закон. Заберет Господь – потом ему ответишь за прожитую жизнь. А старость нужна как время покаяния, слез, молитвы и передачи опыта. Всё это есть в нашей цивилизации как идея – и исчезает из цивилизации западной как факт.

Старость растит новую житейскую поросль

Гляньте на любого человека. Хоть в метро, хоть в очереди к кассе коммунальных платежей. Хоть в парке на пробежке, хоть в торговом месте у прилавка. Гляньте. Перед вами – чудо. Замрите на миг. Это чудо, не осознанное нами по причине многочисленного наличия всюду таких же «чуд». Но все-таки. У этого (любого) человека неповторимый набор чего-то. Предположим, хромосом. Уникальный рисунок отпечатков пальцев, радужной оболочки глаза и прочее. Добавьте сюда хитрую смесь талантов, порочных склонностей и добродетелей, которые отчасти унаследованы, отчасти впитаны из среды или приобретены сознательно. На этого человека влияли прочитанные книги или их отсутствие, среда воспитания, религия, язык. И он, право, уникален. Чудо, как ни крути! Об этом с разных сторон, но одинаково знают криминалисты и богословы.

Но идем дальше. Это не чудо, выросшее в воздухе. У этого человека (любого то есть) есть конкретные папа и мама. Они тоже из плоти и крови, у них тоже неповторимый, отличный от их ребенка рисунок на пальцах, зрачках и так далее. У них своя неповторимая смесь грехов и добродетелей, порочных склонностей и высоких порывов. В какой-то момент они зачали этого третьего, которого мы условно видим. Зачатие было тайной. Это совсем не производственный процесс, но таинство, пусть даже и не осознанное участниками. Это священное и краткое безумие, никак не похожее на серые будни. После этой краткой мистерии на небесах тихо сказано: «Зачался человек. Была любовь или была иллюзия ее; случайно все было или долго готовилось – оставим. Не наше дело. Вот перед нами человек (в очереди, на пробежке, в метро…), и его таки зачали. Он и есть живое чудо, явившееся в результате другого чуда, ночного и никому не понятного».

Современная жизнь свистит всем в оба уха, что прошлое – ничто и цена его – никакая. Дескать, есть я, и все. Но это ложные мысли, их принимать не следует.

Идем дальше. Умерли родители или живы, они – всегда за спиной. Это читается по чертам твоего лица, по голосу, по твоим привычкам и склонностям, короче, по той тысяче мелочей, которой пахнет живой и конкретный человек. Родители живы. Даже если уже умерли. Они в интонации голоса твоего, в манере тушить или прикуривать сигарету, сморкаться, они в почерке на открытке, в произношении некоторых букв…

Современная жизнь свистит всем в оба уха, что прошлое – ничто и цена его – никакая. Дескать, есть я, и все. Даже не так. Есть Я, и пошли вы все куда подальше. Не обижайтесь. Здесь и сейчас, так и называется. Но это ложные мысли, их принимать не следует.

Нарисуйте треугольник. Равносторонний. Верхняя его точка – это, вестимо, вы. Но нижние две – папа и мама. Любишь – не любишь, живы – умерли, но они есть. Они вполне конкретны, как тот солнечный луч, что прямо сейчас вонзился в окно сквозь занавеску. Их боль – в тебе, их грех – в тебе, их мечты – в тебе… Дальше продолжать следует самому. Родители уже навсегда – остались и стоят – за спиной. Поэтому, когда видим где бы то ни было конкретного человека, можем смело представить себе его отца и мать. Прямо за спиной видимого нами человека. Они – его родители – живые и настоящие. Настолько же настоящие, как и этот, видимый нами человек. Не будь их – для нас невидимых – не было бы и этого дядьки или тетки, столь очевидно видимых нами.

Евангелие говорит: «У Бога нет мертвых». Усопшие и живые – одно человечество, одна разросшаяся непомерно семья согрешившего Адама.

Итак, треугольник нарисован. Его верхняя вершина – я. Для пошляков – Я. Две нижние – папа и мама. Грешные, глупые, святые, добрые, красивые, сильные, беспомощные… Неважно. Какие хочешь. Просто папа и мама. Но они тоже взялись не из воздуха. У каждого из них, в свою очередь, есть тоже папа и мама. И они тоже были таинственно зачаты, с болью рождены, ласково выкормлены, с подзатыльниками воспитаны. Треугольник придется дорисовывать. У каждого за спиной свой треугольник. И так, погружаясь вглубь, мы будем вынуждены подумать еще о бабушке и дедушке со стороны матери, и о бабушке и дедушке со стороны отца. Это тоже конкретные люди, прожившие свою жизнь и допившие до дна свою личную чашу. Их мечты и дерзания, падения и ошибки тоже отлились в наших отцов и матерей, а значит – и в нас самих, во второй степени удаления. Дальше древо разрастается! Дальше оно грозит именно разрастись корнями в самую что ни на есть глубину, захватывая сначала десятки, а потом сотни, а потом и тысячи человек. Все это будут конкретные люди, которых мы в глаза пока не видали (до Страшного суда), но которые реально на нас уже повлияли своей прожитой жизнью. Все это древо потом прекратит разрастаться вширь, сузится и сойдется в одной паре – в Адаме и Еве. Так-то.

Но закончим…

Итак, за каждым из нас туда, назад, в глубину и в тьму прошедших веков разрастается странное дерево, состоящее из живых людей: настоящих, обычных, типичных или из ряда вон выходящих. Мы с ними связаны, хотя в глаза их, повторюсь, не видали. Они влияют на нас. Влияют фактом пройденного жизненного пути и вкушенной смерти. А мы на них? А мы на них – тоже. Церковью не зря установлены родительские субботы и вселенские поминания усопших. Живые могут молитвой постараться исправить ошибки покойных, а значит – и их плохое влияние на нас. Святое Евангелие говорит: «У Бога нет мертвых». Усопшие и живые – одно человечество, одна разросшаяся непомерно семья согрешившего Адама. Влияние друг на друга возможно в обе стороны.

Вот такое неслучайное и чудесное явление представляет собой всякий (!) человек, видимый или только представляемый. И убивать его нельзя, и обижать его нельзя, и уважать его надо, ибо он – чудо. За усопших молиться тоже надо. Нужно связывать поколения. И много еще чего хорошего надо, исходя из того, что человек глубок и чудесен. Пусть даже в быту он примитивен и заземлен. Это ничего. Главное, что нити от него тянутся во все миры и он всегда не один. Всегда у него за спиною кто-то.

Очень много «я»: зачем нужны бабушки и дедушки

Любой пруд – живая экосистема. Там по вечерам заводят свои «концерты» лягушки, там плавают какие-никакие, а рыбки, за которыми охотятся настоящие птицы, падающие камнем на воду и уносящие в клюве очередную мелюзгу. Там жизнь кишит кишмя, и видно это не только маститому биологу, но и простому обывателю.

Обыватель неприхотлив. Обывателю мало надо. Ему лишь бы сесть у берега с удочкой или с друзьями у костра. Ему лишь бы ощутить подсознанием, что он находится в отдаленном подобии Рая. И нам от него ничего не надо. Лишь бы бутылки не разбивал о камень, унес с собой и костер потушил. Лишь бы не утонул по пьяни в экосистеме под названием «озеро».

Чем больше людей разных поколений составляют из себя семью, тем больше шансов, что психическое здоровье нового члена этой семьи будет в норме.

Биологи и экологи говорят нам о том, что экосистема живет так: чем сложнее она устроена, тем она прочнее. И наоборот: самая прочная экосистема – и есть самая сложная. То есть чем больше в ней живых участников, чем из большего количества видов она состоит, тем больше шансов у нее на выживание и тем большей степенью здоровья и устойчивости она обладает.

Сказанное с любовью и одновременной тревогой перевожу на семью.

Если применить тезис, высказанный по поводу заросшего тиной пруда, к семейным отношениям, то он прозвучит так: чем больше людей разных поколений составляют из себя семью, тем больше шансов, что психическое здоровье нового члена этой семьи будет в норме.

Теперь поясняю примером и по необходимости рисую идеальную картину. А может – картину из недалекого прошлого.

Человек пришел в мир. Мать отстрадала и в свой черед возрадовалась, как и говорит Евангелие. Человек откормился грудью, отплакался, лежа на спине, затем встал на четвереньки, пополз, затем пошел, то и дело падая и плача. Наконец он уже и ходит, и говорит, что сравнимо по масштабу с зарождением новой Вселенной. Теперь его не просто окружает мир, но он мир этот видит, воспринимает и осознает.

Очень хорошо – ни с чем не сравнимо хорошо, – если мир, видимый и воспринимаемый новым человеком, благословенно сложен.

В нем должен быть дедушка и его спутница – бабушка. Это – настоящие динозавры. Добрые и доисторические. Это люди из святого и недостижимого прошлого. Бабушка пахнет ряженкой и хлебным мякишем. Дедушка – табаком. Еще дедушка колюч от щетины. Оба они любят брать внука на руки и рассказывать о том, что видели они и что внук может увидеть только внутренним зрением. Это живые представители всей человеческой древности. Видя их, ребенок подкожно воспринимает идею того, что мир очень древен, очень сложен и что бабушка с дедушкой – крайние звенья цепи, к которой ребенку посчастливилось прикоснуться.

Далее следуют мама и папа. Не одна мама, а непременно – мама и папа. Мама – это самый красивый и добрый человек в мире. Но добрым он может быть только если где-то на фоне мелькает папа. В его отсутствие – полное, то есть, отсутствие – мама остается самым красивым человеком, но становится также и самым злым, самым раздраженным человеком в мире. Папа же является по определению самым сильным человеком в мире, которого заслуженно любит самый красивый человек.

Пока самый красивый и самый сильный человек живут вместе, а ребенок осознает себя «их ребенком», он живет в подлинном раю. Сей психологический рай характеризуется защищенностью и безответственностью. За все отвечают они – сильные и красивые. А ты живешь за их спиной как у Христа за пазухой, и смысл этого выражения станет тебе понятен много позже.

Еще должны быть братья и сестры. Ребенок может ненавидеть их по временам, может опасаться, что за старшими ему придется донашивать все, вплоть до старой жены (см. мультик про Карлсона). Но эти братья и сестры рождают в душе (прежде всякой богословской рефлексии) чувство коллективной ответственности, чувство локтя и еще Бог знает сколько всяких чувств.

А еще должны быть разные тети и дяди, двоюродные братья и сестры, которые собираются время от времени вместе на праздники или похороны, шумят, мешают жить, раздражают, но…

При этом всем они дают ощущать, что жизнь сложна, что жизнь – ковер, а ты – нитка, вшитая в ткань ковра. Нитки сверху над тобой, нитки – под тобой, они справа и слева. Распусти их, начни резать их или поджигать – стройное единство распадется, а ты останешься всего лишь ниткой, а не частью ковра. И дай Бог, чтобы некая птица унесла тебя для использования при сооружении гнезда на одном из берегов экосистемы, а не ждало тебя нечто худшее и более бесполезное.

Жизнь должна отличаться благословенной сложностью. Вместо этого она стремится к радикальному упрощению, которое на языке социологии и психологии зовется «индивидуализмом».

Всяк сам по себе. Ни дедов с бабками, ни запаха хлебного мякиша и дешевого табака. Ни кузин с кузенами, ни теток с дядьками. Подраться не с кем. Не на кого крикнуть: «Это он!», потому что и невымытая посуда, и разбросанные вещи – твоих рук дело. Больше никого, кроме тебя, нет. Ты в семье один.

Один. Для ребенка это страшное слово. Папа исчез, дед умер, тот дядя, который не папа, тоже исчез. И ты – один.

Кроме тебя только психованная мама, измученная одиночеством. А ты – ее затюканное дитя, смотрящее на мир такими глазами, словно уже слышан гул приближающегося бомбардировщика.

Се – наша жизнь, граждане. А у нас при этом хватает глупости смеяться перед телевизором.

Самое корявое дерево в лесу, скорее всего, выживет и упадет только под старость. Но самое сильное дерево на вершине заголившейся, как лысина, поляны упадет раньше. Его спалит молния или повалит буря. Оно – одно. Оно – не жилец.

Психологическим здоровьем и способностью выжить везде веет от человека, которого в детстве и юности окружали десятки родственников, сующих в карман пряник, дающих подзатыльник, шепчущих на ухо важные жизненные советы. Перепуганным и напряженным по необходимости придется чувствовать себя человеку, который был всю жизнь один. Его ласкали с надрывом, как перед смертью, его боялись отпустить на лишний шаг от себя. Ему вложили в голову картину, что мир враждебен, а он сам уникален. Это ложная парадигма.

Мы тоскуем по норме и обличаем современность за ее уродливое лицемерие. Но мир уже подрублен под корень. Там, где нам кажется, что болезни понятны, мы клеймим побочные следствия того уродства, в котором живем, словно рыба в воде. Мир болен намного опаснее и сильнее, чем нам кажется, и носителем всех болезней мира, свернутых до размеров ДНК, является каждый из нас.

Жизнь должна отличаться благословенной сложностью. Вместо этого она стремится к радикальному упрощению, которое на языке социологии и психологии зовется «индивидуализмом».

Простое стало редкостью, обычное превратилось в чудо. Треснул фундамент, а нам из-за его разлома никогда не поднять стены духовного дома так высоко, как поднимали их наши предшественники. Лишившись элементарной базы нормальной жизни, мы стали бесполезны ко всему, кроме покаяния. Покаяние сохранит свою силу и актуальность до той самой секунды, когда зазвучит Архангелова труба. А остальное – нет, не сохранит.

Безногие не бегают стометровку наравне со здоровыми, и нам – безногим – не дано почти все то, что с большей легкостью давалось поколениям предыдущим.

Разрушение семьи – вот имя главенствующей язвы, которая лишила нас и силы, и мудрости, и возможности роста. Но не спешите исцелять язву собственными силами. То, что разрушалось столетиями, нельзя восстановить за годы. Да и не дело это одних лишь рук человеческих. Посему, опознав свое врожденное уродство, сядем тихо и начнем дышать носом.

Ведь если калека стремится изобразить из себя здорового, то с него и спрос иной. А если он знает о своих недугах и сам от себя не бежит в лес фантазий, то для спасения ему нужна лишь безропотность, и вера, и неосуждение.

Святые отцы настаивали на том, что в последние времена людям будет оставлено одно лишь покаяние, без всякого иного подвига.

Обо всем этом хорошо думать вдалеке от шума и пыли, суеты и маеты, сидя где-нибудь на природе.

Где? Правильно – на берегу какой-нибудь экосистемы под названием «озеро». Там квакают жабы и крякают селезни, там ивы склоняют до самой воды свои грустные ветви, там кругами на воде дает заметить себя играющая рыбка, там, в едва волнующейся глади, по вечерам отражается светило малое, созданное для управления ночью.

Дяди, бабушки, братья.

Непридуманная история

Шел летним вечером по улице один. Люблю гулять один. С самого отрочества. В теплой темноте при зажигающихся звездах чувство часто такое, что жизнь длинная-длинная. И хорошая. А ты все-таки что-то важное упускаешь. Не все, что нужно, делаешь. Томительное это чувство и сладкое. Сладкое и тревожное. И вот ты идешь и думаешь: что? что нужно сделать? До чего руки не дотянулись? Мужской голос вдруг оборвал мысль: «Зажигалочки не найдется?»

Поворачиваюсь. Мужик. Где-то моего возраста. Один. С пузом и доброй «фотографией». Стоит возле автомобиля с незажженной сигаретой. Нет-нет. Дальше не было ничего из серии «купи кирпич», «жизнь или кошелек», «чего без шапки ходишь?». Просто человек хотел прикурить. Не знал, видимо, что в салоне машины «прикурка» есть. Или машина была не его. Я говорю: «Прости, брат. Рад бы, да нету». Он в ответ с улыбкой: «Жаль». И мы расстались, как в море корабли. А я уже иду и думаю не о том, что в жизни что-то важное упущено, а о том, что я без умысла назвал незнакомого человека братом. А он не удивился.

Итак, братья, сестры, бабушки, дедушки, дяди, тети – вот мир, в котором мы комфортно пребываем, как в домике.

То, что все люди – братья и сестры, говорит Писание. Об этом говорят крутые генетики, раскопавшие хромосомный набор первой супружеской пары. Уверен, что вы знаете их имена. Даже коммунисты говорили, что все люди братья. Ну, вот и русский язык впитал в себя, независимо от генетики и марксизма, эту правду. Она, оказывается, воспринимается совершенно естественно и от того совсем неудивительна. Не знаю, как кавказцы называют друг друга на своих языках. Все же в одном только Дагестане языков за сотню. Но на русском они говорят друг другу «брат». Слышишь, брат, пошли с нами. Здорово, брат. Как дела? И прочее. А ведь было время, когда официально люди у нас были скорее «товарищами» или «гражданами». Друг, товарищ и брат. Брат в конце. А должен быть в начале. Братство однозначно раньше гражданства и товарищества. И только Церковь всегда говорила не «дорогие граждане», а «дорогие братья и сестры». Теперь, несмотря на озлобленность и развращение масс, дело в святом святых – в языке – двинулось в сторону естественности. А если в языке наступает порядок, и если мир назван правильно, то и вся жизнь (вся!) неизбежно выравнивается. Здесь прав и Конфуций, и греческие философы. Итак, мы все – братья. Это факт. Братья и сестры.

Кстати, и пожилая женщина – это не «старуха» и не «мадам». Это – вслушайтесь – «бабушка». Каким теплым и нежным словом веет от этого имени. А ведь очень близкое родство! Шутка ли? Мать отца или мамы! Но этим именем у нас привычно называют любую незнакомую пожилую женщину. Правда, современные бабушки с химической завивкой, папироской в пересохших губах, липосакцией, ботоксом, латексом и прочим изнасилованием почтенной «осени жизни» боятся признаваться, что у них есть внуки. Они их и не хотят. Они психологически «девки», хотя по возрасту «бабушки». Они радостно отзываются на слово «сударыня», или «крошка», или в спину – «ах, какая женщина!». Но это уже совсем иная часть Марлезонского балета современности, и её мы досматривать не будем. В поле нашего зрения подлинная и красивая Бабушка!

А еще в поле нашего зрения дяди и тети. Это названия, приложимые к совершенно незнакомым взрослым людям со стороны людей, которые их младше. Брат отца или матери. Сестра матери или отца. Это очень близкое родство. Но именно так мы называем совершенно незнакомых (!) людей, когда нам, условно, шестнадцать, а им, условно, двадцать шесть – тридцать пять. Дяденька, дай десять копеек. Тетенька, я заблудилась. Людей в возрасте после сорока дети называют «бабушка» и «дедушка». Но это, опять-таки, еще одна, не нужная нам, часть Марлезонского балета. Главное – народная семейственность, данная фактами языка.

Итак, братья, сестры, бабушки, дедушки, дяди, тети – вот мир, в котором мы комфортно пребываем, как в домике. Особенно если вспомнить, что, согласно крылатой фразе Хайдеггера, «язык – это дом бытия».

Стоит вдуматься в то, что и как мы говорим привычно. Любовь к слову рождает понимание божественного смысла слова. В результате мы рискуем найти подлинный клад. Клад – обретение корневых смыслов.

Мы живем в языке. Через него осмысливаем мир. И наш русский дом бытия продолжает напоминать нам, что мы – семья. Всемирная семья. Русский дом бытия – язык – угрожает нам тем, что, если мы выйдем из-под его крыши в мир «бойфрендов» и «чуваков», а не «братьев» и «матушек», то мы рискуем стать мировыми бомжами. Конкретно. Без иллюзий. Мы будем исторически бездомны. Мы просто лишимся настоящего отеческого жилья. Эта борьба видна на тех наших братьях, которые живут в диаспоре. В Заграничье, в Зазеркалье. Борьба за язык есть борьба не за архаику или связь с исторической памятью. Это борьба за ценности выживания и за «дом бытия». Стоит вдуматься в то, что и как мы говорим привычно. Филология часто рождает богословие. Любовь к слову рождает понимание божественного смысла слова. В результате мы рискуем найти подлинный клад. Клад – обретение корневых смыслов. Без них жизнь – угрожающая тьма. С ними она – еще не Рай, но светлый труд для его достижения.

Короче, шел я летним вечером под звездами по теплому асфальту и думал, что во всяком мужском монастыре сплошь одни «отцы и братья». А во всяком женском – «сестры и матушки». Думал, что «бабушка» – это не наказание за молодость, а заслуга за правильную жизнь. Заслуга за жизнь, потраченную не на любовников, имидж и карьеру, а на семью, детей и внуков. То же думал я и про вымирающих как вид дедушек. Думал и про антропологическую энтропию, как бы завернуто это ни звучало. Ещё думал про мировую закулису, то есть про мягкую замену всего естественного всем неестественным. Типа – украсть хлеб, дать дерьмо с биодобавками да ароматизаторами и с помощью рекламы убедить всех, что это и есть счастье.

О многом тогда передумал! Со страхом и с радостью постижения смыслов. Вообще, сладко думается под летними звездами. Так и домой дошел.

О воздухе, совести, старости и смерти. Что-то вроде псалма

Воздух похож на Бога. Он всегда рядом, и его не видно. То, насколько он нужен, узнаешь, когда его не хватает.

Солнце похоже на Бога. Оно может и греть, и сжигать. На его огненный диск нельзя смотреть без боли. Все живое тянется к нему. Все живое пьет его силу.

Море похоже на Бога. Когда оно прозрачно и ласково, это похоже на нежность большого к маленькому. Когда оно бушует и пенится – с ним нельзя спорить.

На Бога похож мужчина. Когда он кормит семью и готов за нее драться. И еще когда он скуп на слова и улыбается редко.

На Бога похожа женщина. Когда она кормит грудью и ночью встает на плач. Когда она растворяется в детях и не думает о себе.

Так много всего в мире похоже на Бога. Откуда взялись атеисты?

Время имеет свойство твердеть и превращаться в камень. Каждая секунда прошивает человека насквозь, а оказавшись за спиной, становится историей. Вся прожитая жизнь напоминает пиршественную залу, заколдованную волшебником.

Все, кто ее наполняет, были живы. Но в то мгновение, когда настоящее превратилось в прошлое, они замерли в той позе, в какой их застало переменчивое время. Теперь их можно изучать или просто рассматривать.

Шут состроил гримасу, и она приросла к его лицу. Король положил руку на коленку придворной дамы, и история запомнит его в этом положении. Застыло вино в кубке у бражников, и сами бражники, запрокинув головы, замерли. Замерла с открытым клювом певшая в клетке птица. Застыл паук на отвердевшей паутине.

Для совести нет слова «вчера». Потому что совесть – от Бога, а Бог живет в вечном «сегодня». Совесть идет по прожитой жизни, как по залам музея. Экскурсоводом ей служит память.

Такова жизнь. Она широка, как поле, и перебрать, пересмотреть все, что наполняет ее, трудно. Трудно, но возможно.

Для совести нет слова «вчера». Потому что совесть – от Бога, а Бог живет в вечном «сегодня». Совесть идет по прожитой жизни, как по залам музея. Экскурсоводом ей служит память. В отдельных залах совесть жмурит глаза и краснеет. На экспонаты этих залов смотреть стыдно. Тогда совесть тревожит душу, заставляет ее молиться. Если молитва тепла – застывшие сцены прошлого тают и теряют форму. Они превращаются из камня в воск, оплывают и становятся неузнаваемыми.

Это прощеные грехи, расплавленные стыдом и молитвой. Они не станут перед твоим лицом с обличением, и Бог на Суде их вспоминать не будет.

Но залов в «музее прожитой жизни» много. Нужно успеть пройти их все. Пока продаются билеты. Пока не устал экскурсовод.

Раньше человек жил только на земле. Только ее он осквернял или освящал своей жизнью. Сегодня человек воспарил в небо и зарылся под землю. И осквернять, и освящать ему стало легче.

Миллионы людей в больших городах ежечасно спускаются в шахты метро. Сотни тысяч людей ежечасно летят над землей выше птиц, выше самых дерзких фантазий. В комфортабельном чреве больших самолетов они жуют свои завтраки и читают газеты.

Нужно, чтобы на высоте в десять километров люди читали псалмы и боялись Бога.

Нужно, чтобы глубоко под землей, по дороге на службу или учебу, человек читал Евангелие или, досыпая, твердил про себя утренние молитвы.

Может быть, если из-под земли и из-под облаков к Богу будет рваться молитва, на самой земле человеку будет жить легче.

Было время, я хотел выучить сто языков. И на каждом из них хотел рассказать людям евангельскую историю. «Пусть миллионы поверят в Иисуса Христа», – думал я и твердил наизусть турецкие фразы, французские глаголы и персидские пословицы.

А однажды случилось увидеть в торговом центре просящего милостыню корейца (а может, вьетнамца, кто их разберет). Он не знал языка и не мог рассказать, как здесь оказался. Ему нужны были не деньги, а еда. Это читалось в его глазах.

Я взял его за руку и повел к одному из фаст-фудов. Купил суп, хлеб, второе и сок. Ничего не сказал, но подумал: «Ради Тебя, Господи».

Это было пару лет назад. Языки я так и не выучил, а то была моя лучшая проповедь.

Не вставая с места, можно двигаться. Вы не верите? Но вы же движетесь – вместе с Землей вокруг Солнца и вместе с Солнцем внутри Галактики. С этим нельзя спорить, это доказано. Но это движение космическое и механическое. А есть движение духовное.

Ты сидишь на месте под тенистым кленом в городском саду. Твой взгляд не блуждает по детям, сидящим в колясках, и по мамашам, собирающимся в стайки и болтающим «о своем, о девичьем». Взгляд твой вообще отсутствует, так как глаза у тебя закрыты.

Ты думаешь о смерти и движешься к ней, как к порогу, за которым начнется нечто новое. Движешься умом, заранее, до прихода настоящей смерти. Когда она придет, будет поздно. Священник и ученый Павел Флоренский говорил, что человек умирает однажды и не успевает приобрести опыт умирания. Таким образом, он умирает неумело и неискусно. Это страшно. Нужно готовиться к смерти заранее, чтобы войти в нее красиво и без стыда.

В космос, политику, бизнес устремилась женщина. За ее спиной остались распавшиеся или несозданные семьи. Не трожьте ее. Это плата за равенство с мужчиной.

И вот ты, закрыв глаза, сидишь и думаешь о неизбежном будущем, вздрагиваешь от прошедшей по коже дрожи и твердишь в уме два слова: «Господи, помилуй». Это настоящее движение. Осознанное и свободное. Добровольное и смелое. Движение туда, куда тебя пока не звали, но непременно позовут, и куда войти нужно будет с молитвой.

Проходящие мимо думают, что ты спишь. Если им скажут, что ты движешься и трудишься, они рассмеются. Это неважно.

Скоро ты «проснешься», как Штирлиц, привыкший отдыхать быстро, и поспешишь по делам. Но та пара шагов, которую ты сделал в сторону вечности, не пропадет даром.

Мне никогда не случалось бывать в королевских замках, проходить мимо немигающих грозных стражников. Не случалось жмурить глаза от блеска чужих драгоценностей. Учтивые люди в белых перчатках не наливали мне вино в хрустальный бокал. И властный голос хозяина замка не заставлял меня вздрагивать и переходить на шепот.

Зеркальный паркет, высокие окна, блики огня в камине, роскошные туалеты дам… Всего этого я не видел.

Зато сегодня я видел полевую лилию. Спаситель сказал, что она красивее, чем Соломон во всей своей славе.

Внутренний мир человека шире и глубже целой Вселенной. Холодные бездны космоса не могут вместить Бога. Они для Него – малая капля. А вот человеческое сердце способно и видеть, и вмещать, и хранить в себе Господа.

Более того, Господь хочет вместиться в человеческое сердце. Не значит ли это со всей очевидностью, что сердце людское и обширнее, и драгоценнее всей Вселенной? Только вот мысль эту – о превосходстве внутреннего над внешним – современный человек слышит с вершин Тибета и Индии чаще, чем с кафедры христианского проповедника.

Оттого христианство многим показалось мелким. А люди массово окунаются в бесчеловечные пропасти восточной мистики.

Каждый земной отец в ответе за сохранение у людей правильного понятия о Боге Отце. Если отец уйдет из семьи или останется, но не будет кормить и воспитывать, жалеть и наказывать, то людям будет трудно, а некоторым – невозможно усвоить евангельское учение об Отце Небесном.

Если хочешь учиться, весь мир станет учителем.

Златоуст сказал однажды: «Все зло – от незнания Писания». Можно переформулировать максиму святого отца и сказать: «Все зло – от неправильно понятого христианства». Христианство возвестило миру свободу, равенство и братство: свободу от греха, равенство перед Богом и братство всех людей, имеющих общего Отца.

Но если Бога забыли, а от веры остались только слова, то свобода, равенство и братство теряют свой правильный смысл. Блудник и насильник грешат, говоря о свободе. Бунтарь поднимает мятеж, рассуждая о равенстве. Мнимое братство рождает такую вражду, какая не снилась многодетной семье, вступающей в право наследства над маленьким полем.

В космос, политику, бизнес устремилась женщина. За ее спиной остались распавшиеся или несозданные семьи. Не трожьте ее. Это плата за равенство с мужчиной.

Люди меняют пол, прошивают все тело железом, травят душу и тело дурманом. Не смейте им возражать. Это – «свобода».

Гермафродиты в пирсинге и татуаже, без семьи и детей, без истории и веры хотят, чтоб весь мир был похож на них. Хотят, чтобы все покинули джунгли и шалаши и залезли в ночные клубы курить дурь и резать вены. Это в их понимании всеобщее равенство и счастье, подаренное цивилизацией. Это будет великое братство безразличных друг другу людей, в тайне сердца ежедневно удивляющихся: почему на них до сих пор не обрушилось небо?

Необходимо вдуматься в слова Христа о птицах небесных. Они не сеют и не жнут, они не собирают в житницы. Но они вовсе не беспечны и тем более не ленивы.

Птица встает рано, чистит носик и по-своему молится Богу – поет. А затем непрестанно трудится: строит гнездо, ищет корм, стережется хищников. Бог дает ей червячка в пищу и прутик для гнезда. Но птица не может запасать червячков в холодильнике, не может сдать гнездо в аренду, чтобы с этого жить. Она ежедневно трудится и ежедневно нуждается в помощи Отца Небесного.

Как это резко контрастирует с духом нашей жизни! Человеку хочется застраховаться, обезопаситься. А любое самое краткое евангельское изречение, при вдумчивом отношении, зовет нас к подвигу и отнимает самонадеянность.

Люди упорно и постоянно спорят с Евангелием. Господь говорит, что мы не можем сделать белым или черным ни один волос, а косметическая наука говорит – можем.

Господь говорит, что мы не можем увеличить свой рост на локоть. «Можем», – говорит хирургия.

Скоро малые дети – испорченный плод испорченных родителей – станут вовсе чужды чистоты и невинности. Тогда люди самою жизнью перечеркнут евангельские слова о том, что таковых есть Царство Небесное.

Человеку хочется застраховаться, обезопаситься. А любое самое краткое евангельское изречение, при вдумчивом отношении, зовет нас к подвигу и отнимает самонадеянность.

Если хочешь учиться, весь мир станет учителем. Чему учит поезд? Опоздал на минуту – потерял все. А телефон? Сказал здесь – слышно там.

Какой великий учитель – молодая картошка! Чистить ее легко. Тонкую кожицу слегка поскоблил, промыл – и в кастрюлю. А стоит дать ей постареть в земле – и до белого тела доберешься не иначе, как срезая кожу вместе с грязью. И человеку работы больше, и картошке больней.

Так и грех, неизбежный для всех людей, скоблить нужно смолоду. Иначе он впитается в плоть и кровь, и для очистки души нужно будет срезать с нее мясо пластами. В духовном, конечно, смысле.

Настанет время, и люди вознедугуют.

Тогда больные скажут здоровому:

«Ты болен больше других, потому что не похож на нас».

Прп. Антоний Великий

Семья в Новый год

Новый год православным можно праздновать смело, только без греха. Основание такой смелости без греха: мы не должны изображать из себя монахов Палестины и Фиваиды и руководствоваться в своей жизни скитским уставом, вычитанным из древних рукописей. Мы должны рифмовать свою жизнь с повседневностью, но и с памятованием о том, что Бог есть и Христос воскрес.

У нас большой дефицит теплых семейных праздников, поводов собраться вместе, когда мы не нагружены и не перегружены ничем лишним. Новый год – один из таких дней.

Праздновать Новый год можно и 1 сентября, и 14 января. Но в «Старый Новый год» лучше отпраздновать память святителя Василия Великого и Обрезание Господне и не изображать жизнь по старому стилю. Мы живем по григорианскому календарю и новолетие отмечаем 1 января, в день памяти преподобного Илии Печерского.

Жизнь – не бухгалтерский отчет.

Человек, вероятнее всего, измеряет свою жизнь не годами. Это бухгалтерские отчеты пишутся на год. Человек измеряет жизнь событиями. От переезда на новое место жительства до покидания его. От выхода замуж дочери до рождения у нее первенца. Смерть кого-то из близких, перемена рода деятельности – такие вещи имеют значение.

Человек измеряет жизнь либо большими промежутками времени – пять, семь, десять лет, либо очень маленькими – неделя, две, три. Две недели отпуска – чем тебе не целый период, который может все в жизни перечеркнуть? Неделя быстротекущей болезни?

Так что Новый год – это просто условная дата, позволяющая собраться вместе, улыбнуться друг другу, подарить подарки, тихо отпраздновать календарную смену. Просто надо быть честными и не изображать из себя насупленных подвижников, которые всего боятся и во всем видят метущий по пыли хвост диавола.

Как встретить Новый год?

Что касается нашей семьи, то мы нашли для себя особый способ встречи Нового года – накануне новогодней ночи мы всей семьей, с четырьмя нашими детьми, ходим в оперу.

В Киевском оперном театре (том самом, где был убит Столыпин) в новогоднюю ночь или накануне ставят сказочные представления: «Сказка о царе Салтане», «Щелкунчик». В прошлом году мы всей семьей посетили балет «Щелкунчик» – и получили огромный заряд радости. Так хорошо мы Новый год еще не праздновали!

Сложилась за много лет традиция ночных новогодних литургий. Хорошая традиция. Чем напиваться, бесноваться, просыпаться в незнакомых квартирах лицом в салате или, как киногерой Женя Лукашин, спьяну лететь из Москвы в Петербург – лучше отметить праздник литургией и тихо прийти домой.

III. Старики XXI века

О пятой заповеди

Десять заповедей, которые снёс Моисей с горы на каменных досках, не делились ровно на пять и пять. Четыре и шесть – так делились заповеди, и первая часть относилась к Богу, а вторая – к людям. Шесть слов, начертанных на второй скрижали, открывались заповедью о почитании отца и матери.

Заповеди – это не смесь и не сумбур. Они логичны, последовательны, связаны изнутри. Мы можем смело, не боясь ошибиться, думать, что неисполнение пятой заповеди делает невозможным исполнение всех остальных, касающихся общежития.

Кровопролития, воровство, похоть, зависть и всевозможная ложь становятся просто неистребимыми, если мы проигнорируем заповедь о почитании родителей, перескочим через нее. Между тем классическое общество распалось, отцы и дети перестали быть тем, чем быть должны, и только в силу биологии продолжают называться прежними именами. А мы не чувствуем опасности и называем чёрное белым, как будто пророк Иеремия не произнёс «горя» на тех, кто делает это.

Из всех заповедей пятая наиболее нравится родителям. Им кажется, что эти слова обслуживают их родительские интересы и стоят на страже их прав и эгоизма. В действительности это не так. Хотя бы потому, что правильное исполнение этой заповеди предполагает наглядный пример, а значит, совместное проживание нескольких поколений. Я, как отец, должен на глазах своего сына проявить сыновнее почтение к своему отцу, то есть дедушке моего сына. Послушание, уважение, почтение должны быть жизненными принципами, а не высокой теорией. Хорошее дело на глазах своего сына мыть ноги, и целовать руку, и отдавать лучший кусок своему отцу, следовательно, его дедушке. Это будет лучшим залогом выстраивания в юной душе правильной системы ценностей и залогом правильного отношения к себе в старости. Но для этого как минимум нужно, чтобы у твоего отца не было второй семьи, чтобы он не бросил твою маму с тобой на руках и не стал искать счастья с другой женщиной, в другом месте.

Много ли у нас семей, где три-четыре поколения живут рядом? Много ли семей, где словосочетание «второй муж» или «бывшая жена» являются кошмарными и нереальными?

Итак, из сказанного уже ясно, что реальность противится, а отнюдь не способствует исполнению заповеди о почитании родителей. Пойдём дальше.

Из всех заповедей пятая наиболее нравится родителям. Им кажется, что эти слова обслуживают их родительские интересы и стоят на страже их прав и эгоизма.

Главные разрушители пятой заповеди – это не строптивые дети, а любящие родители. Это они развращают детей, избавляя их от домашнего труда, сочиняя для них «великое» будущее, лишая их счастья воспитываться в коллективе многих братьев и сестёр. Они рожают одного, максимум – двух детей, думая, что уменьшение количества рождённых улучшит качество воспитания. Они превращают детей в «домашние божества» и сами превращаются в идолопоклонников. Весь жар нерастраченной гордости и нереализованных мечтаний такие отцы и матери вкладывают в «воспитание», которое лучше бы назвать погублением или развращением.

Спесивые, изнеженные, заласканные, приготовленные для «великой будущности», эти маленькие эгоисты жестоко разочаруют своих родителей. Те на старости лет опомнятся и станут, быть может, требовать к себе уважения и почтения, согласно пятой заповеди. Но о каких заповедях можно будет вести речь в доме престарелых или над могилой безвременно погибшего посреди разврата молодого человека?

Отец семейства должен быть капитаном корабля. Мать и жена – помощником капитана или – боцманом, хоть и звучит это не по-женски. А дети – юнгами и матросами. Их нужно сбрасывать, как ложных богов, с пьедестала и запрягать в работу. В чёрном теле, а не в белом воротничке нужно держать их. К труду, а не к карманным деньгам должны привыкать их руки. Если родители этого делать не будут, то они – разрушители пятой заповеди, а значит, и уничтожители всех остальных. Рождённые ими гордецы и лентяи не остановятся на отсутствии почтения к родителям. Они начнут и красть, и убивать, и прелюбодействовать. И некому будет сказать святую фразу из Гоголя: «Я тебя породил, я тебя и убью».

Классическое, основанное на соблюдении традиций, общество рождено пятой заповедью. Там, где жена послушна мужу, а дети – маме; там, где старость в почёте, а молодость – в послушании, эту заповедь знают. Там не увлекаются суетным прогрессом и не готовы из-за открытия электрической энергии отказаться от тысячелетних устоев. Счастье и прогресс не только не являются синонимами. Они даже не рифмуются и, более того, часто противоречат друг другу. Вы избрали прогресс? Что ж, готовьтесь поломать всю свою жизнь до самых корней и разделить судьбу старухи у разбитого корыта. Вы хотите счастья? Изберите в качестве ориентира классические ценности и стремитесь к ним, как бы их ни обзывали и ни обсмеивали в газетах.

Всесильный Бибиков, как свидетельствуют мемуары, не смел присесть в присутствии маменьки без её на то разрешения. Иначе щёки «хозяина Киева» были бы отхлёстаны незамедлительно. Милорадович, герой войны 1812 года, бывал не раз сильно бит отцом за различные грехи. Если в высшем обществе таковы были отношения отцов и детей, то что сказать или подумать о простонародье, где и нравы строже, и верность навыку прочней? Именно такие люди, которые и в генеральских эполетах «съедали» смиренно отцовские и материнские пощёчины, построили, укрепили и многократно отстояли нашу страну. Поколение ничтожных людей, людей без святынь и ценностей, за неимением иных целей в жизни служащих плоду своего прелюбодейного чрева, способно в считанные десятилетия растерять и разрушить всё накопленное столетиями.

Мы видим себя в европейском доме. Да будет известно нам, что этот дом – дом престарелых. Во-первых, потому, что Европа состарилась в войнах, спорах, борьбе за истину. Как старый человек, уставший жить и желающий отдохнуть, Европа уже не живёт, но почивает на «заслуженном» отдыхе. Во-вторых, культура Европы – это культура распавшихся семей. Это – культура узаконенного разврата, где плохо не столько то, что разврат есть, сколько то, что развратничают, не краснея. Это культура, где юноши не имеют авторитетов, а старики – иных целей, кроме путешествий в тёплые края.

Европейцы умудрились нарушить все заповеди, не нарушая при этом приличий. Этим-то они и привлекательны миру. Называя аборт прерыванием беременности, воровство – восстановлением справедливости, а разврат – уступкой требованиям организма, они стали центром притяжения для всех, кто ненавидит Бога, но любит личину приличия. Конечно, заповедь о почтении к родителям не осталась нетронутой.

Пенсионный фонд и социальные службы выполняют теперь то, что должны выполнять по отношению к постаревшим родителям взрослые дети. Умыть руки и сбросить с себя ответственность – вот главная забота современного человека. И этот человек хочет счастья? Нужно сделать одно из двух. Либо отказаться от счастья, вести жизнь, которую мы ведём, и ждать огня с неба… Либо изменить систему ценностей и повернуться лицом к простым и незаметным человеческим качествам, составляющим сердцевину нашей земной действительности.

Детей нужно сбрасывать, как ложных богов, с пьедестала и запрягать в работу. В чёрном теле, а не в белом воротничке нужно держать их. К труду, а не к карманным деньгам должны привыкать их руки.

По части веры и культуры мы – европейцы. Наши музыканты играют и Гайдна, и Моцарта. Наши учёные ориентируются в мире западных идей с той же свободой, с которой хорошая хозяйка ищет нужную вещь в своём шкафу. Всё, что есть в культуре Запада, понятно нашему сердцу, ибо мы – христиане.

Но мы не полностью отданы Западу. У нашего сердца есть «восточная камера», а у мозга есть «восточное полушарие». Таджикская или афганская деревня, где гостю не показывают лица дочерей, также близки нашей душе. Арабская семья, где сын бежит на голос отца, чтобы налить ему чаю или поправить подушку, тоже должна быть нам близка и дорога.

Высшие достижения Запада нам должны быть понятны. Высшие проявления Востока нам должны быть милы. Высшие достижения Запада – это философия, наука и технологии. Высшие проявления Востока – это ценности не спеша живущего человека. Это ценности, связанные с семьёй: уважение к старшим, трудолюбие, взаимопомощь, послушание и многое другое.

Технологии, оторванные от морали, поставили мир на грань выживания. Если миру суждено ещё пожить, то это зависит от лучших ценностей Востока. «Чти отца и мать» – одна из них, и не у Запада учиться её реализации.

Привычка к благодати. О суетных стариках и Юноше Христе

Один молодой монах спрашивал старца, как спастись. Старец в ответ попросил его вспомнить и рассказать свои ощущения при первом приходе в монастырь. Молодой ответил, что все было ему чудно и свято, все пленяло ум и восторгало сердце. В ответ старец сказал, что нужно до старости сохранять такое же чувство, не давать ему исчезнуть. Нужно служить всем, как меньший и низший, и всегда оставаться вновь поступившим в братство, а не обросшим со временем связями, самомнением, ложными мыслями.

Болезнь, о которой мы говорим, называется привычкой к благодати. Священнику, простоявшему у престола несколько десятков лет, бывает трудно вспомнить о том, что он не совершитель таинств, а служитель таинств. Он служит, а совершает Господь. Если разницу в этих двух понятиях упустить, то и получится то, о чем с горечью говорил Тихон Задонский: стоят у престола по тридцать лет – пора святыми становиться, а они еще хуже становятся.

Итак, первый совет воцерковленному человеку – не привыкать к благодати. Нужно искать и находить новые грани церковной жизни, которых, к счастью, множество. Тут уместны и паломничества, и посещения других приходов, и хорошие книги.

Второе, не менее важное – не нужно лезть в церковную политику. Людям часто кажется, что если они кого-то знают лично, куда-то ездили, с кем-то общались; что если они из первых рук узнают новости о назначении архиереев на кафедры, о кулуарных разговорах и закулисных интригах, то это говорит об их глубокой церковности. Это примитивная ложь и большая ошибка.

В фильме «Волга-Волга» товарищ Бывалов везде и всюду спешил рассказать о том, что он «лично знает Шульберта». Этой фразой он расписывался в полном незнании музыки и одновременно в желании представиться ее знатоком. Такими же «знатоками» церковной жизни являются и наши «святоши», знающие что угодно о ком угодно, но только не то, что надо. Итак, второй принцип формулируется так: не лезть в кипучую деятельность, но, по апостолу Павлу, жить тихо и работать своими руками (1 Фес. 4:11).

Самое главное – это деятельное приближение к Богу через исполнение заповедей.

Людям нужно общаться. Брат от брата укрепляем, яко град тверд (Притч. 18:19), и нитка, втрое скрученная, не скоро порвется (Еккл. 4:12). Нужны братья и сестры во Христе. Ну хотя бы брат и сестра, люди, имеющие духовный опыт, верные Православной Церкви, которые могут выслушать, понять, подсказать, поделиться. Значит, третий принцип – внехрамовое общение с верующими людьми.

Самое же главное – это деятельное приближение к Богу через исполнение заповедей. Христос вечно молод. На фоне таких стариков, как Конфуций, Магомет, Моисей, воскресший Христос – это Юноша. Быть с Ним в общении и не напитываться от Него свежестью и новизной невозможно. Если вашу душу покрыла короста, если вы устали, сгорбатились в своем «христианском жительстве», то есть смысл пересмотреть свою жизнь. Может быть, она не вполне христианская. Ведь если Господь нам и обещает скорби, труды и подвиги, то скуки и усталости не обещает никогда. И вся жизнь наша – это длинная анфилада комнат, одна на другую не похожих. В каждой есть много интересного, но ни в одной из них нельзя оставаться надолго. Нужно пройти сквозь них, как нож сквозь масло, и достичь конечной цели – предстояния пред Сладчайшим Иисусом.

В общем, тем, кто уже успел устать от веры и кому кажется, что он все понял и ко всему привык, надо приготовиться к неслыханным переменам и к вечному обновлению. Ибо такова и только такова настоящая церковная жизнь.

О смерти, слабости и иллюзиях

Кто знает, чего бы не натворил человек, не награди его Всеблагой Господь слабостью. Человек устает, исчерпывается, иссякает, заканчивается. И все это ни в коей мере не противоречит учению о вечности человека. Учение о том, что человек будет жить вечно, нужно отличать от мыслей о том, что человек будет «жить всегда».

«Жить всегда» – так можно назвать представление о вечной жизни, похожей на ту, что мы проживаем в нынешнем состоянии. В этом случае мы совершаем мысленное усилие и продлеваем до размеров «дурной бесконечности» ту жизнь, которую влачим сейчас. Это истинное проклятие, а вовсе не благословение, как бы странно это ни звучало для кого-то.

Жизнь вечная – это не та же самая жизнь, что известна нам по земному опыту, лишь умноженная на бесконечность. Это – иная жизнь. А «эта, нынешняя жизнь», к счастью, конечна, исчерпаема. В рамках этой жизни скоро заканчивается главный герой земной драмы – человек.

Старик может жить полноценной осмысленной жизнью. Но для молодежи он почти что мертв. Мертв потому, что не смеется над шутками молодых и не пляшет под их свирели. Отказаться от шуток и плясок – для молодых то же самое, что лечь в гроб. Иной способ жизни им пока не доступен. Тот, кто не разделяет их взгляда на жизнь, для них – мертвец. Но, повторяю, разве старик мертв только оттого, что не вскидывает колени под музыку и не хохочет, надрывая связки?

Блажен старик, который не пляшет оттого, что повзрослел для пляски. Горе старику, который рад бы плясать, но радикулит – помеха. Тогда он действительно мертв и в своих глазах, и в глазах молодежи.

Он должен исчерпаться для одних занятий, но должен созреть для других. Если это произошло, то пусть кто-то считает его живым трупом. Найдутся и те, кто посчитает его кладезем мудрости. Думаю, тот же порядок мыслей справедлив для смерти вообще.

Человек исчерпался, иссяк, ослабел для земных дел. Но вместе с этой слабостью должна вызреть в нем внутренняя бодрость для иных дел и иной активности. «Я дерусь молча», – говорил в одном из последних интервью А. Ф. Лосев, имея в виду, возможно, молитву.

Жизнь вечная – это не та же самая жизнь, что известна нам по земному опыту, лишь умноженная на бесконечность. Это – иная жизнь.

Старик не совсем мертв. Скорее – полумертв для земли с ее делами, но уже есть в нем нечто и для иной жизни. К биению этого зародыша в сердце он может прислушиваться с той же степенью трепетности, с какой молодая мать слушает робкие движения внутри своего чрева.

Чтобы разобраться в перипетиях свежих политических событий, у него хватает ума. Но не хватает желания этим заниматься. И времени не хватает, поскольку есть дела поважнее. Назовите его «мертвым гражданином», и это будет значить, что одну из мыслей блаженного Августина вы подчеркнете красной линией. «Для града земного человек омертвел. Для Града Небесного он созревает».

Писатель писал, писал и вдруг замолк. Публика, раздразнившая вкус, требует продолжения банкета, а он молчит. Композитор, находясь на вершине признания, вдруг перестает сочинять музыку и морщится, слыша речи о своем таланте. Разве не встречали мы подобных случаев в истории? Еще сколько встречали. Россини, к примеру, на вершине славы вдруг перестал писать, как пот со лба вытер. Дескать, хватит. И прожил еще очень долго без угрызений совести о закопанном таланте. Один американский писатель сказал, что пятьдесят лет ему понадобилось, чтобы понять, что у него нет писательского таланта. К сожалению, добавляет он, я уже был известным писателем.

Значит ли это, что талант иссякал, то есть исчезал, и на место оазиса творческих вдохновений пустыня бесплодия насыпала свои пески? Иногда – да, но иногда и нет. Иногда человек перерастал ту стадию творческой деятельности, которую распознали и полюбили в нем, и выходил на высшую степень, которую ни понять, ни полюбить большинству не удавалось.

Наш Гоголь не стоит ли особняком от всей пишущей братии именно благодаря беспощадности к своим творениям и таинственной молчаливости? Надо думать, что то, о чем он молчал, было значительнее того, о чем он писал. Слова и звуки вообще рождаются из молчания, как и все краски мира появляются из белого цвета при оптическом разложении. И кто-то уже счел Гоголя мертвым, раз он перестал писать, а он, быть может, только жить начал. Вернее, перешел на иную ступень жизни. Ведь жизнь – это лестница вверх, это лестница Иакова. Гоголь и молился в предсмертном бреду к Богоматери словами из акафиста: «Радуйся, Лествице Небесная, Ею же сниде Бог». Не по памяти читал слова, а из глубины души, самой душой при сумеречном сознании молился!

Я думал когда-то, что святые все сплошь и рядом были дерзкими и радостными перед лицом разложенных костров, наточенных топоров и пил. О том, что многие бледнели и слабели вплоть до бессилия взойти на помост казни, как-то не думалось. Сплошные сентенции крутились в голове вроде «помолился, и идолы, упав, сокрушились»; или «внезапно пролившийся дождь потушил костер, и олово вдруг остыло». Это не моя глупость виновата. Это виноват восторженный житийный стиль, позаимствованный у католиков в барочные времена. Если бы таковы были все страдания, то страдать не только не страшно, а даже хочется. Куда как страшнее проза жизни с лампочкой без абажура, следователем напротив и истязуемым священником, у которого выбиты зубы, сломан нос и расстреляны все родственники. А на столе у следователя – протокол с фантастическими признаниями. И не факт, что доведенный до грани отчаяния священник или епископ его не подпишет хотя бы ради скорейшего расстрела.

Назовите старика «мертвым гражданином», и это будет значить, что одну из мыслей блаженного Августина вы подчеркнете красной линией. «Для града земного человек омертвел. Для Града Небесного он созревает».

Точно так же и о старости думалось. Вот, мол, жил себе святой человек, не чувствуя тяжести прожитых лет. Жил и только о Господе радовался. Потом безболезненно и непостыдно, с молитвой, ушел из этого мира в тот. Казалось, ни старость, ни болезни не должны действовать на святого человека. Потом с большим удивлением дочитался до того, что к старости у многих слабела память, оскудевали силы. Потом на место удивления пришло благодарное спокойствие. А разве может быть иначе? Вот и любимый ученик Господа, доживши до глубокой старости, не от лени ведь говорил одну краткую фразу: «Дети, любите друг друга». От старости и слабости он повторял ее одну, поскольку, если бы был крепок, то говорил бы так же ярко и богато, как писал в Евангелии.

Иллюзии уходят. Пропади они пропадом, но только постепенно. Сразу от всех иллюзий освободиться нельзя. Или можно, но очень опасно. Так и Господь обещал евреям прогнать всех врагов от Обетованной земли, но не сразу, а постепенно. Почему постепенно? Чтобы не умножились дикие звери на опустошенных землях. Так вот! Избавь слабого человека от всех иллюзий одним махом, он и веру потеряет, поскольку вера его на добрую половину из иллюзий состоит. Звери тогда умножатся. Дикие и умные звери. И пожрут человека.

Человек устал. Народ устал. Человечество устало.

Все это явления закономерные и неизбежные. Вечный марш энтузиастов звучит кощунственно и омерзительно над землей, в которую зарыто столько мертвых тел, многие даже без отпевания. Посему не надо бояться усталости. Ну устал, ну исчерпался, ну выработался. Что такого? В одной шахте породу выработали – другую роют. В одном месторождении запасы нефти истощились – другие скважины бурить пора. Не заливать же пустую скважину слезами от тоски, что нефть в ней кончилась.

Оскудевают таланты, исчерпываются силы, истекают дни. Святые, и те устают. Праведники тоже болеют. И все о смерти думают с содроганием. Шакалу только – радость. Можно громко крикнуть, что Акела промахнулся. А мудрому – наука, чтоб еще мудрей был. Великое унизится, стройное согнется, красивое поблекнет. Сладкоречивый умолкнет, и храбрый не пойдет в бой. Рано или поздно, в той или иной мере, всем нам придется с этим повстречаться. Так попробуем поумнеть заранее, чтобы не осквернять впоследствии воздух глупыми словами, родившимися в глупом сердце.

Вот человек озирает медленным взглядом дом, в котором он жил. Сейчас он уйдет навсегда, и нужно забрать самое важное. Он не может унести шкаф, кровать, комод. Там, куда он идет, ему не пригодятся ни занавески, ни горшки с цветами. По всему, что лежит на полу и висит на стенах, человек скользит прощальным взглядом. Все, что он может взять, это лишь заплечный мешок с деньгами, хлебом и документами. Вот он крестится, надевает шапку и хлопает дверью. Теперь дом останется только в памяти, да и то ненадолго.

#Избавь слабого человека от всех иллюзий одним махом, он и веру потеряет, поскольку вера его на добрую оловину из иллюзий состоит.

Так будет уходить из этого мира в иной мир всякий человек. Не всякий человек перед дорогой перекрестится, но, что совершенно точно, никто не возьмет с собой в дорогу ни кухонный шкаф, ни прикроватную тумбочку. Отчужденным взглядом посмотрит человек на многое, что окружало его при жизни. И только документы, деньги и хлеб нужно будет взять человеку. То есть надо будет понести на душе знаки того, что она веровала в Господа, и добрые дела можно будет понести, как свидетельство, и причаститься Небесным Хлебом нужно будет перед дорогой. Вот и все!

И тот отчужденный взгляд, которым окидывает уходящий человек свое место закончившейся жизни, непонятен тем, кто под жизнью понимает только «эту» жизнь. А тот, кто уходит, уже не захочет вернуться, даже если бы ему предложили. Здесь он иссяк и исчерпался. Пора начинать жизнь в другом месте и в другом качестве. Все это совершается ежедневно, но продолжает оставаться непостижимым и удивительным.

Значение старости

Старость, старение – возраст успеха, знания, правды, изнанки ее, изгнания – это тема, на которую можно говорить, только лишь ощутив ее жало, проникающее в себя. Я думаю, что по внутреннему ощущению мне уже немножко можно говорить об этом. Я чувствую, как это явление приближается, и мне кажется, отношение к нему – это мерило очень многого. Конечно, это мерило доброты.

Мерилом доброты общества, его практической христианизации является его отношение к людям с врожденными пороками и физическими недостатками, людям преклонного возраста, людям, потерявшим работоспособность – всем тем, которые беспомощны. Отношение к ним – это мера нашего практического христианства.

Наличие пандуса в каждом подъезде говорит о том, христианская эта страна или нет, больше, чем количество церквей, видных над городом с высоты птичьего полета.

Важны связи между поколениями.

Классическое общество, в котором мы не живем, предполагает наличие живой и не прерывавшейся связи между поколениями, в которой каждый нужен каждому. Жизнь должна представлять собой гармоническое единство нескольких поколений, живущих рядом или вместе. У каждого человека должны быть отец и мать, это очевидная вещь, сегодня ставшая редкостью. У каждого человека должны быть братья и сестры – это тоже очевидная вещь, которая сегодня тоже стала редкостью.

Уже сказав это, можно расплакаться и перестать дальше говорить, потому что если отец и мать, братья и сестры у каждого человека отсутствуют (у человека есть только мама, у человека нет ни брата, ни сестры, или вообще он вырос в детском доме) – то это конец света. О чем дальше говорить? Дальше можно только реанимировать ситуацию.

Мерилом доброты общества, его практической христианизации является его отношение к людям с врожденными пороками и физическими недостатками, людям преклонного возраста, людям, потерявшим работоспособность – всем тем, которые беспомощны.

Вот эти «отец и мать, братья и сестры» предполагают наличие отца и матери у твоего отца и твоей матери – то есть бабушек и дедушек с обеих сторон – и прорастание этого дерева вглубь, в глубину корней. Дерево должно быть действительно цветущим и раскинувшим ветви.

Такое гармоничное существование должно обеспечить человеку большую степень психического здоровья, он, как нитка в ткань, вшит в плотность бытия – и он ощущает справа и слева от себя не чуждые плечи. Нитки того же качества и материала, родная теплота окружает его справа и слева, спереди и сзади в плотной ткани жизни.

Сегодня царит индивидуализм. Человек подчеркнуто индивидуален, как лейбницевская монада, живет как заключенный одиночной камеры. То есть ему идеал – тюрьма с камерой, как для какого-нибудь Брейвика. Вот гальюн, вот мягкая постель, вот компьютер без выхода в интернет, вот телевизор, вот душевая, вот меню трехразового питания. И некоторые, не шутя, говорят: «Ничего себе! Я бы тоже посидел в такой тюрьме». То, что зеки наши, которые сидят массово по тюрьмам, хотели бы поменять свои бараки на камеру Брейвика – это сто процентов. Но и простые люди тоже.

Герой рассказа О’ Генри «Фараон и хорал» все время порывается что-то украсть, чтобы сесть в тюрьму и не замерзнуть на лавке, потому что газетами можно укрываться только летом.

Вот современный идеал современного человека: накормили, вокруг тепло, лег поспать, посмотрел по телевизору, как поет Дженнифер Лопес – а чего еще надо? Надо-то чего? Вполне хорошая жизнь одноклеточного существа. И еще не стареть бы.

Страх старости пронизывает все существо современного человека.

Эта одиночка, психологическая тюрьма, в которой мы находимся, не дает человеку места для понимания другого человека. Мы панически боимся смерти и боимся старости – как вестника смерти, как ее гонца. В лице посла мы чтим покамест не пришедшего царя. Царя, принесшего нам послание. В лице старости мы должны проявить уважение к будущей смерти. Мы должны отдать уважение слабости.

Современный человек вполне идолопоклонствует, когда стремится к тому, чтобы быть полезным, незаменимым, вечно активным, вечно здоровым, белозубо улыбающимся. И независимо от того, застрелишься ты сегодня вечером или завтра утром, сегодня утром ты еще должен улыбаться.

Это отвратительно. Фотографии успеха нам представляют личные дела по американскому образцу – белозубые улыбки фарфоровыми зубами, фальшиво светящиеся глаза, при том, что у каждого – свой скелет в шкафу. Это стандарт жизни совершенно сумасшедшего человека. Это изгнание из жизни слез, грусти, морщин на лбу, той благословенной слабости, при которой тебе трудно залезть в ванну. Понимаете, что такое старик? Это состояние, при котором тебе залезть в ванну тяжело! И небезопасно из нее вылезти – на кафельный пол мокрыми ногами ступить.

Важно понять, что старость – это подвиг.

То, что делалось легко, вдруг превращается в то, что делать тяжело. Об этом говорит Экклезиаст в последней главе своей прекрасной книги Проповедника: «В тот день, когда задрожат стерегущие дом и согнутся мужи силы; и перестанут молоть мелющие, потому что их немного осталось (т. е. зубы выпадут. – А. Т.); и помрачатся смотрящие в окно (глаза ослабеют); и запираться будут двери на улицу; когда замолкнет звук жернова, и будет вставать человек по крику петуха и замолкнут дщери пения; и высоты будут им страшны, и на дороге ужасы; и зацветет миндаль, и отяжелеет кузнечик, и рассыплется каперс. Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его по улице плакальщицы, – доколе не порвалась серебряная цепочка, и не разорвалась золотая повязка, и не разбился кувшин у источника, и не обрушилось колесо над колодезем» (Еккл. 12:3–6).

Ты начинаешь понимать, что спасается человек не подвигами, а смирением. Подвиги порождает само смирение, и им спасается человек. Это понимание естественно дается человеку с приближением старости.

Благословенная слабость давно стоит за спиной человека, но подбирается к нему внезапно. Первое прикосновение к плечу ее руки – это священный момент узнавания того, что ты слаб, многое не сделал и уже многое, между прочим, не сделаешь. И тебе нужно спасаться смирением – не погоней за тем, чего ты не догнал, не спешкой с высунутым языком за тем, чего ты не успел (удовольствием, свершением). Ты начинаешь понимать, что спасается человек не подвигами, а смирением. Подвиги порождает само смирение, и им спасается человек. Это понимание естественно дается человеку с приближением старости.

С точки зрения аскетической старость удивительна. Она восполняет отсутствие подвигов. Нет поста – а уже и не надо. Нет поклонов земных (или есть один в неделю, совершенный с великим трудом), – а больше и не надо. Зато еще ум живет, и сердце бьется, и глубокая, подлинная вера наступила. В смертный час мне нужно будет проявить настоящую веру и драться молча.

Как узнать, правильно ли прожил жизнь?

С точки зрения аскетизма и христианской догматики старость – это благословение. Многие не дожили. Дожить до старости для христианина – это значит получить благословение, потому что ты вошел в пору, когда от тебя отнялись подвиги и сама жизнь стала подвигом. Она трудна. Она тяжела. Она пугает. Она утомила уже, но ее еще не готов бросить. Это совершенно поразительное состояние.

Если жизнь прожита правильно, то ты должен дожить ее, чувствуя вокруг себя крепкие руки тех, кому ты был нужен, пока был молодым и сильным.

Если жизнь прожита неправильно, то ты находишься в некоей пустоте, и тогда – катастрофа. Боюсь даже об этом думать и говорить, потому что помимо моей воли язык выскажет что-нибудь катастрофическое.

А теперь – приглашение на казнь.

В западном мире человек сознательно стремится к старости быть обеспеченным. Такова социальная политика. Атеистически мыслящий человек хорошо продумал свое будущее на старость. В этом ему плюс и в этом же ему и минус. Он не хочет чувствовать приближение бесполезности. Он хочет, и у него достаточно средств, чтобы путешествовать на старости, вести максимально активный образ жизни, чтобы сменой декораций, хохотульками, вкусной едой, путешествиями, доступными удовольствиями скрасить свое уже беспомощное существование. Медицина и туризм должны создать вокруг него иллюзию земного рая.

Это хорошо для неверующего человека. Для верующего это тоже приятно. Но это – оттягивание трагедии. Это то, что у Кафки в «Процессе» описывается как замедление процесса. Все адвокаты, берущиеся за однозначно проигрышное дело Йозефа К., обещают ему лишь затянуть процесс. Он все равно подсудимый, и его казнят.

Это оттягивание встречи с палачом (старость – это приглашение на казнь) – встречи взглядом глаза в глаза в последнюю секунду с тем, кто тебе вынесет приговор. Об этом нельзя думать без страха.

У старости есть особенное мужество.

С точки зрения экзистенциальной, с точки зрения глубокой и качественной жизни сердца, старость – это страшное чудо. Великий подарок и жуткая ответственность. Это проверка того, как прожита молодость. Это вообще экзамен на вшивость человека.

Нужно очень много мужества, чтобы постареть. Гораздо больше, чем пойти в атаку. Не так много мужества нужно, чтобы прыгнуть с парашютом. Гораздо больше нужно терпения, и подлинного, не одноактного, а подлинного мужества, чтобы стареть, приближаясь к порогу.

Необходимой мерой внутренней ценности человека является его полезность для людей. Старик может быть полезен опытом. Старик знает то, что еще долго не узнает молодой человек. Режим классической правильной жизни должен предполагать как внимание молодых к старикам, так и желание стариков поделиться подлинным, накопленным, отслоенным, уже зафиксированным опытом, который вполне сложился в их сознании. Это очень серьезная задача.

Одним словом, благословен тот, кто вовремя постарел.

Вокруг нас бездарные смерти и вечная весна.

Блажен, кто смолоду был молод,

Блажен, кто вовремя созрел…

Сегодня многим это не дается. Многие пресекаются силком смерти в таком юном и свежем возрасте, что о какой-то готовности к вечной жизни говорить даже не приходится. Люди бездарно тратят свою жизнь, сжигают ее в наркотическом угаре, в беззаконных удовольствиях, разбиваются на сверхпредельных скоростях на папиных машинах, рискуют собой в совершенно ненужных вещах – не на войне, не в трудовых подвигах, а, например, в каких-то экстремальных видах спорта: прыгают с тарзанки головой вниз и разбиваются в лепешку. Как-то совершенно по-дурацки живут и по-дурацки умирают. И не всем Бог дает старость.

Дожить до старости для христианина – это значит получить благословение, потому что ты вошел в пору, когда от тебя отнялись подвиги и сама жизнь стала подвигом. Она трудна. Она тяжела. Она пугает. Она утомила уже, но ее еще не готов бросить.

А тем, кому Он ее дарит, должен принять ее с благодарностью, с комком в горле, как первую ласточку грядущей вечной весны. Должен приготовиться скрепить свое сердце мужеством, чтобы дожить свою жизнь до конца и перешагнуть с верой границу, отделяющую эту жизнь от той.

Но вдруг слышен дерзкий голос: «Старикам тут не место!»

Степень любви к нам в старости – мера христианизации нашего общества. Из кровного интереса люди старше сорока лет должны отдать все свои таланты, знания и силы христианизации общества. Потому что общество, порвавшее связи с христианскими корнями, с христианским мировоззрением, с Евангелием, с состраданием и жертвенностью – не будет никого жалеть и ценить. Ничего ему не будет нужно, кроме сиюминутных удовольствий и сегодняшнего жлобского практического интереса. И никто никому не будет нужен. Это общество может докатиться до языческого мировоззрения, при котором стариков нечего кормить и нечего лечить. Их нужно тихо убивать. Идея эвтаназии уже существует. Нечего на аппарате держать, нечего операции делать – укол дали, и уезжай к праотцам.

Общество, рвущее связь с христианским миром – это общество людоедское. Людоед может быть голым, с набедренной повязкой, а может быть в смокинге и с бабочкой – он от этого не поменяет свою природу. Старикам в таком обществе не место. Старики будут хорохориться, надевать шортики, улыбаться теми же фарфоровыми улыбками, путешествовать в экзотические страны – но от того, что они никому не нужны, их не избавит никто.

Только в христианском обществе, где есть место идеям сострадания, жалости, трепетного отношения к смерти, желания послужить тому, кто слабее тебя и послушать того, кто мудрее тебя – старик будет нужен, полезен и важен. Он будет нужен как дедушка или бабушка при наличии внуков, как воспитатель, подсказчик, рассказчик, хранитель сказок и легенд, носитель опыта прожитых поколений. Он будет важен как учитель молитвы для младших поколений. Он будет важен как живое напоминание о той толще истории, которая за спиной у каждого из нас.

Только в глубоком и красивом мире, в котором люди теплы и умны, старику есть место на почетных правах в виде аксакала. А в целлулоидном мире гаджетов и интертейнмента старику место в крематории, просто об этом не принято говорить. Покамест мы ему позволяем поехать на Мальдивы, но в принципе он никому не нужен – ни самому себе, ни молодым, которые о стариках не думают.

Режим классической правильной жизни должен предполагать как внимание молодых к старикам, так и желание стариков поделиться подлинным, накопленным, отслоенным, уже зафиксированным опытом, который вполне сложился в их сознании.

Поэтому все, кто старше сорока, должны до пролития крови, если надо, до запекания крови под ногтями трудиться над тем, чтобы общество наше стало христианским в той части, в которой оно является полностью не христианским, и чтобы оно осталось христианским в той части, в которой оно все еще христианское. Если этого не будет – то не ждет ничего радостного ни нас в старости, ни наших внуков. Потому что внуки без дедушек и бабушек – это тоже несчастные лейбницевские монады, обреченные на тихое сумасшествие и недоживание до старости.

Старики как подлинная икона

Думаю, что мы все та же Россия. Кому любовь до смерти, кому в тюрьму без вины. Разговоры о Боге в трактире, святость по соседству с полным неверием. Все есть. Да, конный экипаж сменился автомобилем, штиблеты – туфлями, и бреемся мы (кто бреется) не у цирюльника, а дома перед зеркалом. Количество подобных перемен огромно, оно застит глаз, и кажется, что все поменялось в корне. Но вот корень-то и цел. Одни ветки пообломало. И в некоем старике вдруг без ошибки узнаешь масленые глазки Карамазова-старшего, мечтающего «в чине мужчины подольше пожить». А в другом философе разглядишь Ивана, с которым в эту самую ночь бес разговаривал. Про тех, что «всю Россию ненавидят», и говорить не приходится. Они сами хотят, чтоб их услышали и узнали. Конечно же, есть и Алеша. А если рядом его нет, то есть те, кто с ним лично знаком или о нем слышал.

В старости понимаешь, как важно время.

Самые дорогие вещи в жизни – это те, которые не имеют цены. За которые, сколько бы ни заплатил, не приобретешь и не купишь. Нет таких магазинов и товарных баз. Очевидно, что есть много дорогого, что можно купить, поднатужиться, украсть в конце концов. Но есть вещи, которые не украдешь и не купишь. И главная из них – это время. Мы богачи, пока у нас есть время.

…Разбойник на кресте за пару часов купил себе вечность. Терпеливым страданием и открывшимися глазами на Христа, распятого рядом. Но мы с вами транжиры и моты. Не те транжиры и моты бесценных слов, о которых говорил Маяковский: «Я – бесценных слов транжир и мот». Мы транжиры и моты нашего времени, которое утекает сквозь пальцы. И вот ты уже превращаешься из мальчика в подростка, из подростка в юношу, из юноши в молодого человека, потом в дядьку, потом в деда. И там, глядишь, уже раскрыла пасть могила… Ее уже видно, она не за горизонтом, она уже ближе. А ты всё тратишь время свое, тратишь бесценные часы, дни, годы на всякую чепуху.

Когда калькуляция будет сделана, нам будет жутко стыдно. От того, что мы сказали много ненужных слов. Прожили много бесполезных, пустых, вообще никудышных дней. Думали кучу разных мусорных мыслей. Как будто мы подрядились на помойке лазить. И всякая помойная мысль залезала в нас, и жила в нас, и мы жили с нею, и хорошо нам было с этой помойной мыслью. Стыдно будет ужасно. Потому что хорошего в нашей жизни чрезвычайно мало. Чрезвычайно. По нашей собственной вине.

Есть вещи, которые не украдешь и не купишь. И главная из них – это время. Мы богачи, пока у нас есть время. Разбойник на кресте за пару часов купил себе вечность.

Лучше всего это, пожалуй, изображает литературно и кинематографически известная сказка Евгения Шварца – «Сказка о потерянном времени», где она выходит за рамки соцреализма, воспитательной детской литературы, а уже прикасается к Евангелию, к глубоким смысловым вещам. И так бывает в сказках.

Николай Островский сказал: «Жизнь дается человеку один раз, и прожить ее нужно так, чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы». В этом куске текста, который мы все когда-то учили наизусть, Островский вышел за рамки соцреализма и рамки собственного романа «Как закалялась сталь». Он прикоснулся к чему-то большему. Потому что действительно мучительно стыдно. Так вот смотришь назад… «Вот и прожили мы больше половины. Как сказал мне старый раб перед таверной, мы, оглядываясь, видим лишь руины. Взгляд, конечно, очень варварский, но верный». Руины сзади, а что впереди? Впереди Суд Божий. А позади руины. Позади бесцельно, пусто прожитые годы. Мы теряем их.

И как в киносказке, бесы с вениками ходят и подметают наши потерянные секунды. Эти старички, молодеющие на чужом потерянном времени, и маленькие дети, стареющие на глазах оттого, что они дурно живут. Это правда. Это евангельская правда. Бесы сильнеют от нашей бездумной жизни. И мы стареем раньше времени от нашей бездумной жизни. У вас было много времени, но вы его… профукали. Но у вас еще есть время.

Умоляю вас, именем Господа Иисуса Христа, не профукайте и его. Проживите остаток жизни правильно, красиво и полноценно. Словно Волга вольная течет. А не как ручей, который курица переступит.

О злых бабушках и исчезающих дедушках

О злых бабушках

Неужели эти бабушки есть до сих пор? Я не замечаю, хотя ещё лет десять назад замечал. Если они реально существуют, дайте им уйти спокойно. Мы с вами не поменяем женщину, достигшую преклонных лет, согбенную, стоящую на пороге Вечности. Это бесполезный труд – менять её. Человек сформировался, надо оказать ему любовь и досмотреть до последнего предела. Не стоит читать лекции старикам. Знаете, в чём на самом деле тяжесть волонтёрства при уходе за пожилыми людьми? Не в том, чтобы подносить ему утку, а в том, чтобы терпеть его вредность.

Об исчезающих дедушках подробнее

Мы многое растеряли. В каталоге потерь – самые неожиданные вещи. Куда-то исчезли дедушки.

Дедушка – это не просто муж бабушки. Это добрый человек с умными глазами, седой бородой и натруженными руками. В ту нежную пору жизни, когда ребенок узнает мир, дедушка сажает его на колени и рассказывает о далеких звездах и великих героях. Такие дедушки куда-то пропали. Причем бабушки остались. Они даже почувствовали себя хозяйками положения. Некому на них прикрикнуть. Некому поставить их на место. Бабушки застегивают внучку пуговицы и кормят его манной кашей. А разве может вырасти из человека что-нибудь дельное, если в детстве он не слышит о звездах и великих людях?

От дедушки пахнет табаком и солнцем. Бабушку он называет «мать», а маму – «дочка». Но настоящая дружба у него с внуком. Они посвящены в одну тайну. Мир для них одинаково свеж и загадочен.

Поэтому за обедом они хитро подмигивают друг другу и смеются глазами. Сейчас они встанут и пойдут вместе. Может, рыбачить, а может – ремонтировать велосипед. Внуку интересно жить, а деду умирать не страшно.

У нас давно не было ни войн, ни эпидемий. Дедушек никто не убивал, но они куда-то исчезли. Бросили своих бабушек и ушли к другим. Глупо растратили жизнь и не дожили до внуков. Не обзавелись семьей и остались бездетными.

Короче, все расшаталось и сдвинулось с основания. Поэтому в мире так много капризных и нервных детей. И много никому не нужных стареющих мужчин, пьющих с тоски и никого не называющих словом «внучок».

Милые морщины

Бесконечная молодость в традициях Дориана Грея – одна из самых нелепых массовых маний нового времени. Она мешает браку быть таким, каким ему пристало быть: приобретать с годами новые оттенки и крепость подобно благородным напиткам.

Спустя много лет после окончания школы на встречу собираются бывшие одноклассники. Какими глазами они смотрят друг на друга? Бьюсь об заклад, они видят перед собой не Петра Ивановича и не Семёна Олеговича, а Петьку и Сеньку. Они не столь безумны, чтобы не заметить лишнего веса, сетки морщин, лысин, завязанных галстуков и прочего ила, нанесённого временем. Но они и не столь слепы, чтобы не узнать в грузном дядьке соседа по парте, а в стареющей даме – свою первую любовь. Они видят друг друга в прежнем виде, более свежем, неповреждённом, юном. Он не исчез, этот юный вид, он лишь спрятался, ушёл в глубину и теперь открывается не всякому, но лишь тому, кто был перемазан с тобою одними чернилами и дёргал за косичку тех же девчонок.

А разве не так же смотрят на своих детей родители? Разве не видит родительское око, хотя бы по временам, в бреющемся перед работой и басом разговаривающем сыне – всё ещё мальчишку? Разве не хочет мать вечно опекать, ласкать, кормить с ложки, давать советы своим давно выросшим детям – именно потому, что видит их такими, какими, кроме неё, их не видит никто?

Этот возмутительный родительский бунт против неумолимо текущего времени раздражает взрослеющих детей. Им неприятно родительское сюсюканье, обидны публичные знаки родительской любви и внимания! Но вряд ли возможно представить себе жизнь, в которой люди смотрят на мир «объективно», а не по-человечески. Поэтому нервничать не стоит.

Если зрелый человек с завистью смотрит на юность, а старый человек завидует молодости, то жизнь прожита неправильно, а зависть тому свидетель.

А что же супруги? Видят ли они с течением времени в милых и изменившихся чертах отблеск своей первой весны, или они на это не способны без помощи фотографического альбома?

Люди все разные. То, что для одних является естественным и необходимым, для других звучит как сказка или вымысел. То, что у одних получается легко, для других представляется трудностью неодолимой.

При общей тенденции к распаду супружеские пары, состарившиеся вместе, но сохранившие любовь и нежность, есть. Их мало. Ещё во времена господства «классической» нравственности, в девятнадцатом веке, и Гоголь, и Тургенев уже изображали такие пары как нечто отживающее свой век. Тихие, добрые, бесхитростные старики, прошедшие жизненный путь рука об руку, вызывали весь спектр эмоций, от умиления до иронии. Но всем уже было понятно, что надвигающееся грядущее неумолимо приведёт с собой новые формы быта, пугающие новизной и неестественностью.

Теперь раскроем Библию. В одной из ветхозаветных книг греческого канона, а именно в книге Товита, есть молитва молодожёнов перед первой брачной ночью. Не пересказывая сюжет и не вдаваясь в детали, просто приведём часть этого молитвенного обращения к Всевышнему.

«Ты сотворил Адама и дал ему помощницею Еву, подпорою – жену его. От них произошёл весь род человеческий. Ты сказал: нехорошо быть человеку одному, сотворим помощника, подобного ему. И ныне, Господи, я беру сию сестру мою не для удовлетворения похоти, но поистине как жену: благоволи же помиловать меня, и дай мне состариться с нею! И она сказала с ним: аминь (Тов. 8:6–8)».

Совместное старение предполагается с самого начала. Очевидно, что такие молитвы – не только плод личного благочестия или мудрости, но и плод воспитывающей среды. Эта среда словами и примерами влагала в души мысль о том, что жить надо долго и правильно, состариться вместе и умереть в окружении детей и внуков, словно в тени тобою посаженных деревьев.

Наш чин венчания тоже полон пожеланиями увидеть «сыны сынов своих, якоже новосаждения масличная», дожить до «старости маститыя, делающе заповеди Божии». То есть и наше венчальное богослужение, библейское по сути, молодым влюблённым парам влагает мысль о долгой жизни, которую нужно пройти совместно и до конца. Жаль, но не по этому камертону настраивается нынче массовое сознание.

Воздух каждой эпохи всегда насыщен смесью особых ароматов и зловонных испарений. Смесь эта впитывается в нашу кровь, и бывает, что мы мним себя свободно мыслящими, а на деле некритично повторяем чужие мысленные штампы.

Вот пожелайте, ради хохмы или от чистого сердца, молодым на свадьбе «состариться вместе». Эти здравые слова житейской мудрости, да ещё и подкреплённые библейским текстом, для многих прозвучат как оскорбление. А почему? Потому что никто стареть не собирается. Старость не вписана в житейские планы. Она – враг, имя которого называть не принято. В этом – дух эпохи, всосавшийся в кровь. Дух Дориана Грея, готового оставаться молодым даже ценой продажи души дьяволу.

Все настраиваются на бесконечную молодость и такое же бесконечное счастье. Пришедшее увядание будет обнаружено с мистическим ужасом. Никто не удивляется морозному рисунку на зимнем стекле, потому что это дело природы. Но на увядающую красоту человек, всерьёз о старости не думавший, будет смотреть совсем не так, как поэт смотрит на осенний лесной убор. Там – «пышное природы увяданье», а здесь – смесь брезгливости и страха, как при виде трупных пятен. Культ молодости, культ здоровья и красоты, культ потребления максимально большего количества удовольствий – это, господа, Молох. За спиной этого кровожадного идола, этого ложного бога скрыты тысячи трагедий. Это трагедии людей, выброшенных на свалку за ненадобностью; людей, не готовых видеть жизнь такой, какая она есть, а не такой, какой её изображает реклама.

Наше венчальное богослужение, библейское по сути, молодым влюблённым парам влагает мысль о долгой жизни, которую нужно пройти совместно и до конца. Жаль, но не по этому камертону настраивается нынче массовое сознание.

Супругам необходимо вместе и взрослеть (если брак был заключён в юности), и стареть. И готовиться к этому надо. Лучший способ подготовки – это хранение в памяти здравых мыслей и корректировка жизни в соответствии с ними.

Явным признаком неудачи можно считать даже не побег стареющего Дон Жуана к молодой любовнице, а зависть. Да-да, зависть. Если зрелый человек с завистью смотрит на юность, а старый человек завидует молодости, то жизнь прожита неправильно, а зависть тому свидетель. Человеку, уразумевшему в жизни хоть что-то серьёзное, а не поверхностное, свойственно жалеть молодых, а не завидовать им. И всякий свой возраст следует благословлять и приветствовать, а не отшатываться от зеркала, чтобы бежать затем в косметический салон или клинику.

В жене нужно научиться любить каждую морщинку, замечая при этом в ней не только сегодняшние черты, но и «те», когда-то пленившие тебя, а ныне ушедшие в глубину черты, которые только ты один можешь оживить.

Скорее всего, очень мало супружеских пар сказали Богу при виде расстеленного ложа те слова, которыми Товия предварил первую брачную ночь и которые были приведены выше. Но, благодарение Богу, у нас есть время исправиться. Молитва – твёрдый залог того, что желаемое исполнится.

Благоволи же помиловать меня,

и дай мне состариться с нею.

И она сказала с ним: аминь.

IV. Немного святые

Воспоминания о личных встречах, рассказы

Батюшка. Рассказ о пожилом священнике

Его палата находилась почти в конце коридора. Выход из лифта, поворот налево, двадцать шагов по свежевымытому линолеуму мимо столика дежурной медсестры, осторожный стук в дверь, и вот мы уже в палате. Кроме отца Василия, больных в палате больше нет. Есть только стойкий запах лекарств, какое-то питьё на тумбочке и огромное окно во всю стену.

Мало того что новая больница – почти небоскреб и мы находимся на одном из последних её этажей, она ещё и построена на горе. Отсюда был бы виден весь город, вырасти она где-нибудь поближе к центру. А так, на окраине, из окон её верхних этажей видны только новостройки «конца географии» да загородные поля.

Помню вид из подобного окна в другой палате этой же самой больницы. Там, за окном, тогда было страшно много ворон. Они облепливали крыши домов напротив и голые ветки деревьев и какое-то время сидели молча. А потом вдруг, как по сигналу, с истошным карканьем поднимались в воздух, принимали вид большого колышущегося живого ковра и носились с полминуты в сыром осеннем воздухе, чтобы облепить затем другие крыши и другие деревья. Можно было подумать, что Хичкок за окнами командует вороньём на съёмках своего знаменитого триллера. И это выглядело мистично, тем более что в палате лежал тогда человек с очень серьёзным недугом, и будущее было в тумане, и мы оба – больной человек и я – молчали, следя за перемещениями в воздухе чёрного каркающего живого ковра.

А в тот день в палате у отца Василия ворон за окном не было. За окном вообще не было ничего, и само окно было чёрным, как огромный экран плазменного телевизора, потому что на часах уже было восемь вечера и был ноябрь. Нас было трое: двое пономарей храма, где служил отец Василий, и семинарист, приехавший домой на пару дней. «Благословите, отче», – сказали мы, окружив кровать.

Один старый монах в Почаеве говорил ему после окончания семинарии: «Вот, Васенька, доброму тебя научили, плохому ты сам научишься».

«Бог благословит», – сказал священник, и было видно, что слова дались ему с трудом, что губы запеклись и прилипли к пожелтевшим зубам, что весь он высох и как бы уменьшился в размерах и что особой радости своим посещением мы священнику не доставили. Пока один выкладывал на тумбочку апельсины, другой рассказывал о новостях в храме: о том, что прихожане молятся о больном священнике, что на последней службе причастников было так много, что пришлось причащать из трёх чаш. Отец Василий пытался улыбнуться, пытался придать лицу выражение заинтересованности. Но у него плохо получалось. А мы были слишком глупы и слишком «добродетельны», чтобы понять простую вещь: элементарное человеколюбие требует, чтобы мы немедленно ушли. Ушли и оставили человека наедине с болью, со стонами, рождёнными болью, с мыслями о смерти, с молитвами, произносимыми шёпотом. Но мы тогда исполняли заповедь «болен был, и посетили Меня», поэтому сидеть собирались долго, хоть это и мучило больного.

Когда новости были рассказаны, а молчание стало тягостным, я, словно дополняя меру благочестивого безумия, брякнул: «Вы, отче, здесь молитесь?»

Он повернул голову в мою сторону и посмотрел на меня таким же тёплым взглядом, как смотрел мой дед, и сказал тихо: «Без молитвы, сынок, можно с ума сойти».

Эти слова стоят дорого. Очень дорого. Я часто перетряхиваю пыльный хлам воспоминаний и не могу похвалиться, что в архивной папке с надписью «Былое и думы» у меня много таких сокровищ.

Я любил отца Василия. Он был похож на покойного дедушку. Такой же высокий, смуглый, крепкий в кости. С открытой душой и красивым лицом. Любил потому, что молился он как-то особенно искренне. Настолько искренне, что даже попы (а попы редко хвалят попов, это уж мне поверьте) говорили о нём: «Он с Богом разговаривает». Правда, тут же рядом они не забывали вспомнить, что видели его как-то в Великую Пятницу пьяным, и что бывает он временами груб, и так далее. Всё это произносилось «как бы» не в осуждение, а беспристрастной правды ради; и не со злобой, а с чувством объективности и со вздохом: мол, все мы грешные. Но образ отца Василия в моих глазах не мерк и не загрязнялся. Зато те, кто это говорил, в моих глазах становились ниже, словно слезали со стульчика на заднем плане групповой фотографии.

Ну и что, что его видели пьяным? Его и с сигаретой могли увидеть. Но дедушка мой тоже курил, а люблю я его от этого не меньше. Он курил по полторы-две пачки сигарет без фильтра, которые назывались «Аврора». Он курил их одну за одной и поминутно повторял краткую фразу, смысл которой я уразумел много лет спустя, после его смерти. «Господи Иисусе Христе, прости мою душу грешную», – говорил мой дедушка. Даже за однажды сказанные эти слова я простил бы ему все выкуренные сигареты, а он не однажды, а постоянно твердил их шёпотом.

Отец Василий был самым лучшим священником, которого я знал. И обидный кошмар ситуации заключается в том, что я почти не знал его, вернее, знал очень мало. Он любил Почаев, потому что при Польше учился там в семинарии. Каждый год по нескольку раз он ездил туда помолиться. Однажды я бегал после службы в автобусную кассу ему за билетом, а билетов не было, и я вернулся взмыленный и ужасно расстроенный. Он тогда улыбнулся и сказал: «Ничего. Попрошу сына, он завезёт».

Выходя после литургии на улицу и видя нас, пономарей, заваривающих чай в пономарке, он спрашивал: «А что будет после ча-а-а-ю?» И сам же отвечал: «Воскресение мертвых».

Однажды на вечерней службе, когда была его череда служения, я читал шестопсалмие. Потом вошёл в алтарь, и он похвалил меня за то, что читал я громко, чётко выговаривая слова. А потом разговорился, стал вспоминать монахов, которых знал, сказал, что они самые счастливые люди, если только по-настоящему монашествуют. А я, говорит, всю жизнь хотел и Богу, и жинке угодить. Вот умирать скоро, а и Богу не угодил, и жинка вечно недовольна.

Ещё вспоминал, что один старый монах в Почаеве говорил ему после окончания семинарии: «Вот, Васенька, доброму тебя научили, плохому ты сам научишься».

Вроде бы и всё, что я знаю об отце Василии. Этого мало, чтобы любить человека. Мало в том случае, если любишь «за что-то». А если не «за», а просто любишь, тогда – очень даже много. Да это и не всё. Я помню, как он крикнул на людей во время проповеди. Они шушукались, а он треснул по аналою своей широкой ладонью и гаркнул: «Горе́ имеим сердца!»

И ещё рассказывал, как на первом своём приходе в селе, на похоронах, стал слезливо завывать по обычаю местного духовенства. Стал говорить о том, что покойник жил с женой душа в душу, что в семье у них был мир, что у всех разрываются сердца от боли при мысли о прощании с ним и т. п. А потом, уже по дороге с кладбища, какая-то женщина старшего возраста сказала ему, что, дескать, нёс он полную чушь, и всем было стыдно слушать, и первый, кто с облегчением после смерти покойника перекрестился, была его жена. И я, говорил отец Василий, с тех пор навсегда прекратил брехливые и слезливые проповеди рассказывать.

Точно! Подтверждаю и свидетельствую. Ни брехливых, ни слезливых проповедей он, в отличие от многих, не рассказывал!

Тех, кто непременно умрёт, из больницы стараются выписать. Чтобы не увеличивать смертную статистику. Поэтому отец Василий умирал дома.

Я был у него ещё раз, но уже один. Был недолго, потому что мучился укорами совести после того посещения в больнице. Я даже держал его за руку, а он, не стесняясь моим присутствием, шумно вздыхал и иногда охал. Потом я услышал: «Да сколько же ещё, Господи. Или туда, или сюда». Потом опять раздался звук глубоких и нечастых вдохов и выдохов.

Путь «сюда» ему уже был заказан.

А через несколько дней он ушёл «туда», в «путь всея земли», в неизвестную и грозную вечность, где ждёт его Бог, Которому он так и не угодил; куда провожают его рыдания жены, которая всю жизнь была недовольна.

И мы хоронили его, как положено, и это были, кажется, первые похороны священника в моей жизни. Первые похороны священника были похоронами самого лучшего священника в моей жизни.

Как много узнал я тогда!

Отец Василий был одет в полное облачение, которое, как выяснилось, нужно приготовить задолго до смерти. Ему закрыли лицо возду́хом. Оказывается, потому, что священник лицом к лицу годами разговаривал с Богом, как Моисей. А Моисей, сходя с горы, закрывал лицо куском ткани, чтобы евреям не было больно смотреть на исходившее от него сияние.

И в руках у него был не только крест, но ещё и Евангелие, которое он должен был всю жизнь проповедовать. И на самом погребении из Евангелия читалось много-много отрывков, перемежаемых молитвами и псалмами, а похороны были долгими, но ничуть не утомительными. И мы несли его на плечах вокруг храма под редкие удары колокола и пение Страстных ирмосов, таких протяжных, таких грустных и одновременно величественных. «Тебе, на водах повесившаго всю землю неодержимо, тварь, видяще на лобнем висима, ужасом многим содрогашеся…»

Увеличение фактических знаний само по себе ни к чему не приводит. И сами факты без интерпретации совершенно бесполезны. Они никогда и никому ничего не доказывают. Они просто лежат перед тобой, как куча камней, которую не объедешь, и каждый таскает из этой кучи то, что ему нравится.

Я бы наверняка всплакнул, если бы не помогал нести гроб. Но гроб был тяжёл, а идти нужно было в ногу, и плакать было невозможно.

Сколько лет прошло с тех пор? Да немногим меньше, чем количество лет, вообще прожитых мною к тому моменту. То есть я без малого прожил ещё одну такую же жизнь с тех пор. С тех пор я видел очень много священников. И хоронил многих. Причём и обмывал, и облачал многих собственноручно. Это дико звучит, но я люблю молиться об усопших священниках, люблю ночью читать над усопшими иереями Евангелие. Они входили во Святое святых. Они носили льняной ефод. Они совершали ходатайство о словесных овцах. Царство им всем Небесное. Но отец Василий до сих пор остаётся в моей душе как самый лучший священник. И это, как ни крути, хоть что-нибудь, но значит.

Я думаю даже, что малый объём моих знаний о нём – тоже благо. Ну, знал бы я больше, ну общался бы с ним дольше, что из этого? Увеличение фактических знаний само по себе ни к чему не приводит. И сами факты без интерпретации совершенно бесполезны. Они никогда и никому ничего не доказывают. Они просто лежат перед тобой, как куча камней, которую не объедешь, и каждый таскает из этой кучи то, что ему нравится.

Факты могут мешать, мозолить глаза, заслонять собою суть событий. Они могут пытаться переубедить душу, разуверить её в том, что она угадала и почувствовала.

Что-то почувствовала моя душа в этом священнике, который чем-то был похож на моего покойного дедушку. И того, что я знаю о нём, мне вполне хватает, чтобы по временам говорить: «Упокой, Господи, душу раба Твоего» с таким чувством, как будто молишься о родном человеке.

Рассказ о старушке и ее молитве, помогавшей внукам

Старушка, что называется, зажилась. До последнего, у себя в селе, вставала с петухами, хлопотала по дому и возле дома и только с наступлением холодов позволяла внукам забрать себя на зиму в город. К концу поста городская квартира уже мучила её. Хотелось на воздух, к земле, к своей хатке, которую перед Пасхой нужно было и проветрить, и убрать, и украсить.

Но этой весной домой её не отвезли. Ослабла бабушка. Ослабла вдруг сразу, как будто сила ушла из неё так, как уходит воздух из развязанного надувного шарика. Сначала она вставала и ходила по квартире, в основном до туалета и обратно. Затем и этот путь стал для неё непосильным. Маленькая и тихая, как больной ребёнок, она лежала в отведённой для неё комнате. Внуки вставали рано и, попив чаю, уносились на работу и по делам. Правнук уходил в школу. Поэтому для старушки наняли сиделку, и та ухаживала за бабушкой. В её комнате было чисто и тепло. Ела она мало, меньше младенца, и ежедневным занятием её было смотреть в окно напротив и читать по памяти молитвы.

Такой я и увидел её – высохшей, с заострившимися чертами лица, лежащей на спине и смотрящей прямо перед собой. Меня пригласили её причастить. Зная по опыту, что люди часто зовут священника к больному, когда тот уже ни есть, ни говорить не может, то есть – не может ни исповедаться, ни причаститься, я спросил перед приходом, может ли она исповедоваться. «Она у нас очень набожная и сейчас только и делает, что молится», – отвечала внучка.

В условленный день меня забрали из церкви и привезли к старушке. По моей просьбе столик возле кровати застелили, поставили зажжённую свечу и стакан, в котором на донышке была тёплая вода – запить Причастие. Затем внучка с мужем и сиделкой вышли, и мы остались вдвоём.

«Вы слышите меня, бабушка?» – спросил я. В ответ она кивнула и губами сказала: «Чую». Теперь нужно было задавать вопросы, спрашивать о грехах, волновать море всевозможных ошибок, которые сознательно и несознательно совершаются людьми и которые, как цепи на рабах, висят на людских душах. Я задал один вопрос, другой… Старушка ничего не ответила. Она продолжала смотреть прямо перед собой, только руки сложила ладонями вместе так, как их складывают на западе, когда молятся. Это были руки, работавшие тяжело и всю жизнь. Я часто видел такие руки у стариков, перекрученные ревматизмом, худые, со вспухшими венами, и всегда мне хотелось их поцеловать. Историю XX века с его коллективизациями, трудоднями, войнами, бедностью, молчаливым терпением можно учить, не читая книг, только глядя на руки стариков, всё это переживших.

Бабушка вдруг зашевелила губами, и я склонился к ней, стараясь расслышать хотя бы слово. «За молитвы святых отец наших, Господи Иисусе Христе, помилуй мене». Старушка молилась, молилась так, как её учили родители или парох, с теми особыми выражениями, которые встречаются в старых молитвенниках, изданных где-то во времена Первой мировой. Она прочла «Трисвятое», дошла до «Отче наш» и прочла Господню молитву отчётливо. Затем стала читать Символ веры. Я слушал. Там тоже попадались старые слова, сохранившиеся ещё со времён Димитрия Ростовского. Вместо «нас ради» я услышал «нас диля человек и нашего диля спасения». Это было трогательно и красиво. Человек достиг заката земной жизни, готовился встретиться с Богом и уже не мог говорить, но всё ещё мог молиться. Человек молился, повторяя слова со времён детства, повторённые уже не одну тысячу раз. Какие грехи она совершила? Какие из них оплакала и исповедала? За какие понесла очистительные скорби, хороня родных, болея, тяжко трудясь? Вряд ли я мог уже это узнать. Но нельзя было не причастить эту сухонькую и беспомощную женщину, лежавшую перед моими глазами и молившуюся, сложив по-детски руки.

Историю XX века с его коллективизациями, трудоднями, войнами, бедностью, молчаливым терпением можно учить, не читая книг, только глядя на руки стариков, всё это переживших.

Не поворачивая головы и не меняя выражения лица, она приоткрыла рот, чтобы принять Святые Тайны. Затем покорно запила, два раза глотнув тёплой воды из стакана, который я поднёс к её устам. Когда я стал читать «Ныне отпущаеши», старушка, словно закончив работу и собираясь отдыхать, закрыла глаза и опустила руки вдоль тела.

Уходя, я поговорил с внучкой о том, как поступать, «если что», и, отказавшись от чая, попросил отвезти меня в храм. Пока мы ехали по узким улицам перегруженного машинами города, мне хотелось думать о Марии Египетской, которая просила Зосиму перед тем, как её причастить, прочесть молитву Господню и Символ веры.

Бабушка отошла на Светлой седмице. Мы с псаломщиком пели над ней Пасхальный канон, и казалось, что она вот-вот приоткроет уста и начнёт шёпотом повторять за нами: «Смерти празднуем умерщвление, адово разрушение, иного жития вечнаго начало и, играюще, поем Виновнаго…»

На девятый день внучка с мужем и сыном была у нас в храме, и мы служили панихиду. Так же было и на сороковой. В сороковой день после молитвы я спросил у внучки, как их дела, как жизнь, как правнук отнёсся к смерти старушки.

– Всё хорошо, отче, – ответила она, – только кажется, будто кто-то отнял у нас что-то. Бабця (она назвала её по-местному) не могла нам уже ничем помочь. Да мы и не хотели от неё никакой помощи. Но за те пару месяцев, что она у нас доживала, у нас так хорошо пошли все дела, и по бизнесу у меня, и у мужа на работе. А теперь как-то стало тяжелее, то тут проблемы, то там. Может, нам кто-то «сделал» какие-то пакости?

Мы поговорили с ней минут десять, и я попытался разубедить её в чьём-то недоброжелательстве и возможной ворожбе. «У вас дома, – сказал я ей, – несколько месяцев была смиренная и непрестанная молитва. А теперь молитва прекратилась. Хотите помощи, начинайте молиться сами, как молилась она».

На том мы тогда и расстались. Я дал себе слово не забыть тот случай и непременно рассказать о нём прихожанам. Рассказать о том, как полезен бывает кажущийся бесполезным человек, и о том, что «безболезненная, непостыдная, мирная кончина жизни» есть и мы не зря так часто о ней молимся.

Старушка и ее лампада

Гладкие большие камни уличной мостовой. Дорога, верблюжьими горбами идущая то вверх, то вниз. Низкорослые, белые, аккуратные здания вдоль улиц. И тишина.

Когда идёшь по улице вверх, перед тобой голубое небо. Остановишься наверху отдышаться, обернёшься назад – перед тобой вдали открывается море. Такого же цвета, как небо.

Греция. Острова.

Здесь до боли красиво, и всё это почему-то без толку. Местные привыкли. Их взгляд на море и небо – безучастный, скользящий. Чтобы оценить по достоинству эту повисшую в воздухе жару, эту цветовую смесь терракотовых крыш, синего моря и белых стен, и треск цикад, и пыльную зелень олив, им надо покинуть родной дом, причём – надолго. Так, чтобы сны о родине потеснили все остальные сны, чтоб тоска тошнотой раз за разом подкатывала к горлу, чтобы пища чужбины была безвкусной. А иначе… Хоть в рай посади человека, он и там приживётся, пообвыкнет. Будет с тоскливым видом высовываться из окна, чтоб покурить и поплевать сквозь зубы, будет думать, «чем бы заняться?» или «где взять денег?»

Красота создана для туристов, то есть для шумных и праздных существ, тратящих специально накопленные деньги на покупку свежих впечатлений. У них горят глаза, они взвинчены и радостны, они фотографируются, шумят на незнакомых языках за столиками в тавернах. Их белая кожа впитывает местное солнце. Они высаживаются из автобусов, как облако саранчи, чтобы, съев глазами, ушами и кожей весь набор запланированных впечатлений, уехать туда, откуда явились, и уступить место следующему десанту. «Я там был», – скажет каждый из них, тыча в нос собеседнику фотоальбомы, поднося сувениры.

«Я там была». За то, чтобы произнести эти слова, наша героиня заплатила бы много. Очень много. «Была». Сладкое слово. Когда она сможет произнести его, ей тоже покажется раем и это море с выводком рыбацких лодок у берега, и горы, поросшие курчавым лесом, и вертящиеся лопасти ветряной электростанции. Сонное, ленивое царство, где малыши не болеют рахитом, потому что солнца так же много, как воды в море.

Рита хотела бы быть туристкой. Она хотела бы улететь домой на первом самолёте, чтобы показывать подругам фотографии и говорить: «А вот это дом, где я жила».

Но нет. Не сейчас. Сейчас она идёт из супермаркета с сумкой, полной бытовой химии. Хозяйка любит чистоту. Деспина – по-гречески «хозяйка». Деспина Зоя. Подумать только. В космос давно летают ракеты, а на земле у людей до сих пор есть хозяева и хозяйки, как будто мы в Древней Греции, а не в одной из стран Евросоюза. Дичь какая-то.

Хоть в рай посади человека, он и там приживётся, пообвыкнет. Будет с тоскливым видом высовываться из окна, чтоб покурить и поплевать сквозь зубы, будет думать, «чем бы заняться?» или «где взять денег?»

Так по-русски думала женщина, освещённая греческим солнцем, возвращаясь вверх по улице домой из супермаркета. Тот отрезок её жизни, на котором мы с ней встречаемся, давно прошёл. Она уже дома, на родине. Греция осталась лишь в её снах и на редких фотографиях. Теперь она даже немножко скучает по тихому острову, на котором прожила два долгих года. Но мы видим её не сейчас, а тогда. Мы «тогда» переносим в сегодня и видим женщину лет сорока, только что остановившуюся на верху улицы, чтобы отдышаться, и обернувшуюся лицом в сторону моря, такого же синего, как небо.

Её зовут Маргарита. Так в паспорте. Ритой звала её мать. Точно так же звали и подруги. Катапульта, которая забросила Маргариту, словно камень, за тридевять земель, называется долги.

Она не брала денег в долг на раскрутку бизнеса. Она брала деньги в долг, чтобы сына не посадили в тюрьму. Ей, потомственной адвентистке, с детства знающей, что такое грехи и что такое заповеди, было особенно тяжело от того, что сын её связался с наркоманами, а она – внучка уважаемого пастора – была вынуждена выкупать его из беды и для этого брать в долг довольно большую сумму.

Так Маргарита оказалась в Греции, вдали от мужа (как он там?), от сына, продолжавшего, по слухам, бесчинствовать, вдали от общины, где о ней молились на каждом собрании.

Вера верой, а беда бедой. Рита плакала, как все; скучала, как все; сто раз порывалась уехать; боялась часто звонить домой, чтоб не рыдать в трубку и не услышать (не дай Бог) дурных новостей. Долг постепенно отрабатывался, хотя и не так быстро. Со временем порывы бросить всё и уехать сменялись мыслями остаться подольше и побольше заработать. Она была простым человеком, то есть – тростью, ветром колеблемой.

Для туристов греческие острова были раем, для местных жителей – декорацией, а для Риты её остров был местом добровольной ссылки, одинаково тоскливой, будь ты хоть в Сибири, хоть в Африке.

Она, конечно, утешалась Библией. И раздражалась хозяйкой. Деспина была стара, как сама история Древней Греции. Она была почти глуха, перемещалась по дому едва-едва и часто просыпалась ночью. Ела она мало и в туалет (слава Богу!) ходила не под себя. Но бывали дни, когда нужно ей было что-нибудь поминутно. То выжми ей сок, то включи телевизор, то выключи телевизор, то позвони сыну, чтоб на выходные приехал. И всякий раз, не важно, ночь на дворе или день, глухая хозяйка била палкой в стену и кричала «Ри-и-та!»

Непременной обязанностью служанки было зажигать на ночь лампаду перед иконой Богоматери. Рита было воспротивилась. «Идол! Не буду! Не сотвори себе кумира!» Но для деспины Зои это было очень важно, и русская адвентистка смирилась.

«Я не грешу в душе. Я не изменяю Богу. Я просто… Я просто…» – думала Рита про себя, зажигая лампаду, и не могла подобрать точное имя тому действию, которое совершала каждый вечер.

Она уходила к себе, чтобы успокоиться за чтением Библии, и оставляла старуху сидеть в кресле напротив ночного темного окна. Деспина могла сидеть часами, глядя в одну точку, думая о чём-то. Временами она поднимала глаза к Богородице, крестилась сморщенной, как куриная лапка, рукой и вздыхала тихо: «О Панагия».

Греки ничего не знают о нас. Никто ничего о нас не знает. Никто вообще ничего не знает. Это мы читаем обо всех и всем интересуемся. Остальные плевали на мир, не попадающий в поле прямого обзора. Исключения есть, но их мало.

Кассирша в маркете, с которой Рита подружилась, спрашивала её поначалу, есть ли у нас в домах телевизоры. Спим ли мы на простынях или на голом полу. Всё это жутко возмущало Маргариту, и она лихорадочно перебирала в уме аргументы для доказательства нашего величия.

«Да мы первые в космос полетели! Да у нас дети про вашу Грецию знают больше, чем вы сами! Да у нас Пушкин…» Она никогда не гордилась дома ни Пушкиным, ни Гагариным, ни школьной программой. Было чувство, что Родина велика. Но не было знания – почему, и это тоже раздражало.

Кассирша улыбалась в ответ. Она не понимала ничего – ни причин Ритиного раздражения, ни того, почему такие умные люди пачками уезжают из дома на заработки. Этого, по правде, Рита тоже не понимала.

– У вас Церковь есть? – спросила однажды кассирша у Маргариты.

– Конечно, есть, – отвечала Рита. Но когда она на своём ломаном греческом языке начала рассказывать о своей общине, о Библии, о дедушке-пасторе, лицо кассирши скривилось в презрительную гримасу.

– Это не Церковь, не Экклесия, – сказала гречанка. – Настоящая Экклесия – вот, – и она показала рукой в сторону покатой черепичной крыши местного храма и перекрестилась.

Рита не стала спорить, хотя ей хотелось крикнуть на весь магазин, что греки – обычные идолопоклонники, что они не знают и не читают Библию и что вообще их местный священник подмигивает незнакомым женщинам. Что настоящая вера иная, иная. Но она сдержалась и, расплатившись, вышла. Она шла из магазина по улице вверх, и ей хотелось плакать. Плакать от одиночества, от обиды, от усталости.

В местном храме она бывала время от времени. Священник действительно игриво подмигнул ей, когда она, понуждаемая деспиной, пришла, чтобы подать записку с именами на поминальную службу. Это тоже входило в её обязанности – приносить по воскресеньям из церкви просфору, относить деньги и записки с именами на службу.

Храм был мил. Именно мил, а не красив или величествен. Он был чужой для Маргариты, но всё же, думала она, в нём тоже молятся Богу. И ещё распятие притягивало её взор. Это было высокое, большое и очень красиво сделанное, красиво нарисованное распятие. Иисус на нём казался уснувшим. Красивым, уставшим и уснувшим. Он склонил голову на плечо и закрыл глаза. А в ногах и руках Его торчали гвозди, большие гвозди с квадратными шляпками. Однажды Маргарите вдруг захотелось подойти к Распятию, чтобы помолиться или даже… поцеловать ноги Иисуса. Но она сдержала себя. Ей нельзя. Так неправильно. Бог есть Дух, и поклоняться Ему надо в духе и истине. Бог не в рукотворенных храмах живёт.

Она вышла тогда из храма почти бегом, словно уходила от искушения.

Мы ведь смотрим на неё «тогда». Мы отмотали, как плёнку, несколько лет жизни, и словно в реальном времени смотрим со стороны на свою соотечественницу, оказавшуюся на заграничном курорте с целями, далёкими от отдыха. А что сейчас?

А сейчас Маргарита Павловна сидит за столом и рассказывает мне о том, что было с ней в прошлом, кажущемся уже таким далёким. Мы дружим с ней. Она – прихожанка в храме хорошо знакомого мне священника.

Видели бы вы, какое распятие она подарила в храм этому священнику! Большое, красивое и живое!

Иисус на нём словно уснул. Только что, «преклонь главу, предаде дух». А все детали живы. Солнце и Луна со страхом смотрят на Господа, как живые. Голова Адама под Голгофой то ли скалится от страха, то ли улыбается. И если это улыбка, то от неё становится жутко. Кровь из ран уже не течёт, но запеклась, и тоже – живая. И ты становишься живым, когда, постояв минуту-две у распятия, вдруг опустишься на колени и, коснувшись лбом пола, скажешь шёпотом: «Прости меня».

– В Великом посту мне совсем было плохо. Тоска такая, что хоть вой. Я читала, молилась, но всё равно тоска не отступала. Иногда смотрела в книгу и ничего не видела. Читала одно и то же по нескольку раз и не понимала ни одного слова. Да и времени не было читать. Работа. То одно, то другое.

И ты становишься живым, когда, постояв минуту-две у распятия, вдруг опустишься на колени и, коснувшись лбом пола, скажешь шёпотом: «Прости меня».

Это как тюрьма. Ни одного нового лица. Те же стены, та же работа, один и тот же пейзаж. Горы, море, тишина. Я думала, что с ума сойду.

Тут деспина посылает меня в храм отнести деньги на службу. А мне так не хочется. Видеть никого не хочется, только бы легла в угол и плакала. Но делать нечего. Иду. Прихожу в храм. Людей среди дня почти нет, и распятие стоит посреди храма. Я дала деньги на службу и уже повернулась уходить. Потом что-то меня задержало. Думаю, посижу в храме немного одна. Не буду спешить. Села на скамью и смотрю на распятие. Потом… Не знаю, что со мной было. Вот не знаю. Меня будто сила какая-то подняла с места и подвела к Голгофе. Как я вдруг начала плакать! И молиться начала! Будто в груди что-то прорвалось, и слёзы хлынули рекой. И молюсь Христу. И крещусь! Представляете? Сначала жаловалась Христу на жизнь, что скучаю, что плохо мне. Жалко себя было. Потом стала молиться за сына, за мужа. Потом вдруг почувствовала свои грехи, вспомнила, увидела, сколько их! Мы ведь себя чуть не за святых привыкли считать. А тут у меня будто глаза раскрылись. Я долго тогда в храме была. Не знаю сколько. Пришла домой, бабка моя кричит: «Где ты была?» – а я чувствую, что люблю её. Мне так легко стало. Я таку-у-ую благодать получила, что вам сказать! И потом лампадку зажигала с радостью.

Она говорит, говорит, говорит. А я пью чай и слушаю, слушаю. Они так любят говорить, эти милейшие бывшие протестанты. У них везде «благодать», «откровение», «свидетельство». А мне вот хочется такое же распятие к себе в храм. Но просить не буду. Стыдно. Да и дорого это.

Уж сколько разных историй, всяких-всяких, слышали мои уши. Не пора ли записывать? Говори, говори, Маргарита Павловна. То, что ты говоришь, действительно, и откровение, и благодать, и свидетельство.

Она поднималась по улице вверх, неся в руках сумку, полную бытовой химии. Деспина Зоя любит чистоту. Мы знаем, что случится с ней через полгода, а она ещё ничего не знает. Что ж, оставим её при блаженном незнании. Её – Маргариту, внучку уважаемого пастора, приехавшую в Грецию, чтобы заработать денег и отдать долги.

Вот она стоит с печальным лицом, среди треска цикад под синим небом, обернувшись, чтобы взглянуть на такое же синее море.

Притчи

Об одном идиоте, мудрецах и девушках

Собрались однажды десять мудрых мужиков ругать одного сумасшедшего. «С тобой, гад, – говорит один, – невозможно работать. Все люди как люди, тянут по карманам, что могут, а ты все по описи начальству сдаешь». «До каких пор, – кричит второй, – ты, паразит, по-русски говорить не научишься? Ни матюка от тебя, ни анекдота не услышишь». Третий кричит: «Ты или сам пей, или другим пить давай! А то глянешь под руку – водка во рту колом становится».

Долго ругали десять нормальных мужиков одного идиота. А тот знай плечами жмет да глазами хлопает. Да еще про себя, видно, шепчет что-то. Оно и понятное дело – сумасшедший.

Молодые девчонки напряженно и гордо идут по жизни, как будто шагают по подиуму. Кому и что они доказывают – неясно.

Ясно одно: постареть и умереть придется. И Страшный Суд неизбежен.

«А, так ты…» —

«Я без души

Лето целое все пела». —

«Ты все пела? Это дело:

Так поди же, попляши!»

Девочки, читайте Крылова и апостола Павла.

Весы

У бабы Сони на Привозе весы грубые – они для помидоров. У дяди Коли в аптеке весы тоньше – они для лекарств. Лекарство – оно такое: чуть недодашь – не вылечит. Чуть передашь – отравит.

Давайте Господа назовем с любовью Аптекарем. Он всем все так точно отмерил. Сказал же некто из старцев: «Крылышко у мухи имеет вес. А у Бога – весы точные».

Рассказ пожилого архиерея

Жизнь коротка, и опыт человека ограничен. Долг совести велит записывать виденное и слышанное, если оно способно со временем принести кому-то пользу. Вот вам рассказ-притча от одного из ныне здравствующих почтенных архиереев, достойного именоваться отцом многих.

«Один батюшка хотел сменить приход. Люди были к храму нерадивы, и жить было нечем. “Не мрут, не родятся”, – говорил огорченный священник, имея в виду отсутствие треб. И сколь циничной ни покажется эта фраза иному читателю, цинизма в ней не больше, чем в медицинском или юридическом отчете. С просьбой о переводе священник и приехал к своему преосвященному. А тот неожиданно дал совет.

– Сколько, – говорит, – у тебя улиц в селе?

Священник отвечает:

– Три.

– Поступай так. Часов в 12 ночи становись на молитву и вставай с нее не раньше, чем через два – два с половиной часа. Читай Псалтирь, Евангелие, акафисты – что хочешь. Можешь и поклоны класть. Но изволь два с лишним часа помолиться. Потом выходи на улицу, вооружившись очень длинной палкой, как удочка. Село к этому времени уснет, и все огни погаснут. Стучи палкой в ближайшее окно и беги, чтоб тебя не видели. Собаки залают, окно зажжется, люди выйдут на крыльцо, а ты уже должен быть далеко. Потом стучи в другие окна и сразу убегай. Делай так, пока за несколько ночей все село не обойдешь.

Священник принял совет и, хотя недоуменно пожал плечами, обещал слово исполнить. Он молился и обходил село, стуча по ночам палкой в темные окна. Потом приехал к владыке на отчет. Епископ велел еще раз село обойти, предварительно крепко помолившись. Священник и в этот раз покорился абсурдному благословению. Вскоре о нем призабыли. А через месяцев семь-восемь он появился в епархии снова.

Священники, пробуждающие народ, похожи на сторожа, который будит людей звуком трубы, видя приближающегося врага или стихийное бедствие.

– Не переводите, – говорит, – владыко, меня никуда.

– Что так?

– Почти в каждом дворе хозяйки с животиками. Через пару месяцев у меня в селе крестин столько будет, сколько я в жизни не крестил!

– Вот видишь, – говорит преосвященный, – как важно человека вовремя разбудить».

Когда я и другие, рядом со мной, слушали этот рассказ, то, дослушав до слова «разбудить», громко рассмеялись, полагая, что история подошла к концу. Но нет. У истории оказалось продолжение, назидательный вывод, ради которого вся история и была изложена. Преосвященный произнес последнюю фразу: «Твоя задача, батюшка, молиться Богу и будить людей!»

Разумеется, не для того только будить, чтобы через девять лунных месяцев в семействе был приплод, а в приходе – очередная треба. Людей нужно будить в духе слов апостола Павла: «Восстани, спящий, и воскресни от мертвых, и осветит тебя Христос!» От тяжкого сна греховного нужно пробуждать великое множество крещеных людей. И приступать к этому нелегкому делу нужно только после усиленных и продолжительных молитв. Это очень по духу близко к служению пророческому и к словам Божиим, сказанным через Иезекииля. Священники, пробуждающие народ, похожи на сторожа, который будит людей звуком трубы, видя приближающегося врага или стихийное бедствие. «Если страж видел идущий меч и не затрубил в трубу, и народ не был предостережен, – то… (кровь погибших) взыщу от руки стража. И тебя, сын человеческий, Я поставил стражем дому Израилеву… Если же ты остерегал беззаконника от пути его… но он от пути своего не обратился, – то он умирает за грех свой, а ты спас душу твою» (Иез. 33:6–9).

Молиться Богу и будить людей. Можно и наоборот: будить людей и молиться Богу. Но, без сомнения, для того и другого нужно прежде самому проснуться.

Экскурсовод по временам и душам.

Рассказ о пожилом музейном работнике

Работа экскурсовода трудная. Зная одну из тем мировой истории, или искусства, или литературы до донышка, до генетического уровня, он вынужден день за днем рассказывать по верхам одно и то же пестрым толпам туристов и посетителей. Паркет скрипит под ногами. Воздух, насильно погруженный в тишину, кажется застывшим.

«Пожалуйста, не шумите», «Сфотографироваться вы сможете позже», «Не трогайте руками экспонаты», «Если у вас будут вопросы, вы сможете задать их в конце».

Вопросы люди задают редко, экспонаты трогают постоянно, слушают невнимательно, и у многих вид такой, словно их из школы централизованно привели и они отбывают повинность. «Весьма несложно сделаться капризным, по ведомству акцизному служа», – говорил поэт.

«Весьма несложно сделаться мизантропом, – говорю я, – работая экскурсоводом».

Некоторые, всю жизнь проведшие в тишине экспозиций, и сами становятся похожи на экспонаты и на живые приложения к стендам и артефактам. Другие, только что вышедшие из университетов, восторженны и любят свое дело, как первую любовь. Им обыкновенно к концу рабочего дня шикают старшие, утратившие творческий пыл: «Наденька, не увлекайтесь. Скоро закрываемся» И есть третьи, те, что похожи на мизантропов. Это молодые люди (чаще – женщины), хорошо знающие свое дело, но с горечью осознающие себя мечущими бисер перед сами знаете кем.

Они презрительно-сдержанны и дежурно тарабанят заученный текст так, как если бы жарили глазунью нелюбимому мужу. А ведь могли бы (в случае любви) развернуться всей душой навстречу людям и пропеть такую песню, что ожили бы дагерротипы на стенах и разразились бы боем давно не ходившие часы.

Но кому петь? Соловей тоже может утратить голос в рабстве, и тем быстрее, чем чаще будет подходить к его клетке отобедавший хозяин и, маслено улыбаясь, просить: «Спой, птичка!»

«А ведь он наш друг», – говорю я. «Он» – это экскурсовод, а «мы» – это пастыри, учителя, педагоги, родители. Христиане, в конце концов. Дай Бог, чтоб отшумели навеки те времена, когда человек гордился тем, что он «университетов не заканчивал», и с удовольствием при этом крутил на пальце наган перед оробевшим гражданином в пенсне и галстуке. Дай Бог, чтоб человек не выпячивал грудь колесом при словах «я этого не знаю», то есть – «и знать я этого не хочу», а чтобы учился человек с любовью и без стыда. И в деле этом экскурсовод – не последний помощник.

Наука без благодати – гордое чванство и мать катастроф. Искусство без благодати – сильнодействующий наркотик.

В одном музее, имя которого слишком громко, чтобы поминать его лишний раз, очередной экскурсовод в летах стояла перед очередной группой местных жителей и гостей города, заполнявших брешь в образовании посещением всемирно известного места. В двух словах познакомив граждан с той жемчужиной, внутри которой они находились, сказав немного о количестве экспонатов и о времени, которое нужно затратить, чтобы увидеть хотя бы половину из них, экскурсовод наконец задала вопрос. Дело было в годы советские, незадолго до смертных конвульсий рабоче-крестьянского государства, поэтому лексика была соответствующей.

«Товарищи, кто из вас знает что-нибудь о Жертвоприношении Авраама?» Несколько человек робко подняли руки.

«Кто из вас слышал, хотя бы краем уха, об истории Иудифи и об Олоферне?» Опять несколько рук.

«Поднимите руку те, кто в общих чертах знает историю Иосифа Прекрасного?»

Она спросила еще про самарянку, про медного змея, кажется, про дочь Иаира. А затем сказала, обращаясь к тем, которые робко поднимали руки: «Вы, пожалуйста, идите за мной. В следующих залах все картины, так или иначе, связаны с библейской тематикой. Ну, а вы (она хотела сказать “господа”, но сдержалась), товарищи, дальше осматривайте экспозицию по личному плану. У меня, простите, нет времени отвлекаться на объяснение хрестоматийных библейских сюжетов».

Как вам история? Тот, кто рассказывал ее мне, оказался в группе «посвященных», поскольку слышал что-то о чем-то и рискнул поднять руку. «Я не простил бы себе, – говорил он, – если бы не увидел и не услышал того, что было предложено в последующей экскурсии. И острый стыд, рожденный нашим общим невежеством, стал с тех пор движущим мотивом моего чтения и самообразования».

Мир интересен. Мир красив, как звездное небо, где каждая видимая звезда – известный интересный человек, а бесчисленные невидимые для глаза звезды – люди вообще, интересные, хоть и неизвестные. И память сшивает распадающийся мир воедино, память историческая, память культурная. Беспамятство же это – смерть и распад, рожденный не тем, что «мамка в детстве уронила», а тем, что «мне это – без надобности».

Вандалы мочились в александрийские вазы из куража и разбивали мраморные статуи из-за утилитарной бесполезности. Смерть же христианской цивилизации придет как внутреннее варварство. И творцом этой смерти, ее Хароном-перевозчиком будет сытый, но вечно недовольный бездельник, скрыто и люто ненавидящий все то, что не может или не хочет постичь. Он лучше придумает себе новое искусство, в котором экспонатом станет разрубленная свиная голова, чем решится на терпеливый труд знакомства с шедеврами.

Между тем высокая культура – это не «цацки», и изучение ее не есть способ убийства времени. Она может быть преддверием к катехизации, как мы, надеюсь, показали на примере. Но она же есть и способ выживания.

Доктор Бруно Беттельгейм в книге об опыте выживания в концлагере говорит, что выживали и оставались людьми в лагерном аду те, кто имел о чем думать кроме еды и собственно выживания. Культура же, в подлинном смысле, и есть умение думать о чем-то еще кроме еды и собственно выживания.

Человек, которому не о чем думать, жуток.

Оливье Мессиан, классик современной французской музыки, органист и орнитолог, прошедший через нацистскую фабрику перевоспитания, свидетельствует о том же. Возвращаясь с работы в барак, он читал по ночам для узников лекции по истории мировой музыки. Живые скелеты, люди, доведенные до отчаяния, сползались к его нарам, чтобы послушать о дорийском ладе, о григорианском хорале, о поисках Пифагора и новаторстве Баха. Сползались не все. Многие сворачивались в клубок на нарах и проваливались в сон, чтобы наутро опять брести на работу. Так вот, что стоит отметить: выжили не те, кто отдыхал, а те, кто жертвовал сном ради, казалось бы, бесполезных музыкальных лекций.

У Тарковского в «Сталкере» в опасную, но вожделенную «зону» отправляются писатель и ученый. Физик и лирик, иными словами, если пользоваться лексикой шестидесятников. И пусть они не дошли, вернее, дошли, но дрогнули и не вошли во Святое святых. Но шли именно они, физики и лирики, искатели смысла и умственные труженики.

Наука без благодати – гордое чванство и мать катастроф. Искусство без благодати – сильнодействующий наркотик.

И пусть они – наука и искусство – по слову Григория Нисского, «вечно беременны, но вечно не могут родить», все же сам факт беременности отрицать нельзя. Они озабочены Истиной и небезразличны к Ней. И, право, абсолютное бесплодие совсем не лучше такой специфической беременности.

Они – наши друзья, эти сержанты и рядовые огромной армии учителей и экскурсоводов. В то время как на христианский мир тяжелой кулисой опускается ночь нового варварства, они идут, как встарь, по улицам с лестницей и горелкой и зажигают газовые фонари. Это фонарики смысла и благодарной памяти.

Чтобы они не становились мизантропами, чтобы они не разуверились в надобности своей профессии и полученных ими знаний, мы должны вспоминать о них чаще. Должны сделать эти знания востребованными и любимыми. Мы – это пастыри, родители, педагоги. Христиане, наконец.

Каратист

Непридуманный рассказ

Смотрел как-то давно документальный фильм о жителях японского острова Окинава. На этом острове есть известная школа каратэ. И среди прочих персонажей в фильме был старик, много-много лет занимающийся этим спортом и тренирующий молодых. Его спросили на камеру: зачем вы занимаетесь этим – не спортом даже, а боевым искусством? Я подумал тогда: «Что за вопрос глупый?! Мне, например, и так ясно, зачем по мешку бить и ноги задирать. Ноги нужно задирать, чтобы эффектно бить по голове противника в присутствии посторонних зрителей. А вообще заниматься надо, чтобы быть самым “крутым” во дворе или в районе; или сниматься в кино, как Ван Дамм или Брюс Ли; или служить в войсках специального назначения. Пожалуй, всё».

Старик с Окинавы разрушил мои представления. Он сказал: «Я тренируюсь всю жизнь, чтобы сохранить здоровье, которое мне нужно главным образом для того, чтобы кормить семью». Потом еще что-то сказал про семью. А закончил словами: «И, конечно, я должен быть сильным, если будут вдруг обижать мою семью». Всюду у него была семья, и не было в мотивах ничего эффектного и яркого. Только одно жизненное – и это было потрясающе.

Но потрясающе еще и то, что, распространяя удивленный взгляд дальше, мы можем обнаружить, что не знаем вообще мотивов и намерений тех людей, чьи дела у нас на виду. Это может относиться к целым культурам. Зачем японцы улыбаются? Зачем негры танцуют? Ответы ведь не так просты. Может это относиться и к людям. «Я думал, что сосед такой экономный и на трех работах вкалывает из-за того, что жадный. Деньги любит. А у него на руках, оказывается, парализованный отец и много денег уходит на сиделок и лекарства». Да что говорить! В голове у Винни-Пуха опилки, у меня же – иллюзии и предрассудки. Греховный туман, искажающий действительность. Это касается вещей элементарных, находящихся вечно перед носом, о которых и думать как-то стыдно. И так всё кажется понятным.

Забыть о радости в труде – это значит так испортить свою жизнь, что только и останется завидовать, ворчать, напиваться после работы и ходить на митинги «за хорошую жизнь».

Зачем, например, мы едим? Легкий вопрос, правда? Чтобы жить, двигаться и т. д. Ответ неверный. Этот ответ из области механистического мировоззрения Нового Времени, согласно которому человек – мыслящая машина и только. Машине нужен бензин, человеку – яичница. Вот, мол, и вся разница. Это басурманство вбито в головы миллионов. На самом же деле функция поддержания жизни вовсе не единственная. Есть еще то, чего нет у машины, а именно – наслаждение. «Богатых в настоящем веке увещевай, чтобы они не высоко думали о себе и уповали не на богатство неверное, но на Бога живаго, дающего нам все обильно для наслаждения» (1 Тим. 6:17). Эта мысль о наслаждении (и непременном затем благодарении) проходит через всё Писание. Есть она и в «Учении двенадцати апостолов». А что еще важно, так это то, что пища существует для общения. И обстоятельное общение людей почти всегда предполагает преломление хлеба, как и наоборот – преломление хлеба предполагает сотрапезника.

Непринужденно болтая о том о сем, или решая проблемы сложные, или обсуждая что-то, или радостно общаясь с тем, кого не видели, мы всякий раз или накрываем стол, или ищем уютный столик в кафе, или просто спешим заварить чай и отыскать печенье. Праздник на приходе немыслим без обеда, как немыслима без накрытого стола свадьба или день рождения. Общение без еды почти отсутствует. Энергетическая ценность продукта – это последнее, чем стоит здесь интересоваться. Главное, чтобы было с кем хлеб разломить и чтобы было понимание, что еда – от Бога. Чтобы знать, Кого поблагодарить.

Точно так же и с супружеством. Люди женятся не только, чтобы род продолжать. Совсем не только. Супруга дается мужу, например, в утешение. Сказано: «Источник твой да будет благословен; и утешайся женою юности твоей, любезною ланью и прекрасною серною» (Притч. 5:18–19). Утешайся! Утешают же, как известно, унывающих, уставших и перепуганных, что есть точное словесное описание современного человека. А еще она (жена) – помощница, о чем в самом начале Библии сказано. А еще сказано: «Во избежание блуда, каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа» (1 Кор. 7:2). Вон сколько. И в утешение, и в помощь, и во избежание блуда. А дети – это как бы само собой понятно. Чего о них говорить? Хотя и о них нужно говорить. Только не сейчас.

Мы затеяли важный разговор, касающийся качества жизни, ибо внутренняя, незримая и ценностная часть жизни формируется именно мотивацией, видением цели. Неправильная же мотивация или слепые действия делают из человека суетящийся манекен, а плоды трудов развевают по ветру. Зачем, например, мы спим? Для отдыха, говорите? А может, для бесплатных путешествий? Человек спящий вовсе не машина, стоящая в гараже. Та мертва, а этот жив. И он может летать во сне (даже в старости) или бывать в местах незнакомых. Или вдруг среди сна может вспомнить забытый грех и проснуться в поту. Свести сон к одному лишь физическому отдыху – это не что иное, как бесчувственное упрощение жизни, свойственное опять-таки новейшему времени с его погоней только за деньгами и успехом. И кто еще помнит из нас о том, что работа тоже дана человеку не только в наказание и для пропитания, но что в ней может и должна таиться радость? Радость изобретателя, видящего свой самолет оторвавшимся от земли. Радость садовника, обрывающего созревшие яблоки. Радость матери, красиво заплетшей дочкины косички на первый звонок. И так далее. Забыть о радости в труде – это значит так испортить свою жизнь, что только и останется завидовать, ворчать, напиваться после работы и ходить на митинги «за хорошую жизнь».

Неправильная мотивация или слепые действия делают из человека суетящийся манекен, а плоды трудов развевают по ветру.

Человек не может «просто есть», «просто уснуть и проснуться», «просто влюбиться»… Ничего у него не просто, потому сам он не прост. Всюду он, сам того не желая и иногда не замечая, засовывает то руку, то нос в иные миры. Всюду на него дует какой-то сквозняк из иного измерения. И мокрый нос нужно держать по ветру именно этого сквозняка, а не так вот уткнуться взглядом в землю и жевать свой бутерброд с мыслью: «Почему жизнь ко мне несправедлива?»

Мы тронули тугую струну, и, кажется, она зазвенела. Но подкрепим свои догадки напоследок и голосом признанного авторитета: «Следует целиком обратить взор ума на самые незначительные и наиболее легкие вещи и дольше задерживаться на них, пока мы не научимся отчетливо и ясно усматривать истину» (Рене Декарт. Правила для руководства ума).

Вместо завершения

Какая бывает старость

Есть известная пословица: женщине столько лет, на сколько она выглядит, а мужчине столько лет, на сколько он себя чувствует. Вполне справедливые слова. Они относятся и к старости. Старость – не приговор и не катастрофа. Ничего мрачного в старости нет.

Человеку необходимо сохранять себя в большем или меньшем здравии, насколько это от него зависит. Здоровье – это дар Божий. Однако сколько водой ни обливайся, сколько трусцой ни бегай – если Бог здоровья не дал, то его трусцой не догонишь. Так же и с внешним видом дело обстоит, обязательно стоит следить за собой. Есть очень красивые старики. Не знаю, знакомо ли это большинству людей – красота старости. Немногие присматриваются к лицам стариков. Но у старых людей на самом деле очень красивые лица. Облик мудрого старика, покрытого сетью морщин, лучащегося добрым взглядом, смотрящего с доброй улыбкой – святой, необычный, неземной. Лица добрых стариков гораздо красивее молодых лиц, в которых, кроме волчьей похоти и желания весь мир в карман положить, и нет ничего. Порой в них видно глупость какую-то, она как бы на лбу у них написана. Лица стариков особенно красивы, если в душах у них есть некое сокровище некрадомое – которое украсть нельзя. Если такое сокровище в душе есть, лица стариков становятся очень хороши.

Стоит беречь здоровье, чтобы сохранить себя в строю как можно дольше, стоит следить за собой даже в старости. Есть такие бабулечки-чистюлечки, аккуратные и милые, и такие дедушки есть, опрятные старички. Опрятность украшает человека в любом возрасте.

Старость – не приговор и не катастрофа. Ничего мрачного в старости нет.

Старость – величина относительная. Иногда и в сорок лет человек чувствует себя стариком, разбитым корытом. А бывает, что и в семьдесят лет человек еще вполне силен и здоров, как молодой, он еще в строю. Таких много среди отставных военных, среди тех людей, которые всю жизнь прожили в трудах и беспокойствах. Они сохраняют бодрость до поздних лет. Это очень приятно наблюдать, что есть такие люди, но кажется, что это – уходящая вещь. Возможно, и это пугает, что каждое новое поколение будет терять способность оставаться в строю до поздних лет, быть полезным и привлекающим к себе благосклонный взор молодых.

Какие бывают старики, каковы должны быть взаимоотношения пожилых и молодых людей в одной семье?

В одной квартире

Жить ли вместе со стариками, вот вопрос. Например, нет возможности часто их навещать, нету денег особых на то, чтобы нанимать сиделку или найти какого-либо помощника. В нашей цивилизации, в восточно-западном ее варианте, принято жить отдельно от стариков. Мы – люди западной цивилизации, но с сильным восточным креном, с восточной спецификой быта и отношений. В последнее время у нас принято жить отдельно от стариков. Здесь смешаны, как всегда, и хорошее, и плохое. Хорошо то, что у человека появляется личное пространство, куда он не пускает никого без его согласия, в том числе – собственных детей и внуков. Нехорошо здесь то, что это свидетельство умножившегося эгоизма.

Традиционно люди жили в одних избах – и молодые, и старые. Старик или старушка лежали на печи, младенцы ползали по полу, взрослые пахали землю и занимались хозяйством и огородом. Все были вместе, и так жили столетиями. А потом вдруг потеряли эту возможность. Вернее – потеряли способность уживаться друг с другом, захотели – каждый – иметь свой, пусть небольшой, но собственный, уголок. В этом желании нет особой прочности, но налицо – умножившийся эгоизм. Исходя из того, что люди стали намного более эгоистичны и с трудом уживаются со своими собственными матерями и отцами, а еще с большим трудом уживаются с тещей и тестем, свекром и свекровью, приходится признать, что старикам лучше жить отдельно, до тех пор, пока они способны ухаживать за собой, поддерживать чистоту и порядок вокруг себя. Если же они утратили эту возможность по причине умножившихся болезней, по старческой немощи, нужно «брать их на руки» – заботиться о них. Оставлять таких стариков нельзя.

Если позволяет доход семьи, можно нанять для этого специальных людей, если нет времени и сил. В противном случае стариков нужно брать на собственное попечение, и это будет последний крест по отношению к старикам. Нужно «досмотреть» их до смерти. Нужно пронести эту тяжесть на своих плечах достойно, безропотно и с любовью.

Ухаживать за стариками, ухаживать за больными так же тяжело, как и Богу молиться. Это примерно одинаковые вещи. Это некое благое мучение. Оно очищает и того, за кем ухаживают, и того, кто ухаживает. Хорошо, если старик молится. Если старик беспомощно лежит на ваших руках, но при этом совершает молитвенную службу, считайте, что вы имеете в доме ангела, низводящего на ваш дом Божие благословение. Гораздо хуже, если старик прожил жизнь, при которой его не научили обращаться к Богу, разговаривать с Ним. Тогда со стариком будет серьезнее и тяжелее. Такой старик вреднее, нетерпеливее, докучливее. Будет тяжело, но крест этот нести нужно, потому что никуда от него не убежишь. Нужно пожелать всем старичкам как можно больше сохранять бодрость и способность обслужить себя самим. Ну а молодым – дай Бог терпения, если приходится «брать» стариков «на руки» и ухаживать за ними до последнего вздоха.

Ухаживать за стариками, ухаживать за больными так же тяжело, как и Богу молиться. Это примерно одинаковые вещи. Это некое благое мучение. Оно очищает и того, за кем ухаживают, и того, кто ухаживает.

Советская эпоха оставила нам огромное наследие. Там много всякого, не только плохого, но и хорошего тоже. Бесплатная медицина, бесплатное образование, организация бесплатного досуга: спортивные секции для детей, музыкальные школы, изобразительные студии. По части очень многих вещей давно ушедшая советская власть рождает в душах очень многих людей ностальгию, по мере удаления – понимание того, что там было много хороших явлений.

Однако по части психологии человеческой не все так хорошо: люди были многим травмированы. Нынешние старики прожили всю сознательную жизнь под красной звездой, они с трудом встраиваются в современную жизнь, они живут в той, уже прошедшей жизни и потому ворчат и бурчат на современность. Позволим им это, у них есть на это право. Нужно терпеть их, ведь человека на старости лет изменить невозможно.

Есть такая иллюзия у человека: когда постарею – буду молиться, поститься и в церковь ходить. Неправда! Кто смолоду не научился этим вещам, к старости вряд ли их осилит, ему уже не с руки начинать такое обучение. Память ослабела, и даже такая простая вещь, как встать с кровати, превращается в подвиг. Спуститься вниз по лестнице за хлебом – целое путешествие. То, что у молодого занимает пять минут – сбегать в магазин за хлебом, – для старика превращается в целое путешествие, занимающее несколько часов. Пока оделся, пока медленно спустился, пока дошел до магазина и там побыл, затем пришел, поднялся, вошел, разделся – уже вечер на дворе. Самые простые вещи превращаются в подвиг! На старости лет каяться и исправляться уже невозможно. Наружу вылезают все огрехи, набранные человеком внутрь себя за всю его жизнь. Это одна из печальных страниц безбожной старости. Одряхлевшее тело не способно удовлетворять похотям души, но похоти души никуда не деваются. Все остается, что было набрано в молодости, причудливым образом выпирает из человека, а смотрится все это наследство очень некрасиво. Особый труд ложится на плечи тех, у кого старики вольно или невольно безбожные. Так случилось, что они такие, не станем их за это судить. В них проступают характерные черты прошедшей эпохи. Дети должны понять это и не судить, не пытаться перевоспитать своих стариков.

Старость наступает внезапно. Человек вдруг обнаруживает себя постаревшим. Он может долго храбриться и хорохориться. Но вдруг какая-то мелочь напоминает о том, что он уже не тот. Например, оказывается, что он с трудом выбирается из ванны. Если раньше человек перепрыгивал бортик, быстренько вытирался и выскакивал, то теперь он совершает длинное физическое упражнение. Человек уже осторожно выбирается из ванны, чтобы не поскользнуться. Ежедневная процедура превращается в подвиг.

Старость приходит к человеку внезапно. Из души вдруг начинает лезть все, что там накопилось за молодую жизнь. Таких стариков – ворчливых, озлобленных – терпеть намного тяжелее, но и их тоже нужно терпеть.

Или ему вдруг сказали, например, что он уже дедушка. Превращение моего знакомого из молодого мужчины в дяденьку, дедушку произошло случайно, в один эпизод. Он считал себя неотразимым красавцем. Однажды подвозил на машине двух девушек. Дело было на юге, он там жил. Выходя из машины, девушки сказали ему: «Спасибо, дедушка!» Он приехал домой, встал перед зеркалом, долго стоял. Он считал, что он еще – ого-го, орел! А две молодые девчонки, лет семнадцати или восемнадцати, сказали ему «дедушка». Для них он уже был дедушка. И для него это слово было как пощечина. Старость приходит к человеку внезапно. Из души вдруг начинает лезть все, что там накопилось за молодую жизнь. Таких стариков – ворчливых, озлобленных – терпеть намного тяжелее, но и их тоже нужно терпеть. Потому что неизвестно, что ждет нас. Каждый из нас не намного лучше. Это общечеловеческая беда – накопление похотей и ошибок в душе за время молодой и активной жизни.

Старики-командиры

Есть старики – активные командиры. Они считают, что до старости и престарения, независимо от возраста детей, имеют право ими командовать и распоряжаться. Особенно это качество выражено, если старик прожил всю жизнь на командной должности, например. Дяденька или дедушка – всю жизнь был директором или начальником. По нынешним временам – депутатом или бизнесменом. Он может командовать до самой старости, считая, что имеет на это право. Со всем уважением относясь к нему, как к старшему человеку, не споря с ним ни о чем, по возможности, нужно помнить, что взрослый человек отвечает за себя сам. Молодым людям, ведущим самостоятельную жизнь, которые сами стали отцами и матерями, нужно помнить, что теперь они сами – ответственные лица. Нужно прислушиваться к мнению родителей, послушать дедушку или бабушку. Но жить нужно по своим лекалам, так как за свою жизнь отвечает тот, кто ее живет. Слушать стариков нужно только тогда, когда у них спрашивают что-либо. Когда же они командуют, то, пожалуй, здесь нужно внимательно выслушать, не вступая в споры, а поступить так, как сами решили.

Привет одному персонажу

Особая статья – люди, похожие на Карамазова-старшего. Карамазов-старший был почти стариком, у него было три сына, состоявшиеся люди, взрослые мужчины. А сам Федор Павлович говорил, что «желает в мужском чине как можно дольше простоять». Он желал до самой старости жить в полную силу. Карлсон, герой мультфильма, говорил о себе: «Я – мужчина в полном расцвете сил!» Федору Павловичу Карамазову для полной жизни не хватало телесной привлекательности, и он переложил свои упования на деньги. Этот ход очень понятен современному человеку. Нужны деньги, чтобы покупать женскую красоту и жить в свое удовольствие до тех пор, пока Бог здоровье дает. Это распространенный типаж – Карамазов-старший, человек растиражированный. Это печальное зрелище.

Если бы наука смогла создать такое средство молодости, как портрет Дориана Грея, оно было бы нарасхват.

Есть пожилые женщины, которые отказываются называть себя бабушками. У них есть такая шутка: «Я не бабушка, а жена дедушки». Это дамы, желающие сохранить симпатичность далеко за 60 лет. Они издеваются над своим телом при помощи различных пластических операций, что-то в себя вкалывают, что-то подрезают, что-то расшивают, что-то ушивают. И это все равно в конце концов им боком вылезает. Старое тело не обманешь, оно хочет быть естественным, оно не терпит имплантов, отторгает их. Процедуры омоложения, как правило, делают человека хуже, чем бы он был, если бы оставался в естественном виде. Таких людей можно только пожалеть и списать болезнь их ума на мощнейшую пропаганду сексуальной привлекательности, вечной молодости. Многие современные люди продали бы душу за красоту, как герой Оскара Уайльда Дориан Грей, чтобы только сохранить себя в тонусе и остаться привлекательным – пусть постареет какой-нибудь портрет. Если бы наука смогла создать такое средство молодости, как этот портрет, оно было бы нарасхват. Такие стареющие портреты, сохраняющие красоту и молодость его обладателя, стоили бы миллион долларов и покупались бы мгновенно теми, у кого есть деньги. Печальное это явление.

Наоборот, естественно постаревшие люди очень красивы. Поэт сказал: блажен, кто смолоду был молод, блажен, кто вовремя созрел. Вовремя созреть и вовремя увянуть – великое дело. И уйти вовремя – большое искусство; когда понимаешь: уходя – уходи. Не задерживаться, не оставаться, пройти мимо как путник. Мы все путники в этой жизни, не нужно стараться привязать всю вселенную к себе. Безучастная природа будет улыбкой детскою играть у гробового входа, по слову поэта, и после нашего ухода. Не нужно думать, что на нас все закончится. Все продолжится, только без нас. Нужно проходить мимо этой вселенной, скрепивши сердце, поплакав, может быть, о том, что приходится уходить, но все же уходить. Человек, вовремя увядший, осознавший свое увядание, конечно, благородней и красивей того, кто уродует себя при помощи современной хирургии. Об этом можно только поплакать.

Старый да малый

Человек в старости становится похожим на младенца. Как говорит народная пословица, что старый – что малый. Это верно не только в отношении общения между дедом и внуком, бабушкой и внучкой. И у того, и у другого есть некая тайна, в этом они одинаковы. Они слабые. Только один слаб опытом, а другой от невинности и по недавнему пришествию в мир.

Но, с другой стороны, старики такие же, как дети – они впадают в детство. У них оживают детские страхи, закопанные во время взрослой жизни, присущие, когда еще был ребенком, черты характера или свойства души. Они могут быть действительно как малыши – обидчивыми, мнительными, пугливыми, недоверчивыми. Они могут вести себя как маленькие дети. Против этого нет никаких рецептов, кроме того, чтобы они были с Богом. Чтобы они чувствовали Его, обращались к Нему, беседовали с Ним.

Стоит напомнить себе и всем, что Господь особенно близок к тем, кто как раз не силен, не умен и не знаменит. Любой человек, лежащий на больничной постели, ближе к Богу, чем монах в келье. Любой человек, находящийся в беде, в одиночестве, в камере предварительного заключения, в предоперационной – находится в особых отношениях с Богом. Бог слышит его больше и лучше. Бог говорит: только призови, и Я буду с тобою. «Призови Мя в день скорби твоей, изму тя и прославишь Мя», – гласит 49-й псалом.

Старику, находящемуся в старческой немощи, на финишной прямой дороги своей жизни – дороги в одну сторону, – Бог просто необходим, Он нужен больше, чем кефир и свежая булка, больше, чем валидол или снотворное, – больше, чем все остальное. Бог особенно нужен человеку в старости. Если Бог нужен человеку в юности и молодости, это-то понятно. Однако здесь можно еще оговорить какие-то вещи: у молодого – избыток силы, кипение страстей, общий фон безбожной эпохи, всякая суета. Но старику Бог нужен как воздух. Все врачуется Богом, все болезни исцеляются Богом. Старость нуждается в Нем особенно.

Старику, находящемуся в старческой немощи, на финишной прямой дороги своей жизни – дороги в одну сторону, – Бог просто необходим.

Одно из самых важных занятий человеческого благочестия – ухаживание за стариками, посещение их, общение с ними, скрашивание их одиночества. Важно все это хотя бы потому, что мы тоже постареем. Опять-таки: дай Бог, постареем, потому что не всем, кому дано родиться, дано постареть. Многие умирают молодыми. Откроем криминальную хронику или хронику происшествий. Каждый новый день приносит тысячи новых известий о том, как погибают люди. В результате аварий, врачебных ошибок, по злой воле человеческой, от передозировки наркотиков, от невнимательности за рулем, от техногенных катастроф, от военных столкновений, от некачественной пищи, в конце концов, можно умереть. На каждом шагу нас подстерегает смерть, особенно в технологичном мире. Потому так важно осознать, что не каждому дано постареть. Молодому очень трудно умирать, это свежее дерево, не предназначенное под топор. Его пока рано сжигать, оно не для печки. Оно для плодоношения создано. Представьте: дерево, молодое, свежее, текущее соком, – а его раз, и под топор. Молодой уходит из жизни, а он еще не готов. Умирающий молодой не готов к вечности. По крайней мере, он гораздо менее подготовлен к ней, чем человек, достигший преклонных лет.

Старики – это люди, к которым должны приходить молодые. К старикам нужно приходить с точки зрения самых разных вещей: это и трудно, и благодатно. Очень легко совершать жесты благотворительности или просто помогать детям. Вошло в практику, что когда совершаются акции благотворительности, то осыпаны благодеяниями, в основном, дома малюток. Это там, где живет малышня брошенная или где детки больные. Это особые дети, или, как говорят сейчас, с особыми потребностями. Это могут быть аутисты, дети с синдромом Дауна и так далее. Им дарят мягкие игрушки, привозят сладости, им всяческое внимание. В интернаты, где они содержатся, поступают денежные пожертвования: от государства, от богатых людей, от неравнодушных граждан. Все это идет детям.

Гораздо тяжелее благотворить старикам или, например, сидящим в тюрьме. Вот уж кому даже крохи не достаются. Думают: зачем этим старикам или противным зэкам помогать? Состарился – сам виноват, пусть баланду кушает. Совершил преступление – сиди, значит, виноват. Ни конфет, ни сала, ни теплых носков ему не положено. Старикам тоже помогать не очень любят. С ребенком можно посюсюкать, поцеловать в лобик, погладить шелковые волосики, сделать ему бо-бо, подержать на ручках. И тем самым успокоить свою совесть – мол, очень хороший человек, полон сострадания. Уходя, оставить деткам какую-то копеечку. Вернее, тем, кто их воспитывает и ухаживает за ними. Так просто, кажется, делать добрые дела: купить шоколадок и уйти домой с чувством выполненного долга. Стариками, которые пахнут мочой и лекарствами, у которых трясутся руки и помутнели глаза, которые на палочку опираются или просто лежащими мало кто интересуется. Никакого удовольствия с ними возиться нет. Возле них нужно сидеть, ухаживать за ними. Это, собственно, и есть настоящее доброе дело – то есть то, которое не приносит никакого удовольствия.

Одно из самых важных занятий человеческого благочестия – ухаживание за стариками, посещение их, общение с ними, скрашивание их одиночества.

Старикам нужно как можно больше заботы, больше, чем детям. Они никому не нужны, от них все отвернулись. То ли их дети воспитаны так эгоистично, что они совершенно забыли про своих стариков и сдали их на руки государству. То ли старики сами виноваты в том, что они никого не родили или же родили одного эгоиста. А он уехал за тридевять земель и знать о них не хочет. Ситуаций может быть миллион. Но факт, что старикам помогать и тяжелей, и неприятнее, и меньше хочется. И никакого удовольствия это не приносит поначалу. Однако, как любая заповедь – исполненная, она питает душу. В Писании сказано: «Я был болен, и вы пришли ко Мне». Эти слова можно продлить и на старость, применить к старикам. Старик – это вечные болезни, вечное кряхтение, вечное недомогание.

Надо приходить к ним, надо ухаживать за ними. Это исполнение Христовой заповеди. Это обеспечит самому помогающему человеку отсутствие одиночества на старости, если он, конечно, сам доживет до нее. И, безусловно, эта заповедь будет питать его душу, это настоящее доброе дело. Без сюсюкания, которым одарены нуждающиеся дети. Внимание к старикам гораздо важнее и дороже стоит. В Божиих глазах – ухаживать за стариками, равно как и помогать находящимся в тюремном заключении, стоит дороже, чем все остальное сю-сю, которое делается легко и без труда.

Переход в вечность

Ну и, наконец, трепетная вещь – вопрос перехода в вечность. Очень важно обеспечить человеку мирный перехода в вечность. Хорошо, если старик верующий и сам думает об этом. Хорошо, если он боится умереть без причастия, без соборования, если хочет попросить прощения у всех и тихо уйти в вечность. Гораздо хуже, если он цепляется за жизнь, не хочет умирать, хочет услышать что-нибудь такое ободряющее: мол, мы с тобой еще на рыбалку пойдем, дед, не переживай! Мы с тобой еще то сделаем и это сделаем, мы в шахматы сыграем, пивка попьем. А уже очевидно, что человек смотрит «в путь всея земли». Нужно постараться сделать все для того, чтобы человек примирился с Богом перед смертью. Благо тому старику, который не тешит себя иллюзиями, а готовится и смотрит туда, куда смотреть надо.

В одной из книг Александра Солженицына описывается смерть стариков в российской глубинке. Возможно, он написал это, когда был в Семипалатинске и лечился от раковой опухоли и потом работал в тех краях, на выселках, преподавателем в школе. Он пишет вообще о стариках: не только русских, но и о марийцах, адыгейцах – о пожилых людях самых разных национальностей. Передать его слова можно так: многие старики, которых я видел там и тогда, особенно те, которые жили до советской власти, до всех этих бурных преобразований, умирали так, как будто переезжали в новый дом. Неспешно, неторопливо, обстоятельно, основательно. Они как бы собирались в дорогу.

Нечто похожее есть в рассказах о смерти людей в далеких карпатских селах. Рассказывали дети и внуки, вспоминая покойных уже после их кончины. Там, когда старик (или старуха) почувствовал приближение смерти, он просил нагреть воды и сам мылся, никого не просил ухаживать за собою, только нагреть воды. Он надевал чистое белье, зажигал в головах у себя сретенскую свечу. Затем просил позвать священника, его соборовали и причащали. Потом умирающий звал всю родню, просил прощения у каждого, отписывал имущество – кому что, и отдавал Богу душу с последним выдохом. Так умирали многие старики, этот образ кончины был внутри народа, это не было исключением. Конечно, не каждый старик в тех местах так умирал. Многие скончались внезапно, с предсмертными хрипами, в метаниях на постели, в беспамятстве.

Человек может умирать очень тяжело, по-всякому. От санитарок, врачей, от тех, кто хоронил своих родственников, можно узнать, как именно умирают люди. Имеется очень богатая и разнообразная палитра умирания. Однако вместе с тем значительное число людей разных национальностей, и это стоит подчеркнуть, умирали так, будто они собирались в некую дорогу, в которую пришла пора отправляться. Они собирались не спеша, с толком, с чувством, с расстановкой, с чувством неизбежности, с чувством некоей смиренной готовности. Чтобы в это далекое путешествие отправиться, они проделывали все, что нужно: прощались с людьми и отдавали Богу душу с последним выдохом тихо и спокойно.

Нужно постараться сделать все для того, чтобы человек примирился с Богом перед смертью. Благо тому старику, который не тешит себя иллюзиями, а готовится и смотрит туда, куда смотреть надо.

Видимо, эта последняя точка – кончина – монтирует всю жизнь. У одного режиссера покойного, известного, человека очень странных взглядов на жизнь, есть мысль: смерть – это монтажер, и она монтирует всю жизнь. Очень многие вещи понятны нам по аналогии с кинематографом, поскольку мы живем в кинематографическую эпоху. Мы пропитаны кинематографом, в хорошем и в плохом смыслах слова «пропитаны».

Кинорежиссер говорил: смерть – это монтажер. На протяжении жизни человека как будто снимают в кино, кадр за кадром. За жизнь отснято огромное количество разного материала, горы пленки. Из коробок с пленками, с отснятым материалом, вырастают целые горы. А потом наступает смерть – это последний кадр, и тогда начинается процесс монтажа. Смерть монтирует все отснятое за жизнь в законченную киноленту. После кончины говорят о человеке: как хорошо, что он был с нами рядом, как жаль, что он рано от нас ушел; или, наоборот, наконец, ушел, ура, дотерпели. Всякое говорят о человеке даже после его кончины. Иногда: какой человек тяжелый, какая тяжелая у него была жизнь. Или: какой прекрасный, светлый человек, какая интересная, насыщенная, или тяжелая, но интересная жизнь у него была. Потом читаем книгу о нем, вышедшую в серии «Жизнь замечательных людей». И смотрим его жизнь, как смонтированную ленту, от колыбели до упокоения. Действительно, человек похож в этом смысле на актера. Его всю жизнь снимают, а потом смерть монтирует этот отснятый материал в законченный фильм. В смерти, в последней точке монтажа, только и видно человека. Можно почти безошибочно, вернее – с малой долей вероятности ошибиться, сказать, что смерть показывает, как прожил человек свою жизнь. Смерть очень много говорит о человеке: последние слова, поведение, сам характер ухода из жизни. Все это чрезвычайно много говорит о том, как была прожита жизнь. Здесь тоже есть место ошибке, можно увидеть белое черным, а черное – белым и вынести неправильное суждение. И все-таки в момент смерти очень видно, как именно была прожита жизнь.

Со стороны близких очень важно помочь человеку уйти в вечность, примирившись с Богом. Для нас самих это будет неоценимым опытом. Преподобные отцы Египта говорили: если услышишь, что кто-то умирает, скорее иди к нему и сиди возле него, лови каждый вздох, потому что перед смертью люди не лгут. Одно слово, сказанное перед смертью умирающим человеком, может заменить многие тома умных книг, и очень многое, доселе непонятное, становится понятным. Помоги ему молитвой, проводи его, и многое на пользу себе услышишь из его хрипящих уст.

Тема смерти, естественно завершающая тему старости, тоже табуирована в нашем мире. Не только о старости не говорят, не говорят и о смерти. О ней просто боятся говорить. Смерть убивает всякое желание говорить об удовольствиях, она мешает говорить о том, о чем приятно. Старость и смерть можно связать воедино, поскольку старость – это вестник смерти. Старость чем страшна? Не выпавшими зубами, не лишними морщинами. Она страшна именно как посыльный, как гонец, пришедший из страны вечности. Дескать, пора! Готовься. Именно неготовность умирать, неготовность к переходу в вечность, а желание сохранить вечную молодость, социальный уровень и финансовую состоятельность закрывают рот в разговоре о старости и смерти. Эти две темы сплетаются воедино, в конце концов, и являются непременным условием нормальной жизни души. Душа лишена правильных смыслов, если от нее закрыты темы старения и умирания.

Content

Протоиерей Андрей Ткачев
Возраст зрелости. Время мудрых, счастливых и немного святых

Вместо предисловия

I. Что говорит о старости Библия Непридуманные рассказы

Старики, о которых рассказал Ветхий Завет

Рассказ одной древней души о Ное и потопе

Знакомство с судьями Израиля О разрешении важных вопросов, возрасте и милосердии в библейские времена

Сладкий плод старости Мысли, возникшие перед образом родителей Богородицы – праведных Иоакима и Анны

Имя ему Иоанн Мысли накануне празднования рождества Иоанна Предтечи

Рассказ о Симеоне Богоприимце и Анне Пророчице

Жизни, которые больше столетия

Мармеладов-отец и Верховенский-старший

II. Старый да малый вместе

Новая история Давида и Ионафана

Хранители веры

Нерожденные внуки, исчезающие старики

Эвтаназия

Старость растит новую житейскую поросль

Очень много «я»: зачем нужны бабушки и дедушки

Дяди, бабушки, братья. Непридуманная история

О воздухе, совести, старости и смерти. Что-то вроде псалма

Семья в Новый год

III. Старики XXI века

О пятой заповеди

Привычка к благодати. О суетных стариках и Юноше Христе

О смерти, слабости и иллюзиях

Значение старости

Старики как подлинная икона

О злых бабушках и исчезающих дедушках

Милые морщины

IV. Немного святые Воспоминания о личных встречах, рассказы

Батюшка. Рассказ о пожилом священнике

Рассказ о старушке и ее молитве, помогавшей внукам

Старушка и ее лампада

Притчи

Рассказ пожилого архиерея

Экскурсовод по временам и душам. Рассказ о пожилом музейном работнике

Каратист Непридуманный рассказ

Вместо завершения

Какая бывает старость

В одной квартире

Старики-командиры

Привет одному персонажу

Старый да малый

Переход в вечность