Евгений Березиков

НЕ БОЙТЕСЬ КОБРЫ

Повесть

Взгляд в будущее

Зал был полон, шел расширенный пленум Чашминского райкома партии.

Начальник Кокдарьинской экспедиции Баскаков докладывал с трибуны о своем проекте. Голос у него мощный, какой может быть только у энергичного сорокалетнего мужчины, привыкшего к работе на воздухе, к реву воды и гулу взрывов. Он высок ростом, затянут броней крепких мускулов. Небольшая посеребренная бородка подчеркивает стойкий загар его крупного лица.

— Будем строить новым, прогрессивным методом, — гремел голос. — Что за новый метод, спросите? Отвечу: работы будут вестись одновременно — и закладка обводного туннеля, и засыпка плотины. Строить начнем осенью, как только в долине закончат последний полив хлопчатника…

В зале раздались аплодисменты. Баскаков нетерпеливо поднял руку.

— И еще должен вам сказать, товарищи. В зоне затопления — несколько кишлаков. Их переселим в долину, в благоустроенные поселки.

В зале притихли. Взгляды людей прикованы к Баскакову.

— Виктор Михайлович, сколько стоит проект? — прозвучал спокойный голос Абдуллаева, первого секретаря райкома партии.

Одногодок Баскакова, он был полной ему противоположностью: невысокого роста, смуглый, подвижный, — умел быть спокойным и рассудительным.

— В восемьдесят миллионов рублей оценила госкомиссия наш проект. — Баскаков смахнул пот с лица. — В восемьдесят, Талип Кадырович!

В зале будто ветер прошелестел. Белобородый Саттар-бобо из Коккишлака покрутил по сторонам головой на сухой морщинистой шее, затем проговорил уважительно:

— Спасибо партии. Разве эмиры и беки дали бы нам такие деньги? Никогда не давали, только брали.

Баскаков, слегка поклонившись, как артист, закончивший выступление, грузно выбрался из объятий трибуны и направился к своему месту за столом президиума. В зале вновь вспыхнули аплодисменты.

Баскаков положил перед собой на сукно тяжелые ладони — будто отмахал смену в забое. Ждал с интересом и волнением, что скажут люди.

Абдуллаев волновался еще больше, хотя и не показывал виду, ведь это была его идея — освоить предгорный массив, почти пять тысяч гектаров, обводнить их за счет строительства Кокдарьинского водохранилища.

Абдуллаев и Баскаков — однокашники по институту. Года два назад Абдуллаев пригласил Виктора Михайловича в Чашму, рассказал о своей задумке.

Каждую весну, когда выпадало много осадков, и летом в снеготаяние из тысяч маленьких ручейков, что бежали по горным склонам, собиралась большая река и проносила свои воды мимо Чашминского района. Если в реке воды было достаточно, то чашминцы разбирали ее на полив земель, что были внизу, в долине. Но в начале августа, а если год выдавался особенно жарким и снега таяли раньше обычного, то и в июле, река пересыхала. В такие годы нехватка влаги тяжело сказывалась на урожаях колхозных и совхозных полей. План заготовок сельхозпродуктов районом выполнялся туго. В областном центре, как правило, проявляли недовольство таким положением дел. Да и колхозники, рабочие совхоза не получали весомого заработка. И никто не делал скидку на маловодье. Всех интересовал конечный результат.

Вот и взялся за голову, испытав на себе последствия двух-трех таких лет, Талип Кадырович Абдуллаев, первый секретарь Чашминского райкома партии. Правда, маловодные годы ему не в новинку. Родом из этих мест, он работал в последние пять лет до секретарства директором совхоза, земли которого расположились в долине Кокдарьи, так что он хорошо знал и водный баланс и капризы горной реки. И поэтому пришла в голову дерзкая мысль строительства Кокдарьинского водохранилища, которое сохранило бы паводковые воды реки. По его просьбе в институте «Средазгидроводхлопок» сделали многолетний анализ стоков Кокдарьи. И получилось, что ежегодно по ее руслу проходит от 250 до 500 миллионов кубометров воды. Так что наполнить водохранилище емкостью в 80—100 миллионов кубометров воды, без ущерба для поливных земель, лежащих ниже в долине районов, не составило большого труда. О своих соображениях Абдуллаев доложил в обком партии.

В области в это время полным ходом шло освоение целинных земель. По этой программе предстояло пустить в оборот более миллиона гектаров. Государство на работу первой очереди уже выделило около двух миллиардов рублей. Так что в обкоме партии все усилия аппарата и областных специалистов были направлены на осуществление этой главной задачи. Поначалу в отделах отмахнулись от проекта чашминцев: «Нам не до вас. Разве вы не видите, какие масштабы здесь в степи — миллионы гектаров, а вы со своими пятью тысячами».

А один ответственный работник, посмотрев проект, сыронизировал:

— Вот освоим дармовой миллион здесь, в степи, тогда и за ваши дорогие горные гектары возьмемся.

И в этой иронии тоже была правда. Государству был нужен дешевый хлопок. А его могли дать только целинные земли степи. Дешевого хлопка и много. После того как был введен в строй магистральный канал, что каждую секунду поднимал 200 кубометров речной воды на высоту 130 метров осваиваемого степного плато в области ежегодно вводилось в сельхозоборот до 20 тысяч гектаров земель, что соответственно давало прибавку до 40–50 тысяч тонн хлопка-сырца… А тут всего лишь пять тысяч гектаров, да и то в рассрочку на целую пятилетку!

— Нет, нет и нет, — отрезали в отделе обкома партии. И такое мнение представили на секретариат. Но первый секретарь обкома партии поддержал не отдел, а районный комитет партии.

— Нам в одинаковой степени нужны и тысячи гектаров в степи, и те небольшие массивы, которые можно отвоевать у гор, — сказал он в заключение. — Здесь хлопок, а там фрукты и овощи, мясное скотоводство, молоко. Мы должны развивать многоотраслевое сельское хозяйство. Таково требование продовольственной программы партии.

Абдуллаев, присутствовавший на секретариате, такому неожиданному повороту возрадовался: «Если первый поддержал, то делу будет дан быстрый ход!»

С тех пор прошло почти два года, и вот решение вопроса вынесено на рассмотрение пленума районного комитета партии.

«Баскаков доложил хорошо. Не подвел бы только вопрос с затоплением кишлаков», — в голове Абдуллаева стучала тревожная мысль. И он, словно ища поддержку, посмотрел на Арипова. Первый секретарь обкома партии был спокоен. Его крупная фигура, словно литая, уверенно размещалась за столом президиума.

Арипов сам изъявил желание принять участие в работе пленума. Он ознакомился с документами, внимательно прослушал сообщение Баскакова. Делал какие-то пометки на небольших листах. Видимо, готовился к выступлению. Людям всегда нравились его выступления, убедительные и нестандартные. Да и вообще народ любил его как руководителя. Люди видели в нем мудрого наставника и беззаветно преданного народу и партии человека.

А что люди хотят прежде всего видеть в своих руководителях? Чтобы их избранник в малом видел большое, умел рисковать и брать на себя ответственность, когда это надо, чтобы умел ценить людей и время и знал бы цену созданному трудовыми руками. Чтобы не держал подле себя лицемеров, подхалимов, рвачей, лодырей…

Все эти качества в разной степени были присущи Арипову. Может быть поэтому он руководил такой сложной целинной областью вот уже второй десяток лет.

Тем временем попросил слова Хусаинов, агроном совхоза из Кокдарьи. Он поднялся на трибуну и некоторое время стоял, нервно теребя пухлыми пальцами бархатную обивку и низко опустив голову.

— Старики не разрешат затопить Кокдарьинскую котловину, — тихим глуховатым голосом заговорил он, — там есть святой мазар. И к тому же, еще должно пострадать восемь кишлаков… Да и овцы одного отделения совхоза круглый год там на подножном корму…

На этом он закончил свое выступление, незаметно выскользнул из-за трибуны и отправился на место, так и не подняв головы.

Зал загудел, послышались выкрики:

— Он сын ишана!

— Правильно говорит, нельзя трогать святое место!

— А это еще нужно доказать, святое ли оно!

Абдуллаев поднялся, и зал притих.

— Слово имеет первый секретарь обкома партии товарищ Арипов Мухаммед Арипович.

Зал словно взорвался, приветствуя Арипова. Абдуллаев, увидев первого секретаря за трибуной, успокоился. Баскаков наблюдал за первым секретарем с некоторым волнением. Он понимал, что от выступления этого человека во многом зависит судьба Кокдарьинского проекта.

— Интересный вы народ, — неожиданно начал Арипов. — Ходили, плакали, убеждали нас, — и посмотрел в сторону Абдуллаева, — а вот себя убедить до конца еще не смогли. — И он снова помолчал. Затем, перебрав бумаги и внимательно посмотрев в зал, тихо продолжил:

— Государство вам дало восемьдесят миллионов рублей. И не в долг, и не под ссуду. Дало эти деньги не потому, что они лишние, а потому, что вы просили их для дела. Для очень важного дела — увеличения производства продовольственной продукции, удовлетворения спроса населения на продукты питания, а это, как вы знаете, важнейшая программа нашей партии.

Переждав аплодисменты, Арипов вдруг тепло улыбнулся.

— Наша политика такая, чтобы курсак[1] был полный. Так, что ли, товарищ Абдуллаев? — обратился он в президиум.

— Правильно, Мухаммед Арипович, — ответил скороговоркой председательствующий и тоже улыбнулся.

В зале одобрительно засмеялись.

— Ну, а что касается уважаемых аксакалов долины Кокдарья, то поручите мне поговорить с ними от вашего имени.

И спокойной походкой, слегка сутулясь, пошел на свое место.

В зале никого не удивило намерение Арипова поехать по бездорожью в горы к аксакалам кишлаков. Для него это было характерно. Почти все в области знали, как первый секретарь обкома однажды ночью приехал в общежитие к студентам педагогического института и начал считать лампочки в коридоре, проверил, как работают санузлы, имеются ли кипятильники, как закрываются двери, тепло ли в помещении. На другой день состоялось бюро областного комитета партии. В институт сразу же повезли стекло, матрацы, кипятильники, чайники, газовые и электрические плитки… Студенты долго помнили его визит: все огрехи были исправлены, как по щучьему велению. А еще первый секретарь обкома партии как-то зашел в детский сад. И от этого посещения выиграли все детские сады области. Осенью прошлого года Арипов лично решил поговорить с трактористами и механизаторами области. И не просто поговорить, а и осмотреть технику. Так и сделал. Дал команду собрать все трактора района в определенных местах. На это мероприятие ушло около десяти дней. Устал секретарь, вымотался, но остался доволен. А перед хлопкоуборочной поговорил почти со всеми механизаторами. И люди тепло вспоминали встречи с первым секретарем обкома партии. Правда, кое-кому из механизаторов пришлось и посмущаться. Ведь Арипов в течение почти десяти лет директорствовал в МТС. Хорошую он там прошел школу общения с людьми, да и технику познал, что называется, до самых мелочей. А может эта любовь к технике и к людям, что управляют ею, осталась у него с тех самых военных лет, когда он на своей тридцатьчетверке, будучи командиром танка, исколесил многие дороги войны. В общем, как бы там ни было, Арипов был неугомонным и вездесущим человеком.

Экспедиция Баскакова

В райцентре задерживаться не стали. Сразу же после пленума отправились в путь. Баскакова посадил с собой в потрепанный уазик директор Кокдарьинского совхоза Майлиев, грузный и угрюмый с виду человек. «Да и где ему быть веселым?» — поймал себя на мысли Виктор Михайлович, когда впервые увидел этого человека. У него тысяча забот. Совхоз дает зерно, табак, каракульские смушки, мясо, шерсть, молоко, фрукты, овощи и многое другое. Если весной побольше забьют ягнят на каракульскую смушку, то на приплод меньше останется. На приплод больше оставишь, план по каракулю не выполнишь. Вот и крутится директор между этими заданиями. Иногда находит золотую середину, а иногда — нет.

Вообще, по мнению Баскакова, в сельском хозяйстве много странностей. Или он чего-то недопонимает? Не специалист. Но ведь есть такой инструмент, как логика, а она не всегда здесь в почете. Вот сейчас, к примеру, в районе идет косовица хлебов. В долине они созрели. И хозяйства сдают зерно. А в Кокдарье, на горных массивах, хлеба стоят недозрелые, зерно только наливается, но директора совхоза в районе, да и в области, буквально за душу берут. Почему не сдаешь зерно? Почему из графика выбиваешься? Вон другие уже заканчивают… Виктор Михайлович помнит, как однажды на совещании на подобный вопрос Майлиев ответил: «А вам что нужно — зерно или график?»

Вместе с Баскаковым и директором совхоза в тряском уазике подпрыгивал, как колобок, Хусаинов, тот самый агроном совхоза, который выступал сегодня на пленуме. Еще когда он был председателем рабочкома совхоза, его на конференции избрали членом пленума райкома партии. С председателей рабочкома его сняли прошлой осенью, а вот в членах райкома он пока еще остался. Баскаков слышал, что Хусаинов не удержался в профсоюзных лидерах по той причине, что содрал с учителя Достоева десять тысяч рублей калыма за свою младшую дочку Кизбиби…

В долине стояло знойное лето. Хлопковые поля становились тучно-зелеными, а это значит, наливается курак — хлопковая коробочка, виноград набирает сахар. Но здесь, в предгорье, все было словно в заторможенном состоянии — еще цвел гранат и вишня была зеленой.

Виктор Михайлович то и дело выглядывал из машины — водитель снял одну дверцу — и любовался пейзажем.

Места неповторимые. Остроконечные вершины отрогов гор, по холмам и долинам разбросаны густые заросли барбариса и боярышника.

То тут, то там, как стражи-исполины, высятся огромные вековые орешины.

Крепко цепляясь за жизнь, по скалам вьется лоза виноградника. Кругом разнотравье. И все это бросовые земли, ибо зелень здесь держится только месяц-два, пока есть влага, а затем все зачахнет, и уже в конце июля — начале августа от этих ярких красок останутся только две: пепельно-желтая и грязно-зеленая. Плоды дикушек опадут с невызревшими семенами. Таков закон безводья.

А земли здесь хорошие, плодородные, недаром по ним болит душа у первого секретаря райкома партии. Как-то, проезжая здесь с Баскаковым, Абдуллаев показывал:

— Вон, площадку видишь в пятьдесят гектаров? Здесь посадим помидоры, а правее, там можно высеять картофель, а если на склоны холмов подать насосами воду, то можно будет посадить террасированные сады и виноградники. Прибавка к районному да и к областному столу ощутимая. Вот только бы привести сюда воду, а земли здесь — вон ее сколько. На протяжении всей гряды гор и по долине Кокдарьи на целых тридцать километров.

— А людей-то где столько возьмешь, ведь предгорное земледелие — дело трудоемкое.

— Людей в окрестных кишлаках много. И умельцы они будь здоров какие. Маленькие клочки земли, что поближе к родниковой воде, еще дедовским способом — омачом[2] — обрабатывают. А если дать сюда воду да земли засеять люцерной и другими многолетними травами, не только неприхотливую овцу в этих местах содержать можно будет, но и крупный рогатый скот.

И, немного помолчав, добавил:

— Ты не пробовал здешнего коровьего молока?

— Нет, не проходилось, — ответил Баскаков.

— Ну, так знай, что оно по вкусовым качествам не уступает знаменитому вологодскому и австралийскому молоку. Я тебя при случае угощу. Есть здесь одна коровенка. Ее держит пенсионер и ветеран революции Шариф-бобо.

И действительно, через два дня, когда объехали всю трассу предполагаемого водохранилища, Абдуллаев привез Виктора Михайловича к одинокому домику, что притулился у скалы, невдалеке от старой разрушенной мечети.

Залаяли псы. Навстречу машине выскочили два огромных чабанских волкодава. Затем появился маленький, худенький старичок с суковатой палкой в руке. Бороденка его была льняного цвета и жиденькая, а глаза — живые, смеющиеся.

— Салом алейкум, Шариф-бобо, — обнял его Абдуллаев.

— Да будет мир с вами, дети. Спасибо, что навестили старого Шарифа, — удивительно молодым голосом сказал старик, а сам из-под ладони посмотрел на Баскакова.

— Это я вам, бобо, в гости привез своего друга. Мы вместе учились в институте, — представил Абдуллаев товарища.

— Ну, хорошо, заходите, желанными гостями будете.

— А ваша коровенка «Черное ухо» как себя чувствует? Дает молоко?

— Куда же ей деться. В прошлом году отдохнула, а в этом телочку принесла. И удой хороший. Видишь, сколько чакки[3] наделал. Скоро внучка приедет. Заходите, заходите, гостями будете.

Молоко, что подал Шариф-бобо гостям в гончарной касушке[4], действительно, оказалось настолько вкусным, что Баскаков выпил все до дна. А в посудине, как видно, не менее литра.

И молоко, и старик, да и место под скалой так понравились Баскакову, что он при выборе стоянки для своей экспедиции и места лучшего не желал. Так и сделал. Разбил свой лагерь неподалеку от жилища Шарифа-бобо. Старика взял сторожем — получилось вроде платы за постой.

Машину подбросило, а затем повело вбок и книзу. Это проезжали оползень. Баскаков задержал свой взгляд на пепельно-серой, ровной, словно зацементированной, площадке, что лежала ниже дороги.

Он уже был наслышан об этом месте. И знал, что проблему оползня будет решить нелегко. Ведь именно здесь должна пройти трасса отводного левобережного канала.

— А ты что, Майлиев, думаешь по поводу этого места? — спросил Виктор Михайлович, показав директору совхоза в сторону оползня.

— Э-э-э! Наука — сильная вещь. Пройдете, — нехотя отмахнулся тот. И, немного подумав, добавил: — Это у эмира Бухары Абдуллахана, что триста лет тому назад здесь строил канал, не вышло. А у нас выйдет.

— Гляди, какой храбрый строитель нашелся, — обернулся к нему Хусаинов. — Это же тропа кобры, разве ты не знаешь? А она — дитя нечистого. Вот и проваливается здесь все, что ни задумают построить.

— Не слушай его, Виктор Михайлович, он дивана́[5] у нас, — как-то нараспев сказал Майлиев, а сам отвернулся и стал смотреть в сторону гор. Так и ехал с тех пор молча.

Баскаков и раньше слышал, что в этом месте несколько раз пытались прорыть канал, так как это было единственное равнинное место в горах. Но каждый раз, как только люди пускали воду, именно на этом самом дьявольском месте, как его прозвали местные жители, канал на протяжении ста — ста двадцати метров смывало, а грунт сносило далеко в низину.

Ссылались на гнездовье кобры, что водится в этих местах, на нечистый дух. Но это были суеверия. И все-таки загадка оставалась. Причину оползня предстояло уяснить. Баскаков решил — откладывать не стоит, как только вернется из Ташкента Халил Кахрамонов, пусть этим делом и займется.

Вспомнив этого живого симпатичного паренька, Баскаков улыбнулся. Третий год Халил с ним в экспедиции. А как будто целую вечность рядом. Всей душой и сердцем привязался к нему Баскаков.

Машина остановилась на центральной усадьбе совхоза. Директор и Хусаинов сошли здесь, а начальник экспедиции поехал дальше, хотя его и приглашали остаться на чашку чая. Баскаков торопился, ему хотелось скорее попасть в свой вагончик, чтобы пересмотреть всю документацию, подготовить самое главное к приезду Арипова. Ведь приезд первого секретаря обкома партии к месту будущего водохранилища Баскаков рассматривал, как событие, для себя очень важное.

А тем временем уазик ходко катил по каменистой улице главного кишлака совхоза. Водитель — молодой узбек в новенькой ферганской тюбетейке — попросил разрешения забежать в магазин. Виктор Михайлович противиться не стал. Он тоже вышел из машины, чтобы размяться. Увидев за магазином на пригорке какой-то архитектурный памятник, не спеша пошел посмотреть его. Это оказалась старинная мечеть. Насколько позволяли Баскакову его познания, он определил время постройки, примерно XV–XVI век. Резные колонны айвана[6] высотой 7–8 метров сохранились хорошо. Небольшой дворик, традиционный хауз — водоем, который был обязательной принадлежностью мечети… И прекрасно сохранившийся минарет — стройный, высокий, чем-то напоминавший горских старцев, до конца жизни сохранявших стать и силу.

«Были же мастера, — промелькнула мысль. — И без институтов строили!»

В мечеть вели три двери, и все двустворчатые, резные, да какой тонкой работы! Глаз не сразу оторвешь. В их узоре целая эпоха: тут и изящество линий, и философия орнамента, и национальная традиция. И какое же варварство: на двух боковых дверях, прямо на тончайшей резьбе, огромными дюймовыми гвоздями крест-накрест были прибиты горбыли. Это значило, что двери были непроходными, а на центральной, парадной, висел на пробоях огромных размеров ржавый амбарный замок.

Послышалось бряцанье ключей. Это к мечети трусцой бежал в грязном халате молодой парнишка, как видно, продавец магазина. За ним, ведя на поводу осла, прихрамывал старик, а заключала процессию пышная, вся в красном, молодуха с алюминиевым бидоном на голове.

Створки заскрипели, и вместе со всеми в помещение вошел и Баскаков. Старую мечеть приспособили под склад магазина. Здесь хранили соль, бочки с керосином, в углу громоздились в беспорядке старые ящики и грудой были сложены порожние, из-под сахара, мешки. А внутренняя отделка мечети оказалась на редкость интересной. Михраб — центральная ниша зала, та, что в любой мечети непременно указывает направление в сторону Мекки, — была отделана не терракотой, как обычно, а тонкой работы майоликой. Золотисто-зеленые, синие, оранжевые плитки создавали строгий и в то же время какой-то замысловатый узор. Куфическая надпись под карнизом потолка, прославлявшая всевышнего, была сделана твердой и безукоризненно точной рукой мастера. На потолке местами хорошо сохранились орнамент и позолота.

— Да-а, — удивленно произнес Баскаков, задрав голову, — вот это памятник!

Парнишка-продавец, наполнив до краев цветистый хурджун[7] старика солью, налил при помощи ведра и воронки в бидон молодухи керосина. Все трое с удивлением смотрели на незнакомца.

Шофер подавал сигналы: можно ехать дальше. Виктор Михайлович пошел вслед за молодухой из мечети. На ее косах серебряными голосами переговаривались монеты — николаевские и эмирской чеканки.

Вот бы посадить в эту старую мечеть и молодуху с этими монетами в косах, и старика, что в каушах[8] на босу ногу, да еще вручить ему камчу старинной работы, и любоваться на них да дивиться старинным искусством. Не только здесь, в Азии, а и на Руси тоже стоят в деревнях заброшенные, словно провинившиеся перед богом и людьми, белокаменные храмы да островерхие колокольни, смотрят на мир пустыми глазницами. А за что провинились, и сами не знают. Немного привести их в порядок — и можно будет организовать в них музеи прикладного искусства или просто видеть в них памятники старины… Сколько красоты пропадает! Обидно…

Эти невеселые мысли одолевали Баскакова на протяжении всего пути до лагеря экспедиции.

За поворотом, у огромных размеров валуна, где росла старая кряжистая орешина, они повстречали Шарифа-бобо. Он был принаряженный, да и ослик его тоже выглядел как-то парадно: седло новое, стремена не ременные, как обычно, а отливают бронзой.

— Салом алейкум, аксакал. В далекий ли путь собрались? — выглядывая из машины, обратился по-узбекски к старику начальник экспедиции.

— Еду на встречу с пионерами. Буду им о революции рассказывать, — с добродушной улыбкой ответил старик. И тут же спросил, но уже как-то совсем по-иному: — А что вы там порешили на своем пленуме? Будете ли горы тревожить, сынок?

Баскаков хотел что-то ответить, но не успел. Со стороны дома, откуда только что выехал Шариф-бобо, бежала стройная и легкая, как ветерок, девушка. Она была в непривычном для этих мест коротком ситцевом платье, в босоножках, а за ее спиной метались тяжелые косы.

— Дедушка, дедушка, подождите! Вы забыли свою медаль.

«Это же внучка Шарифа-бобо, что учится в городе», — догадался Баскаков. Девушка, заметив, как ее пристально разглядывают, взглянула на незнакомца строго.

К машине подошел улыбающийся Халил. Джинсы плотно обтягивали его крепкие бедра. Он был в красной майке с олимпийской эмблемой. Смуглое скуластое лицо дышало радостью. «Молодость, молодость, все в ней прекрасно», — подумал Баскаков и спросил удивленно:

— Что так быстро из Ташкента? Или напортачил в проекте что-нибудь?

— Виктор Михайлович, все сделано как надо, — ответил Халил с неотразимой улыбкой.

— А как же проект? — не успокаивался Баскаков.

— Его через неделю привезет сам директор института Хамраев.

— Да ну? — не на шутку удивился Баскаков. Такого еще не бывало, чтобы директор института приезжал на место разработок.

— А мы вот вместе с Раббией одной оказией добрались сюда, — немного смущенно произнес Халил.

— Вижу, вижу, что одной оказией, — хитровато улыбнулся Баскаков.

В бородку сдержанно хихикнул и Шариф-бобо, но в глазах его была настороженность. Приезд экспедиции внес в его жизнь какую-то сумятицу. Старик стал неспокойным, постоянно озирался по сторонам, как будто ожидал беду. Но в присутствии приезжих он всегда старался держаться с достоинством, как и полагалось аксакалу.

Осел дернулся, старик чуть было не слетел с седла.

— Иш-ш! — осадил он животное. — Стой, пока не дал команду.

— А может быть останетесь, дедушка. Вот, видите, гости приехали, — умоляюще посмотрев на него, сказала Раббия.

— Нет, — резко ответил Шариф-бобо. — Пионеры ждут.

Загадка тропы кобр

Место для лагеря было выбрано как нельзя лучше. Вагончики поставили на каменистой площадке у огромной нависающей скалы, которую назвали Парус Баскакова. Каменистая глыба красноватого цвета действительно напоминала развернутый парус в открытом море. Ее остроконечный шпиль возвышался более чем на двести метров. Неподалеку от вагончиков бурлила и кипела Кокдарья, а чуть повыше на пригорке стоял глинобитный каркасный домик с надворными постройками, где жил Шариф-бобо. Оттуда временами тянуло запахом кизячного дыма, слышались мычание коровы и лай собак. Все это создавало какой-то своеобразный уют, ощущение постоянства, а именно этого всегда не хватает изыскателям.

Виктор Михайлович прошел в свой вагончик и пригласил к себе Халила.

— Я хочу поручить тебе, Халил, одно очень ответственное и важное для нашей экспедиции дело.

— Слушаю вас, Виктор-ака. — Парень был возбужден. Виктор Михайлович все понял.

— Помощницу себе нашел?

— Что вы, Виктор-ака? Просто… просто ехали из Чашмы вместе. Познакомились…

— Ну, хватит об этом. — Виктор Михайлович разложил на столе топосъемку Кокдарьинской долины и ткнул карандашом в значок кишлака Томчи.

— Пойдешь туда вместе с Сумароковым. Туда, где мы наметили по рельефу местности вынос русла обводного канала. Ты помнишь, что говорили местные жители, когда мы проводили съемки?

— Да, — кивнул юноша. — Старики говорили, что у нас ничего не получится. Что там дьявольское место. Я так думаю, что все это враки.

— Враки в отношении дьяволов. Согласен. А вот оползни — это реальный факт. И от него никуда не денешься. Короче, надо изучить геологию и рельеф местности. Только не торопитесь, будьте повнимательнее. В помощники даю тебе Сумарокова.

— А как же геология створа? — спросил Халил.

— Ничего, створ подождет. Этот вопрос для нас, Халил, как бы это выразиться, ну, престижнее, что ли, — Баскаков помолчал, о чем-то думая, а затем добавил: — Понимаешь, сюда на днях приедет Арипов — первый секретарь обкома партии, будет беседовать со стариками о затоплении долины. А мы еще не разобрались с этим проклятым оползнем. У тех, кто противится строительству плотины, оползень — важный козырь. Дескать, плотину построите, воду накопите, а как ее подавать в Чашму и на хлопковые поля? Ведь дамбу канала в этом месте нечистая сила всегда смывает. А нам нечего ответить. Нужна геология, браток.

— Хорошо, Виктор-ака, задачу понял.

— Ну, а раз понял, давай труби сбор на завтра на шесть утра.

Халил ушел, забрав с собой топосъемку обводного канала, а Виктор Михайлович долго еще сидел в своем вагончике и допоздна горел у него свет, подаваемый от движка, что непрерывно тарахтел на каменистой площадке у горной реки, словно состязаясь с ее грохотом.

Халил и Раббия наблюдали за этим огоньком. Он был им хорошо виден с огромного валуна, на котором они сидели, поджидая Шарифа-бобо.

Дед что-то долго не возвращался, и Раббия забеспокоилась. А для Халила это был удобный случай побыть рядом с девушкой. «Халил, скорее туши пожар», — сказал он себе мысленно, когда сегодня утром увидел эту шуструю девчонку.

Все мысли и чувства его действительно спешили, словно на пожар, пламя которого с каждым часом разгоралось все сильнее и сильнее. Но внешне Халил был сдержан, его состояние выдавала только улыбка, которая, как молния, временами озаряла его лицо.

Губы у Рабии маленькие, голосок звонкий, как флейта, глаза живые, ресницы бархатистые, а лицо цвета хорошего крымского загара. Она беспрестанно одолевала Халила вопросами.

— Халил, вы говорите, что любите женщин, — строго проговорила Раббия и в упор посмотрела на юношу.

— Неправда, я этого не говорил, — смутился парень.

— Ага, испугались. Значит, знаете силу женщин. А они всегда были сильными и великими. А ну, отвечайте, кого вы знаете из женщин-правительниц?

Халил молчал. Он растерялся. В этот момент все королевы и императрицы выветрились из головы.

— Ну хорошо, я вам напомню. Первая египетская царица Хадшипсуд.

— Нефертити! — обрадованно выпалил парень.

— Фи, она всего лишь навсего была женой фараона, но не государственным деятелем, а это большая разница.

— Но зато она была красивой. Царицей красоты.

— Халил, не крутите, пожалуйста, и отвечайте мне по существу. Я жду имена настоящих цариц, — нарочито строго произнесла девушка.

— Железная леди Тэтчер, премьер-министр Англии.

— А вы не торопитесь, история ее еще не признала.

— Грузинская царица Тамара, — обрадованно выкрикнул Халил.

— Это другое дело. Я вам еще раз помогу. Английская королева Елизавета, русская императрица Екатерина Вторая, Индира Ганди из Индии. Вот видите, сколько мир знал великих правительниц. Человечество вообще возвращается к матриархату.

Халил рассмеялся.

— На космической скорости движемся прямо к матриархату, без промежуточных пересадок.

— Да, именно к матриархату. Когда женщины правили обществом, то на земле был мир и спокойствие. А когда отдали власть в ваши руки, что же получилось, одни войны да разрушения. Хватит вам править…

— Я вспомнил, мы упустили еще одну правительницу, — вдруг живо воскликнул Халил, а сам озорно улыбнулся.

— Кого, кого именно? — насторожилась Раббия.

— Выдающуюся правительницу мира, основоположницу неоматриархата Раббию Первую.

Они безудержно смеялись, хлопали в ладоши, припадали к камню и не заметили, как оказались в объятиях друг друга. Но это было только мгновение. Молодые люди тут же смолкли и тихонько отодвинулись на почтительное расстояние.

Первым заговорил Халил.

— Раббия, мне надо завтра рано вставать.

— А что так? — тихо спросила она.

— Предстоит обследовать будущую трассу канала недалеко от кишлака Томчи.

— Ой! Не на тропу ли кобры вы собираетесь? — с беспокойством спросила девушка.

— Не знаю, так ли это место зовется, но слышал, что, якобы оно заколдовано. Чепуха, конечно.

— Что вы, что вы, не говорите, пожалуйста, так, — не на шутку заволновалась Раббия. — Вы не знаете этой истории, поэтому так говорите.

— Да, я действительно ничего не слышал в подробностях. Только знаю, что там происходят оползни, как только люди собираются провести канал.

— Я вас заклинаю, не ходите туда, пожалуйста, очень прошу!

Халил ощутил в себе легкое беспокойство.

— Что же там такое, расскажите. Может, тогда и не пойду. — Ему показалось, что Раббия трясется от страха. Он почувствовал, как она незаметно приблизилась к нему. И положил свою ладонь на руку девушки. Она, тяжело вздохнув, успокоилась.

— Было это давно, Халил, еще до революции. На этом месте, где мы сейчас с вами сидим, было поселение, и называлось оно Коккишлак. После тех событий, о которых я вам расскажу, этот кишлак перенесли на новое место, туда, где сейчас центральная усадьба совхоза. Коккишлак, говорят, был большой — до пятисот дворов. Он служил перевалочной базой для всех контрабандных товаров, которые шли в Россию из Афганистана, Персии и Индии. Здесь купцы «черных» товаров делали привал, меняли лошадей и по тропе через горный перевал уходили на Самарканд, до кишлака Кара-тепа.

— А я-то думал, что Коккишлак — глухомань! — с удивлением произнес юноша.

— Так вот, жили здесь два богатых человека. Одни говорят, что разбогатели они за счет того, что имели много овец, другие называли их грабителями с большой дороги. Якобы они захватили караван с золотом… Только вознамерились эти люди прославить себя. Сначала оба совершили хадж в Мекку к святым местам, а затем, вернувшись, решили построить мечеть. Одного из этих людей, что был побогаче, звали Тилля-ходжи, второго — Исмаил-ходжи.

Исмаил-ходжи был по натуре добрый и приветливый человек, и люди в округе его уважали. А Тилля-ходжи слыл жадным и жестоким. И поэтому, когда решался вопрос, кому строить мечеть, старейшины кишлака решили: кто больше соберет строителей, тому и отдать предпочтение.

Тилля-ходжи, он же был жадный, поставил котел для плова на сорок человек, а Исмаил-ходжи — на двести. Вот и повалили люди к нему.

Двести баранов и сорок быков зарезал Исмаил-ходжи, пока строили мечеть. И первый молебен отслужили в новом храме за его здравие. Тилля-ходжи, говорят, места себе не находил от зависти. И поклялся такое сделать, что его будут помнить долго…

Раббия рассказывала неторопливо, словно умудренная жизнью старушка.

— Эту историю еще в детстве мне покойная моя мама поведала, — сказала Раббия, голос ее дрогнул.

Камень за день вобрал в себя много тепла и теперь щедро отдавал его молодым людям. На небе дружно высыпали звезды. Голосистый сверчок начал свою ночную песню.

— Может быть, вам все это неинтересно?

— Что вы, что вы, Раббия, я забыл все на свете, слушая вас! Пожалуйста, рассказывайте, что было дальше.

— Исмаил-ходжи после официального открытия мечети и молитвенной церемонии в его честь в тот же вечер велел сварить огромный казан плова — для простых людей, а именитых гостей пригласил к себе в дом. Среди приглашенных был и Тилля-ходжи, которого в народе за его черные дела прозвали Кара-ходжи. Уходя из гостей, Тилля-ходжи подпустил в спальную комнату Исмаила-ходжи огромных размеров индийскую кобру.

На другой день вся долина Кокдарьи оплакивала смерть доброго человека. Но Кара-ходжи на этом не успокоился. Он собрал людей и дал указание отвести русло реки Кокдарьи за мечеть с обратной стороны, чтобы таким образом храм оказался на противоположной стороне реки, у его дома, а не у дома Исмаила-ходжи.

Кое-кто воспротивился и отказался участвовать в таком злодеянии. Но Кара-ходжи добился своего, так как почти все беднейшие жители кишлака были его должниками и зависели от него.

Русло реки перенесли в обход мечети. И в день окончания этих работ Кара-ходжи заставил имам-хатиба[9] отслужить в его честь молебен. Собрался народ по этому случаю и увидел на пригорке красивую женщину с обнаженной головой, без паранджи. То стояла молодая жена покойного Исмаила-ходжи.

Голос сверху ей подсказал: «Иди и не допусти посрамления твоего мужа и святого храма».

«А что я для этого должна сделать?» — тихо спросила она у невидимого советчика.

«Уведи за собой в долину обидчика».

Кара-ходжи давно был наслышан о красоте молодой жены соперника, а когда увидел ее воочию, был поражен ее стройной фигурой, беломраморным лицом, изящными пальцами рук, тонкой и длинной, как у лебедя, шеей.

«Вот тебе лошадь — садись и скачи», — подсказал ей все тот же голос. И молодая женщина тут же увидела около себя красивого белого скакуна под седлом. Она мигом вскочила в седло и на глазах изумленной толпы вихрем понеслась по горной тропе за кишлак.

«Что же ты медлишь? Догони ее, она твоя», — прозвенело в голове у Кара-ходжи. И рядом с ним оказался жгуче-черной масти скакун, но только без седла.

Кара-ходжи был лихим наездником и решил, что в один миг настигнет белую лошадь и завладеет женой Исмаила-ходжи, так же, как завладел и его мечетью.

— Вперед! — выкрикнул он и ударил скакуна камчой. Конь стремглав помчался по той же тропе.

А люди, что стояли у мечети, долго еще слышали стук копыт.

Обратно наездников так и не дождались.

За много километров от кишлака, куда ты собираешься идти, Халил, белая лошадь от усталости упала. Кара-ходжи на черном скакуне хотел подхватить свою добычу.

Но голос подсказал красавице: «Если хочешь свободы — лети». Кара-ходжи уже тянул к ней свои хищные руки, когда молодая женщина превратилась вдруг в дикого голубя и взмыла вверх. Покружив над черным скакуном и его всадником, опустилась на вершину скалы.

«Если хочешь завладеть горлицей, то превратись в кобру, и тогда она твоя», — сказал Кара-ходжи голос. Тот согласно закивал и тут же превратился в шипящую кобру. Змея, быстро скользя по земле, направилась к скале, где сидела горлица…

В ту же ночь горный селевой поток смыл на своем пути тот участок русла реки, который был засыпан по приказу Кара-ходжи, и с тех пор вода обходит мечеть справа и слева. Жители Коккишлака прокляли это место и перебрались ниже в долину, вновь застроились.

Раббия смолкла, о чем-то думая, а затем как-то очень печально продолжила:

— Горлица улетела, а кобра до сих пор ищет ее в тех местах. И горе тому, кто осмелится там появиться — кобра настигнет его…

Девушка тихонько всхлипнула.

— Это же легенда, Раббия, не надо принимать ее так близко к сердцу, — попытался успокоить девушку Халил.

— И вовсе это не легенда. Десять лет назад, когда я была еще совсем маленькая, по этой тропе пошла моя мама. И мы ее похоронили. Ее укусила кобра. — Раббия разрыдалась.

Халил принялся ее успокаивать. И тут они услышали стук копыт и мужские голоса. Шариф-бобо возвращался не один. Рядом с ним кто-то ехал на коне или муле. По голосу похоже было — Хусаинов.

Раббия схватила Халила за руку и прошептала:

— Уходите, дедушка увидит нас вместе, рассердится.

На другой день Халил и Сумароков, навьючив лошадей инструментами, палатками, провизией и всем необходимым, взяв с собой двух местных жителей, которые были зачислены в экспедицию сезонными рабочими, ушли к оползням.

Что скажут аксакалы

В долине Кокдарьи поселилось беспокойство — с тех самых пор, как сюда пришла экспедиция Баскакова. Люди ходили из кишлака в кишлак, из дома в дом, судили, рядили — что же будет дальше. Подходило к концу житье-бытье вдали от больших дорог, от большого мира — придется переезжать вниз, на центральную усадьбу совхоза или в Чашму на новый массив. Экспедиция ускорила то, что началось уже давно: большая часть кишлаков к тому времени уже опустела наполовину, а то и более. Население уходило вниз, в долину, особенно молодежь. Там электричество, хорошие дороги, можно пользоваться телевизором, можно иметь свою машину. Можно жить, как все на белом свете, а не как прежде: выпадет снег — и на шесть месяцев остаешься без кино и газет. Вот почему от многих кишлаков Кокдарьи остались только названия. Во всей зоне затопления — большой естественной чаше, взятой в плотное кольцо гор, — проживало теперь не более ста семей.

Разговоров и пересудов было много. Некоторые, особенно старики, были настроены категорично. «Не покину родные места, пусть хоть затопят». А тут еще новость, которая быстро облетела все кишлаки, — сам первый секретарь обкома партии Арипов приедет в Коккишлак. Лично захотел встретиться с жителями долины. Событие было не рядовое, и приезда руководителя области ждали с нетерпением. Руководство совхоза хорошо знало, как требователен к чистоте и порядку первый секретарь. Вон что сделал за несколько лет из грязного захолустного городишки: ну прямо-таки не областной центр, а настоящая столица. Возникли новые улицы, прямые и широкие, что ни общественное здание, то дворец. К тому же, город утопает в цветах: по личному указанию Арипова на газонах улиц и площадей высажено несколько миллионов кустов роз. А площадь Ленина с рядами фонтанов!

Коккишлак к приезду Арипова преобразился. Хашаром[10] привели в порядок дороги, выровняли обочины, подремонтировали глинобитные заборы, покрасили в голубые, оранжевые, желтые, белые цвета стены домов. Повесили несколько лозунгов, обновили панно с показателями совхоза, а около конторы даже протянули гирлянду из лампочек. В общем, готовились вовсю.

Особые хлопоты Майлиеву доставила совхозная чайхана под старыми чинарами, где было решено провести встречу с аксакалами. Нужно было заново покрасить айван, отремонтировать супы[11], заменить паласы и ковры. Добавить чайников и пиал, заказать новые дастарханы. В общем, нашлось много спешных дел, которые нужно было переделать. И спохватился директор: Арипов непременно посетит все торговые точки совхоза! Рабочие в спешном порядке принялись белить и красить магазин. Сколотили на скорую руку, из досок и шифера несколько овощных ларьков. Майлиев знал, что по указанию первого секретаря обкома сорок совхозов и колхозов в областном центре построили дуконы — ларьки по продаже населению овощей, бахчевых и фруктов. Дал указание Арипов и регулярно его контролирует, от своего не отступает, не такой он человек. Позже такие дуконы появились и в районах. Не хотелось отставать и Майлиеву.

Арипов приехал через неделю, как и обещал. Вместе с ним прибыли начальник областного управления водного хозяйства и директор треста каракулеводческих совхозов, а также первый секретарь Чашминского райкома партии Абдуллаев.

Человек сто стариков сидели на курпачах[12] и паласах за чашкой чая. Увидев, как забегало местное начальство, поняли: приехал Арипов; кряхтя встали со своих мест для встречи дорогого гостя. Арипов шел, опережая всех примерно шага на два. Был он в темно-сером, тщательно отглаженном костюме, со значком депутата Верховного Совета СССР и звездой Героя Социалистического Труда на лацканах пиджака. Седой, благородный, строгий. Сдержанно улыбаясь, он за руку поздоровался с каждым стариком. А те таким приветливым началом остались довольны.

Старцы снова уселись за свои дастарханы и с независимым видом продолжали пить чай, лишь время от времени бросая короткие взгляды в сторону красного угла, где за чашкой чая сидели гости.

На Востоке не принято спешить, коль гости сели за дастархан. Принято каждого расспросить о здоровье, о семейном благополучии, о домашних делах. А уж затем, если есть дело, переходить к нему.

Арипов осмотрелся вокруг. Ему понравилось, что чайхана разместилась в тени огромных развесистых чинар. У одной из чинар на дощатом щите Арипов увидел развешанные чертежи и схемы. Возле щита на стопке кирпичей сидел паренек с живыми глазами. Это был Халил. Он только сегодня под утро явился с результатами обследования этого дьявольского участка на трассе будущего канала. Доложил результаты Баскакову, и тот отпустил Халила вздремнуть до приезда гостей, сказав вдогонку:

— Будешь докладывать сам. Готовься.

— А может, вы… — остановился тот.

— У меня тоже есть о чем сказать. А трасса канала за тобой.

Теперь Халил сидел и трепетно ждал, когда ему предоставят слово.

Баскаков сидел среди почетных гостей. Глаза их встретились, и Халил улыбнулся. Чувствовалось, что Виктор Михайлович переживает за исход сегодняшней встречи.

Поговорили, отдали должный друг другу салям, а на это ушло около получаса, и лишь после столь почтенного интервала Арипов обратился к Баскакову:

— Ну, Виктор Михайлович, расскажи-ка уважаемым аксакалам и нам, что ты с учеными людьми собираешься делать в долине Кокдарьи.

Баскаков неторопливо подошел к стенду с чертежами и схемой плотины водохранилища, немного помолчал, собираясь с мыслями, а затем, кашлянув в кулак, начал водить указкой по схеме.

— Что можно сказать, дорогие товарищи, — начал Виктор Михайлович на чистейшем узбекском языке, — долина реки Кокдарьи, с точки зрения гидростроителей, самое идеальное место для строительства водохранилища. Воды здесь будут задерживаться в основном паводковые, те, что приносят много беспокойства кишлакам в долине. Расчетный объем собираемой влаги сто миллионов кубометров, что примерно одна четвертая — одна пятая часть стока реки. В связи с тем, что верховье реки находится около кишлака Кара-мечеть, где имеется естественный створ горных отрогов, строительство загородительной плотины значительно облегчается… — И Баскаков показал кончиком тонкого прутика на схеме, где этот створ был обозначен.

Аксакалы одобрительно закивали. Каждый из них сотни, а может, и тысячи раз проходил у этих скал, где внизу вдоль реки петляла единственная в этих местах дорога.

— Да, удачное место.

— Аллах так устроил.

— Надо ведь, наука и до гор добралась.

Виктор Михайлович подождал, пока люди успокоятся, а затем продолжил:

— В связи с этим стоимость плотины с водовыпускными сооружениями будет стоить в несколько раз дешевле, чем такого же объема водохранилища в других местах.

— Сколько же это будет стоить, сынок? Скажи, пожалуйста, нам, старикам, — обратился к Баскакову один из самых почтенных аксакалов, Саттар-бобо.

Все в округе знали о мудрости этого человека. Он в свое время окончил в городе Шахрисябзе медресе, а после революции — курсы пролеткульта в Самарканде. Затем учительствовал, работал в сельском Совете. Теперь он уже был на пенсии и жил в одном из кишлаков, которые подлежали затоплению.

— Отец! Восемьдесят миллионов рублей будет стоить государству водохранилище и плотина. Еще государство выделяет средства, чтобы заплатить всем тем, кому строительство причинит ущерб. Если, к примеру, попадет под снос жилье, сады и прочее.

— Да благословит аллах наше великое и щедрое государство, — ответил Баскакову Саттар-бобо и провел ладонями по своей серебристой бородке.

— И на том спасибо, отец. Спасибо, что вы правильно понимаете общегосударственную задачу, — ответил ему взволнованно Баскаков.

— А вы не торопитесь нас благодарить! Мы вовсе и не собираемся переезжать! — выкрикнул кто-то из сидевших в чайхане.

Все как по команде повернулись в сторону голоса. Ну, конечно, это был Хусаинов. Он сидел рядом со своим дряхлым отцом, старым ишаном[13] Бабакулом, и вокруг него было еще несколько единомышленников. Но кучка небольшая — человек пять-шесть. Эту группку давно заприметил директор совхоза Майлиев и настороженно посматривал в их сторону. Абдуллаев и Арипов тоже обратили внимание на этих заметно обособившихся людей. Арипов, увидев среди них того самого толстяка, что выступал на пленуме райкома, подумал: «Этот будет артачиться». В то же время секретарь обкома для себя решил: «Вмешиваться не буду, пусть люди сами придут к убеждению, что водохранилище необходимо».

Со своего места встал Шариф-бобо и, поклонившись в сторону гостей, бойко заговорил:

— Дорогие земляки, уважаемые аксакалы, как вы знаете, мое жилье тоже в зоне затопления. Раз этого требует экономическая необходимость, то я считаю, что мы поступить иначе никак не можем — переселимся в долину. Нас к этому обязывает революционная сознательность.

«Вот молодчина дед», — обрадовался Халил.

Арипову почудилась какая-то неискренность в его словах, но он не придал этому особого значения. «Самое главное, старик — за».

Но как только Шариф-бобо закончил свою речь, тут же в его адрес посыпались реплики.

— Шариф-бобо, ты не из наших мест, ты всю жизнь был чужаком, и поэтому тебе безразлично, затопят нас с головой или нет, — зло бросил ему кто-то из окружения Хусайнова.

— Не распоряжайся чужой землей.

— Мы тебе не детишки, которых ты дуришь.

— Заткнись, безродный шакал, — прошамкал беззубым ртом ишан Бабакул, отец Хусайнова.

Шариф-бобо не проронил ни слова.

В горных краях каждый человек на примете. Мавлянов Шариф появился в долине Кокдарьи еще в двадцатые годы, когда свирепствовали в этих местах басмаческие банды. Он всем говорил, что пришел сюда по заданию ЧК выявлять басмаческие группы, да так и остался жить, поселившись в одном из домов в старом заброшенном Коккишлаке. Вначале промышлял охотой, затем работал в совхозе, в местном лесхозе, а сейчас был на пенсии. В жизни Шарифа-бобо было много бед. То у него внезапно умерла жена — Ханифа, затем при загадочных обстоятельствах утонул в озере Албасты зять Кадыр, а вскоре от укуса кобры скончалась единственная дочь Бибиташ. И с тех пор старик жил один, воспитывая внучку Раббию. Отношение людей к нему было разным, одни вроде бы уважали его, другие обходили стороной.

Но сейчас большинство сидевших в чайхане было на стороне Шарифа-бобо.

— Не слушай поганых шакалов, Шариф-бобо! — выкрикнул один из присутствующих.

— Мы знаем, почему сын ишана так цепляется за верховье Кокдарьи. Теплое местечко нашел!

— Все горы ободрал!

— Еще бы ему не плакать — целых десять гектаров держит под посевами гороха. Трактор использует совхозный и горючее совхозное, а денежки кладет себе в карман!

— А что толку от его сбережений, — съехидничал кто-то, — машину купил, вертолетом затащил ее в горы, а дорог-то там нет. Вот и стоит красавица и ржавеет.

Все люди, сколько было в чайхане, дружно засмеялись.

Старый ишан Бабакул оглядывался по сторонам и что-то шептал сыну на ухо. Тот, наконец, выкрикнул с ненавистью:

— Смейтесь, смейтесь! Разве вы забыли про озеро Албасты? — И продолжал, царапая лица стариков злобным взглядом: — Оно не позволит вам сотворить такое!

При упоминании об озере почти все присутствующие перестали смеяться. Жители Кокдарьинской долины были наслышаны о страшных случаях, происходивших время от времени на берегах Албасты: то оно якобы поглотило группу богомольцев, совершавших хадж в Мекку, то в его водах канул караван с золотом из Индии, в революцию на его берегах исчез отряд красных бойцов, а совсем недавно утонули две кобылицы и жеребенок. Все боялись этого озера, обходили его стороной.

Хусаинов, воспользовавшись замешательством людей, продолжал наступать:

— А могила святого, что по воле аллаха появилась за одну ночь у старой мечети? Ее тоже нужно затопить, да? — Прокричав это, Хусаинов окинул всех победным взглядом и, повернувшись к Баскакову, с издевкой в голосе спросил: — Допустим, товарищ инженер, вы построите водохранилище… А как будете подавать воду в долину, ведь ни один канал через тропу кобры вам никогда не проложить. Провалится.

— Ну и злости у вас, товарищ Хусаинов! Откуда она только берется? — сказал в сердцах Баскаков и обратился к Халилу: — Кахрамонов, расскажите, пожалуйста, товарищам о результатах вашей последней экспедиции.

Халил, к всеобщему удивлению, не стал ничего показывать на стенде… Он обиженно проговорил:

— Меня обманули, я несколько дней искал там кобр… Не нашел. Правда, около кишлака Томчи, у родника, есть старое гнездовье змей. Мой отец орнитолог, он очень просил меня привезти хотя бы один экземпляр индийской кобры, которая водится только в ваших местах. — Халил опустил глаза, помолчал. Старики стали сочувственно клацать языком в знак того, что им тоже хотелось бы, чтобы Халил повстречал этот самый экземпляр индийской кобры, так нужный его отцу.

Юноша вдруг посуровел, его взгляд устремился в сторону Хусайнова.

— Вы, товарищ, дурачите людей. Как не стыдно! Никакое там не заколдованное место. А просто так называемая каменная подушка. Недалеко от нее имеется родник, воды его по скрытому дренажу, который удалось нам все же найти, достигают основания подушки. И как только накапливается достаточное количество воды, порода съезжает на этой подушке, как по смазке.

Переждав шум, Халил уверенно произнес:

— Дело простое. Надо вначале стоки родника отвести в русло, а затем вскрыть грунт до самого основания подушки, взорвать ее. А затем уже строить. — Халил развел руками и заразительно улыбнулся.

Старики захлопали в ладоши и принялись громко хвалить юношу.

— Спасибо, сынок, дай бог тебе здоровья!

— Вот бы такого в дом, в зятья…

И много еще приятного говорили аксакалы Халилу. Но Хусаинов приподнялся с курпачи и выкрикнул:

— Не думай, и на тебя найдется змея!

Ответом ему был взрыв негодования. Старцы стыдили Хусайнова и призывали на его голову кары небесные.

Но вот опять поднялся Саттар-бобо, и все притихли.

— Уважаемый товарищ первый секретарь обкома партии, Мухаммед-бобо… Позвольте, мы вас будем так называть. Вы тоже немолоды, и у вас большой жизненный опыт, а мудрости вашей хватит на тысячу лет. Во имя аллаха, прошу вас, не слушайте этих негодных. Мы вот здесь, представители всех кишлаков, решили — перекочуем в долину. Честно говоря, нас там маленькая кучка осталась, только старики да старухи. Во всех восьми кишлаках только сто двадцать четыре семьи. Это не так уж много, а в долине живет целых двести тысяч человек. Неужели мы пойдем против народа? — И Саттар-бобо посмотрел по сторонам. — Как, аксакалы, поддерживаете?

— Твоими устами сам аллах говорит, уважаемый Саттар-бобо, — громко сказал рядом сидевший почтенный белобородый старик в чалме.

Его многоголосо и дружно поддержали почти все старики.

— Тогда, аксакалы, будем голосовать. Нам без этого не обойтись. Это так, на всякий случай, если кто-то задумает писать, жаловаться. — Сказав это, Саттар-бобо презрительно посмотрел на ишана Бабакула и его сына.

— А как же, проголосуем, — дружно ответили в чайхане.

— Мы согласны.

— Пусть долина цветет.

— Ну, в таком случае, аксакалы, кто «за», прошу поднять руки. Халил, сынок, у тебя глаза поострее, считай, — обратился он к Халилу.

— Кто против! — затем спросил Саттар-бобо.

Но «против» руки никто не поднял, даже Хусаинов, даже престарелый ишан.

— Ну, вот видите, единогласно, — добродушно улыбнулся Саттар-бобо и удовлетворенно провел ладонями по бороде.

— Позвольте, уважаемые отцы, теперь и мне сказать несколько слов, — встал со своего места Арипов. — Я твердо знал, что вы тут и без меня разберетесь. Правда — она всегда правда. В первую очередь водохранилище нужно вам, вашим детям, народу. Мы сейчас успешно работаем над продовольственной программой. Хотим, чтобы каждый человек мог полностью удовлетворить свои потребности и в продуктах, и в одежде. Но в то же время мы не можем потреблять больше того, что производим. Люди труда это хорошо знают. А если у вас возрастают потребности, значит, надо больше производить. Мы осваиваем целину, но этого нам, оказывается, мало. Ведь запросы-то растут. Взять ваш Коккишлак. Раньше все население поголовно работало, чтобы прокормить себя. А сейчас сколько вашей молодежи учится в техникумах и институтах Москвы, Ташкента и других городов страны?

— Много, много учится наших детей, — одобрительно заметили в чайхане.

— И все они получают стипендии и разного рода пособия. А сколько наших почтенных стариков получают пенсию, тогда как раньше об этом понятия не имели! Ваши внуки, наверное, и в армии служат? Их и одеть, и накормить нужно. Да технику дать в руки такую, чтобы никому не уступала. Так, что ли, старики?

— Мудро, мудро говорите, товарищ секретарь.

— Спасибо партии, спасибо Советской власти за счастливую нашу жизнь. Отродясь такого в наших краях не видали.

— Вот вам и ответ, почему мы постоянно расширяем производство сельскохозяйственных продуктов. Некоторые могут возразить по своему недомыслию, дескать, у нас государство могучее и большое, седьмой десяток Советской власти пошел, и пора бы жить без трудностей. А скажите вот так, по-житейски, положа руку на сердце, в какой семье больше проблем и трудностей: у молодоженов, где только складываются отношения, или там, где прожили, скажем, тридцать — сорок лет? Конечно, и там, и там они есть. Притом, жизнь ставит все новые и новые проблемы. Трудности всегда будут, это закон жизни. Нужно уметь их побеждать. Казалось бы, в нашем государстве — огромные территории небогатые ресурсы. Но природа так распорядилась, товарищи, что восемьдесят процентов пахотных земель находятся в неблагополучных климатических условиях. И порой погода нам диктует свои условия. А партия нам говорит: «Погода погодой, а работа работой». Нельзя также сбрасывать со счетов всякого рода нытиков, лодырей, тунеядцев, рвачей, они есть и у вас тоже. И это мы должны учитывать. А государство наше могучее и непобедимое, и с каждым годом оно становится крепче и сильнее. Государству все важно, важно и ваше водохранилище, которое позволит получать гарантированные урожаи хлопка, картофеля, хлеба, фруктов и овощей. Поэтому-то и делаются столь солидные капиталовложения.

— Да, деньги большие!

— Раньше можно было только мечтать о таком строительстве!

Арипов сел на свое место под дружные аплодисменты.

— А можно просьбу? Вот тут… от имени стариков? — обратился к нему Саттар-бобо.

— Пожалуйста, — охотно ответил Арипов. — Слушаю.

— Уже несколько лет мы наблюдаем, как вы там в долине свои поля разными ядами с самолета посыпаете. Отсюда многие болезни могут произойти. Да и земля к этому неодобрительно относится. Вон, я слышал, в Америке доигрались с этим делом. Отравили полностью земли. И у нас только за счет этого урожаи хлопчатника сократились. Нельзя ли этой химии какую замену найти?

Старики молча кивали в знак одобрения.

— А еще технику у вас не очень берегут. Такие богатырские машины — и стоят ржавые, словно от стыда, — проговорил высокий и рябой старик, привстав с места.

— И дома строят некачественно. Вот у нас мечеть. Ей, почитай, четыреста лет, а стоит, как новенькая. Правда, ее мусором завалили. Это тоже не дело. Но нам товарищ Баскаков подсказал, мы ее приведем в порядок. Музей сделаем, — это говорил седобородый добродушный на вид сосед Саттара-бобо.

— Ну и старики у тебя! Острые на язык, — тихо сказал Абдуллаеву Арипов. — Накидают они нам с тобой вопросов…

Собрание закончилось, старики расходились довольные. Саттар-бобо и еще несколько аксакалов подошли к Арипову.

— Спасибо, товарищ первый секретарь, что народ не забываете, советуетесь. Да иногда и нам глаза открываете, — взяв протянутую руку Арипова в обе ладони, улыбаясь, говорил Саттар-бобо. — А то живем своим маленьким делом и не всегда видим большое.

— Спасибо и вам, отец, — Арипов пожал на прощанье каждому старику руку.

Провал

Виктор Михайлович и Халил выехали на лошадях к себе в лагерь. Увязался за ними на ослике и Шариф-бобо.

Баскаков старался поддерживать с ним разговор.

— А вы держались молодцом, Шариф-бобо. Не побоялись первым заявить, что согласны на переезд.

— Эх, сынок, да пропади оно все пропадом, скорее бы затопило все здесь водой, устал я, сил моих нет! — в сердцах ответил старик и неожиданно всхлипнул.

— Что с вами, отец? — удивленно спросил Баскаков.

— А ничего, я свое вспомнил, — уже взяв себя в руки, сказал Шариф-бобо и, подстегнув ослика, вырвался вперед лошадей. Он сидел маленький, ссутулившийся, во всей его фигурке угадывалось внутреннее напряжение. Точно была в нем сжатая пружина, готовая вот-вот распрямиться.

Да, старик всем нутром чувствовал — быть взрыву. Когда эти люди приехали в Коккишлак и поставили близ его дома вагончики, Шариф-бобо от злости себе места не находил. Снуют туда-сюда, спорят, землю копают… Это его страшно раздражало. Но потом он вдруг успокоился. «Если все вокруг затопят водой, — рассуждал он мысленно, — может быть, это будет и к лучшему. Не сам ли аллах посылает ему спасение? А там, на новом месте, пойдет другая жизнь. На новом месте всегда хорошо — подальше от старых грехов…» Вот почему Шариф-бобо был так активен сегодня в чайхане. Злые слова Хусайнова, его отца — не в счет. Шариф-бобо знает — всерьез что-либо сказать они не смогут. Сразу заткнутся. Знают, шакалы, чем могут поплатиться. Хотя они вцепились в его душу, но и он держит их крепко. Во время войны сюда в горы, на дальние заимки, поползло всякое отребье — в основном дезертиры, бежавшие от военного призыва. Местные жители вылавливали их и сдавали властям. Но ишан Бабакул со своим пятнадцатилетним сыном Балтой пригрели-таки пятерых дезертиров. Не из сострадания пригрели. Ишану нужны были батраки, и он заставил отщепенцев работать на себя — выращивать картофель для продажи в городе, ухаживать за скотиной. Шариф-бобо, работая в лесничестве объездчиком, набрел однажды в дальнем урочище за Гиссарским перевалом на заимку дезертиров. Как раз ишан и его сын Балта грузили картофель на ослов. Вот была история! Все забегали, засуетились. И Шариф-бобо понял, что его могут убить. Особенно злобно смотрел на него здоровенный, рябой лицом парняга. Кара-сундук была у него кличка. Шариф-бобо положил руку на двустволку, готовый пустить ее в ход, а дезертиры и хозяева заимки были без оружия.

— Что, соседи, может, надо помочь? — спросил Шариф спокойно.

— Ага, помоги, — буркнул ишан.

Так и поехали они вниз, в долину, груженные мешками с картошкой, ишан Бабакул, его сын Балта, Кара-сундук и Шариф.

По дороге ишан уговаривал лесничего не выдавать его.

— Я же молчу, уже столько лет, — намекнул он на их общую тайну.

— Но ты с меня за это молчание вон сколько золотишка вытянул. Все драгоценности мои у тебя на сохранении.

— Аллаху так угодно, — вздохнул ишан.

— А не сатане ли? — зло спросил Шариф-бобо.

Война закончилась, а дезертиры по-прежнему жили в горах.

Трое из них не выдержали и решили, наконец, сдаться властям. Они спустились с гор и пришли в дом ишана, чтобы попросить свою долю заработанных денег. Ишан Бабакул, боясь разоблачения, напоил беглецов водкой и к утру перебил их, пьяных и беспомощных. А затем, выбрав большой холм, закопал их там. Соорудив над их могилами надгробье, какие обычно делают на могилах святых, он пустил слух по Кокдарьинской долине, что аллах самолично построил святой мазар, захоронив здесь сердца всех убиенных на войне.

Но двое из дезертиров остались жить в горах, это Кара-сундук и Шакир. Они не отважились спуститься в долину, видно, грехи их были большими… Однажды к дому Шарифа-бобо пробрался Шакир и попросил его передать письмо своей матери.

— А то умру, никто и не узнает.

Видно, горестно было на душе у этого человека.

Года через два на козьей тропе Шариф-бобо встретил последнего дезертира. Это был рябой Кара-сундук. Он стал еще угрюмей. Раздался в плечах, почернел, взгляд и вовсе стал шальным и диким. Мурашки пробежали по коже Шарифа-бобо.

От него лесничий узнал, что от тоски, видно, Шакир тяжело заболел и скончался. И теперь Кара-сундук живет один.

— Дурят меня старый ишан и его сын Балта. Ну и я буду поступать с ними так же. Картошки не обещаю, а вот мед буду тебе привозить.

— Привози, — коротко ответил лесничий.

Несколько лет он был связан с дезертиром, но когда подросла внучка, Шариф-бобо отказался от услуг Кара-сундука.

Многие годы не видел дезертира, но знал, что Кара-сундук еще жив.

…Они остановились в горловине глубокого ущелья, зажатого головокружительной высоты скалами. Это как раз и был створ, где намечалось строительство плотины. Река здесь была бурной, и облако водяной пыли приятно обдавало лица свежестью. Лошади крутили головами и фыркали, а осел Шарифа-бобо стоял словно вкопанный, не шевелясь.

— Аксакал, вы как-то спрашивали, насколько глубоко будут затоплены скалы. Так вот, сейчас я вам покажу.

Старик слез с осла и встал возле Баскакова.

— Так вот, как бы вам яснее показать. — Взгляд Виктора Михайловича скользил по природным стенам. — Нашел. Вон там, вдалеке, над пропастью в скале видите пещеру?

— Где, где, сынок? — старик с беспокойством смотрел вверх, а когда понял, куда показывает Баскаков, замолк. Потом, пряча испуг, проговорил: — Это не пещера, а каптархона — жилище диких голубей. — И зябко поежился.

— Ну, хорошо, — сказал Баскаков. — Пусть будет каптархона. Вот до этой самой каптархоны и дойдет плотина. А по плотине пройдет широкая бетонная дорога. Так что в вашу каптархону можно будет пешком ходить.

— А когда вы начнете строить свою плотину?

— В этом году, пожалуй. Так, что ли, Халил? — для пущей важности Баскаков обратился к молодому инженеру.

— Как только исследуем створ, выясним — нет ли там свища или провала, так и начнем строительство, — солидно проговорил Халил.

— Только вот больно крутые и отвесные скалы, как туда заберешься? — Голос Баскакова звучал озабоченно.

— Детки мои, — торопливо, запинаясь, заговорил Шариф-бобо, — а ведь у вас ничего не получится. И водохранилищу здесь не бывать. Не то место выбрали. Да и вообще, нельзя…

— Что-то я вас не пойму, уважаемый аксакал. То вы первым согласились на строительство водохранилища и переезд, а то вдруг несете какую-то чепуху!

— Вовсе и не чепуха. Я же говорил вам про озеро Албасты. Оно проглотит всю воду. Плотину вы построите, дорогу проведете. Но воды-то не будет, она вся уйдет в Албасты.

— Ну ты, дед, и даешь, — рассердился Баскаков, не понимая, что случилось с Шарифом-бобо.

— Вся вода до капли из водохранилища уйдет в Албасты! В этом озере живет чудовище.

— Слышали уже, слышали и про озеро Албасты, и про тропу кобры, но оползни-то происходят здесь совсем по другой причине, наука выяснила! Вот так-то, отец, — в сердцах сказал Баскаков.

— Тропа кобры — это одно, а вот Албасты — это пострашнее.

— Ну, хорошо, хорошо, подумаем и о вашем Албасты! Но водохранилище строить будем. Это не моя прихоть, а государственный заказ, отец. Понимаешь? Государственный!

Шариф-бобо задумался, потом вдруг совершенно спокойным тоном произнес:

— Я совсем не противник строительства. Даже помочь вам хочу. Я здесь все места и скалы знаю.

Баскаков обрадовался такому повороту в разговоре.

— Вот и хорошо, отец!

— Хотите, я вам завтра тропку покажу вон на те неприступные скалы, — и Шариф-бобо показал камчой в сторону створа Кокдарьи.

— Это как раз то, что нам надо! — обрадовался Баскаков. — Ловлю вас на слове, отец. Завтра утром, часов в шесть, всей экспедицией и выйдем!

— Мне не привыкать, я все равно рано встаю…

На другой день чуть свет Шариф-бобо уже стоял со своим осликом у вагончика Баскакова. От вчерашнего бодренького старичка не осталось и следа. Шариф-бобо был какой-то помятый и бледный, видимо, провел бессонную ночь. Но когда Баскаков появился на ступеньках вагончика, он тут же изобразил на лице улыбку и вежливым голоском произнес традиционное приветствие:

— Салом алейкум, мир да труд вам, товарищи инженеры.

— Здравствуйте, отец, спасибо за добрые пожелания и за то, что согласились нам помочь, — ответил Баскаков, а в душу ему впервые закралось неясное подозрение.

Шариф-бобо уверенно повел изыскателей в горы. К полудню вышли на едва заметную козью тропку, которой, похоже, пользовались и люди. Местами в расщелинах встречались остатки золы, значит, здесь жгли костры для обогрева или готовили пищу. Или это были жертвенники, какие встречаются возле святых мест?

К концу дня узенькая тропка привела к большой естественной площадке среди скал, удобной для работ по закладке шурфа.

Баскаков был доволен, от подозрений не осталось и следа.

— Ай да Шариф-бобо! Вывел все-таки нас на самую идеальную площадку. Спасибо!

Старик в ответ пробормотал что-то невнятное и тут же отправился обратно. Удерживать его не стали. Здесь уже могли обойтись и без него.

Халил вместе с Сумароковым, жилистым немолодым взрывником, с которым ходил на тропу кобры, принялся за установку движка для бурения.

Баскаков внимательно изучал круто падающие отвесы створа. Ему нужно было выбрать самое подозрительное место и заложить туда шурф. Взрыв покажет, есть ли в скале свищ, разлом или еще какая трещина, способная пропускать воду.

Целую десятидневку готовились к взрыву. И вот, наконец, все ушли в укрытие. Нажата кнопка «Пуск» — и скалу тряхнуло до самого основания. Грохот обрушился на людей, оглушил, умчался в глубь гор, и долго жило вдали громовое эхо.

Еще неделя ушла на подготовку водяной пульпы, подкрашенной охрой. И вот пошла закачка. Люди работали с какой-то жадностью и нетерпением.

Вначале вода бежала, бурля и клокоча, но затем остановилась. На поверхности плавала легкая, как пудра, каменная пыль, та, что образовалась от взрыва.

— Урра-аа! — громко закричали люди.

Кричали все, но только не Баскаков. Он сосредоточенно смотрел на пыль, что была на поверхности воды. На его изыскательском веку всякое бывало: иной раз вода стоит по целым суткам, а потом вдруг закипит, закрутит воронки и уйдет через расщелины.

Но на этот раз долго ждать не пришлось. Уже через полчаса в самом центре водной глади вдруг образовалась маленькая, словно перевернутый цветок вьюнка, воронка, и вот ее завертело, углубило, и мутная от краски вода с шумом и хлопаньем всосалась в скалу.

— Дело табак, — Баскаков безнадежно махнул рукой.

— Может, слишком мощный взрыв был, — пытался успокоить его Халил, а сам готов был расплакаться от обиды.

— Нет, Халил, это провал.

— Как говорится, лыко да мочало — начинай сначала, — разочарованно проговорил Сумароков. — Придется искать новый створ. А на это уйдет не менее полугода, а там еще переутверждение смет, заседание госкомиссии и прочее, и прочее…

Он-то не хуже Баскакова знал, чем кончаются такие провалы, не первый год в экспедиции.

— Давайте без паники. Нужно проверить: свищ это или разлом, — сказал Баскаков. — Давайте, ребята, действуйте. А я в Ташкент махну за электронно-лучевой пушкой, попробуем прощупать скалу. А уж потом панихиду по ней справлять. Я думаю, это дело рук нечистого.

Халил и Сумароков посмотрели на начальника экспедиции с недоумением.

— Да, да, именно дело рук нечистого… Самое главное, никому ни слова о нашем провале. Договорились?

Магические четки Раббии-бегим

Халил последние два дня работал, как одержимый, не зная устали. Он обладал хорошими навыками скалолаза, за двое суток обследовал весь вертикальный срез правого створа, там, где была обнаружена утечка воды. Халил искал разлом, но не находил. И это его радовало. Не отставал от него и взрывник Сумароков, хотя он был менее сноровист. Однако Сумарокову не повезло. Он не рассчитал прыжок, и его занесло, ушибло о ребристый выступ скалы.

Халилу пришлось все бросить. Чтобы доставить раненого в лагерь, понадобилась помощь двух рабочих экспедиции. На переход у них ушли целые сутки.

А Шариф-бобо все эти дни был взволнован — то бегал по дворику без дела, то сидел неподвижно на огромном стволе орешины, которую вынесло когда-то селевым потоком.

Раббия чувствовала, что с ним происходит что-то неладное, пыталась расспрашивать, но старик сердился.

— С чего ты взяла, внученька, что мне худо? Все у меня в порядке: и голова не болит, и ноги бегают, слава аллаху.

Раббия, однако, видела, что у деда не столько ноги, сколько глаза бегают. Так и стреляет дед ими в сторону гор, где работают изыскатели.

«Может, он близко к сердцу принимает дела экспедиции, а я по своей глупости чего-то не понимаю?» — успокаивала себя девушка.

Как-то утром Раббия встала раньше обычного и не обнаружила деда дома. Стреноженный осел пасся недалеко от двора на сухостое, там, где весной были паводковые воды. Внучка в беспокойстве побежала к вагончикам.

Но и там деда не было. Раббия, к своему удивлению, увидела его на том самом огромном валуне, на котором они с Халилом недавно сидели.

Отроги гор на западе были еще лилово-темными, а на востоке вот-вот должно было взойти солнце. «Молится, что ли?» — промелькнула мысль. Но нет, дед смотрел в противоположную от восхода солнца сторону.

Раббия хотела окликнуть деда, но воздержалась и неслышно подошла к валуну. В это время долину Кокдарьи озарило яркое солнце. Из темно-лиловых окрестные горы стали красно-бурыми. А дед все высматривал что-то там, вдали, из-под ладони. Затем он достал из-за поясного платка четки и стал шептать молитву. Раббия не раз наблюдала, как это делалось, и знала, что дед всегда молится, повернувшись лицом на восток, а сейчас он отвешивал поклоны на запад. Все еще шепча молитву, дед снял с четок одну из бусинок и бросил ее в сторону скал. Никогда раньше эти четки в руках деда Раббия не видела. Да и откуда ей было знать, что вот эта связка тяжелых янтарных зерен, среди которых находились три бусины лунного цвета, принадлежала знаменитой бабке Шарифа Раббие-бегим, той, что в течение тридцати лет была распорядительницей у Бош-хатын — старшей жены эмира Абдуллахана.

Раббия-бегим, когда пришел ее последний час, решила завещать четки любимому внуку.

— Держи, Шариф, эти четки и внимательно слушай, — сказала старуха. — Они особые, магические, мне их передал по наследству мой дед, а ему они достались от суфи из Магриба. На них печать последнего из имамов, прямых наследников пророка Мухаммада. В миру этими четками не пользуйся. А когда будет нужно, сними одну из бусин, ту, что из лунного камня, произнеси заклинание, и кара падет на тех, кто вызвал твой гнев. Запомни эти три магических слова, но без особой нужды не упоминай их, а то навредишь самому себе. Вот эти слова: «Пусть у врагов моих в голове станет пусто, нечистой станет их душа, пусть кругом для них будет бездна кромешная». Голова, душа, бездна. Запомни.

В память о Раббие-бегим и назвал Шариф-бобо свою внучку. А четки он хранил всю жизнь, берег, как последний патрон, на трудный час жизни. И вот теперь этот час настал. Шариф-бобо решил навлечь божью кару на экспедицию Баскакова.

— Дедушка, что ты здесь делаешь? — внезапно окликнула его Раббия, когда ей надоело наблюдать за странным поведением деда.

— Не мешай, — отмахнулся старик от внучки, даже не повернувшись в ее сторону.

Раббия последовала примеру деда и тоже взобралась на валун.

— Дедушка, ну что ты все-таки здесь делаешь в такую рань? — уже более требовательно спросила Раббия.

Зная настойчивый нрав внучки, Шариф-бобо сменил тон, голос его стал задушевным, ласковым.

— Иди домой, внученька, чай поставь, я скоро вернусь.

Раббия спустилась с валуна. Спрятав четки за поясной платок, вслед за ней засеменил и Шариф-бобо.

…К обеду в тот же день с гор вернулся Баскаков. По его настроению было видно — что-то в горах случилось.

— Как дела, сынок? — осторожно спросил его Шариф-бобо.

Баскаков нехотя ответил:

— Дела — как сажа бела.

Старый Шариф-бобо знал, что у русских это обозначает — «хуже некуда». И мысленно воздал хвалу замечательным четкам.

Начальник экспедиции спешно собирал какие-то документы. А Шариф-бобо крутился тут же, далеко не уходил. Вот Баскаков завел экспедиционный уазик, крикнул старику:

— Шариф-бобо, останься тут за хозяина. Я в Ташкент еду по делам, на несколько дней. Машину оставлю на центральной усадьбе, у Майлиева. Как только с гор вернется Халил, пусть пригонит ее в лагерь.

— Хоп, хоп, начальник, все сделаю, как сказал, — любезно заверил Шариф-бобо.

Баскаков уехал, а Шариф-бобо бегом, точно молодой, поспешил к валуну. И опять за свое — давай смотреть из-под ладони в сторону, где был виден разрыв горного кольца, где работала экспедиция.

Услышав урчанье машины, из-за глинобитного забора выглянула Раббия. И опять увидела у реки на валуне своего деда. «Что это дедушка зачастил туда?» — с удивлением подумала Раббия и направилась к нему.

Заметив внучку еще издали, Шариф-бобо придал своему лицу печальное выражение. Заговорил первым.

— Ты, наверное, внученька, удивляешься, что я глазею на те скалы. Скажу тебе, чтобы и ты знала. В эти дни годовщина нашей свадьбы с твоей бабушкой. Ровно шестьдесят лет назад это было. Полюбил я быструю, как козочка, девушку и послал к ней сватов. А она им и говорит: «Пусть жених вон из той каптархоны, пещеры, что на высоте двухсот метров в скале, достанет молодую горлицу».

Глаза у Раббии заискрились, и она воскликнула, обняв старика:

— Ой, как интересно. Дедушка, и неужели ты полез на такую страшную высоту? — Раббия тоже посмотрела в сторону скал, где еле угадывалась черной точкой каптархона.

— А как же, внученька, ведь я любил твою бабушку и не хотел, чтобы она досталась другому. Вот и выполнил ее условие. Забрался в каптархону. Только я не снизу к ней подбирался, это невозможно, а спустился на аркане с верхнего гребня скалы. Там до пещеры не более двадцати пяти метров.

— Ну и молодчина ты, дедушка! Вот за это я тебя еще больше любить буду. — Она засмеялась и побежала к реке. — Вот и я кое-кого испытаю! — озорно выкрикнула она, но голос ее потонул в шуме горных вод.

Еще через день Шариф-бобо на утренней зорьке опять направился к валуну. На этот раз он предусмотрительно закрыл спящую Раббию на замок и даже на окно ее комнаты опустил камышовую циновку. На восходе солнца он вновь произнес слова заклинания, и на четках еще на один лунный камень стало меньше.

Когда же Халил с товарищами привез стонущего Сумарокова, Шариф-бобо тут же исчез в своей глинобитке. Его лихорадило.

— О, аллах! — шептали его морщинистые губы. — Ты услышал мою молитву.

А Раббия уже помогала Халилу укладывать Сумарокова поперек лошади, ибо сидеть в седле он не мог. Через несколько минут они тронулись в путь. Халил понимал, что медлить нельзя. Нужно скорее добраться хотя бы до совхозной больницы.

К вечеру Халил вернулся в лагерь один. Больного в район, по указанию Майлиева, повез главврач кокдарьинской больницы, Раббия вызвалась ему помочь. Она и слышать не хотела о возвращении домой.

— Вот отвезу, узнаю диагноз, тогда и вернусь. Да и тебе будет спокойнее работать, — сказала она Халилу.

— Хорошо, не возражаю, — сказал юноша. — Я тебе у Майлиева лошадь оставлю, а сам вернусь на машине.

— Годится, — озорно ответила Раббия. И они расстались.

Халил, как только приехал в лагерь, поставил машину и… бегом к Шарифу-бобо. Старик вышел ему навстречу.

— Дедушка, ругаться не будете? Раббия с нашим больным уехала в район.

— Да уж не зверь же я, понимаю, раз больной человек — нельзя его бросить в беде. Мы же советские люди. Все как братья, — говорил Шариф-бобо мягким голосом. Он и сам удивился, как это у него так складно получилось.

— Ну, спасибо, дедушка, а я снова в горы.

— Что так спешно? Может, хоть чайку или молочка выпьешь?

— Некогда, дедушка, некогда, у нас аврал. — И Халил, озабоченный, сел на лошадь и тут же уехал в горы.

Через трое суток Халил вернулся с гор весь ободранный, похудевший и небритый, но повеселевший.

— Шариф-бобо, Раббия еще не вернулась? — спросил он старика после приветствия.

— Ни Раббии, ни Баскакова, сынок. Что-то нет никого.

— Ну, допустим, Баскакову еще рано, а вот почему нет вашей внучки, непонятно. — Сказав это, юноша сбегал в вагончик, переоделся и уехал на лошади в Коккишлак.

Тайна каптархоны

Проезжая вдоль берега горной реки, Халил невольно залюбовался огромной скалой в створе ущелья. Теперь он знает эту скалу, как свои пять пальцев, облазил ее всю вдоль и поперек. Вот удивятся местные суеверы, когда узнают, как проста их тайна!

В предшествующие дни он в одиночку обследовал водопад с помощью пробы, сказав рабочим, чтобы постоянно закачивали в шурф подкрашенную воду.

По отвесной скале Халил спустился до самого подножия скалы, к речке, но выхода окрашенной воды не обнаружил. Обследовал северный склон и тоже — ничего. Оставался восточный, пологий, склон, тот, что уходил в чашу будущего водохранилища. Халил осматривал окрестности ущелья и, наконец, вышел к озеру Албасты. Это был небольшой водоем размером двадцать пять метров на шестьдесят. Сверху красивыми каскадами в озеро падал небольшой ручей, а из самого озера вода устремлялась в древнее ложе горной реки.

К своему удивлению, на озерной глади Халил заметил подкрашенные охрой водяные пузыри. Краска расползлась по озеру огромным пятном, напоминающим очертания большого осьминога с красно-бурым глазом.

Теперь-то он знал, что это просто геологический свищ в скале, а не разлом, который является гибельным для гидростроителей. Вспомнив события последней недели, Халил сделал вывод: Шариф-бобо знал, что озеро и пустоты в скале — сообщающиеся сосуды. Выходит, старик намеренно привел изыскателей на этот участок скалы. Он хотел сорвать работу экспедиции. Но зачем ему это?

…Халил еще издали увидел Раббию, девушка спокойно ехала на лошади. Ее длинные косы свисали до самого седла. Халил любовался ею. Как это прекрасно — смотреть на девушку, которая стала твоей мечтой, частицей тебя. Халил знал, что по Аль-Газали[14] любовь подразделяется на пять видов, и самой сильной считается та, в основе которой — сходство душ. Это и есть тот случай, который называют любовью с первого взгляда. Халил был уверен, что и Раббия ощутила это их родство, родство душ.

И действительно, девушку преследовали те же мысли и те же чувства.

Она расцветала при одном только имени — Халил.

Вот и сейчас, словно шестое чувство подсказало ей — любимый рядом. Она выпрямилась в седле, слегка привстав в стременах, и увидела его. Даже шум горной реки не смог заглушить радостных ударов ее сердца.

Халил пустил лошадь вскачь. Он не хотел больше сдерживать своих чувств. И Раббия поняла это.

— Халил!

— Раббия!

Они соединили свои руки, а лошади замерли, словно понимали их состояние.

— Как у вас дела? — тихо спросила Раббия.

— Хорошо. — Он широко улыбнулся. Девушка уже научилась понимать его улыбки. Раз улыбается широко и счастливо — значит действительно все хорошо.

— А я так переживала… на душе было неспокойно…

— Раб-би-я, — нараспев проговорил юноша.

Они по-прежнему держались за руки. Лошади шли медленно, спокойно.

— Халил!

— Раббия!

Они не в силах были сейчас выразить словами тех чувств, что владели их сердцами.

Вот и створ ущелья. А справа и слева — немые исполины, рыжебокие скалы.

Халил рассказал девушке, как вымотали его за несколько дней эти скалы, но все же он победил. Раббия была поражена рассказов. Особенно ее удивило открытие Халила, что озеро Албасты и эта скала повязаны тайными узами.

— А вторая скала — тоже с секретом, — Раббия загадочно смотрела на Халила.

— С этой девушкой я познакомлюсь завтра, — шутливо ответил ей Халил.

— Вон, видишь высоко пещеру? — Раббия показала на зияющее отверстие в отвесной стене.

— Да, знаю, это каптархона.

— И туда тебе, о смелый юноша, непременно придется забраться. — И Раббия поведала историю, рассказанную ей Шарифом-бобо. Халил долго смеялся.

— А что? Надо поспешить, иначе не будет подвига…

— Струсишь? — огорчилась Раббия.

— Да нет же, Раббия! Здесь скоро плотина поднимется, и как раз вровень с каптархоной пройдет дорога.

— Ну, тогда спеши, Халил. — Раббия, стегнув лошадь, пустилась вскачь.

Баскаков еще не вернулся, и Халил на свой страх и риск начал обследовать левобережную скалу створа, как раз ту самую, где была каптархона. Подобраться к пещере диких голубей было непросто, взять ее приступом он не смог. Тогда юноша подыскал канат метров на тридцать, взял на всякий случай с десяток костылей и один из мешочков, что у них были для проб породы. Он рассчитывал посадить в мешочек птенца.

Шариф-бобо все эти дни неотступно ходил за молодым инженером, следил буквально за каждым его шагом. Ведь он не без умысла рассказал своей внучке историю с голубями, надеялся на то, что влюбленный обязательно выполнит просьбу девушки — попытается взобраться на скалу, туда, где каптархона. После того, как Раббия рассказала деду о сообщении озера Албасты с рыжей скалой, желание старика отправить Халила к пещере окрепло.

— Все это враки, не верь пришельцам, они капыры[15], — угрюмо произнес он.

— Что вы, дедушка, они же инженеры, учились специально этому делу, — пыталась возразить Раббия.

— Одному аллаху известно, что есть и чего нет в горах! — заключил дэд беседу.

Шариф-бобо вдруг решил отправить внучку в Чашму, к ее родной тетке.

— Побудь пару дней у Шаропат-апа, пока я на дальнюю заимку схожу за травами. Больного навести. Ты же у нас сердобольная, — снаряжая в дорогу, сказал он Раббие.

Не хотелось уходить Раббие, тяжело было что-то на душе, но и ослушаться деда не могла.

Шариф-бобо проводил Раббию до створа.

— Дальше, Раббия, поедешь одна, а эту скотину с центральной усадьбы отправишь назад. Только смотри, морду ему повыше подтяни, чтобы он дорогой травкой не баловался. А так сам домой вернется, не впервой. Он этому у нас обученный.

— Хорошо, дедушка, все сделаю, как сказал.

— Передай от меня салям Шаропат-апа. Ну, давай, трогай, аллах тебе попутчик.

Раббия уехала, а старик, посидев немного на камне, свернул не к себе домой, а пошел от речки влево — прямехонько к скале, где высоко над землей за уступом зияло отверстие каптархоны. Более двух часов старик шустро, словно молодой, поднимался по известной ему тропе и зашел на скалу с противоположной стороны. Нашел укромное место в зарослях шиповника и стал выжидать.

Долго ждал Шариф-бобо, не раз проваливался в дрему, пока не услышал, как сноровисто карабкается по той же козьей тропе Халил.

Юноша взобрался на площадку, отдышался, глянул на створ, который был отсюда в каком-нибудь километре, и, резко выдохнув воздух из груди, как это делают спортсмены-бегуны или штангисты перед стартом, принялся разматывать связку каната. Затем вбил костыль, привязал к нему один конец каната-тралевки, другим обвязался сам и начал спуск.

Стена оказалась откосом, вскоре, потеряв упор под ногами, юноша завис, но, сориентировавшись, качнулся раз, другой и схватился за боковой выступ. Опять начал спуск. Вот с шумом откуда-то вырвались встревоженные голуби. Халил глянул вниз и увидел узкую, шириной не больше двух шпал, площадку.

Там пещера — понял он. Но вдруг канат под руками обмяк, и юноша, закричав, полетел в пустоту.

Сколько времени он лежал на узком каменном козырьке — он не знал. Когда пришел в сознание, увидел над собой мертвый камень, заслонивший от него весь мир, да маленький кусочек ясного неба, запутавшийся в колючих ветвях горной алычи.

Что же произошло? Попытался восстановить события. Взобрался на скалу… Начал спуск… Рухнул на узкую площадку. Обрыв каната?!

Лежал он на левом боку, хотел правой рукой ощупать себя, но лишь пошевелился, как вновь от дикой боли потерял сознание. Очнулся и начал исследовать себя, напрягая мускулы, шевеля пальцами рук и ног. Правая рука бездействует. И обе ноги бесчувственны. Сильно болела голова, с правой брови все еще сочилась кровь. Невредимой осталась левая рука.

Но надо было что-то делать! Халил напрягся, пытаясь привстать, чтобы хоть как-то осмотреться, сориентироваться в обстановке. Тут же все его тело и, казалось, даже мозг пронзила боль; страшным усилием преодолевая эту боль, Халил, в конце концов, слегка приподнялся и оперся спиной о скалу.

Вход в пещеру был в нескольких метрах от него.

С неимоверными трудностями, постанывая и хватая ртом воздух, Халил вполз в пещеру и сразу же свалился куда-то вниз. Закричал от боли, но сознания не потерял. В кромешной тьме невозможно было что-либо разглядеть.

Он повернулся спиной к входу, привалился боком к холодному влажному камню, закрыл глаза да так и заснул. Проснулся — вокруг еще большая темень, и вход не виден. «Значит, ночь, — подумал Халил. — Какая по счету? Если первая, то завтра искать еще не будут. Некому: Баскаков в Ташкенте, Раббия в Чашме, а этому старику, Шарифу-бобо, и невдомек, куда я отправился. Так что, придется коротать время в этой пещере!» Странное дело, страха он не испытывал, тревожили сильные боли и мучила жажда. Халил вспомнил, как он в первый раз попробовал чалап — напиток, приготовленный из кислого творога и родниковой воды с добавлением соли. Ах, как утолял жажду этот волшебного вкуса чалап. Халил облизал пересохшие губы.

Откуда-то снизу тянуло сыростью.

Кап, кап, динь, динь. Халил прислушался. Да это же вода, она совсем рядом! Халил хотел приподняться, неловко повернулся и съехал на несколько метров куда-то вниз. Он больно ударился ногами о что-то твердое, как ему показалось, о железо. Халил не стал больше рисковать, разумнее было дождаться утра. И он забылся неглубоким сном.

Разбудили его странные хлопающие звуки. В посветлевшем проеме пещеры что-то мелькало. «Это же голуби! — обрадовался Халил. — Вылетают после ночи!» И он долго лежал, не двигаясь, наблюдая за птицами.

Утро разгоралось, и в пещере уже можно было кое-что разглядеть. Влажные камни, высокий свод пещеры, исчезающий в темноте… И вдруг Халил застыл в ужасе. Он видел, что напротив него у каменной стены в странных позах сидят и лежат несколько человек.

— Кто здесь?! — не помня себя от страха, закричал Халил.

«Здесь, здесь, здесь…» — гулко отдалось в пещере.

Фигуры не двигались, не реагировали на его крики. Халил не спускал с них глаз. Похоже было, что на них надеты шинели и солдатские сапоги.

— Мертвые… — прошептал Халил. — Ну, конечно, это мертвые!

Он хотел повернуться и задел ногой за что-то, лязгнувшее металлом.

Халил протянул руку, придвинул к себе странный предмет. К его удивлению, это оказался станковый пулемет. «Солдаты! Как они попали сюда?»

В пещере становилось все светлее, видимо, над ущельем взошло солнце. Халил посчитал — солдат было больше десятка. «Как они попали сюда?» — в смятении думал он.

Пулемет… Да это же знаменитый «Максим»! Пулемет времен революции! Броневой щиток, что закрывает стрелка от вражеских пуль, испещрен надписями — царапали по зеленой краске ножом или штыком.

«Мы преследовали банду курбаши Дадхо, — с трудом прочел Халил. — Нас обманным путем завел в эту пещеру враг народа и революции Шариф Мавлянов, он же Астанакул-бий, прихвостень эмира Алимжана. Смерть ему. 13 мая 1923 года».

— Шариф Мавлянов… — шептал юноша. — Так это же…! Шариф-бобо! И фамилия у неге! Мавлянов!

Но перед глазами стояла почему-то Раббия.

Его ошеломила мысль: сам канат оборваться не мог, ведь он рассчитан на 250–300 килограммов! Не работа ли это Шарифа-бобо?

Скорее бы туда, в долину! И все выяснить… «А может, это какой-то другой Шариф Мавлянов? О аллах, пусть это будет другой Мавлянов!»

Возвращение Бахрама

Баскакова встречали в Коккишлаке как старого друга. Майлиев долго тряс его руку, спрашивал о здоровье. Бросалось в глаза его превосходное настроение.

— Чему радуешься, браток? — спросил его Баскаков. — Причина есть?

— Есть, Виктор Михайлович, есть! — И он рассказал об открытии Халилом «сообщающихся сосудов».

— Какой молодец ваш парнишка! — продолжал Майлиев возбужденно. — Герой! А то ведь с этим озером Албасты хоть караул кричи. Дьявольское, да и только!

— Легенд, их везде полно. Я не впервые в горах, есть в иных местах и похлеще истории. Легенда легендой, а новое строить надо. Жизнь, идет вперед.

— Я думаю, что и мы в долгу не останемся перед историей.

…Баскаков навестил в больнице Сумарокова и встретил там Раббию.

— Перелом срастается правильно! — сообщила девушка главную новость.

Баскакое положил на тумбочку подарки, присел возле кровати.

— Как же тебя угораздило, Сумароков? Ты же — тертый калач, с тобой мы прошли огни и воды!

Сумароков смущенно оправдывался, разводил сильными руками.

В лагерь Баскаков возвращался вместе с Раббией. Ему нравилось говорить с девушкой; когда он упоминал имя Халила, Раббия замолкала и заливалась краской.

Показалась кибитка Шарифа-бобо, да вон он и сам семенит навстречу, машет руками. Лицо озабоченное, осунувшееся.

Баскаков резко затормозил, выпрыгнул из машины.

— Что случилось, отец?

— Ваш помощник вторые сутки с гор не возвращается! Как бы чего не случилось…

— Может, левый створ пошел обследовать?

— Все может быть, все может быть, он у вас быстрый, — торопливо согласился старик. — Раббия, внученька, пошли домой.

Дед и внучка ушли, а Баскаков поспешил к вагончикам, может, записка какая есть? Но записки не было. Он завел машину и направился в соседний кишлак, там жили подсобники, которых временно наняли на исследовательские работы.

Но и эти люди уже более трех суток не видели юношу.

— Надо поднимать людей на поиски Халила, — распорядился Баскаков. — Давайте, ребята, по кишлакам. Сбор завтра в семь утра около вагончиков.

И тут же поехал в Коккишлак к Майлиеву. Рассказал о случившемся.

— Преждевременной была твоя радость, Ташпулат. Видишь, как оно обернулось.

— Может, ничего плохого и не случилось? Может, парень на дальнее урочище ушел?

— Ну, тогда записку написал бы, — возразил Баскаков.

— На все случаи жизни записок не напишешь.

— И то правда. Но парня искать надо. И чем больше мы народу поднимем, тем будет лучше.

…Искали уже третий день — кокдарьинцы, чашминцы, прибывали люди из других мест. Но результатов не было. Баскаков не выдержал — отправился в областной центр. И прямо к Арипову.

У первого секретаря шло какое-то совещание. Баскакову предложили подождать в приемной. Когда люди покинули кабинет, девушка из приемной пошла доложить о нем.

Арипов сидел за столом для посетителей и разбирал кипу документов.

Извините, Мухамед Арипович, что беспокою.

— Ничего, заходи. — Арипов улыбнулся, но улыбка у него получилась усталая.

— Нужна ваша помощь, — нерешительно начал Баскаков.

— Выкладывай, что там у тебя.

— Молодой инженер Кахрамонов Халил пропал в горах.

— Это такой улыбчивый, что о тропе кобры докладывал?

— Он.

— А как же так получилось?

— Ничего не могу пока сказать. Я был в отъезде — в проектный институт нужно было срочно.

Арипов взял телефонную трубку.

— Мне воинскую часть и газовиков. Поищите кого-нибудь постарше.

Арипов нажал кнопку, вошла секретарша.

— Пусть товарищ посидит у вас в приемной, я приглашу.

Через несколько минут Баскакова снова пригласили в кабинет.

— Вот что, Баскаков, сейчас же — в аэропорт. Через пятнадцать минут там будет вертолет газовиков. Подождешь офицера, солдат — и в горы. Другой вертолет будет к концу дня или завтра.

— Огромное спасибо.

— Твой парень больно уж хорош. Найди, обязательно найди, — сказал Арипов на прощанье. — А машину твою в Коккишлак кто-нибудь перегонит, не беспокойся.

…И вот над скалами Кокдарьи гудит вертолет. Потом прибыл еще один. Разбив на квадраты территорию, вертолеты тщательно прочесывали ее, то садясь на удобные площадки, то повисая над ущельем. Они не раз пролетали и над каптархоной, от грохота винтов голуби с шумом вырывались из пещеру, а пилоты, боясь столкновения с птицей, мгновенно меняли курс.

Закончился четвертый день поисков. Вертолеты ушли на заправку. Баскаков сидел на обрубке пенька, который любил возить с собой в экспедиции, и думал свою горькую думу. «Не может быть, чтобы Халила они потеряли, какой парень, какой парень…»

В этот же вечер на заходе солнца старый Шариф-бобо достал из тайника четки Раббии-бегим и вновь пошел на валун. Глядя в сторону каптархоны, произнес заклинание и сильным взмахом руки закинул третью, последнюю бусинку лунного камня — пусть Халил никогда не выберется из пещеры, а инженеры прекратят свои изыскания в долине Кокдарьи.

Постоял, отдышался и вдруг вспомнил наказ своей бабки Раббии-бегим: «Часто этим заклинанием не пользуйся, а то навлечешь нечистого на себя».

— О аллах, пронеси стороной нечистого. Смилуйся над старым человеком! — и Шариф-бобо заплакал.

…На следующий день, когда вертолеты снова возобновили свой облет гор, по горной тропе из Самарканда в Коккишлак приехал сутулый, некогда могучего телосложения, старик. Орлиный нос, густые черные брови, абсолютно седая голова. Ни бороды, ни усов. На голове — видавшая виды фетровая шляпа.

Старик вошел в дом Саттара-бобо, и там послышались возгласы удивления.

— Бахром! Неужели это ты?

— Как видишь, Саттар. Еще носит земля мое грешное тело.

— Ой, ой, ой, — причитал и радовался Саттар-бобо.

— Много по свету наскитался за свои греховные деяния. Вот теперь под старость потянуло в родные края. Прочитал в газетах, что в долине Кокдарья будут строить водохранилище. Захотелось побывать тут перед затоплением. Гляжу — работы идут полным ходом. Вертолеты летают.

— Они летают сейчас по другому случаю. Парнишка тут один, хороший человек, пропал.

— Чей же?

— Да ты не знаешь, он не из здешних мест. Инженер. Поисковая группа здесь стоит недалеко от дома Шарифа-бобо. Эти люди проектированием плотины занимаются.

— Постой, постой, Саттар, о каком Шарифе-бобо ты говоришь?

— Да у нас здесь один Шариф-бобо — Мавлянов. Ты его знаешь. Тот, что в двадцать третьем году вместе с работниками ЧК пришел да так и остался здесь.

— Он еще жив?

— А куда же ему деться, раз аллаху так угодно. Пусть живет сто лет.

— Но разве его не судили?

— Что с тобой, Бахрам? В своем ли ты уме?

— Да я-то в своем уме. Только было бы у меня его побольше, не так бы жизнь свою прожил. Эх-х! — махнул он рукой.

Видя, что гость разволновался, Саттар-бобо попросил невестку принести чай и собрать что-нибудь на стол.

Бахрам стукнул себя по колену.

— Сволочь такая! — выругался он громко по-русски, а затам, спохватившись, снова перешел на узбекский. — А разве вам Тогай, зять Шарифа Мавлянова, когда демобилизовался из армии в пятьдесят девятом году, ничего не говорил про этого самого Шарифа Мавлянова?

Саттар-бобо слушал, но пока ничего не понимал из сказанного. Он только вымолвил одно:

— Тогай вскоре по возвращении из армии пошел на охоту и утонул в озере Албасты. Ты знаешь такое озеро у нас?

— Знаю, знаю, Саттар. Погубил парня Шариф Мавлянов.

— Кто же он?

— Астанакул-бий! Помнишь это имя?

И старый Бахрам рассказал Саттару-бобо историю, которая произошла в этих краях давно, на заре Советской власти.

— Ты помнишь, Саттар, нашего Хафизуллу-бая? Ведь это я тогда его убил. Он был мироед, какого свет не видывал. Мало того, что с нас три шкуры драл, так еще с нашими женами баловался. А чтоб ему не мешали, в начале двадцатого года рекрутами нас в эмирскую армию отправил. Когда эмир Сеид Алимхан бежал, Хафизулла-бай вернулся в Коккишлак, тут я и рассчитался с ним.

Астанакул-бий, оказывается, не успел удрать вместе с эмиром и прятался в доме Хафизуллы. Он застал меня в тот момент, когда я расправлялся с баем. Астанакул прострелил мне руку и так ударил по голове, что я потерял сознание.

Бахрам шумно и горестно вздохнул, а затем продолжил свой рассказ.

— А когда я пришел в себя, Астанакул потребовал, чтобы я объявил всем жителям долины Кокдарья, что он — Шариф Мавлянов, работник ЧК и находится здесь по особому заданию. В противном случае, сказал бий, я выдам тебя властям за убийство. Или прикончу сам. Так и привязал меня к себе этот подлец.

— Да, я хорошо помню, вы всегда были неразлучны, — кивнул Саттар-бобо.

— Были неразлучны, пока не влипли в одну историю. Но я-то думал тогда, что он тоже сгорел с карательным отрядом. И лишь через сорок лет случайно встретил его зятя Тогая, когда тот служил на Сахалине. Он сказал мне — Астанакул жив-здоров, да еще как ветеран революции персональную пенсию получает.

— Да. Шариф-бобо любит рассказывать разные истории, — иронически заметил Саттар-бобо.

— Но самого главного, уверен, он вам не рассказывал, того, как самолично ликвидировал отряд красных. А было это так… Помнишь, Саттар, у вас орудовала банда Дадхо? Так вот, из Самарканда на ее ликвидацию прислали отряд красных аскеров, их было всего человек пятнадцать. А тут через горный перевал неожиданно пришла полуторатысячная армия Энвера-паши, да у Дадхо триста матерых бандитов. Силы, как понимаешь, не равные. К красным заявился Шариф Мавлянов и предложил скрыться на день-два. Когда, дескать, Энвер-паша уйдет, он выведет красных в тыл Дадхо, и те разгромят бандитов. Красные согласились. Знаешь, куда он их упрятал? В каптархону.

— Какой изверг! — взволнованно воскликнул Саттар-бобо. — О аллах!

— Изверг, да еще какой! Он их туда спустил по веревке, а затем веревку обрезал. Так и остались аскеры все там, бедняги. Шариф почти месяц сидел наверху и подкарауливал: если кто из пещеры высунется — стрелял. На том дело и кончилось.

— Если ты правду говоришь, Бахрам, то пока есть вертолеты, надо обследовать пещеру. Забрать останки наших солдат.

Саттар-бобо позвал невестку.

— Доченька, возьми моего карабаира[16] и скачи в экспедицию, где вагончики стоят. Найди их начальника, пусть он быстренько к нам сюда приедет.

Молодая женщина вышла из дома без промедления, и собеседники вскоре услышали дробь копыт.

— Когда уже разбили банду Дадхо, в горах появилась другая банда — не то чтобы басмачей, а просто грабителей. Нападали на тех, кто из Чашмы или долины ехал по тропе через Кара-Тепа в Самарканд. Милиция и местные дружинники ничего не могли поделать. Бандитов кто-то предупреждал.

Тогда из долины, из вилайетского центра пришел специальный отряд НКВД по борьбе с бандитизмом. Командир отряда попросил Шарифа Мавлянова, чтобы тот пошел с ними в проводники. Астанакул-бий взял и меня.

Грабителей мы застали под вечер в ущелье. Завязался бой. Тогда мы честно сражались на стороне красных, по крайней мере, я уложил двух бандитов. А их оказалось человек двенадцать. Главного, молодого красивого парня, убили в перестрелке, и еще человек семь или восемь пристрелили. Остальные скрылись в горах. Тогда командир приказал привезти всех убитых грабителей в Кара-Тепа. Был уже поздний вечер, когда остановились в доме председателя сельского Совета. Мертвых уложили в сарае. Хотели на другой день народу показать — не опознает ли кто бандитов, с тем, чтобы и остальных выявить… Хозяин дома оказался приветливым и услужливым, нашел где-то мясо и сварил прямо во дворе на очаге вкуснейшую шурпу. Всех гостей накормил и уложил спать, а сам пошел в сарай и ради любопытства заглянул под мешковину, которой были накрыты убитые бандиты. Я в ту ночь никак не мог уснуть, а тут еще откуда-то запахом керосина потянуло. Выхожу на улицу и вижу — старик-хозяин весь двор обливает керосином. Я метнулся к двери, ведущей в дом, чтобы всех предупредить, но ее кто-то закрыл изнутри. Я быстро в сарай, к своему хурджину, вытащил обрез и снова во двор. А все вокруг уже занялось огнем. Тех, кто пытался выскочить из пламени, старик обливал из ведра керосином. Я выстрелил в него и тут же почувствовал, как меня схватили чьи-то сильные руки. Это прибежали местные жители, их кто-то загодя предупредил.

— Вай, вай, вай, — покачал головой Саттар-бобо.

— Все это были, как я потом понял, проделки Астанакул-бия. Это он подпер изнутри дверь, а сам, пройдя через женскую половину, поднял людей в кишлаке, сказав, что бандиты убивают председателя сельсовета и работников НКВД. Меня осудили на десять лет и отправили на Сахалин. Отбыв положенный срок, я женился, обзавелся семьей, да так и остался там на всю жизнь.

— Молодец, Бахрам, что честно искупил свою вину, — Саттар-бобо похлопал друга юности по плечу. — Молодец, что приехал, а то ведь мы тебя врагом Советской власти считали. Давно уже прокляли, с тех пор, как вернулся из Самарканда Шариф Мавлянов и объявил, что ты пойман с поличным как басмач и убийца. И Шарифу поверили.

Видение Халила

Халил открыл глаза, чувство голода притупилось, и боль уже не донимала. Хотелось только пить. Ему опять понадобилось какое-то время, чтобы восстановить в памяти события.

В отверстие пещеры снаружи струилось тепло. Халил понял: сейчас за полдень. Стоит сильная жара. Над головой мирно воркуют голуби. Они сидят по своим гнездам, устроенным у свода пещеры, то тут, то там торчат их головы и хвосты.

Почему-то вспомнились родные места — Ферганская долина, Шахимардан. Он гордился тем, что был земляком неугомонного исследователя и певца жизни Хамзы[17]. А что он сам представляет из себя? — пришла в голову тоскливая мысль. Много ли в жизни сделал, много ли узнал? Душа, строгий судья, ответила: «Нет, ты в жизни не очень-то напрягался. Жил на сладких хлебах у маменьки под крылышком и довольствовался тем, что проходил день, а его сменяла ночь. Не копал глубоко колодец знаний, а пил ту воду из него, которую тебе подавали. А Хамза? Он, порой умиравший от жажды, даже не смотрел в затхлый колодец, а, выбиваясь из последних сил, рыл новый и до такой глубины, пока не появлялась чистая глубинная вода».

«Ох, как хочется пить, пить, пить», — шептали воспаленные губы Халила. Вода рядом, но нет сил добраться до нее. Из груди Халила вырывается стон, но это тело стонет, а душа молчит, она борется. Она в смятении, но ищет выход из небывало трудного положения.

А есть ли она, душа? Были ли души у этих людей, что сидят напротив? Если были, куда они переселились? Может быть, в него, а может, в этих голубей, что воркуют над головой? Несомненно, душа бойца, душа честного человека переселяется только в смелых и продолжает бороться, пока они живы.

…Отец, ему тоже выпала нелегкая судьба. Война легла на его плечи, затем восстановительный период, работа с утра до ночи.

…А что ему, Халилу, досталось? Школа, институт… Все размечено, разлиновано, как в тетрадочке. А может, это и есть самое трудное? Как сейчас важно содержать в чистоте и исправности все то, что завоевано и построено, и чтобы вода в колодце постоянно была чистой и чтобы доступ к нему был свободный.

«Пить, пить, пить», — шептали воспаленные губы.

Постепенно веки Халила сомкнулись, он впал в беспамятную дрему.

…Очнулся он от громкого воркования птиц. Он открыл глаза и некоторое время вслушивался в голубиные голоса. Но не эти голоса хотелось ему услышать! Он медленно повернул голову и принялся разглядывать красноармейцев. Потом напрягся, осторожно пополз к лужице в камнях. Напился. И снова выбрался на сухое место. Облокотился на здоровую руку и долго смотрел на светлое пятно — выход из пещеры. Видимо, близился закат солнца, и голуби большими группами садились на выступ скалы, край которой был хорошо виден.

Каптари[18] ворковали, чистили друг другу перья, иной раз самцы сходились в схватке из-за какой-нибудь голубки, затем мирились. Наблюдение за голубями не только успокаивало, но и придавало сил измученной душе.

Халил решил добраться до входа. Добраться, чего бы это ему ни стоило. И он начал подъем к быстро темнеющему пятну… Вот он уперся грудью в очередную преграду и принялся медленно, буквально по миллиметрам, подтягивать все тело. Он взмок, стонал, временами терял сознание, но не прекращал борьбы. К тому времени, когда стемнело, он не прополз и половины пути. Окончательно обессилев, затих на влажных и острых камнях, будто вставших дыбом.

Неожиданно услышал громкое стрекотание сверчка.

«Откуда ты взялся, дорогой мой?»

Сверчок напомнил Халилу о доме, о радостях человеческой жизни. «Как хочется жить! Жить, жить…»

Эта ночь была для него пыткой. Ныли раны, хотелось пить… Но вернуться к воде — значит, капитулировать, значит, никогда не выбраться из каменного мешка. Нет, нет, только вперед, на воздух, на воздух, к свету!

Он провалился в сон. И, странное дело, увидел в проеме пещеры человеческую тень.

— Кто ты? — закричал Халил.

— Я твоя совесть, — спокойно ответила тень.

— Но совесть моя чиста!

— Я это знаю.

— Кто же ты, скажи?

— Я твое прошлое, которым ты недоволен.

Конечно, недоволен. Существовал по инерции. Не выкладывал всех своих сил для познания жизни.

— Это потому, что у тебя слабая воля.

— А как ее сделать сильной?

— Волю закаляет только жизнь.

— Ясно. Но скажи, кто ты?

— Я твое будущее.

— Но будущее зависит только от меня, — твердым голосом ответил юноша.

— Да, это так. Но только нужно учесть ошибки прошлого, требовательнее относиться к настоящему, уметь видеть не только хороших людей, но и плохих. И не прощать таких.

— И все-таки, кто ты?

— Я — суть этих солдат, что здесь в пещере рядом с тобой.

— Чего же ты от меня хочешь?

— А это я тебе скажу завтра, — тень начала таять.

— Не уходи! — воскликнул Халил. — Скажи сейчас!

— Не могу, уже светает…

Халила пробудили голуби. Они опять летели на свет, хлопая крыльями. И это были звуки жизни. И он опять полз, чтобы ощутить эту жизнь в себе.

Большую радость ему принес восход солнца. Отсюда, из пещеры, восход не был виден, но солнечные лучи разбивались о верхушки скал и доставали брызгами света пещерные глубины.

Но вот донесся легкий свист, затем он перерос в оглушительный гул. Вертолеты! Его ищут!

— Я здесь! Я здесь! — кричал Халил, судорожно вцепившись в камень, и не слышал своего голоса.

Перепуганные птицы бестолково носились по всей пещере, натыкаясь друг на друга.

— Я здесь…

…Халила нашли в бессознательном состоянии. Лицо его было бледным, отекшим, заросло жгуче-черной щетиной. Юношу осторожно подняли на руки. Халил вскрикнул, открыл глаза, ссохшиеся губы прошептали:

— Оставьте меня, оставьте… Она придет завтра… придет…

— Галлюцинации, — горестно произнес Баскаков.

Взрыв

Поисковые группы поднялись к снежным вершинам и нашли странного человека в убогом жилище. Это был Кара-сундук. Он и испугался, и обрадовался такому повороту судьбы. Давно ждал этого часа. Кара-сундук тут же поведал свою историю. Рассказал, как долгие годы, в наказание за свою трусость, батрачил на ишана Бабакула и его сына Балту. А еще о том, что в святом мазаре захоронены его сотоварищи по дезертирству и что были убиты они злодеем ишаном.

Эта новость быстро разлетелась по кишлакам, донеслась и до Шарифа-бобо. Сердце старика со страху заныло. А тут, точно обухом по голове, еще одна новость — о Бахраме. И Шариф-бобо понял — дьявол, которого он вызвал при помощи четок Раббии-бегим, настиг его самого.

Когда старик увидел в небе вертолет, который летел прямиком на каптархону, то, гонимый смятением и страхом, побежал следом. Духу хватило добежать лишь до валуна. Старческие ноги подломились, и он, хватаясь за камень руками, опустился, тяжело дыша и оцепенело глядя в сторону каптархоны, на землю.

Вертолет приблизился к скале. Вот с него сброшена веревочная лестница. Люди спускаются в пещеру. Вот они поднимают на борт безжизненное тело…

Быстро пробежали два месяца. В долину Кокдарья пришла золотая осень. Чистая, ясная, звонкая. Листья боярышника, туи и ореха пожелтели. Красными сережками по кустам висел барбарис, и шиповник наливался последними соками. Только дуб стоял пока зеленый.

Халил поправился и снова вернулся в Коккишлак. За два месяца у него в больничной палате побывала почти половина населения долины Кокдарья. Неоднократно приезжал Майлиев, был Саттар-бобо с аксакалами, навещал его секретарь Чашминского райкома партии Абдуллаев. Но особенно знаменательным для Халила был приезд Арипова.

Арипов пробыл у него минут двадцать, не больше, но что это были за минуты для юноши, знал только он один. Арипов беседовал с ним, как с сыном. А на прощанье сказал:

— Такого джигита мы из области ни за что не отпустим. Женим здесь.

Уже целую неделю Халил у себя в экспедиции. Вот он, любуясь красками осени, стоит у створа. Поджидает Раббию. Девушка сегодня уезжает в Ташкент на учебу в институт. Летние каникулы закончились.

Окончилась и юность Халила. За это лето он слишком много испытал. После болезни он выглядел старше своих лет, взгляд его стал строже.

Но, увидев Раббию, которая подъезжала на прекрасном карабаире, он не выдержал, широко и радостно улыбнулся. Раббия протянула к нему руки и легко спрыгнула на землю.

В горах пронесся гул мощного взрыва. Испуганные каптари дружно взмыли над пещерой.

— Что это? — замерла Раббия.

— Албасты взорвали! Нет больше озера дракона. Там будем камень брать для плотины. Понимаешь, Раббия! Начинается новая история Кокдарьи!

Девушка прижалась к его груди.

— Мне пора, Халил… Береги себя.

Он долго смотрел ей вслед. Стук копыт уносился вдаль, а над каптархоной все еще носились испуганные голуби.

Халил поднял к небу лицо и закричал:

— Не бойтесь кобры, каптари!

Примечания

1

Живот. — Здесь и далее, кроме особо отмеченного, примечания книгодела.

2

Омач — старинное деревянное пахотное орудие в Средней Азии. Отличается от плуга отсутствием отвала, от сохи наличием (для большей устойчивости) подошвы.

3

Чакка — она же сюзьма, домашний молочный продукт кремовой консистенции, получается из простокваши путем отжима сыворотки.

4

Каса — узбекская миска для супа, др. жидкой пищи. Формой соответствует пиале, размером больше пиалы, украшена ярким узором.

5

Дивана (девона) — юродивый, сумасшедший.

6

Айван — открытая галерея с плоской крышей, поддерживаемая столбами.

7

Хурджун (хурджин) — традиционная ковровая переметная сума из двух отделений.

8

Кауши — остроносые кожаные калоши традиционной формы, которые надевали на мягкие сапоги или на носки.

9

Имам — старший или высший чин духовенства у мусульман. Имам-хатиб — проповедник в мечети, который читает пятничную молитву.

10

Хашар — это добровольная совместная работа для пользы общества, прототип субботника, традиционная практика в Узбекистане.

11

Супа — низкий и широкий деревянный или глиняный помост для сидения, обычно на открытом воздухе.

12

Курпача — стеганое одеяло, служащее подстилкой.

13

Ишан — титул, которым называют главу суфийской общины, местного исламского наставника. Как правило, титул передается по наследству. В советское время ишаны считались наиболее антисоветской частью мусульманского духовенства.

14

Аль-Газали — исламский богослов, мистик и философ XI–XII вв., один из основателей суфизма.

15

Капыр — неверный, иноверец (немусульманин), также нечестивец.

16

Карабаир — среднеазиатская порода верховых и вьючных лошадей, приспособленных как к горной, так и к песчаной пустынной местности. Очень устойчивы и осторожны на горных тропах.

17

Хамза Хаким-заде Ниязи (1889–1929) — узбекский поэт, драматург, общественный деятель, активный участник установления советской власти в Средней Азии. Был убит (публично забит камнями) в Шахимардане за то, что уговорил нескольких местных женщин снять паранджу.

18

Каптари — дикие голуби. — Прим. автора.

Content

Евгений Березиков
НЕ БОЙТЕСЬ КОБРЫ

Взгляд в будущее

Экспедиция Баскакова

Загадка тропы кобр

Что скажут аксакалы

Провал

Магические четки Раббии-бегим

Тайна каптархоны

Возвращение Бахрама

Видение Халила

Взрыв

Примечания