Александр Колпаков

Нетленный Луч

Рассказы

Колпаков Александр Лаврентьевич родился в 1925 году в селе Мачеха в Нижнем Поволжье. Инженер-химик по образованию, А. Колпаков начал писать после окончания Великой Отечественной войны, в которой он принимал участие, служа в артиллерийском полку. Его научно-фантастические рассказы и повести печатались в различных журналах и альманахах. А. Колпаков — автор романа «Гриада», сборника «Море Мечты», выпущенного издательством «Советская Россия».

ПРИШЕЛЬЦЫ ИЗ ГОНДВАНЫ

1

Давно наступила ночь. В хижине все спали. Лишь Валя Прошина никак не могла заснуть. Положив подбородок на руки, она слушала гул прибоя. В просветах пальмовой крыши сверкали огромные звезды южного полушария.

На душе у нее было хорошо и покойно. «Остаться бы в Полинезии навсегда, — мечтала она. — Ловить рыбу, таро выращивать, орехи собирать. И читать… Райская жизнь».

Незаметно она задремала… И вдруг услышала печальный звук английского рожка. В низком регистре он пал призрачно-мрачно.

Валя проснулась. Странная мелодия продолжала звучать наяву, где-то рядом.

Она встала, перешагнула через спящего у входа Волкова и выглянула из хижины. Глаза ее округлились: в трех шагах от себя она увидела существо несколько крупнее речной черепахи. Трапециевидная голова с вытянутыми наподобие раздвоенного хобота челюстями отливала черным глянцем. На спине ярко лиловели два пятна, похожие на зрачки.

Мгновение они смотрели друг на друга. Валя растерянно поправила прическу. Этот жест словно пробудил оторопевшего гостя, он шевельнул усами и двинулся на Валю.

От пронзительного женского визга Митя Волков вскочил как ошпаренный. Еще не вполне проснувшись, он бросился к выходу и столкнулся с Валей. Оба, потеряв равновесие, упали на длинные ноги моториста Папина.

— Кто это? — сразу сел тот, шаря вокруг себя руками. — Какого дьяв…

Спросонья Папин подозрительно щурился на неловко встающих с пола Прошину и Волкова. Лицо девушки выражало испуг, волосы растрепались.

— Н-на нас нап-пали, — запинаясь, сказала Валя. — Там какой-то… Вот он! — крикнула она, показывая на освещенный солнцем прямоугольник входа.

Папин увидел, как в хижину осторожно просунулась голова удивительного существа. Его длинные усы заметались по сторонам, вверх, потом коснулись стены и, наконец, нащупали голые пятки безмятежно спавшего Григория Вахнина. Не просыпаясь, тот ритмично задергал ногами, и в такт его движениям усы то убирались, то опять щекотали пятки. Существо весьма прилежно изучало незнакомый объект.

Наконец Папин схватил чей-то ботинок и запустил его в непрошеного гостя. Ботинок скользнул по выпуклой спине усача и с грохотом ударился о канистру с водой, стоявшую в углу. Существо попятилось и кинулось наутек. А Гриша так и не проснулся, лишь ноги поджал.

Валя Прошина все еще не могла прийти в себя. Усача она видела не более минуты. Что бы это могло быть? Все трое, выйдя из хижины, озадаченно переглядывались. Митя досадливо крякнул и открыл было рот, чтобы обнародовать свою первую гипотезу случившегося, но Валя схватила его за плечо:

— Т-с-с!.. Слушай.

В утренней тишине отчетливо прозвучал английский рожок. Его пение пришло откуда-то издалека, из-за пальмовой рощи, и постепенно замерло.

— Тот самый?.. — недоверчиво покосился на Прошину моторист.

Она провела ладонями по лицу, даже затрясла головой, будто стряхивая с себя наваждение.

— Я сама теперь не знаю, — сказала Валя. — Первый раз этот рожок я услышала во сне.

— По-моему, это неудавшийся гибрид черепахи и кокосового ореха, — заявил Митя.

— Такое сочетание против всяких законов природы, — вполне серьезно возразил Папин.

Волков насмешливо окинул его взглядом и ухмыльнулся:

— А какие законы ты имеешь в виду?

Папин промолчал. Он был техник-моторист, в зоологии разбирался слабо и потому счел за благо в дискуссию не вступать. Он был молчаливым серьезным парнем лет двадцати двух. В техникуме его звали Дедом Кащеем — за мрачный вид.

— До чего же странное создание… — вслух думала Валя. — Так что же все-таки это? По виду насекомое, но такое крупное!

— А ты заметила у него четыре фасеточных глаза на темени? И два огромных боковых? То есть, хочу сказать, по бокам головы.

— Усы-то у него какие, четверть метра! — и Папин для убедительности широко развел руки.

— Да разве в этом главное? — с досадой сказала Прошина. Она не могла простить себе растерянность при встрече с необыкновенным насекомым. Настоящий ученый ни за что не упустил бы его.

Жмурясь от яркого тропического солнца и потягиваясь, из хижины вышел Григорий. Вдали, у домика научной станции, он увидел Валю, Митю и Папина. Те стояли кружком и, оживленно жестикулируя, о чем-то спорили.

— Эй, чего вы там не поделили? — весело крикнул им Гриша.

Ему не ответили. Тогда Гриша подошел ближе и повторил вопрос.

Валя коротко рассказала о происшествии.

— Вот так да, — Гриша почесал макушку. — Интересный случай. Уникальный. Впрочем, это по вашей части, — покосился он на Митю. — Разбирайтесь сами. А мы с тобой, Витя, пойдем к «Кашалоту». Попробуем заделать трещины в корпусе.

Вахнин и Папин спустились к берегу лагуны. Там, словно выброшенная на песок огромная рыба, лежал их «Кашалот» — экспериментальный глубоководный аппарат, иначе ЭГА-1. Формой и размерами он напоминал небольшого кита. Передняя прозрачная стенка — «лоб кашалота» — была одновременно обзорной сферой рубки управления. Здесь же размещалась крохотная океанологическая лаборатория.

Вахнин очень гордился своим детищем. И теперь, с горечью разглядывая израненный корпус, вспоминал события недавнего прошлого.

2

Солохин не любил крабов. Ни в сметане, ни в собственном соку, ни тем более живых. Крабы внушали ему отвращение. А тут, на атолле, их было предостаточно. Да не морских, а кокосовых — противных жирных тварей пурпурно-синего цвета. С наступлением сумерек они вылезали из своих щелей и расползались во все стороны. Их громадные клешни стучали по крыльцу домика, по крыше, стволам пальм. По ночам взбешенный Солохин бросался на крыльцо и палил из двустволки в шуршащую темноту. Потом напряженно слушал, как удирали десятиногие.

Однако не только крабы угнетали Солохина. Его вообще тяготила жизнь на пустынном атолле, вдали от привычных элементарных удобств. По натуре Солохин отнюдь не был мореплавателем или землепроходцем. Когда было запланировано, что антарктическая экспедиция высадит его и группу научных сотрудников на рифы Марии-Терезии для изучения фауны Южного океана, он попытался увильнуть от «робинзонады». Солохин настойчиво предлагал вместо себя другие кандидатуры — даже тогда, когда спешно монтировали домик станции и выгружали приборы, имущество, продовольствие. Но академик Зуев, руководитель экспедиции, не привык менять своих решений, и Солохину пришлось покориться. Оставив группу, дизельэлектроход «Ангара» пошел дальше, к морю Беллинсгаузена. При возвращении на родину он должен был забрать и робинзонов. Солохин не поступился своими привычками и здесь, на необитаемом острове посреди Южного океана. В первые же дни он вывесил на дверях своей крохотной комнатки, превращенной в «кабинет», график докладов о выполнении программы исследований, расписание коллоквиумов и дней производственных совещаний. Так что вскоре вся дверь оказалась залепленной большими и малыми листами из блокнотов Солохина.

…Младший научный сотрудник Прошина в тот день пришла первой. Она доложила Солохину об экспериментах, начатых еще в Москве, в институтской лаборатории, и продолженных теперь. Закончив рассказывать, она передала Солохину рукопись отчета и вот уже битый час разглядывала аккуратную лысину молодого начальника станции. А тот будто уснул над строчками отчета. Наконец он перевернул последнюю страницу, вздохнул и вкрадчиво сказал:

— Это ваше собственное мнение?

— Что вы имеете в виду? — насторожилась Валя.

Он взял отчет и монотонным, бесцветным голосом повторил заключительные фразы рукописи:

«Опыты показали, что вполне возможно управление нервными рефлексами крабов. Если ввести им определенную дозу аргинина, то препарат, обладающий свойствами метаболита, подавит ферментативную систему. В итоге резко нарушится адаптация — приспособление краба к условиям среды. Возникают новые нервные связи».

Солохин умолк и выжидательно посмотрел на Прошину. Та спокойно выдержала взгляд.

— Ну и что? Что вы хотите этим сказать? — спросила она.

Солохин постукал согнутым пальцем по странице:

— Это вы должны что-то сказать мне. Интерпретируйте, пожалуйста.

Валя пожала плечом и отвернулась к окну. Ветер гнал по берегу лагуны песок, засохшие пальмовые листья, яростно рвал книгу из рук Волкова, примостившегося у входа в хижину. Вокруг «Кашалота» деловито суетились Папин и Гриша. А вдали, у внешних рифов, пенился прибой. Еще дальше, поднимаясь к горизонту, синел океан. Вале вдруг захотелось бросить все — молекулярную биологию, адаптацию крабов, фауну Южного моря. Валяться бы целыми днями на белом песке, до одурения купаться, а вечерами слушать завораживающую музыку прибоя…

— Я жду, — недовольно произнес Солохин. Встал из-за стола, прошелся по тесной комнатке. Был он весь кругленький, плотный, а очки придавали ему сходство с ученым котом, каким его изображают в детских сказках.

Валя порывисто встала:

— Написано очень понятно, Леонид Петрович.

— О, да, весьма, — преувеличенно любезно подтвердил Солохин. — Если не считать того, что ваши выводы противоречат общепризнанной концепции… — он выдержал многозначительную паузу, — академика Зуева.

«Ах, вот в чем дело!»

— Выводы я не придумала, — сдержанно сказала Валя. — Они сами вытекают из эксперимента. Кстати, работала я по методике Зуева.

— Вполне возможно, — сухо сказал Солохин. Опять подошел к столу, сел. — Однако ваше открытие вряд ли порадует шефа. — В слово «открытие» он постарался запрятать как можно больше шипов. — Помимо всего прочего, академик любит более веские доказательства. Лично у меня нет желания вступать с ним в дискуссию… Так что спрячьте эти выводы и никому не показывайте. Говорю вам, как…

Не дослушав, Прошина повернулась и вышла, плотно закрыв за собой дверь. Недоумение и злость переполняли ее. В Институте палеозоологии она работала недавно. О такой работе мог лишь мечтать любой выпускник биофака. В институте начинали прославленные ученые. Валя собиралась в экспедицию с радостным ожиданием чего-то необыкновенного, что войдет в ее жизнь навечно. А тут такая проза…

В лаборатории она открыла рабочий журнал и стала проверят записи. Нет, все верно! Хотя и противоречит концепции Зуева. Тем более надо продолжить опыты. «Напишу-ка я сама академику. Неужели не оценит объективно?»

Она не заметила, как вошел Волков. Озадаченно поглядев на мрачное лицо Вали, он помялся и неуверенно заявил:

— Дана высочайшая директива. Выходим в океан. За образцами глубоководной фауны.

Валя ответила предельно сухо:

— Хорошо. Буду собираться.

* * *

Готовый к отплытию «Кашалот» стоял у импровизированного причала. Судно поблескивало пластиком, хромированным металлом. Чувствовалось, что Гриша любит и холит его и что нет у него другой заботы. Сейчас он и Митя Волков, перевесившись через край люка, весело переговаривались. Их голоса и смех далеко разносились над еще сонной лагуной. Увидев Валю, Гриша соскочил на причал. Высокий, немного сутулый, с широкой грудью и плечами, он походил на боксера-тяжеловеса. Тем забавнее выглядели его неуклюжие попытки изобразить галантного кавалера.

— Рады принять вас на борт, Валечка. Прошу в каюту.

Он сделал приветственный жест и вдруг подхватил ее на руки, крепко стиснул, закружил. Валя сдержанно улыбалась. Нельзя было сердиться на этого добродушного увальня.

— Полегче, финвал, — ревниво сказал Митя. — Отпусти человека. Не видишь разве — они не в духе?

Вахнин бережно поставил Валю на ноги и обеспокоенно спросил:

— Что он бормочет? Тебя кто-то расстроил?

Она невесело рассмеялась:

— У меня все в порядке. Лучше скажи, сколько пробудем в море?

— Десять в пятой степени секунд, — ответил Митя, тоже спрыгивая на причал. — Или иначе одну десятимиллиардную долю галактического года.

— Увянь, болтун, — обрезал его Гриша. — Не то опущу в лагуну.

Он сделал молниеносный выпад, чтобы ухватить Митю за воротник, но тот ловко увернулся, смеясь.

— Целый день пробудем, — пояснил Гриша. — Ну, ладно, ежики-рыжики. — Он потер свои ручищи. — «Кашалотов» баснями не кормят. Двинулись.

Он помог Вале подняться в аппарат. Они надели легкие гидрокостюмы.

«Кашалот» медленно прошел извилистым проливом, соединяющим лагуну с океаном, и прибавил ходу. Океан был на редкость спокоен. Папин до предела форсировал двигатель. Судно, едва касаясь воды, стремительно понеслось на юго-запад. Гидрореактивный двигатель запел на высокой ноте, сообщая аппарату скорость в семьдесят узлов.

К полудню они удалились от атолла миль на двести, время от времени беря донные пробы. Это было довольно нудное занятие. Погружение, траление, всплытие… Прошина и Митя заполнили все полиэтиленовые мешки и не прочь были возвратиться на станцию. Но Гриша еще не закончил серию испытаний на маневренность.

Сидя за лабораторным столиком, Валя следила за игрой водяных струй, вскипавших за прозрачной стенкой, и размышляла о своих экспериментах по адаптации крабов, о неприятном разговоре с Солохиным. Она все больше мрачнела и с неприязнью поглядывала на Митю, который, развалясь в кресле, что-то напевал себе под нос.

У Гриши не ладилось с мотором, он недовольно мотал головой. Наконец, тяга была отрегулирована. Папину дали команду поворачивать обратно. Гриша присел на краешек стула, привинченного к полу, облегченно вытер со лба пот и следы масла. Валя мрачнела все больше.

— О чем грустим, Валя? — полушутливо спросил Гриша.

— Влюбилась, наверное, — сказал Митя. Он упорно подозревал Валю в скрытой симпатии к Вахнину.

— Возможно, и так, — сухо проговорила Валя.

— Что ж, давно пора, — натянуто улыбнулся Митя. — Только трудно поверить в это. Ты же льдышка, айсберг. Скорее океан выйдет из берегов, горы провалятся под землю, Гриша трансформируется в финвала, а я — в тридакну.

Валя смерила его уничтожающим взглядом. Чтобы скрыть смущение, тот дурашливо пропел на восточно-заунывный манер: «Нет на земле любви, о поэт! Все святое покинуло этот гнусный мир. В песнях человека больше никогда не засверкает яркий свет, подобный блеску Млечного пути перед рассветом».

— Не надорви голос, трубадур, — прервала его Валя. Повернувшись к Грише, она стала рассказывать ему об инциденте с Солохиным.

Когда она умолкла, Митя покровительственно заметил:

— Умная ты девушка, Валя, а не поняла, что к чему. Дело не в Зуеве, а в самом Солохине. Вернее, в его научной эрудиции Думаешь, он силен в адаптации и нервных рефлексах? Лет десять назад, когда мы еще играли в индейцев и марсиан, Солохин что-то там защитил по классической зоологии. Естественно, получил кандидата. Но с тех пор подвизается только в руководстве. Сидит себе, направляет науку. Ан не заметил, как палеозоология, да и биология вообще, давно не те. Тут тебе и код наследственности, и молекулярная структура ДНК. Потом эти вероятность, информация, биокибернетика. Учиться, значит, заново? А кому охота на старости лет?.. Вот он и запутывает. Главное — не показать виду, что отстал.

— И свиреп же товарищ Волков, — усмехнулся Гриша. — А не впадает ли он сам в крайность?

Они ожесточенно заспорили и не заметили, как потемнел океан. В борт стала бить крутая, злая волна с белыми гребнями. Слоистая облачность на севере сгустилась, оттуда надвинулись свинцовые тучи.

— Циклон, — констатировал Папин, внимательно оглядев небо.

— Откуда он взялся? — с досадой произнес Гриша. — Значит, жди шторма.

— А это не опасно? — забеспокоилась Валя.

— Чепуха, — сказал Гриша. — «Кашалоту» ураган не страшен. В случае чего уйдем в глубину.

Спустя два часа ветер достиг штормовой силы: десять баллов по Бофорту. Гриша с тревогой слушал двигатель. По его знаку Папин включил дополнительный форсаж, но это не помогло. Судно с трудом преодолевало ветер и волны.

— Не тянет кобыла, — прокомментировал Митя.

— Но почему? — растерянно сказал Гриша. — Ведь мотор рассчитан и на большее волнение.

— А это ураган! — вставил Папин.

— Погружайся без лишних дебатов! — зарычал на него Гриша.

— Да, пожалуйста! — умоляюще сказала Валя. Ее побледневшее лицо говорило о том, что Прошину укачало.

— Глубина, конечно, хорошо, — виновато пояснил Гриша. — Да вот беда: «Кашалот» все-таки экспериментальное судно. Не может оставаться там больше трех часов. И под водой ползет, как черепаха.

— Что предлагаешь? — возмутился Митя.

— Режим поплавка предлагаю. Час в глубине, потом — всплытие. Глоток воздуха в баллоны и снова под воду.

— Ну, хорошо, давай быстрей! — раздраженно сказал Митя. — Вижу, твой «Кашалот» не лучше топора. А еще хвастался.

Гриша проглотил пилюлю и стал копаться в моторе.

Остаток дня прошел в бесплодных попытках приблизиться к атоллу. «Кашалот» то погружался в глубину и медленно ковылял там, то, исчерпав текущий запас воздуха, выскакивал на поверхность. А пока набирали кислород, ураган относил судно вдвое дальше от того места, которого достигали при подводном ходе. К полуночи судно, по расчетам Гриши, удалилось от рифов Марии-Терезии на целых триста миль.

— Ах ты, дьявол! — бормотал совершенно подавленный Гриша. — Явный цейтнот! При этих нырках-всплытиях «Кашалот» мигом сожрет все топливо. Будем болтаться на волне, пока не стихнет.

Прошла еще ночь и еще полдня, а ураган и не думал слабеть. Серое, тяжелое небо изливало потоки дождя. Океан неистовствовал. Вскоре сильно похолодало. Над огромными, белыми от седой пены валами временами появлялись заряды мокрого снега. Это говорило о том, что аппарат отнесло далеко к югу.

На следующий день ураган достиг наивысшей силы. Судно яростно терзали громадные волны. «Ничего, корпус крепкий», — утешал себя Вахнин. Ему было ясно, что конструкцию аппарата придется переделывать. «Кашалот» уносило в кромешную, гудящую тьму, все дальше на юг. Так прошли новые сутки, наступило хмурое утро. Из рваных, сочащихся туч едва продрался жиденький рассвет. Гриша, подойдя к люку, отвинтил крышку и выглянул наружу.

— Шторм стихает, но все еще свежо, — сообщил он, отфыркиваясь. — Плыть можно. — Тут вода залила ему глаза, нос, уши.

— Ничего себе стихает, — ухмыльнулся Волков. — По тебе видно.

Папин тоже просунул голову в люк, внимательно осматривая горизонт.

— Земля! — вдруг крикнул он. — Слева по борту!

— Какая земля?! — уставился на него снизу Гриша. — В этой части Южного океана ее быть не может.

— А я говорю, земля, — упорствовал Папин.

Тут уж все, в том числе и Прошина, стали изучать горизонт.

Где-то на краю неба действительно появилась туманная полоска. Но аппарат едва выступал из воды, и гребни волн закрывали обзор, мешая рассмотреть детали.

— Странно… — сказала Прошина. — Неужели остров? Не верится что-то. Здесь на тысячи миль вокруг ни одного клочка суши.

— Мы обязаны проверить, — авторитетно заявил Гриша. — Правь-ка, Витя, на свою землю. Будешь первооткрывателем.

Когда до острова оставалось не белее километра, Митя вдруг захохотал:

— Да это айсберг! Вот тебе и новая земля.

Словно туманный призрак, вырос из океана ледяной холм. Над ним поднимался белый отсвет — сияние. Местами айсберг казался синим, точно по льду разлили кобальтовую краску. Волноприбойные ниши аккуратно окаймляли его надводную часть.

— Остатки айсберга, — уточнил Гриша. — Наверное, его вынесло из моря Беллинсгаузена. Оттуда, — махнул он ручищей на юг, где ярко синело небо, небо далекой Антарктиды. — А на пути сюда он почти растаял.

— Будем причаливать? — невозмутимо спросил Папин, не глядя на товарищей. Ему было стыдно: принять айсберг за сушу!

— А зачем? — сказал Митя. — Айсбергов не видал, что ли?

Папин восседал на операторском кресле, словно индийский божок, и весь его непроницаемо-деловой вид говорил о том, что ни Митя, ни его ирония для него не существуют.

Тем временем изумрудная стена айсберга почти вплотную придвинулась к судну. Ее верхний край был похож на зубчатую стену какой-то древней крепости. С тяжелым гулом волны накатывались на лед и стекали обратно ручьями и водопадами. Даже этот почти растаявший обломок айсберга поражал своими размерами.

— Э, а там что-то есть, — вдруг сказал Митя и показал на верхний край ледяной стены.

— Где?

— Да вон, видишь? Что-то вроде кучи шлака…

Гриша на секунду приоткрыл люк, вгляделся.

— Человек, что ли, сидит, — тихо произнес он. — Вмерз в лед.

— Какой ужас! — содрогнулась Валя и закрыла лицо руками. Гриша захлопнул люк и сказал Папину:

— Малый вперед!

Причалить к айсбергу оказалось не так-то легко. Прибой отбрасывал аппарат назад, хотя двигатель работал на «полный вперед».

А при накате волн приходилось спешно переключаться на «полный назад» — чтобы не разбить судно о лед. Все же один раз они стукнулись «лбом» о стенку, и «Кашалот», словно живой, отпрянул назад.

— Выстави зубы, Витя! — крикнул Гриша.

— Есть, кэп, — буркнул моторист.

Искусно маневрируя, Папин подвел судно к стене, выдвинул захваты-манипуляторы, похожие на зубастые клювы. Миг — и они вонзились в лед.

Помогая друг другу, Митя и Гриша вскарабкались на айсберг. В ширину он был метров сто, с ноздреватой и грязной поверхностью. Кое-где темнели полосы буро-черной почвы. Несмотря на волнение, айсберг почти не качало, так — еле ощутимое колебание. Темная масса, которую увидел Митя, своими очертаниями смутно напоминала согбенную фигуру человека, уронившего голову на грудь.

— Фу ты… — с облегчением сказал Гриша. — Да это просто кусок мерзлого грунта. А я-то подумал…

Они внимательно изучали находку. Ничего особенного, земля кик земля — мерзлая, с зеленоватыми прожилками.

— Все ясно. Грунт с материка Антарктиды, — размышлял Митя. — Сползая с берега, айсберг захватил с собой тысячи тонн грунта. И поплыл… По дороге таял, потерял равновесие и перевернулся. Так что мы стоим на его бывшей подводной части. Логично?

Валя, расплющив носик о прозрачную обзорную стенку, залюбовалась причудливой игрой кобальтовых, голубых, синих искр в толще льда. И даже не замечала, как волны яростно раскачивали судно, силясь оторвать его ото льда. Зубы-манипуляторы громко повизгивали.

— Скоро вы там? — напрягая голос, крикнул из рубки Папин.

Над краем ледяной стены показалась голова Гриши.

— Один момент, — сказал он. — Терпите! — Голова исчезла. Опустившись на колени, Митя замер в этой позе, пристально вглядываясь в кучу «шлака».

— Ну, что там усмотрел? — спросил Гриша, подходя.

— Вот что я обнаружил, — ответил Митя, тыча пальцем в «шлак».

Гриша нагнулся и увидел под тонким слоем матового льда черно-синие предметы овальной формы. Они были похожи на куколок гигантских бабочек, образовавших довольно большое гнездо. Митя, шевеля губами, насчитал около двух десятков таких куколок.

— Что бы это могло быть?

— Аллах его знает. Ничего подобного не встречал.

— А вон листья какие-то, — сказал Гриша.

— Да это же глоссоптерис! — так и подскочил Митя. — Палеозойский папоротник. Так называемый реликт.

Он выпрямился, подбежал к краю айсберга.

— Па-а-пин-и-н! Подай наверх ломи-и-к и ВЧ-реза-а-к!

— Зачем? — недовольно спросил Папин, на миг высовываясь из люка. Лицо у него было осунувшееся, злое: он измучился, пытаясь удержать судно у айсберга.

— Давай, давай, потом объясню!

…Через полчаса они вырезали глыбу льда вместе с гнездом куколок и, подтянув ее к краю, столкнули в воду. Папин тотчас высвободил один манипулятор и подцепил находку. Затем Гриша и Митя спустились в «Кашалот».

— Полный вперед Витя! — удовлетворенно сказал Волков. — На зря ты, Витюша, открыл эту самую «землю». Награждаю тебя орденом Колумба.

…Судно упорно двигалось к атоллу, волнение все еще не утихло, и лишь спустя шестнадцать часов, в полдень, они увидели, наконец, знакомые очертания рифов Марии-Терезии. Но когда они уже готовились скользнуть в пролив, с двигателем что-то случилось. Он вдруг страшно взревел и пошел «в разгон». Стрелки приборов, показывающих уровень топлива и масла, покатились к нулю. Еще через мгновение мотор безнадежно замолчал, а набежавший сзади громадный вал подхватил «Кашалота». Раздался протяжный скрежет, сильный толчок сбил всех с ног. Еще несколько ударов — и судно заклинилось в рифах пролива.

Тотчас бесчисленные капли воды просочились сквозь сетку трещин, покрывших толстый пластик корпуса. «Кашалот» беспомощно висел на рифе, и через головы экипажа с грохотом катились волны. Отовсюду слышался угрожающий треск.

— Пропал «Кашалот», пропал! Ах ты, ежики-рыжики! — бормотал потрясенный Гриша, по его лицу катились крупные слезы.

— Что делать-то будем? — нервно спрашивала Прошина. — Неужели придется вплавь? — Она почти не умела плавать.

А Папин уже тащил спасательные пояса. Высокая волна вдруг сорвала аппарат с рифа, протащила на своем гребне метров тридцать и с размаху швырнула в лагуну.

— Глыбу держите! Глы-ы-бу-у! — отчаянно завопил Митя, сам с трудом держась на ногах.

— Какая там глыба, к дьяволу! — зло сказал Гриша, с неуловимой быстротой вывинчивая и продувая какие-то трубки в двигателе.

Митя с сожалением проводил взглядом кувыркавшуюся на волнах груду льда, хотел что-то возразить, но потом махнул рукой и закашлялся: он хлебнул морской воды, которая полилась ему на лицо с потолка рубки.

«Кашалот» явно тонул. Надеясь больше на чудо, Гриша в последний раз включил двигатель. Тот зафыркал, закашлял — и судно неверными рывками еще немного приблизилось к берегу. А вода неумолимо заливала рубку. Гриша метался из угла в угол, подавая Папину наиболее ценные вещи. Тот ловко запихивал их в объемистый рюкзак, сохраняя полное спокойствие. Валя и Митя забрались с ногами на кресло, держа над головой полиэтиленовые мешки с образцами и забыв о том, что те вовсе не боятся воды.

— Спасены! Дно-о! — закричал Митя и повалился в воду, плескавшуюся по рубке: судно с разгона ткнулось носом в прибрежную отмель. Гриша рванул крышку люка и выскочил первым, за ним — Папин и Митя. Потом, задыхаясь, они вытащили из аппарата Валю. А волны, наскакивая друг на друга, перехлестывали через край люка.

— Задраивай!.. — ревел Гриша.

С искаженным от натуги лицом Папин мгновенно захлопнул крышку и завинтил барашки, преградив доступ воде.

— Теперь взяли! Быстро, тяни, сколько можно! — тяжело дыша, командовал Гриша.

Надсаживаясь, они наполовину вытащили аппарат на берег. Совершенно обессиленные, упали на песок. Потом снова тащили «Кашалота» — до тех пор, пока волны перестали заливать корпус.

Открылась дверь станции, на крыльцо вышел Солохин. Увидев вытащенный на берег аппарат и растянувшихся на песке ребят, он по-бабьи всплеснул руками и сбежал по ступенькам вниз.

— Надеюсь, все живы? — еще издали спросил он.

Обессиленные «колумбы» молчали.

— Здравствуйте, — произнес он затем. Глаза Солохина бегали по мокрым фигурам исследователей, по их измученным лицам. Наконец остановились на «Кашалоте», имевшем весьма плачевный вид.

— Добрый день, — сухо ответила Валя.

Папин морщась бинтовал порезанный палец.

— Как это произошло? — кивнул Солохин на судно.

Митя стал объяснять. Его голос звучал глухо, почти виновато. Из-за этой злосчастной находки они потеряли столько времени и сил. И потеряли самое находку.

— Теперь она где-то в море, — закончил рассказ Митя. — А жаль, очень жаль. По-моему, там были неизвестные науке реликтовые виды.

— Невелика беда, — покровительственно заметил Солохин. — Реликт сам по себе не диковинка. Мало ли их находили!.. Ну, хорошо, друзья мои. Отдыхайте, а завтра обсудим итоги.

Солохин повернулся и ушел в домик.

3

«Как ни терзайся, а израненный корпус надо чинить, и как можно скорей», — думал Гриша, целыми днями вместе с Папиным устраняя бесчисленные повреждения. Занятие это казалось бесконечным: каждая новая опрессовка судна выявляла незаметные для глаза трещины в пластиковой обшивке. Тем не менее сейчас, на исходе второго месяца ремонта, аппарат был почти готов к плаванию. Оставалось лишь наладить пульсацию «дельфиньей кожи» корпуса да тщательно отрегулировать двигатель.

Валя и Митя отрабатывали плановую повинность, систематизируя накопленные образцы морских организмов. Но сегодня оба были слишком взволнованы: утреннее происшествие не выходило у них из головы. Как энтомолог, Валя могла поклясться, что усач — абсолютно новый, неизвестный науке вид. Но чего — насекомого? Или ракообразного? Она терялась в догадках. Ясно было лишь одно: надо тщательно исследовать фауну атолла.

Еще не успела она как следует обдумать свои планы, как в хижину ворвался чем-то возбужденный Митя.

— Отыскался след Тарасов! — заявил он с порога. — Гриша был на внешнем рифе, испытывал судно. И вот, пожалуйста! — Он протянул Вале завернутый в целлофан темно-синий предмет. — Одна из куколок. Тех самых. Глыба-то, конечно, давно растаяла.

Прошина развернула целлофан и стала внимательно изучать куколку. Высохшая, совершенно гладкая и жесткая на ощупь, она была покрыта хитиновым панцирем. На панцире ярко блестели кристаллы морской соли.

— В каком месте нашли? Где остальные? — взволнованно спрашивала Валя. — Ведь их было не менее двух десятков…

Митя вздохнул:

— Значит, утонули, бедняги.

— Идем туда! — решительно поднялась Валя.

* * *

На внешнем рифе все было как всегда. По-прежнему грохотал прибой, ослепительно сверкал Южный океан. Ни облачка, ни паруса, ни дыма. До самого горизонта, до Антарктиды — синяя безлюдная пустыня. Но Прошина остро почувствовала: с того момента, когда они с Митей ступили на пологий берег этой песчаной бухточки, примыкавшей к рифу, начинается совсем иная страница в их жизни. Ибо у ног ее лежала такая же куколка, что принес в хижину Волков. Но только полураскрывшаяся. Явственно обозначалась голова неродившегося усача, и так знакомые ей усы беспомощно, почти трогательно свисали за края желтой пленки, выстилавшей куколку изнутри. Что-то помешало этой куколке развиться в нормальную особь.

Порыскав среди рифов, Митя обнаружил еще несколько предметов: рваные кусочки желтой пленки, высохший хитиновый панцирь, обломок раковины. В общей сложности им удалось собрать останки примерно восьми погибших существ.

— А где же остальные? — повторила Прошина свой прежний вопрос.

Митя задумчиво смотрел на горизонт — туда, где качались по ветру густые кроны пальм.

— Утонули или погибли, кроме того, утреннего…

— Тем важнее отыскать его!

Они тщательно сложили в непромокаемый мешок все найденное и вернулись на станцию.

— Спрячем в холодильник, — сказала Валя. — Потом скажем Солохину.

…Валя без стука вошла в «кабинет» и, сбиваясь от волнения, рассказала Солохину о находке на внешнем рифе и об утреннем усаче.

— Опять вы с этими реликтами, — поморщился Солохин. — Стоит ли тратить время на поиски мифического существа? Я, простите, не верю в его реальность. Вам показалось бог знает что.

— Но позвольте, — прервала его Валентина. — Так вы считаете меня…

— Никого и ничего я не считаю! Успокойтесь, товарищ Прошина. Но если вы так настаиваете — давайте обсудим.

Через полчаса все пятеро собрались в «кабинете». Солохин был мрачным.

— Обсудим ход выполнения программы исследований, — начал он, поглядывая на беспричинно развеселившегося Митю. — По-моему, все увлеклись посторонними делами.

— Вы это говорите о находке, возможно, мирового значения? — поднялась с места Валя.

Солохин усмехнулся:

— «Мирового»… Воздерживайтесь от высоких слов, товарищ Прошина. И поменьше эмоций, затемняющих разум.

— Да вы просто… это обскурантизм! — задохнулась от возмущения Валя.

— Оставьте дешевые выкрики! — раздраженно сказал Солохин. — Повторяю: еще неизвестно, что это за реликты. Неслыханная вещь! Чтобы древние особи ожили?.. Мне кажется, это самые обычные наши формы. Их могло занести в Антарктиду с атоллов Полинезии, из Австралии или Новой Зеландии.

Митя насмешливо поглядел на товарищей, словно призывая их полюбоваться тупоумием начальства.

— Главное для нас — план! — отчеканил Солохин. — Для этого мы здесь и находимся.

— Усачи покроют любые планы, — возразил Митя.

— Разрешите мне определять важность тех или иных работ, — холодно отпарировал Солохин. Он нервно погладил себя по гладкому черепу. — Анархии я не допущу. Дискуссия окончена. Завтра с утра приступить к сбору образцов фауны в квадрате семьдесят два. Аппарат сможет работать? — обратился он к Грише.

— Да, но только в надводном положении. Придется применять драгу.

— Не столь важно. Готовьтесь к выходу на рассвете.

Гриша и Папин встали и ушли.

— А если я буду заниматься реликтами? — вызывающе спроси Митя.

— Пеняйте тогда на себя, — отрезал Солохин. — Советую помнить, что вы в экспедиции. Порядки вам известны.

Некоторое время Митя зло смотрел на шефа, на его блестевшую от пота лысину и, чтобы не нагрубить, медленно считал в уме: «один, два, три… семь, восемь». Потом язвительно сказал:

— Усачи не крабы. Это нечто принципиально иное. И притом на атолле один-единственный экземпляр. Вы хотите упустить его? Вряд ли похвалит нас за это академик Зуев.

Солохин на мгновение задумался.

— Хорошо. Можете идти, — неожиданно сказал он. Встал и направился к выходу сам.

— Медуза! — бранился Митя, пока они с Прошиной шли к хижине. — Буквоед. План, видите ли, пострадает.

— Успокойся, бунтарь-одиночка, — сказала Валя и, взяв его пальцы в свои, крепко сжала. Митя удивленно замолчал, пытаясь поймать ее взгляд. И тут из пальмовой рощи донесся странный гул. Приближавшийся к метеобудке Солохин остановился. Остановились и Прошина с Митей. Приложив к оттопыренному уху сложенную лодочкой ладонь, Солохин настороженно слушал. Потом как-то смешно повел носом, будто нюхая воздух. И вдруг все увидели над пальмами необыкновенных птиц. А в следующее мгновение Валя осознала: это не птицы, а скорее гигантские жуки. Они не махали крыльями, как птицы, а, подобно насекомым, вибрировали ими с невероятной быстротой.

Один за другим падали они в песок между домиком и хижиной, на ходу складывая желтовато-коричневые, жесткие на вид крылья. Валя услышала знакомый звук английского рожка. Повинуясь этому сигналу, усатые «жуки» построились в некое подобие клина и устремились к хижине. Все их действия казались вполне осмысленными. Прошина заметила, что к ней, обгоняя других, приближается тот самый утренний гость, которого они собирались разыскивать. На его спине тускло отсвечивали два лилово-черных пятна, похожих на зрачки. Воинственно поводя усами, он резво передвигался на своих шести суставчатых ногах.

Солохин, замерев от неожиданности, следил за усачами остекленевшими глазами. Они поразительно смахивали на так ненавистных ему кокосовых крабов. Только были крупнее и без клешней.

— Спасайтесь в хижину! — закричал Солохин дискантом, а сам рванулся в другую сторону — к домику. Но Прошина успела опередить его и проскользнула в станцию раньше.

Усачи промчались мимо Волкова и принялись деловито обнюхивать стены хижины. В следующую минуту их вытянутые челюсти мерно задвигались, раздирая тростниковые стены, пальмовые листья, куски дерева. Два усача яростно терзали брезент, другие проникли в хижину. Подобрав валяющуюся на земле жердину, Митя бросился в атаку. И тотчас повелительно запел английский рожок. Несколько крупных усачей повернулись к Мите. Тот в нерешительности остановился. Сердце его бешено стучало, руки дрожали. Он хотел отступить, но путь ему преградил вожак с лилово-черными «зрачками» на спине. Его боковые глаза внимательно следили за каждым жестом Мити.

Митя оглянулся: от хижины к нему двигались новые пришельцы.

— Беги в «Кашалот»! — крикнула ему Валя, чуть не до пояса высовываясь из окна.

Митя сделал неожиданный выпад и ударил ближайшего усача по спине. Раздался глухой звук, будто удар пришелся по металлу. Жердь переломилась. Митя озадаченно посмотрел на оставшийся в руке обломок и метнул его в того же усача. Тот отпрянул, путь был свободен — и Митя ворвался в хижину.

— С ума сошел! — всплеснула руками Валя. — Да они загрызут его! Помогите же, чего вы стоите? — крикнула она Солохину. Из-за ее плеча он растерянно наблюдал за происходящим.

А Митя уже волочил по земле рюкзак с образцами донной фауны и громадный мешок с провизией. Четыре или пять усачей вцепились в рюкзак, привлеченные, видимо, запахом пищи. Мешок треснул по швам, из него посыпались галеты, консервы, пакеты. Митя бросил его и побежал к судну. Но вдруг вернулся и подобрал рюкзак с образцами.

Облепив, словно мухи, хижину, усачи рвали верхнюю одежду исследователей, обувь, постели. Двое из них опять погнались за Митей. Из «Кашалота» выскочили Гриша и Папин. Поскольку все оружие осталось в домике, они вооружились гаечным ключом и ломиком. Один из усачей почти нагнал Митю. Но тут подоспел Гриша, что есть силы размахнулся и, крякнув, опустил ломик на голову «жука». С непостижимой быстротой тот отскочил назад, а ломик глубоко вонзился в песок. Гриша неуклюже повалился на бок.

— Вставай скорей! — закричал ему Волков.

Папин схватил Гришу за руку, резко дернул к себе.

Гонимые целой дюжиной усачей, все трое помчались к «Кашалоту» и едва успели открыть люк. Гриша влез последним и, захлопывая крышку, прищемил одному из пришельцев длинный ус. Несколько мгновений тот судорожно дергался, пытаясь освободиться. Потом рванулся и упал на землю — с наполовину оторванным усом. Его собратья, пощелкивая не то челюстями, не то крыльями, обступили судно, обнюхивая прозрачную обшивку. Их черные глаза пристально наблюдали за людьми.

— Вот тебе и куколки, — первым заговорил отдышавшийся Митя. — Откуда их столько? Неужели за два месяца расплодились — из тех, что уцелели на рифах?

— Настоящие черти, — отозвался Гриша. — Но почему такие агрессивные? Что мы им сделали?

Митя присел на корточки и стал наблюдать сквозь стену рубки за «жуками». Те пробовали приоткрыть люк. И снова Митю поразила согласованность их действий, когда они подсовывали лапы и челюсти под крышку люка.

— Явный цейтнот! — бормотал Гриша. — Так они продержат нас сколь угодно долго.

Митя промолчал.

— Ты ведь специалист по реликтам, — тронул его за плечо Гриша. — Должен придумать что-то.

Митя выпрямился, зашагал из угла в угол. Но в голову не приходило ни одной путной мысли. Да и что тут придумаешь? Кто они, эти усачи? Какова их биологическая природа?.. Не поймешь даже, к какому виду относятся. А прежде чем бороться с врагом, нужно знать, что он такое.

— Добудь-ка экземпляр для исследования, — обратился он к Грише.

— То есть как — добудь?! Голыми руками?

— Зачем же? — усмехнулся Митя. — А зубы на что?

— Зубы?! А-а, понял.

Гриша подбежал к пульту, включил манипуляторы. Раз! — и членистая «рука» молниеносно схватила одного из «жуков». Тот неистово забился. Но «рука» держала крепко. Папин открыл шлюз — и манипулятор, сложившись, втолкнул упирающегося пленника в холодильную камеру.

— Пусть там немного подмерзнет, — Митя с удовлетворением потер руки. — А потом начнем анатомирование.

— Вот черти, смотри, что делают! — воскликнул Гриша.

По сигналу вожака усачи поползли к домику. Прошина и Солохин, вышедшие было на крыльцо, торопливо скрылись за дверью. «Жуки» принялись опробовать челюстями стены станции. К счастью, домик был собран из пластика — иначе его постигла бы участь хижины. Некоторое время усачи бесцельно кружили вокруг домика, пока их не позвал новый сигнал вожака. Этот звук донесся из дощатой пристройки, где помещался склад продовольствия.

— Горе побежденным! — схватился за голову Митя. — Учуяли, обжоры.

4

— Опять атакуют станцию, — сообщил Митя, наблюдая через обшивку рубки.

С десяток особенно крупных усачей взобрались на крышу, облепили антенну рации, состоящую из тонких пальмовых стволов. Через секунду она с треском обломилась.

— Вот и свяжись теперь с Антарктидой, — меланхолически сказал Гриша. — Начисто изолированы от внешнего мира.

— Что он делает, осел! — закричал Митя.

На крыльце станции с двустволкой в руках появился Солохин. Спустившись на нижнюю ступеньку, он вскинул ружье и выстрелил по усачам на крыше. Один из них закрутился на месте, издавая слабый звук английского рожка. Солохин перезарядил ружье и снова выстрелил. Тогда усачи атаковали его со всех сторон. Солохин нерешительно замахнулся прикладом, но «жуки» лишь плотнее сомкнули ряды и распахнули свои челюсти.

— Ну, держись теперь, стрелок, — зло сказал Митя. — Предвижу, надо выручать. Пока они нас оставили в покое. Гриша, подай ломик.

Митя, а за ним и Гриша выпрыгнули из «Кашалота» и побежали к домику. А усачи наседали на Солохина. Один вцепился в приклад ружья. Солохин выпустил двустволку. В это время другой «жук» успел оторвать ему рукав куртки. Солохин попятился и чуть не наступил на третьего, который тут же впился ему в штанину. Солохин по-заячьи заверещал, смешно дрыгая ногой.

— Снимите куртку! Бросьте им! — командовал Митя на бегу и перехватил ломик правой рукой. Вдруг параллельно земле с шипением пронеслась белая ракета: это Гриша выстрелил из ракетницы, которую догадался прихватить. Прокладывая дорогу ломиком и выстрелами из ракетницы, ребята приблизились к Солохину. Тот, потеряв от страха голову, продолжал волочить за собой «жука», висящего на брюках. Внезапно откуда-то вынырнул вожак с лилово-черными «зрачками», вонзил громадные челюсти в другую штанину. Солохин покачнулся и упал.

— Брю-ю-ки… — прохрипел Митя.

И рванул пояс солохинских штанов. А Гриша, на ходу приподняв Солохина, вынул его из брюк. Затем оба чуть не волоком потащили незадачливого охотника. Валя, на миг приоткрыв дверь домика, испуганно проводила их взглядом. И опять юркнула в станцию.

— Ну и дьяволы! — пробормотал Гриша, когда за ними захлопнулся люк. — Задали же вы нам работы, — покосился он на Солохина.

— Что ниб-будь… надеть, — стыдливым шепотом сказал бледный Солохин. Он остался в одних трусах.

Митя окинул начальство критическим оком и едва сдержал ухмылку.

— Погодите, где-то есть старая роба, — сказал Папин и полез за выступ пульта. Вскоре он подал Солохину замасленную брезентовую спецовку.

— А нужно ли было стрелять по ним? — сочувственно спросил он Солохина. Вид у того был комический: пояс брезентовых брюк доходил малорослому Солохину едва ли не до шеи.

— Да, вы правы, — обращаясь к Мите, вдруг сказал Солохин. — Я недооценил опасность. Но кто знал?

Снаружи пронзительно запел рожок усача-вожака. Все «жуки», сколько их ни было, дружно поднялись в воздух и полетели на северо-запад, к густым рощам пальм, Митя озадаченно следил за их полетом. Потом его лицо прояснилось.

— Вот их пята ахиллесова! Как думаешь, почему они улетели? — обратился он к Грише. — Да просто солнце закатилось, понял? А ночью они, значит, спят. Мы получаем законную передышку.

Несмотря на неожиданное отступление усачей, ребята еще долго не решались покинуть судно, сторожко прислушиваясь к ночным звукам.

Вскоре в «Кашалот» примчалась Валя.

— Как же нам избавиться от них, ребята? — спросил Солохин, когда все собрались на берегу, не зная, что предпринять.

Прошина и Митя переглянулись: впервые Солохин назвал их «ребятами».

— Академик Зуев извещен? — обратилась к нему Валя.

Солохин виновато вздохнул:

— Увы… Не успел доложить. — И поглядел на оборванные провода антенны, хорошо видимые на фоне ночного неба. — Эти крабы… Они поломали и передатчик.

Солохин неприязненно покосился на Волкова: в сущности это из-за «реликтов» все они попали в отчаянное положение. Программа работ безнадежно нарушилась, план сорван. А кому отвечать? Конечно, не Волкову.

Быстро темнело. Везде было тихо, спокойно. Лишь в лагуне иногда раздавались всплески рыб да вскрикивала где-то ночная птица.

— Могли бы мы уплыть отсюда на «Кашалоте»? И когда? — спросил Солохин.

Гриша долго прикидывал в уме. Потом сказал:

— Двух-трех человек судно, пожалуй, поднимет. Но не больше. Заплаты у самого края корпуса, почти у люка. Значит, перегрузка недопустима. Нырки в глубину — тем более. Придется идти только надводным ходом. И не дай бог в шторм попасть.

— М-мда… — пожевал губами Солохин. — И все же необходимо покинуть атолл.

— Постыдно бежать? — сказала Валя. — По-моему, наш долг — оставаться. Чтобы разгадать тайну усачей.

Слова Прошиной вывели Митю из оцепенения. Вспомнив что-то, он прыгнул в люк судна и открыл шлюз холодильника. «Вот пленник и расскажет нам о своих сородичах», — подумал он. Однако в камере не оказалось никакого «жука». На белой пластмассовой решетке лежала темно-синяя куколка, такая же, какую они впервые увидели на айсберге подо льдом.

Митя позвал Прошину.

— Что за чертовщина еще? Смотри, в куколку превратился.

Валя задумалась.

— По-видимому, действие температуры, — сказала она неуверенно. — Резкое охлаждение.

— От холода, думаешь? Возможно, и так. Но…

Не договорив, Митя бросился к рюкзаку с книгами — единственному богатству, какое удалось спасти от прожорливых усачей.

* * *

До глубокой ночи Валя и Митя лихорадочно листали книги по молекулярной биологии и биокибернетике, пытаясь найти ответ или хоть какое-нибудь указание к данному случаю.

— Правду говорят, что теория — это все, что не годится для практики, — с досадой произнес Митя. — Что ж, будем экспериментировать.

Валя принялась раскладывать на столике инструменты.

— Давай отложим до утра, — вдруг пошел на попятную Митя.

— Почему же это? — удивилась Прошина.

— Пусть куколка полежит на столе до утра. — Митя усмехнулся каким-то своим мыслям и добавил: — Утро вечера мудренее. Это открыли еще наши бабушки-дедушки.

— Пожалуйста, — сухо сказала Валя. — Только непонятны мне эти загадки.

…Перед восходом солнца прикорнувшую в углу рубки Прошину разбудило пение английского рожка. Оно прозвучало совсем рядом, почти над ухом. Валя испуганно вскочила. Вокруг столика топтались тяжело дышавшие Митя и Вахнин. Прижав локтями края териленовой скатерти, они удерживали что-то бившееся под ней.

— Что здесь такое? — подбежала к ним Валя.

— Опять стал усачом, — буркнул Митя.

— Усачом?! Не может…

— Как видишь, — прервал ее Митя, утирая капли пота, катившиеся по лицу. — Да держи ты крепче! — прикрикнул он на Гришу. — Не то удерет.

— Связать его надо! И опять в холодильник.

С неожиданной силой усач приподнялся на лапах. Юноши с трудом прижали его к столу.

— Ну и силища, — сказал Гриша. — Давай скорей шнур.

Они стали вязать сопротивляющегося «жука». Не совсем удачно им помогал Папин. Вдруг Митя замер в неудобной позе, сжимая в руке конец капронового шнура.

— Вяжи, вяжи, чего ты? — толкнул его плечом Гриша. И, не дождавшись, выхватил из Митиной руки бечевку.

А Митя продолжал стоять все в той же позе, — не сводя глаз с пленника. Огромные глаза усача — странно вопрошающие — почти осмысленно, по-человечески, смотрели на него. И Мите казалось, будто со дна глубокого колодца за ним пристально наблюдает непримиримый враг. Нет, скорее то были глаза загнанного в ловушку живого существа, понимающего, что с ним хотят сделать. Немой вопрос, какая-то мудрость застыли в этих бездонно-темных колодцах. И тут Митя понял: в бездне зрачка бьется плененный луч света — Разум. В этой капле света он прочел мольбу, призыв о понимании. И невольно тряхнул головой. Невероятно! Не может быть.

— Посмотри в его глаза, — прошептал Митя. — Это разумное существо. Сапиенс-муравей, самур, если можно назвать его так.

Валя и Гриша одновременно склонились над усачом. Но ничего не увидели. Глубокие щели зрачков уже подернулись серой пленкой, потускнели.

— Бредишь, что ли? — пожал плечом Гриша. — Какой разум у насекомого?

Его бровь, густая и черная, выразительно переломилась.

Прошина ловко подхватила связанного самура, понесла в холодильник. Озадаченная словами Мити, а еще больше — его видом, она медленно захлопнула дверцу камеры и отметила в журнале время.

Митя по-прежнему «отсутствовал». «Неужели это было? — размышлял он в смятении. — Чтобы за миллионы лет до человека на Земле жил разумный вид насекомых или как там их?»

— Что говорит радиоуглерод? — обратился он к Прошиной.

Валя заглянула в журнал:

— Возраст грунта с куколками почти двести пятьдесят миллионов лет.

— Вот именно, — согласился Митя. — Значит, эти самуры — пришельцы из Гондваны. — Он закрыл глаза и отчетливо увидел незнакомую страну. Густые, мрачные леса… Озера в глубоких котловинах. Морские бухточки, каменные глыбы. Ошеломляющая картина сотворения древней планеты.

— Летят снова! — закричала Прошина.

Донесся шум и треск, нараставшие с каждой секундой. Все бросились к обзорной сфере «Кашалота».

Тучи самуров уже облепили судно. Они беспокойно рыскали по обшивке, ощупывая ее усами-антеннами.

— Уверен, они ищут пленного собрата, — сказал Митя. Потом взглянул на часы и открыл дверцу холодильной камеры.

— Вот… Самур опять исчез, появилась его куколка.

И Митя осторожно перенес ее на стол.

Несколько самуров, поднявшись на задние лапы, прижались к обшивке, внимательно разглядывая внутренность рубки. Увидев куколку, самуры яростно загудели. Порыскав вокруг судна и поняв, видимо, бесполезность своих попыток проникнуть в «Кашалот», они вдруг рассыпались по берегу, пожирая зелень. Тут и там падали пальмы, подрезанные их острыми челюстями. Потревоженные в своих норах, выскакивали и панически удирали кокосовые крабы, пауки — вся уцелевшая еще живность атолла. За ними стремительно гнались пришельцы.

— Ужасно! — сказала потрясенная Валя. — Аппетит у них, как у незабвенного Гаргантюа. Что же будет с атоллом?

* * *

Несколько суток, теперь уже в домике, велись напряженные эксперименты над пленным самуром. Гриша и Папин спешно заканчивали приготовления к отплытию. Солохин упаковывал свои личные вещи. Он то и дело бегал к лагуне и справлялся: «Скоро?»

…Самур лежал на столе в комнате Солохина, сплошь опутанный биодатчиками и микроэлектродами. Постепенно, шаг за шагом, Митя и Валя проникали в механизм его внутреннего строения. Наконец добрались до самого главного — ферментативной системы.

— Попробуем выжать из самура всю возможную информацию, — сказал Митя. — Вернее, из его клеточной памяти. Она наверняка откроет нам историю вида…

Митя закончил проверку крохотного биопередатчика, укрепленного на голове самура. Потом поднес «жука» к раскрытому окну и, мгновенно развязав, выбросил на песок. Несколько минут самур лежал неподвижно, потом осторожно пошевелился, с трудом встал на лапы — и вдруг резво помчался к пальмовой роще.

— Немного погодя включим биоприемник, — сказал Митя.

Отойдя от окна, он лег прямо на пол. Было заметно, что он сильно устал. Он зажег измятую сигарету, с наслаждением затянулся.

— Так вот, думаю, ты согласна, что самуры эти родом из Гондваны?

— Возможно, — уклончиво сказала Прошина.

— …Далекой, таинственной, прекрасной Гондваны. — Митя закрыл глаза, его нервное, насмешливое лицо подобрело. — М-мда… Вот жили они, благоденствовали. А потом началось палеозойское оледенение. Льды надвигались, отступали, снова шли в атаку. И у самуров выработалась реакция, спасавшая их от гибели: во время похолодания они сворачивались в куколки. А как только льды таяли — снова превращались в живые существа. Значит, самуры прекрасно а-да-пти-ро-ва-лись! — почти пропел Митя. — Но вот последнее грозное наступление льдов навсегда похоронило их под тяжелым панцирем. Многообещающая цепь эволюции самуров прервалась. И это был конец их вида… Ну, как гипотеза?

— Довольно логично, — признала Прошина. — Хотя и несколько упрощенно. Да, но как заставить самуров опять стать куколками? — Она вздохнула. — Климат, что ли, менять?

— А зачем его менять? — осторожно начал Митя. — Ведь в чем проявляется действие холода на организмы усачей?

— Понижается влажность их организмов! — почти выкрикнула Прошина. — Да, конечно! А ее можно понизить и «изнутри». Например, ввести самурам метаболит, угнетающий ферменты. Как это я делала с крабами. Метаболит и заменит палеозойское оледенение.

— Гениально! — Митя даже вскочил на ноги. — Ты умница!

Их разговор прервал вошедший в домик Гриша. Он весь был перепачкан смазкой. За ним бесшумно вкатился озабоченный Солохин.

— Судно готово к отплытию, — с ноткой горечи сказал Вахнин. — Но больше трех человек взять не могу.

— Прошу сюда, — энергично говорил Солохин, сдвигая стулья. — Проведем летучку.

— О чем? — иронически спросил Митя.

Солохин, не отвечая, жестом пригласил всех садиться. Помолчав, пока улегся шум, он заговорил:

— Итак, мы вынуждены покинуть атолл. И вам ясно почему. Самуры съели антенну, мы не можем связаться с Антарктидой. Даже с ближайшими радиостанциями Полинезии. Но не в этом главное… Мы потеряли почти все продовольствие. Остатков едва хватит для полуголодного существования в течение недели. Выход один — немедленно отплыть на «Кашалоте» в Новую Зеландию, оставив провизию тем, кто… Впрочем, надо решить: кого отправить в первую очередь, а кого — потом, когда придет помощь…

— Не стоит ломать голову, — прервал его Митя. — Остаемся… — он переглянулся с Валей, та согласно кивнула, — мы с Прошиной.

— Вот как, — без удивления сказал Солохин. В душе он был рад такому исходу дела, казавшегося ему щекотливым. — Но ведь крабы…

— Да не крабы, — поправила его Валя, — а самуры. Мы надеемся укротить их. Результаты обнадеживающие. Эксперименты с пленным самуром подтверждают.

— Напрасные, по-моему, надежды, — пожал плечами Солохин. — Впрочем…

5

Перед рассветом, когда самуры еще спали в рощах, «Кашалот» медленно отвалил от причала. Высунувшись из люка, Солохин говорил:

— Домик забейте, а сами на соседний атолл. У вас остается надувная шлюпка. Не советую дразнить этих… — Он опасливо посмотрел на обглоданные пальмы. — Если встретится корабль, буду радировать в Антарктиду. Чтобы вывезти вас и имущество.

— Вы это всерьез, Леонид Петрович? — хихикнул Митя. — Да пока сюда доплывут от Южного полюса, мы двадцать раз помрем с голоду.

Солохин покраснел, его глазки забегали.

— Тогда буду просить сам… — он вовремя прикусил язык, чтобы не сказать «самолет», вспомнив, что атолл не аэропорт, а гидропланов у Зуева нет, — самого академика… Его авторитет… Возможно, правительство Новой Зеландии… — Он окончательно запутался и спрятал голову в люк. Потом выглянул и помахал им рукой.

…Митя и Прошина долго слушали затихающий вдали гул двигателя. Слушали до тех пор, пока не возник другой, более неприятный звук — сухой противный треск крыльев. Тогда они побежали в домик.

Снова над лагуной ревели сотни английских рожков. Мелодия их звучала теперь совсем иначе. Рожки словно плакали и требовали, молили и угрожали. Опять самуры рыскали по берегу в поисках пищи.

Все новые и новые группы самуров прибывали на берег лагуны. В центре скопления крыльев, лап и усов выделялся вожак с лилово-черными «зрачками». Прошина заметила, как он высоко поднял голову, шевельнул усами и протяжно загудел. Вокруг него началось перестроение, образовались ряды. Самуры удивительно напоминали дисциплинированных солдат.

— Настрой-ка, Валя, биоприемник. У нас есть среди них надежный осведомитель, — сказал Митя.

На биоэкране заплясали туманные спирали, острые пики.

— Так и есть, — как бы про себя произнесла Прошина. — Они общаются с помощью биотоков. Но сумеем ли расшифровать?

Вдруг все звуки стихли. Самуры, как по команде, вытянули усы — под тем же углом, что и вожак. А затем на экран хлынула лавина информации, накопленной в клетках самура, выпущенного Митей на волю. Возникло небо — чистое, темно-фиолетовое, с россыпями незнакомых созвездий.

— Что это за небо? — воскликнула Прошина.

Митя ближе придвинулся к приемнику. Изображение небосвода качнулось, опрокинулось в океан. Но то был не Тихий океан, совсем иной — скорее, первобытное море Тетис. Оно существовало в эпоху палеозоя. «Ну, конечно, перед нами небо Гондваны, — думал Митя. — Тогда, миллионы лет назад, созвездия имели совершенно другое расположение. Совсем другое».

Мерцали древние созвездия, под ними шумела антарктическая тайга — влажные леса араукарий. Исследователи уловили странный аромат, некогда воспринятый усами самура. И даже — застывший в его центрах голос палеозойского леса, не знавшего ни щебета пернатых, ни рева четвероногих. Их тогда просто еще не было на планете.

— Я понял, — сказал Митя. — Самуры грустят о прошлом. Миллионы лет назад они умерли и никогда бы не ожили — если б не мы, черт возьми! Мы пробудили их к никчемной теперь жизни. Хотя для матери-Эволюции они не нужны. И теперь самуры ничего не понимают, они сбиты с толку. Где они? В какой стране?

— Мне их жаль, — вырвалось у девушки, она порывисто отвернулась.

…На экране была долина, заросшая папоротником и гингковыми пальмами, а также глоссоптерисом. Среди зарослей возвышались какие-то куполы. Их гладкие, словно отполированные стенки отражали свет призрачной луны, плывущей в небе Гондваны. А в горах, нависших над светлой долиной, сверкали шапки ледников — грозные вестники палеозойского оледенения. Меж куполов тревожно сновали самуры, и мрачный зов английских рожков эхом отдавался в лесах и горах.

Затем исследователи увидели бесконечные колонны самуров, уходящих в глубь антарктических джунглей. «Митя прав, — думала Прошина, — они бегут от надвигающихся льдов, Только не знают, глупые, что спасения нет». Но вот появился знакомый пейзаж: сверкающий бликами Тихий океан, атоллы, поросшие кокосовыми пальмами.

— Что это значит? — пробормотал Волков, вставая. — Неужели самуры видят атоллы из архипелага Бас? Они ближе всего к нам.

— Не думаю. Скорей всего, они послали гуда разведчика. И теперь слушают его рассказ. А мы воспринимаем картины, уже осмысленные нашим «информатором».

— Но тогда нам грозит большая опасность! — воскликнул Митя. — Самуры могут перелететь на другие острова. Нельзя допустить их расселения по Полинезии.

— Так что ж — убивать? — гневно спросила Валя. — Ты же сам твердишь — они разумные! — Она закрыла лицо руками.

— А что предлагаешь ты? — возразил Митя. — Или мы, или они! Третьего не дано. Оставить самуров в живых — при их умопомрачительной плодовитости? Да они заполонят весь земной шар! А куда людям деваться? На Марс лететь?

— Перестань, ради бога, перестань, — тихо сказала Валя. «Не надо было оживлять их. Лучше бы они остались там, на айсберге», — подумала она с досадой.

Около полуночи они двинулись к пальмовой роще — обиталищу самуров. Была звездная ночь, на рифах сонно бормотал прибой. Только не было привычного шелеста пальм и голосов насекомых: самуры превратили атолл в пустыню. Ощупывая коробку с отмеренными порциями аргинина, Митя еще раз критически оценил свой замысел. Как заставить самуров превратиться в куколок? Надо вынудить их съесть аргинин. Съедят они его без сомнения — при их-то аппетите! Тогда этот метаболит подавит в их организмах ферменты, управляющие влажностью внутренних органов. Нарушится все система адаптации, они как бы «вспомнят» эпоху оледенения и внутренне, «в себе», окажутся в условиях Гондваны. Тогда и сработает защитный алгоритм нервной системы. Самуры свернутся в куколки. Да, все будет именно так.

Увязая в песке, они медленно брели вдоль берега лагуны, потом повернули к редколесью обглоданных пальм. То и дело спотыкались о поваленные самурами деревья — без коры, ветвей, листьев.

— Смотри, что это там? — прошептала Валя.

Из мрака выступили куполовидные постройки — такие же, что и на экране биоприемника. К куполам вело хорошо утоптанное «шоссе», от него исходил легкий пряный аромат. Подобный же запах, вспомнил Митя, бывает на тропах муравьев и термитов. Около часу бродили они в темноте, обследуя «город» самуров. Валя насчитала не менее десятка куполов. На тропах, разбегавшихся во все стороны, виднелись капельки прозрачной жидкости — «метки», по которым самуры находили обратный путь. От едва мерцавших в лунном свете капелек поднимался пряный запах.

Митя подошел к одному из куполов — высотой чуть ли не с двухэтажный дом. Сквозь оболочку проросли толстые, жесткие на ощупь стрелы, увенчанные коническими чехлами. Этот странный «лес» на фоне обглоданных пальм выглядел как пейзаж неведомой планеты. Многие чехлы образовали громадные шляпки, похожие на грибные.

— Не правда ли — грибные сады самуров? — сказала Валя.

Митя внимательно рассматривал подножие купола.

— Где же вход? — подумал он вслух. — И как забраться во внутрь?

Он обошел купол, изучая его серую монолитную поверхность. Даже постучал по ней пальцем. «Как бетон, если не крепче». Споткнулся о невидимый во мраке выступ, тихо выругался и включил фонарь.

— Ага, вот он где!

За выступом купола открылся вход — довольно широкая овальная щель. Но она была закрыта плотной, твердой пленкой. Митя надавил на нее кулаком. Пленка чуть-чуть прогнулась. Он надавил посильнее. Изнутри раздался сердитый звук рожка, пленка вдруг разошлась, в лицо Мите пахнуло специфическим запахом. Затем из щели выбежали два самура, сонно шевеля усами. Глаза у них горели странным фосфорическим огнем… Валя и Митя бежали, и им чудилось, что вся стая самуров гонится за ними по пятам. Наконец, они остановились, чтобы перевести дыхание. Вокруг было тихо. Никто не собирался, видимо, преследовать их.

— Фу, как я напугалась!

— М-мда, внутрь купола лучше не соваться. Остается одно: разбросать аргинин у входов. Подберут — голод не тетка.

…Они вернулись в домик, включили биоприемник. Возникла камера «муравейника», где жил их агент-информатор. Микропередатчик, вмонтированный в его мозг, непрерывно излучал сигналы — мысли, ощущения самура. Под куполом оказался целый подземный лабиринт. Они увидели большие чистые камеры с грибными садами. «Грибы» самуров росли, как и у муравьев, на компосте — измельченной растительной массе. «Вот куда пошли кусты, пальмы и прочая зелень», — подумал Митя. Приборы показывали, что в жилищах самуров неизменно ровная температура, постоянная влажность. Поражали чистота и порядок в камерах, переходах. Древние существа отличались необычайной чистоплотностью.

И тут Прошина обратила внимание: на экране сквозь вид внутренних помещений «муравейника» четко проступали небо со звездами, океан, почти весь атолл вокруг сооружений.

— Что такое? Словно кто-то из самуров летает сейчас над островом? — подумала она вслух.

— Вряд ли. Думаю, они просто видят в темноте. А также сквозь листья растений, стены купола, деревья. Для них, полагаю, все это прозрачно. Удивительно? Но и в мире насекомых есть такая способность тоже.

Прошло еще много часов. Митя высчитывал в уме, когда начнет свое действие аргинин. На экране дрожало изображение все той же камеры «муравейника» — самуров там было как сельдей в бочке.

Валя, облокотившись на подоконник, смотрела на светлеющую вдали рощу. И тут она услышала, как звенит, разрастается унылый напев рожков. Она повернулась: на экране биоприемника было видно, что самуры в камере вдруг забеспокоились, потекли по коридорам и переходам. Древний инстинкт, несомненно, пробудился под влиянием аргинина. Он гнал их в леса палеозоя… которых давно не было на Земле. Мрачный напев рожков терзал сердце девушки. Она зажала уши. Только не слышать! О, этот жуткий напев. Она чувствовала: всю жизнь он будет преследовать ее. Отныне и навсегда.

С гулом лопались пленочные двери куполов. Самуры расползались по атоллу, точно слепые, натыкаясь на кусты и обглоданные пальмы. «Да, аргинин сработал без промаха, — думал Митя. — Прощайте, самуры! Не видеть вам больше звездного неба. Вы уходите, а мы, люди, остаемся». Однако в душе у Мити не было радости, была лишь странная пустота.

А Валентина безучастно созерцала розовеющий в лучах утреннего солнца Тихий океан. Нервы ее были натянуты до предела, сердце разрывалось от жалости. «Самуры далеко пошли бы, далеко. Они заслужили право на жизнь. А какая у них стройная организация!»

«Это организация по типу муравьиной, она не идеал, — сухо возразил ей внутренний голос. — Не в их укладе жизни должны искать мы образец».

«Если б не палеозойское оледенение, на Земле победили бы самуры, — твердила себе Прошина. — Победа человеческой расы — случайность».

«Закономерность, — сказал голос. — В нашем обществе коллективный разум сочетается с высоким интеллектом и гибкой адаптацией индивидуума».

«При чем здесь адаптация?» — спросила Валя.

«И это говорит биолог! — негодующие воскликнул двойник. — Да едва лишь на Земле появились первые живые существа, как выживание стало центральной проблемой эволюции. Оно тесно связано с адаптацией».

«Но разве римский солдат, убивший Архимеда в Сиракузах, обнаружил бо́льшую адаптивность поведения, чем Архимед?» — спросила Валя.

«Чепуха! Сущность проблемы выживания — чисто биокибернетическая. Да, да! Почему самуры не вынесли оледенения? Они просто живые автоматы с линейной тактикой поведения. А человек — это высшая ступень. Природа наделила самуров тонким и сложным алгоритмом, то есть системой рефлексов адаптации. И этот алгоритм действовал у них хорошо — до поры, до времени. Пока климат Гондваны изменялся очень медленно. Когда же грянуло быстрое похолодание, алгоритм нарушился. Самуры похоронили себя. Никто не виноват. Они свернулись в эмбрионы. И умерли для эволюции…»

Размышления Прошиной прервал Митя. Он тихо сел рядом с ней, осторожно погладил по плечу. Валя не шевельнулась. Она устала от своих переживаний. Так они сидели и молчали, вглядываясь в неподвижные группы самуров, чернеющие в предрассветном сумраке. Казалось, пришельцы спали. «Да, они уснули навсегда и никогда больше не оживут», — спокойно подумала Валя, примиряясь с неизбежным. Потом встала и настежь распахнула окно. Мирно сверкала вода в лагуне. Солнце, совершая свой путь, из тусклого красного шара превратилось в пылающий белый диск. «Это же солнце светило в небесах Гондваны, — думала Валя. — В первые дни существования мира, когда на Земле буйствовала иная растительность, а властелинами природы были большие деревья. Тогда над Гондваной вспыхнул на мгновение новый свет — разум самуров. Он был, наверное, похож на пламя, готовое разлиться по планете. А наш, человеческий, разум? Он больше напоминает молнию в черных тучах — пришло ей на ум это странное сравнение. — Да, мы живем при вспышке молнии, — да не погаснет она до тех пор, пока движется по орбите наша старая планета!»

Валя вздрогнула: невероятный, всезаглушающий рев английских рожков вдруг потряс стены домика. В первое мгновение она даже не поняла, что это. Ей показалось, что гул — просто отголосок ее собственных переживаний. Но звуки были слишком реальными. Они ворвались в окно, заполнили всю комнату.

— Слышишь? — вскочил Митя. Через плечо девушки он пытался выглянуть в окно. В широко раскрытых глазах Прошиной стояло немое изумление.

— Что это? Неужели самуры…

Она не докончила фразы и бросилась к двери.

Атолл кишел живыми — ожившими в третий раз — самурами. Будто разбуженные лучами солнца, они метались по всем направлениям, шурша жесткими крыльями. В их бешеном движении не было ни порядка, ни цели. Потом раздался сигнал вожака с опушки рощи. Со всех сторон к нему устремились самуры. Вожак тотчас повернул в глубь атолла. За ним последовали густые колонны.

— Ничего не понимаю. Ведь они должны были свернуться в куколки?! Значит, не сработал аргинин? — Митя растерянно смотрел на кипящий водоворот черно-синих тел, катившийся в северо-западный угол атолла. Туда, где были купона.

— Не мог аргинин не подействовать, — возразила Валя. — Но вышло, кажется, не так, как хотелось бы нам.

— Что ты хочешь сказать этим? — вскинулся Митя. Его самоуверенность почти испарилась, ибо рухнули теоретические расчеты, которыми он втайне гордился. — Но в чем же ошибка? — уныло добавил он вслед за этим.

— Не знаю, что будет, но мы должны…

Митя выбежал из домика и погнался за самурами. Валя, немного помешкав, тоже побежала за ним. У куполов все громче раздавался скрежещущий звук — словно там пилили камни.

Скрываясь за уцелевшими деревьями, они наблюдали какое-то бессмысленное уничтожение, вакханалию разрушения. Самуры, орудуя крепкими челюстями, как пилами, рвали, крошили, перемалывали «цемент» своих жилищ. Ломали камеры, переходы, грибные сады, обрушивали своды, ажурные арки. Казалось, здесь действует огромная, отлично слаженная машина разрушения. Прошло несколько часов — и «города» с правильными рядами куполов не стало. На его месте была тщательно перепаханная, выровненная поляна.

— Да что ж это делается? — в отчаянии восклицал Митя, хватаясь за голову.

Валя не произносила ни слова. Она будто окаменела, раскрыв глаза и вцепившись в ствол пальмы.

…Опять появился вожак. Его лилово-черные наспинные зрачки тускло светились, будто аргинин вдохнул в них какую-то призрачную жизнь. Прозвучала властная команда-мелодия. Тысячная орда пришельцев двинулась за вожаком.

— Теперь начнут громить станцию! Бежим! К лодке! — кричал Митя.

Но Прошина покачала головой и не сдвинулась с места.

— Нет, — сказала она тихо, — они идут к океану.

— Зачем?.. — Митя о чем-то смутно догадывался. — Не может быть… Но почему?

— Не знаю. Ничего не знаю.

Самуры, не обращая внимания на них, подобно горному потоку, катились к берегу океана, навстречу ветру и прибою. Древняя песнь волн, никогда не смолкающая песнь океана сливалась с торжественно-мрачным напевом рожков. Когда первые ряды самуров, ведомые вожаком, окунулись в бурлящую воду, Митя, плетущийся в хвосте колонны, опять схватился за голову.

— Какой же я был идиот! — восклицал он. — Вообразил, что все так легко и просто. Какой идиот!..

Трубный рев самуров, достигнув к концу пронзительной ноты, мгновенно обрывался, едва их тела накрывала вода. В тот момент как последняя группа самуров подошла к линии прибоя, Митя неожиданно бросился вперед.

— Что ты делаешь, глупый? — вскрикнула Валя, пытаясь остановить его. — Да разве удержишь их?!

— Один, хотя бы один-единственный экземпляр, — сдавленно ответил Митя. — Для науки! Мы…

Он вырвался из рук Прошиной и очертя голову прыгнул в волны, почти на спины последних самуров. И тут же поскользнулся, упал, захлебываясь в горько-соленой купели. Однако ему удалось схватить за лапу одного из самуров, почти скрывшегося в пене прибоя. Но удержать он его не смог. Да и вряд ли кто смог бы. Громадный, невероятно целеустремленный порыв был в этом яростном движении пришельцев. Какой-то новый инстинкт, порожденный аргинином, неодолимо гнал их в извечную колыбель жизни — в океан. Из океана вышли все формы жизни на Земле, и самуры просто вернулись на свою прародину, унося с собой неразгаданную тайну.

О ЧЕМ МОЛЧАТ КАМНИ

1

Это было за пятьсот лет до Колумба.

…Асмунд, прозванный Рыжим Ярлом, успел схватиться рукой за выступ рифа — прежде чем ударил вал прибоя. Переждав, пока схлынет вода, он подтянулся еще выше и распластался на глыбе, обессиленный, неподвижный. Берег был до смешного близко, но сейчас ярлу было не до него. Он не мог поднять даже руку, чтобы убрать со лба слипшиеся волосы. Плыть от восхода до полудня по бурному морю — это было слишком даже для викинга, пенителя моря.

Сколько он так пролежал, Асмунд не помнил. Наконец, приподнял голову, сел и принялся шарить в расселинах рифа… Жадно проглотил какого-то моллюска. Он не ел с тех пор, как пошли ко дну останки «Морского Змея». Последней пищей ярла был Ролло-берсерк: оба голодали, и Ролло пришлось умереть сонным. Ярл не хотел убивать старого соратника, но не было выхода.

Все началось в тот день, когда злой бог Локи внушил ярлу мысль присоединиться к конунгу Эстольду. Асмунд был вольным викингом, пенителем открытого моря. Его быстроходные драккары плыли вдоль побережья Валланда, высматривая поживу. Франки на берегу в страхе прислушивались к мерному звону бронзовых дисков, в которые били кормчие, задавая ритм гребли сидевшим на веслах викингам. А Эстольд встретился ему у южной оконечности Острова Саксов. «Идем со мной в Италийское море, — сказал хитрый конунг. — Там богатые города».

И Асмунд дал уговорить себя.

Хотя у Эстольда было шесть драккаров, первыми ворвались на стены италийского города викинги Асмунда. Они успели перебить почти всех защитников, проникли на улицы и до подхода отрядов конунга разграбили собор и дома богатых горожан. Асмунд был все-таки более опытным военачальником и прирожденные бойцом.

Пришло время делить добычу — и ярл взбунтовался. Конунг Эстольд требовал три четверти. Правда, это было по обычаю: ведь каждый викинг должен получить свое, а их у Эстольда втрое больше. «Но кто завоевал город?» — Асмунд упирался, спорил до хрипоты, однако сила была не на его стороне. Ничего не оставалось, как ночью сняться с якоря и бесшумно отплыть к Геркулесовым Столбам. Тем более, что самая ценная добыча находилась на борту его драккаров.

На рассвете Эстольд обнаружил бегство и пустился в погоню. Если бы не штиль у берегов Лузитании!.. Потеряв в абордажной схватке драккар, Асмунд успел перепрыгнуть на второй и, отпихнув кормчего, задал диском невероятно быстрый темп гребли. Отрезанный от берега, он повернул на запад, в Море Мрака. Вскоре на воду опустился вечерний туман. Призрачная гонка в тумане продолжалась. Пронзительный перезвон дисков слился в непрерывный лязг. Гребцы ярла стали уставать, а сменить их было некем — не то что у конунга.

Асмунда спасли ночь и внезапная буря, налетевшая с той стороны, где садится солнце.

…Драккар уносило куда-то в темноту. Буря разыгралась в полную силу. Когда сквозь тяжелые, низкие тучи пробился серый рассвет, ярл скрепя сердце облегчил перегруженное судно, выбросив за борт половину добычи. Но день спустя пришлось выкинуть и все остальное. Ураган разбил мачту, порвал парус и такелаж, расщепил руль. Корпус был еще крепок, и ветер, волны, течения продолжали гнать драккар все дальше от знакомых берегов.

Наконец проглянуло солнце. Море стало лазурным, вода укротилась. Асмунд осмотрелся и понял: «Морской Змей» был игрушкой волн и течений. Почти все его викинги погибли в схватке с Эстольдом или были ранены обломками весел. «Это рок, Фатум, накрыл меня своим ледяным крылом, — подумал ярл. — А скальды говорят, что перед роком бессильны даже боги. Но надо бороться. Рано или поздно, надеюсь, корпус драккара прибьет к какой-нибудь земле».

Шли дни и недели, а корпус все плыл и плыл, подгоняемый неведомыми течениями. Казалось, Море Мрака не кончится никогда. Неужели правы скальды? «Огромный океан, — учили они, — достигая края мира, изливается в бездонную яму — Утгарду. Там злой Локи вместе с волком Фафниром ждет назначенного часа, когда начнется битва при Рагнаради и он победит Вотана. В этой последней битве падут все боги и все герои».

Асмунд не очень-то верил скальдам. С помощью берсерка Ролло он собрал на корме остатки продовольствия и запасы воды. Уцелевшие викинги возмутились, но никто не решился единоборствовать с ярлом. Постепенно викинги съели свою обувь, кожаное снаряжение. Временами они приближались к корме и злобно выли, требуя воды. Асмунд молчал: к чему пустые слова?

Вскоре викинги ослабели и не могли даже встать. Тогда Ролло помог им быстро и легко умереть.

Так они остались вдвоем посреди Моря Мрака. А течения все тащили корабль — туда, где каждый вечер заходило солнце. Асмунд по привычке отмечал дни. Когда их набралось больше полутораста, кончились пища и вода. И наступил черед Ролло…

Асмунд пил дождевую воду, а когда не было дождей, выжимал сок морских рыб. Его могучий организм начал сдавать. Ярл с тоской вглядывался в горизонт, ждал — не покажется ли край земли, спуск в Утгарду. «Пусть меня швырнет в черную яму. Но я еще успею схватить за горло Локи. А потом придет вечный отдых».

Волны крошили борта, размокало и гнило дерево. Корпус драккара глубоко осел. По ночам из глубин моря поднимались какие-то чудовища, в их громадных глазах отражался свет звезд. Асмунд плыл уже на обломке киля. Он страшно устал и едва удерживался от соблазна покончить счеты с жизнью — погрузиться в воду и больше не вынырнуть.

Но вот на туманном краю неба, словно мираж, возник берег. Асмунду мерещились деревья, селения, но отчетливо видел он лишь остроконечные конусы гор, розовеющие в лучах солнца… Прошел день, второй, но земля не приближалась: течения несли обломок драккара к северу. Тогда Асмунд бросился в море и поплыл. Как ему удалось достичь прибрежного рифа, он не помнил.

2

Сильные грубые ступни ярла глубоко уходили в сырой желтоватый песок, начинавшийся сразу от кромки воды. За его спиной едва слышно рокотали валы, медленно выраставшие из сине-зеленой бездны моря. Впереди сверкала лагуна, окаймленная густым лесом. На краю леса стояли высокие пальмы с причудливыми чешуйчатыми стволами и раскидистыми ветвями, напоминавшими перья гигантских птиц. Такие Асмунд видел впервые. Странные на вид зеленые бабочки выпорхнули вдруг из зарослей. Все здесь было незнакомо и ничто не напоминало родной Вестфольд. Асмунд понял, что ему удалось переплыть Море Мрака. Значит, нет никакого края мира? Есть птицы, деревья, горы, солнце.

Справа несколькими рукавами впадала в море многоводная река. Вдали, на отмели, вышагивали какие-то птицы, похожие на цапель. У них были странные розовые перья. За спиной Асмунда прозвучал сварливый крик. Он резко обернулся — и увидел пурпурную голову еще одной птицы. Куда же он попал? Асмунду казалось, что он умер и очутился в Валгалле. Но в песнях скальдов Валгалла очень напоминала суровый, холодный Вестфольд. Или скальды тоже не все знают?

Кто-то дико завыл, захохотал в чаще леса. Человек или зверь?.. Рука ярла легла на рукоять меча. Другой рукой он нащупал арабский нож в чехле. Жаль, что не удалось сохранить доспехи. Пришлось сбросить все, кроме шлема и кольчуги-рубахи, даже сандалии. Он сел, вытер пот, заливавший глаза. В этом мире было очень жарко. Потом он увидел возле себя растение с большими жесткими листьями. Он отсек ножом несколько листьев и кое-как прикрепил их к подошвам. Этой обуви хватало ненадолго, но идти стало легче.

Голод гнал его дальше, в глубь побережья. Асмунд внимательно изучал местность, с надеждой вглядывался в заросли. Вон с молниеносной быстротой вскарабкался на дерево небольшой зверек. Разве поймаешь такого?

Все же ему удалось подкрасться и убить одну из птиц с розовым оперением. В бычьем пузыре у пояса нашлись огниво и кресало. Запылал костер. Он зажарил птицу и съел. Блаженная сытость разлилась по телу, сомкнула веки… Разбудил его зной. Полуденное солнце стояло в зените, все живое попряталось в тень. Лишь на руке ярла сидел перламутрово-синий жук. Вспугнутый движением пальцев, он расправил крылья и улетел.

Асмунд упорно шел вперед, вслед за опускающимся солнцем. Куда — не знал. Он просто искал людей: одному не прожить среди этой дикой природы. В сгущающихся сумерках мелькали зеленые и огненно-красные огоньки светлячков. В ветвях дерева раздался переливчатый звук. Асмунд поднял глаза и на светлом фоне еще не угасшего неба рассмотрел крохотную, не больше шмеля, птичку с трепещущими крылышками.

Устроившись в развилке громадного дерева, он долго смотрел на звездное небо, размышляя. Прошлое кануло в вечность. Пути назад не было. И будущего тоже не было… Стремительно прочертила небосклон летучая мышь. Распластав крылья, в воздухе беззвучно кружилась сова — сестра тьмы. Асмунд хорошо видел огромные глаза ночной птицы. Вдруг небосклон впереди осветило багровым. Послышался глухой гул, чуть дрогнула земля. «Что это?» — спросил себя ярл. И припомнил: подобное наблюдал он в Италийском море, где есть гора, которую римляне зовут Этна.

Незаметно он уснул.

Утром Асмунд проснулся от того, что кто-то грубо сбросил его на землю. Он даже не успел шевельнуть рукой, как был связан ремнями. Всю жизнь провел он в битвах и походах, но сейчас невольно содрогнулся. Над ним стояли чудовища с причудливыми головами койотов, ягуаров и еще каких-то фантастических зверей. Особенно поразила его морда громадной полосатой кошки. Потом он различил в глубине разинутых пастей горбоносые, смуглые лица людей, будто готовые скрыться в глотке чудовища. И понял, что видит просто маски, обтянутые звериной шкурой.

Эти люди были увешаны оружием. Копья длиной в два человеческих роста, луки, согнутые из упругого дерева; палицы, головки которых напоминали сжатый кулак; длинные мечи из дерева с лезвиями из осколков блестящего камня. А за спиной у каждого воина висел топор — тяжелый каменный клин, насаженный на прямое топорище. «Они не знают железа, — с пренебрежением подумал ярл. — Тем лучше».

Воин с маской ягуара наклонился к нему, спросил:

— Йе-кам-ил, цул?

Асмунд непонимающе смотрел в блестевшие из звериной пасти глаза человека.

— Тутуль-шиа? Ица, киче? — еще резче прозвучал вопрос.

Ярл отрицательно качнул головой. Он догадался, о чем его спрашивают.

— Я пришел из Моря Мрака, — медленно сказал ярл. — А ты кто?

«Полосатая кошка» гордо выпрямилась. Асмунд услышал странное слово «тольтек». Видимо, так называется племя, к которому принадлежат эти воины.

— Толь-тек, — повторил Асмунд.

Воин обернулся и что-то сказал товарищам. Асмунд запомнил слова:

— …Топильцин Кецалькоатль.

Это имя крепко врезалось в память.

Старший воин снял с пояса короткий нож из прямого куска блестящего стекловидного камня. Одним ударом рассек ремень, стягивавший ноги ярла, и жестом велел встать.

Шагая по узкой тропе, проходившей совсем недалеко от дерева, где он спал, Асмунд пытался предугадать, что его ждет. Но страха он не испытывал. Ярл верил в свою звезду. Ведь переплыл же он Море Мрака!

Вскоре отряд вышел к берегу той же реки, ближе к ее устью. Здесь при впадении в океан, на высоком обрывистом берегу, стоял белый дворец, а рядом что-то вроде храма, тоже из белого камня. Вокруг дворца ютились хижины с остроконечными крышами, покрытыми пальмовыми листьями. На большой поляне росли какие-то злаки. Асмунд видел странные высокие стебли с широкими листьями, из них выглядывали белые и желтые плоды, состоявшие из множества зерен, каждое из которых напоминало своей формой женскую грудь.

— Иш-им, — кивнув на стебли, добродушно сказал ярлу старший воин, как будто тот мог это понять.

…Полутемным сырым коридором Асмунда провели в квадратную комнату, стены ее были выложены большими плитами белого камня. Здесь воинов встретили жрецы, в сандалиях и одеждах, украшенных перьями неведомых птиц. Куда-то вверх уходила широкая лестница. Окружив со всех сторон Асмунда, жрецы стали медленно, чуть-чуть задерживаясь на каждой ступени, увлекая за собой ярла, подниматься вверх. По бокам лестницы застыли стройные юноши. На их бронзовые тела, покрытые татуировкой, были накинуты лишь набедренные повязки. Смуглые, горбоносые лица были бесстрастны.

Наконец его ввели в зал, потолок и стены которого были завешаны огромными коврами из перьев — желтых, синих, белых, красных. Ярла принудили опуститься на колени перед ложем из черных, отливающих золотом перьев.

Лежащий человек, укрытый в белое, о чем-то спросил ярла. Это было похоже на вопрос — «кто ты?»

— Я викинг, — коротко ответил Асмунд.

Человек на ложе приподнялся, сел. Асмунд увидел могучего старика в белом плаще, со взглядом тяжелым и проницательным. «Вождь или король», — решил про себя Асмунд.

Старик знаком поднял его на ноги. Ярл встал и принялся спокойно рассматривать вождя. У него был громадный покатый лоб, крупные, резкие черты лица. Лица свирепого, но умного.

Жрецы и воины замерли в изумлении. Никто еще не осмеливался так дерзко разглядывать Топильцина, знаменитого правителя Толлана, которого послали людям Месеты сами боги. Однако Топильцин, видели они, не собирался наказывать дерзкого краснобородого чужака. Пленник держал себя независимо, как равный.

«Откуда он?» — думал Топильцин. Он взглянул на старшего жреца. Тот опустил глаза.

— Ты хотел сказать что-то?

— Великий господин, — запинаясь, пробормотал жрец. — Этот…

Жрец умолк.

— Говори!

— Он… не похож ни на одного жителя Месеты. Я никогда не встречал таких.

Топильцин перевел взгляд на ярла и ничего не сказал. Жрец истолковал это по-своему:

— Да, великий! Он умрет на рассвете. Боги будут довольны.

— Кто знает намерения богов? — возразил Топильцин. В его холодных глазах пронеслась какая-то мысль. — Развяжите пленника и накормите. — Он помолчал и добавил: — Боги открыли мне нечто.

Жрец послушно склонил голову. Разноцветные перья на его головном уборе плавно качнулись.

3

На другой день Асмунда опять привели к Топильцину. Вождь тольтеков держал в руках меч Асмунда, снятый когда-то викингом с убитого франкского вождя. На бесстрастном лице Топильцина появилась слабая улыбка. Он был восхищен, но не мог понять, из какого вещества сделано чудесное оружие. Потом стал рассматривать кинжал и кольчужную рубаху ярла.

— Откуда ты? Твое имя? — опять спросил вождь.

Внезапно ярл ударил себя в грудь:

— Я викинг и сын викингов! Силу этого меча, — Асмунд указал на стальное лезвие, — испытали франки и саксы, фризоны и римляне. Они долго будут помнить Рыжего Ярла, Асмунда.

— Асмунд? — вопросительно повторил Топильцин.

— Да, Асмунд.

Топильцин кивнул воину, стоявшему у входа, коротко сказал ему что-то. Воин подбежал, опустился на колени и подал вождю свой меч с обсидиановым лезвием. Топильцин сжал его в левой руке и вдруг ударил по нему мечом ярла.

— Ихэ!.. — сдавленно крикнул воин, но тут же умолк, страшась жестокого наказания за несдержанность.

Топильцин смотрел на обломок деревянного меча, слушал, как звенит чужой меч. Лицо вождя превратилось в застывшую маску. Он размышлял. Едва заметное движение бровью — и телохранитель, подобрав обломки своего меча, попятился к двери. Спустя мгновение появились жрецы. Топильцин резко заговорил, поглядывая на ярла. Жрецы кивали головами. Когда вождь умолк, они повели Асмунда к выходу. Викинг понял: Топильцин решил его судьбу. Но как?

…Ярла долго обучали языку тольтеков — так повелел Топильцин, Пернатый Змей. И Асмунд понимал: вождь возлагает на него большие надежды. Что ж, он не ошибся. В военном искусстве ярл не знал себе равных там, в Вестфольде. Лишь презренный конунг не оценил этого. Но Асмунд еще посчитается с ним в Валгалле… А пока он уяснил твердо: чтобы вернуться в родной фьорд, нужно завоевать доверие Топильцина.

Шло время, и Асмунд начинал понимать, куда забросил его Фатум. Местный народ — тольтеки — вел обособленную, замкнутую жизнь. О землях по ту сторону Океана никто здесь ничего не знал. А жрецы, которым Асмунд попробовал рассказать об этом, просто не слушали его. Нет на свете других людей, кроме тех, что живут в пределах огромной Месеты. Мир, повторяли они, создан в начале начал наивысшим из богов — Солнцем. То было время, называемое «солнцем вод». В мире господствовала вода. И так продолжалось четыре тысячи восемь лет. Потом на землю обрушился великий потоп, и люди превратились в рыб. Еще четыре тысячи и десять лет длилось второе время — «солнце земли». Тогда появились люди-гиганты. Но вскоре вздыбилась земля, гигантских людей поглотили трещины и пропасти. Настало третье время — «солнце ветра». Оно закончилось ураганами невиданной силы, а люди были превращены в обезьян.

— Ныне длится четвертое время, «солнце огня», — монотонно бормотал жрец. В его глазах на аскетическом лице светилась вера. — Да, Солнце Огня! Оно завершится через тысячу лет от сегодня.

— А что будет потом? — в голосе ярла звучала скрытая насмешка. Он мог бы рассказать жрецу о Валгалле, страшном часе Рагнаради, о песнях скальдов. Но поймет ли его тольтек?

Жрец сузил глаза, враждебно глянул на Асмунда. Ничтожный еще смеет улыбаться. Если бы не воля Топильцина… Всадил бы он нож в грудь чужаку, вырвал сердце и подарил бы его Тескатлипоке. Но Пернатый Змей, посланник богов, покровительствует пленнику. И чужеземец может улыбаться.

— Через тысячу лет великий огонь сожжет всех людей, — процедил жрец и снова закатил глаза. — Так будет!.. Трижды погибали люди, их было слишком много. Погибнут и в четвертый.

Ярл подавил зевок. Эти тольтеки, не знающие железа, домашнего скота, не подозревающие даже, что такое колесо, — не открыли ему ничего нового. Их мир был так же стар, как земля и небо, океан и фьорды. Всюду одно и то же. Побеждает лишь сильнейший — в это Асмунд верил твердо.

А жрец все так же монотонно твердил:

— …Смерть держит каждого в невидимых объятиях. Легкое сжатие — и тебя нет. Но воин не должен бояться смерти. Ее никто не боится в Месете.

«Вот с этим я согласен», — подумал ярл. Он уже видел сам, как спокойно ложились на жертвенный камень пленники тольтеков. Здесь все привыкли к виду смерти, к священному насилию над жертвой. Так хотят боги тольтеков. Так придется делать и ему, Асмунду, он должен быть, как все — если хочет победить.

— …Угождай великим богам. Корми богов. Они требуют сердца людей. Несчастье и смерть повсюду, они — как змеи, притаившиеся в траве.

— Плевал я на змей, — вполголоса сказал ярл на своем языке, разглядывая храмовые украшения. Многие скульптуры изображали змею — знак неумолимой и беспощадной силы. Рядом — чудовищные статуи выставляли напоказ черты, полные значения. Мать богов — Коатликуэ — стояла на толстых ногах с когтями вместо пальцев и раскрывала перед сморщенной грудью безобразные лапы. На зобастой шее — не голова, а курносый череп, потому что Коатликуэ была также и богиней земли, то есть Смертью. В глубине храма Асмунд видел еще одну скульптуру. Мертвая женщина — ее изваяли стоя — с закрытыми глазами на отекшем лице, с обвисшей нижней губой. «Койолшауки», — не без усилия вспомнил ярл. Сам же бог войны обладал двумя масками — ягуара и человека. Все — преувеличенное, во всем — особенный, подавляющий намек.

Ярл не боялся чужих богов. Просто разукрашенные идолы. Разве можно сравнивать их с богами викингов, валькириями и героями Валгаллы? Не удивишь его и видом жертв, у которых вырвано сердце. В набегах на Остров Саксов он встречал нечто похожее. Однажды, когда он был совсем юным, отряд викингов в поисках добычи углубился в дремучие кельтские леса. Они шли почти всю ночь — сквозь странную мглу, застилавшую небо. Едва просвечивала полная луна. Внезапно лес кончился, открылась равнина, окаймленная холмами. Обостренный слух юного Асмунда уловил вдали тихий говор, лязг оружия. Викинги ступали неслышно. И вдруг у подножия холмов он и увидели массы кельтов. Говор затих, наступила глубокая тишина. Уже был рассвет. Кельты чего-то ждали… В ущелье между холмами прорвался первый луч света… Женщины с длинными косами, в ослепительно-белых одеждах что-то делали, окружив высокий жертвенник из четырех каменных плит, поставленных торчком. Асмунд скорее догадался, чем увидел, как в дымном луче солнца взлетают золотые серпы, они взрезывали груди пленных. Вырвав живое сердце, кельтки показывали его восходящему солнцу. Затем сжигали в огне, пылающем на жертвеннике. Сердце Асмунда дрогнуло, когда он увидел этих женщин: они были прекрасны и зловещи.

4

Топильцин полулежал на возвышении, покрытом шкурой ягуара. Его сак бук, белый плащ, падал на пол свободными складками. Напротив него сидел Асмунд.

Топильцин все допытывался, не от богов ли пришел к ним рыжеволосый ярл. Асмунд качал головой и рассказывал о фьордах, штормовом море Севера, о жизни викингов, саксах, арабах, римлянах-византийцах. Вождь лишь чуть усмехался, воспринимая все это как искусную выдумку. Ибо в опыте тольтеков не было такого. А раз не было — значит, не существовало. Правда, в глазах ярла Топильцин читал искреннюю тревогу и тоску по родине. Ясно, что чужак неотступно думает о том, что с ним было раньше.

А разве и сам он мог забыть свое прошлое?.. Перед внутренним взором Топильцина Кецалькоатля встал шумный город Солнца, Тула-Толлан. Долгие годы был он там могущественным владыкой, и его слово, слово посланца богов, было священным для всех тольтеков. Но высшая знать и жрецы, подстрекаемые сводными братьями по отцу, сумели победить его в борьбе за власть… Топильцин припомнил, как ему пришлось ночью покинуть Толлан. Днем и ночью шел его отряд на юго-восток, к морю. Через горы и безводные пустыни, под палящим солнцем. И нельзя было остановиться: преследователи шли по пятам. О эта отчаянная битва при Синалоа!.. Лишь боги, что зажгли в ночном небе цветные огни, помогли ему вырваться из смертельного кольца. Да, сводные братья хотели видеть его на жертвенном камне. Не удалось… Сколько лет прошло с тех пор, как он здесь, в болотистых джунглях Ноновалько? Но пусть он тогда потерял все. Он не сдался. Вот его новый город, столица будущего царства, Тулапан-Чиконаутлан. У него много друзей в Толлане, часть из них последовала за ним в изгнание. И он, Пернатый Змей, оправдает их надежды. Мир еще услышит его имя. Боги помогут осуществить великий замысел.

— Теперь ты знаешь язык тольтеков. И будешь служить мне. Забудь о своем прошлом, как забыл его я… — словно очнувшись, медленно проговорил Топильцин. — Это говорит тебе Пернатый Змей.

— Да, — ответил Асмунд. — Я, потомок Вотана, буду служить тебе, великий вождь. Но я викинг, и моя рука скучает без оружия. Назови своих врагов!

Топильцин удовлетворенно наклонил голову, встал. Его плащ распахнулся.

— Ты верно понял мои мысли… Боги тольтеков учат: добро — это победа, это чужие сердца, вырванные из груди. Зло — это поражение и твое сердце на жертвеннике. — Черты лица Топильцина исказились, в глазах вспыхнул огонь. — Я, Пернатый Змей, отныне буду только побеждать! Скоро я двину воинов на завоевание мира…

Топильцин зорко вглядывался в ярла.

— На рассвете ты поведешь отряд, — добавил он спустя некоторое время. — Надо испытать силу врага. — Топильцин простер руку на восток. — Там лежат царства. По богатству нет им равных.

Асмунд внимательно слушал, и перед ним вставали очертания могущественных и сказочно богатых государств племен киче, тутуль-шиа и других, названий которых он не мог запомнить: тучные поля маиса, белокаменные селения со взметнувшимися к небу пирамидами, храмы и дворцы правителей.

— …Там сильные, мудрые жрецы, познавшие тайны земли и неба. Но я сломлю их могущество, а знания этих жрецов будут служить мне. Пока у меня мало воинов. Потом придет время — и я, великий Пернатый Змей, крикну: горе вам, люди киче! Берегитесь, жрецы и правители!.. Я несу конец вашему могуществу. Кто сможет остановить тучи моих воинов? Горе вам, люди киче!

— Я готов, вождь. Но дай мне оружие.

— Завтра на рассвете, — медленно повторил Топильцин, не глядя на ярла, — ты поведешь воинов в земли киче. Верю: ты победишь.

5

Второй месяц двухтысячный отряд тольтеков пробирался по запутанным тропам Ноновалько — страны, опаленной солнцем, покрытой непроходимыми лесами, болотами. Город Пернатого Змея, Тулапан-Чиконаутлан, остался далеко позади. Только теперь Асмунд понял, что такое Ноновалько. Здесь, в долине девяти рек, жили, копошились, как в муравейнике, бесчисленные воинственные племена. Даже воины могущественного Толлана, лежавшего где-то в стороне, не осмеливались проникать в это царство дикости, жестокости, безумной храбрости и вечной войны. Племена издревле враждовали между собой. Каждую минуту они готовы были кинуться в смертельную схватку с любым, кто захотел бы посягнуть на их неограниченную свободу и несуществующие богатства, кто просто был сыт, богат и не знал, как они, постоянной погони за скудной пищей. Племена ица, киче, тутуль-шиа, какчикелей — дикие родичи тех, кто жил в белокаменных городах. «И этих дикарей Топильцин надеется объединить, поднять на войну против сильных царств? — Асмунд с сомнением качал головой. — Пустая затея. Хотя вождю тольтеков виднее, он ведь посланец богов».

Какой-то отрывистый, непривычный звук нарушил вековой шум девственной сельвы. «Цок!» — прозвучало опять. Ярл подал знак ахкакаутину. Воины остановились. С ветви альгаробо вспорхнул пугливый кецаль. Возбужденно застрекотали обезьяны.

«Цок, цок, цок!» — все настойчивее звучало в зарослях.

— Это каменотесы, рабы, господин, — вполголоса пояснил ахкакаутин. — Они строят храм. Я посылал разведчика. Он говорит: осталось семь полетов стрелы.

— Пора, — Асмунд вытащил из ножен меч. Отточенное лезвие блеснуло в лунном свете.

Воины развязали тюки, надели длинные рубахи, толсто простеганные хлопком и пропитанные солью. Эта жесткая и прочная одежда хорошо защищала тело от копий, стрел и обсидиановых мечей. Медленно продираясь в подлеске, тольтеки вспугивали ядовитых гадин, кишевших под ногами. Все громче раздавались цокающие звуки.

…Асмунд на рассвете напал столь внезапно, что успел без сопротивления пройти до главной площади города. И только здесь, среди храмов и дворцов, началась настоящая битва. Казалось, каждый дом, платформа, каждая ступень пирамиды сражались против тольтеков. Стража и правители майя не сразу поняли, кто осмелился напасть на священный Копан. Свист летящих стрел, глухой скрежет обсидиановых мечей, хрипы умирающих, воинственные крики наполнили еще не вполне проснувшийся город.

Яростный бой кипел на ступенях главной пирамиды. Ряды воинов, подобно волнам, то взлетали вверх на несколько ступеней, то опадали вниз. Постепенно ярлу и его воинам удалось пробиться на широкие площадки — главные уступы пирамиды. Они закрепились здесь, но сопротивление майя нарастало с каждым мгновением. Жрецы и стража бились насмерть. К тому же все новые воины вливались в их ряды. Пока тольтеков спасала сама религия майя: она требовала не убивать врага, а брать в плен, чтобы принести в жертву богам или продать в рабство. Уже много людей Асмунда попало в плен, и он видел, как их волокли на вершину пирамиды — к жертвенному алтарю.

Сверху обрушилась новая волна защитников. Ряды тольтеков дрогнули, медленно покатились вниз. Асмунд понял: если сейчас не произойдет чуда, все они погибнут. Их просто не выпустят живыми отсюда. Топильцин с презрением проклянет его имя. И он, Асмунд, никогда не увидит родных фьордов, не услышит гула штормового моря.

— За мной! Боги зовут нас вперед, сыны Толлана! — заревел он, прыгая сразу на две ступени вверх. Бешено вращавшийся над его головой меч превратился в сверкающий круг. В шлеме, кольчужной рубахе, от которой отскакивали стрелы и копья, Асмунд был неуязвим. Майя пятились от него, считая, что неведомого воина охраняют чужие боги. А в крови ярла словно ожил дух убитого им берсерка Ролло, и Асмунд впал в мрачное безумие, находя упоение в бесконечном убийстве. Франкский меч легко крушил деревянные щиты и шлемы, просекал рубахи из простеганного хлопка, бронзовые тела. Всякий раз, когда удар достигал цели, поверженный падал сверху прямо на ярла, и тот движением плеч едва успевал сбрасывать с себя безжизненное тело. Ступени пирамиды были высокими и узкими, но ярл не чувствовал усталости. Ему удалось прорубить проход среди воинов майя и подняться ступеней на шестьдесят. В проделанную брешь за ним хлынули тольтеки.

Все ближе вершина пирамиды… Вдруг позади жрецов Асмунд разглядел огромные плюмажи головных уборов. Его сердце забилось толчками. Он понял: вот она, решительная минута! Такие плюмажи могли принадлежать только двоим: правителю и верховному жрецу. Стоит захватить их в плен или просто убить — и победа за ним. Войско майя разбежится, немедленно прекратит сопротивление. Ибо потеря вождя означает, что боги покинули обреченных.

Тут Асмунд заметил, что жрецы майя что-то задумали: сразу за линией стражи, оборонявшей вершину пирамиды, собрался хорошо вооруженный отряд. «Сейчас эти майя бросятся вниз, — подумал Асмунд. — Своими телами он хотят опрокинуть нас. А правитель и верховный жрец, воспользовавшись общим замешательством, вырвутся из кольца».

Хрипло, дико закричал верховный жрец майя — и воины устремились вниз. Решение пришло к Асмунду мгновенно.

— Все ложись! — скомандовал он во всю силу легких.

Приказ был настолько неожиданным по смыслу и невероятным, что воины — и тольтеки, и майя — не рассуждая, бросились ниц на каменные ступени. Отряд, начавший атаку, не смог удержаться на ногах. Гора барахтающихся тел, все увеличиваясь в размерах, поползла вниз. И тогда Асмунд поднялся на ноги. Прямо перед ним — без охраны и свиты — стояли две одинокие фигуры: правитель и верховный жрец Копана. Ужас сковал их движения, надменность на лицах сменилась страхом.

Дважды со свистом рассек воздух острый франкский меч…

На следующий день нагруженные добычей тольтеки покидали город. Они шли мимо дымившихся громад храмов, еще недавно наполнявших сердца горожан священным трепетом; мимо испепеленных жилищ, среди разбросанных тут и там изваяний правителей и статуй богов. Асмунд наполовину дремал в носилках, которые несли знатные пленники. В его памяти еще жили картины вчерашнего празднества в честь победы.

Торжество состоялось там же — на ступенях главной пирамиды.

Тольтеки были полны пьянящей радости победы. Огромный ярко раскрашенный барабан, в который били два силача, наполнял своими звуками весь мир. Под его всезаглушающий грохот вверх по пирамиде, к площадке на ее вершине, где находился невидимый снизу алтарь, тянулись колонной победители и побежденные, по трое в ряд — в центре пленник, по бокам его — два тольтека. Среди пленных — бывшие жрецы майя, военачальники, знатные горожане… Боги требовали их сердца. Лица приговоренных не выражали ни страха, ни озлобления. Покорное ожидание своей последней минуты. Если б победили они — тольтеки с таким же спокойствием пошли бы на жертвенный камень. Боги не любят побежденных.

Высокие ступени доходили воинам до бедра. Не выпуская связанных рук жертвы, тольтеки разом вспрыгивали на ступень. Поворот — и наверх рывком втаскивался майя. Размеренно, гулко рычал священный барабан, и, подчиняясь его ритму, цепь не рвалась. Каждая ступень постоянно была занята. Словно исполняя ритуальный танец, вновь и вновь возносились со ступени на ступень звенья-тройки. Никто из обреченных не сопротивлялся. Многие даже гордо облегчали усилия победителей и прыгали сами. И Асмунд понимал их: им не дорога теперь жизнь. Они проиграли, боги отвернулись от них. К чему тогда жить? Лучше смерть на жертвенном алтаре. Такая участь не страшила. Тем более, что души жертв вступят в особую обитель неба, где их ждут боги. Бытие там несравнимо с долей тех, кто умирал на земле — от болезни, укуса змеи, когтей зверя, просто от голода или старости.

Вслед за движущейся цепью Асмунд поднялся к алтарю. Жрецы тольтеков в одеждах, залитых кровью, работали без отдыха. Одни грубо опрокидывали пленника спиной на жертвенный камень, цепкие руки других, сжимая мертвой хваткой руки и ноги пленника, тянули вниз, отчего грудь вздымалась вверх. Сверкал холодный обсидиан ножа, разрывая грудь. И вот уже стоит жрец с высоко поднятой рукой, и еще бьется в ней человеческое сердце.

Заглушаемое барабаном, таинство жертвоприношения совершалось как бы бесшумно. Многие тольтеки впали в священный экстаз. Они выли, раздирая себе уши, лица, пронзая длинными шипами языки. Своей мукой и кровью они надеялись еще теснее скрепить союз с богами, даровавшими победу.

Носильщики ступали бережно, чтобы не потревожить Асмунда.

6

— Приведите, — жестом приказал Топильцин.

К его ногам бросили коренастого человека с плетеной корзиной за спиной. Человек был схвачен воинами у границ страны Ноновалько.

— Кто ты? — спросил вождь.

— Я из людей тутуль-шиа, господин. Продаю перья кецаля, есть у меня и камни чальчихуитес. Я купец, об этом знают все.

— Откуда и куда идешь?

— Был в Уук-Йабналь, великий вождь. А иду в Толлан.

— Город Солнца… — медленно произнес Топильцин, и его лицо омрачилось. — Когда будешь в Толлане, поклонись его богам.

— Повинуюсь, великий господин.

— А теперь расскажи обо всем, что видел в стране киче. Все, что захочет знать Рыжий Након[1]. — Топильцин сделал едва заметный кивок в сторону ярла. — Но говори только правду.

— Только правду, великий вождь, — пробормотал купец, косясь на глубокую яму в трех шагах справа. Оттуда доносились глухие стоны и вопли. Он знал, что это такое… Яма пыток. Ее дно было устлано толстым ковром из гибких ветвей, утыканных ядовитыми шипами. Ветви эти оживали от малейшего прикосновения, от самого незначительного движения человека. Они опутывали обнаженное тело, разрывая кожу в клочья. Лежать неподвижно на таком ковре было невозможно, яд шипов вызывал нестерпимый зуд, усиливавшийся от жары и пота. Только смерть могла избавить пленника от нечеловеческих страданий. А смерть не спешила: иногда «ковер» стонал и шевелился в течение многих дней. Купец знал свирепый нрав Пернатого Змея. «Должно быть, тот, кого допрашивали до меня, что-нибудь утаил?» — гадал купец, обливаясь холодным потом.

Асмунд сидел на каменной скамье, а перед ним на плоской плите лежала карта. Он сам вычертил ее краской на большом куске белой ткани. Карта создавалась постепенно. Месяц за месяцем допрашивал Топильцин лазутчиков и торговцев — лучших знатоков расстояний, дорог и троп. Отвечая, индейцы дивились непонятной им жажде знаний свирепого вождя тольтеков. И вот теперь карта была почти готова. Глядя на нее, Топильцин и Асмунд могли точно представить каждую тропинку в сельве, каждое ущелье, перевал, по которым двинутся в страну майя боевые отряды. Они знали наперечет колодцы и ручьи, где можно напиться во время похода.

…День и ночь к Тулапан-Чиконаутлану шли послы и вожди племен Ноновалько. Топильцин упорно убеждал их оставить внутренние распри и под его знаменами сокрушить богатые города-государства. И так велик был в уговорах вождь тольтеков, так умел подчинять своей воле окружающих, что дикие племена, не признававшие ничьей власти, не знавшие ни богов, ни героев, не помнившие своего прошлого, охотно пошли за Топильцином.

Слава о Пернатом Змее проникла в самые глухие уголки сельвы, докатилась до неприступных гор на западе и севере. Люди многих племен заполонили прибрежную равнину. Асмунд, ставший Рыжим Наконом, полководцем, учил их брать приступом каменные пирамиды, знакомил с военной тактикой франков, норманнов, саксов, показывал, как лучше всего сражаться ночью, в темноте.

И люди сельвы передавали из уст в уста: «Великий Пернатый Змей, пришедший в наши земли от богов, непобедим. Теперь мы забудем, что такое голод: на тучных полях майя уже зреют маис, фасоль, тыква, жиреют индюки. Готовьтесь, люди, к большому походу! У Пернатого Змея есть Рыжий Након — тот, что победил священный Копан. Бог тольтеков подарили ему Меч, чудесный Блестящий Меч. В страну майя нас поведет Рыжий Након. Собирайтесь, люди сельвы, в Тулапан-Чиконаутлану. Скоро болььшой поход, уже скоро!»

Облаченный в сак бук, Топильцин стоял в центре круга, образованного сидевшими на земле вождями. Надвинутая на лоб плетеная повязка доходила ему почти до бровей. Сине-зеленые перья головного убора вырастали из повязки сплошным высоким частоколом, образуя перевернутый конус со срезанной верхушкой.

Топильцин поднял руку, полы его белого плаща всколыхнулись.

— Великие вожди страны Девяти рек! Я, Пернатый Змей, правитель Толлана — города Солнца, собрал вас для военного совета. Слушайте меня, священного Пернатого Змея — К-ук-улькана!

Родовые вожди почтительно склонили головы, скрестив руки на груди. Асмунд видел, что эти грубо раскрашенные дикари довольны столь лестным для них обращением. К тому же Топильцин впервые назвал свое имя Пернатого Змея — Кецалькоатля на их родном языке.

— …Непобедимые вожди страны Ноновалько! Боги сказали мне: «Пора!» Мы готовились долгие годы… Так обрушимся на плодородные долины киче и какчикелей, ибо фасоль и маис созрели! Вперед, братья К-ук-улькана! Маленькое облако не может закрыть своей тенью даже самое маленькое селение. Но я собрал облака в тучи. Наши воины, объединив свои силы, закроют солнце над землей врага. Мы сметем самые большие города майя — и построим столицу К-ук-улькана. Люди и звери будут трепетать перед великим царством Пернатого Змея. Поднимайтесь, храбрые вожди! Наши воины ждут. Пусть забурлят девять рек и выйдут из берегов! Мы затопим телами наших врагов весь мир. Великой войной идет К-ук-улькан.

— Йе-кам-ил тун!.. — закричали вожди, вскакивая на ноги и потрясая обсидиановыми мечами.

Раскатисто ударили священные барабаны.

— Ток-тун хил сак тун!..

— Настало время копий, время ягуаров!

Еще громче загудели барабаны и раковины.

7

Все дальше в прошлое отодвигалась родина, покрывалась туманной дымкой забвения. И ярлу порой мнилось, что не было никогда на свете снеговых вершин Вестфольда, не было ни фьордов, ни штормового северного океана. И не плавал он на драккаре, не сидел у очага, вдыхая горький, привычный с детства дым. Ему казалось, что он родился и вырос он здесь — в этой жаркой и душной стране, которую тольтеки называют Месетой, где почитают одну только волю беспощадных богов.

Уже много лет длился поход Пернатого Змея — К-ук-улькана. Рыжий Након всегда был там, где требовалось сломить упорствующего врага. Никто из тольтекских военачальников не мог сравниться с ним в искусстве боя. Умение ярла приходить с войском именно туда, где всего легче было одолеть сопротивление майя, представлялось им чудом. Асмунд наносил удар в нужный момент по самому слабому месту — и тогда струилась кровь, рушились белокаменные храмы, гарью заволакивало селения.

…Асмунд стоял на склоне пологого холма, мимо бесконечной колонной шли воины. Палило солнце, над дорогой висели плотные клубы пыли. Купол синего неба застилали тучи дыма от пожарищ. Склонив голову, украшенную убором из перьев, Асмунд размышлял, и думы его были безотрадными. Вот еще один поход, еще больше будет богатств у Пернатого Змея. А что дальше, что впереди?.. Кончится ли все это когда-нибудь?.. Он, Рыжий Ярл, завоевал для Топильцина — К-ук-улькана множество городов и храмов, взял неисчислимые толпы пленных. Но Топильцин ненасытен, ему все мало. Или он надеется покорить весь мир? Однако, где они — границы здешнего мира?.. От дальних лазутчиков Асмунд знал: Месета, омываемая на востоке и западе океаном, беспредельна к северу и югу. По их рассказам, на юге высились неприступные хребты, а за ними до самого края земли лежала непроходимая сельва — еще более дикая, чем Ноновалько. Эта сельва наполнена страшными племенами и невиданными зверями. «Не хватит и двух жизней, чтобы покорить эти земли, племена и неведомые царства. А время уходит, надвигается старость. Хотелось бы умереть у родного очага. Нужно что-то решать…»

И тут ему пришла в голову неожиданная мысль… Да, это единственный способ обмануть судьбу, рок, и вырваться из тольтекского плена.

…Асмунд разложил у ног Топильцина искусно раскрашенную карту и, водя по ней бамбуковой палочкой, неторопливо говорил:

— Взгляни сюда, великий вождь. Вот Уук-Йабналь. Чтобы взять его, наши воины должны пройти по сельве пять тысяч полетов стрелы. Это больше двадцати лун пути… Но есть верная и легкая дорога — море. На большой лодке с веслами и парусом я доплыву в Уук-Йабналь за шесть лун.

— Тольтеки не умеют строить таких лодок, — возразил Топильцин. — Боги не учили людей Месеты этому искусству.

— Я знаю, как строить лодку. Она зовется драккаром. Прикажи!

Пернатый Змей неторопливо размышлял. Ярлу же казалось, что у тольтека зародились какие-то смутные подозрения. С трудом выдерживая тяжелый взгляд Топильцина, Асмунд как мог равнодушно добавил:

— Две таких лодки перевезут шестьсот воинов.

Свирепые черты Топильцина немного смягчились:

— Это хорошо. Пусть будет так! Делай большие лодки. Но быстро.

…Только что пал белокаменный Йашчилан. Покрытый пылью и потом, еще разгоряченный недавним сражением, Асмунд медленно шел навстречу процессии: в покоренный город майя вступал сам К-ук-улькан. Глухо выли раковины, рычали барабаны, тонко визжали флейты. Пернатый Змей торжественно продвигался в коридоре, образованном побежденными. Стоя на коленях, они протягивали к вождю тольтеков окровавленные руки, потому что ногти на пальцах были вырваны:

— Пощади нас, о К-ук-улькан! Ты велик, могуч и добр, — хрипели пленники, сами не веря в это. — Даруй нам жизнь, о милосердный господин! Мы будем твоими верными слугами!..

Пернатый Змей шагал размеренно, с каменным лицом, не обращая внимания на извивающихся у ног людей-червяков.

Топильцин остановился, поднял руку. Все замерло.

— Отбери искусных мастеров, резчиков по камню, художников, ваятелей, — сказал он ярлу, склонившемуся в ритуальном приветствии. — Всех остальных придется убить. Рабов у нас много, а пленных нечем кормить. Но пусть они умрут легко. А самых знатных…

Асмунд взглянул на вершину пирамиды, горой вздымавшейся над Йашчиланом. Там, подобные каменным изваяниям, вырисовывались фигуры тольтекских жрецов. «Коршуны уже поджидают свою законную добычу», — подумал ярл. Жрецов он не переваривал еще со времени обучения в их школе-храме. А вслух пробормотал:

— Повинуюсь, великий воджь. — Отступив немного в сторону, Асмунд добавил вполголоса: — Хотел бы поговорить с тобой.

— О чем? — нахмурился Топильцин. — Военный совет был, тропа нового похода намечена. Завтра на рассвете ты поведешь воинов к победе.

— Прошу выслушать меня, великий.

— Не сейчас, — оборвал его Топильцин. — Приходи, когда настанет ночь. Вот знак. — Он извлек из складок плаща четырехугольную пластину из нефрита, подал ее Асмунду.

…Красный диск солнца скрылся за горизонтом, сразу наступила темнота. На мертвом небе зажглись серебристо-синие звезды. По внутреннему двору ярл прошел к восточной стене дворца, где поместился К-ук-улькан. Скульптурная группа у входа — фигуры жрецов в натуральную величину — поразила ярла своей естественностью. В оранжевом свете факела, который нес перед собой воин охраны, гипсовое лицо юноши-жреца внезапно как бы ожило, и Асмунду почудилось, будто он предостерегает его, хочет предупредить о чем-то… Или в каменных чертах застыла невысказанная угроза?.. Не отрываясь, Асмунд долго смотрел на скульптуру. «Пусть будет, что будет. Я должен победить рок».

Пернатый Змей не пожелал, как обычно, пройти в паровую баню, а спустился прямо в опочивальню. Жрецы помогли ему снять сандалии и верхнюю одежду. Затем поднесли напиток из маиса и бобов какао и вышли в темный коридор. Потом по лестнице они спустились вниз, в свои комнаты. Только четыре воина в боевых доспехах — панцирь из стеганого хлопка, сверху шкура ягуара, круглый щит и топорик — остались стоять каждый в своем окне между колоннами, на которых покоилась каменная крыша-шатер. Дежурный жрец-звездочет сидел на специальной скамье, готовый по первому зову броситься в опочивальню, если понадобится сообщить правителю точное время.

Увидев поднимающегося на площадку Рыжего Накона, жрец встал. Приняв нефритовую пластинку-пропуск, он кивком отослал воина охраны и повел Асмунда к К-ук-улькану.

— О человечнейший и милостивейший господин наш, любимейший… — донеслось до ярла. «Кто это? — подумал он. Так могли обращаться к Пернатому Змею только высокопоставленные помощники. — Ну, конечно, старый змей Шихуакоатль, главный судья. Зачем он здесь?»

Асмунд слышал, что Шихуакоатль пользуется особым доверием Топильцина.

Жрец осторожно просунул голову в завешенную ковром из перьев дверь и сообщил Топильцину о прибытии накона.

— Входи!.. Огорчение или радость с тобой?

В голосе обычно невозмутимо спокойного Топильцина клокотала сдержанная ярость. Ярл покосился на Шихуакоатля. О чем мог нашептать вождю этот человек с мордой хорька, перед которым дрожали все приближенные Топильцина, ибо Шихуакоатль был главой тайной службы безопасности?

— Говори! — перехватив взгляд Асмунда, процедил Пернатый Змей. — Сначала расскажи мне о большой лодке, которую ты построил. Куда она поплывет?

Догадка, словно холодная молния, сверкнула в сознании ярла. Теперь он понял, почему и куда исчез Мискит, лучший мастер на строительстве драккаров. Сейчас, когда был заложен второй, Мискита так не хватало. Точно по чертежу ярла раб без единого металлического гвоздя создавал прочную деревянную конструкцию, Мискит был пленен в Копане. Асмунд сохранил ему жизнь, узнав, что тот славится среди майя как искусный строитель каноэ. Мискит был родом откуда-то с севера, где на бесконечных пространствах зеленых прерий бродили миллионные стада неведомых майя рогатых зверей, о которых смутно рассказывали легенды. Племя Мискита жило в болотистой дельте великой реки и однажды подверглось нападению людей Месеты. После ряда перепродаж Мискит очутился, наконец, в стране майя… Он многое знал, этот раб: советуясь с ним при сооружении драккара, Асмунд вынужден был упоминать о плавании в открытом океане, о том, что «лодка» должна быть способна пересечь Море Мрака и выдержать жестокие штормы. Видимо, Мискита предал кто-то из его доверенных помощников, и раб был схвачен людьми Шихуакоатля. Остальное довершили изощренные пытки.

— Ты хочешь знать, великий вождь… — медленно, собираясь с мыслями, начал Асмунд.

Топильцин стремительно поднялся с ложа, схватил ярла за плечо:

— Так куда ты хочешь уплыть на большой лодке?

Асмунд понял: это Фатум опять заносит над ним свое ледяное крыло. Сердце забилось тяжелыми редкими толчками. Немного помолчав, Асмунд решительно сказал:

— Много лун я честно служил великому вождю. Много лун!.. Но не мог забыть о родине. Да, я родился в туманном фьорде и хочу снова увидеть его. Вернуться к очагу моих предков.

— О какой родине говоришь ты, предатель? Разве она не здесь, на земле тольтеков? Или не я сохранил тебе жалкую жизнь?

— Я родился на берегу фьорда. И не могу забыть море Севера.

— Он не достоин быть наконом! — прошипел судья. Его морщинистое вытянутое лицо дергалось. — Я предупреждал, великий! Нельзя верить чужеземцам…

— Я переплыву океан, чтобы прославить имя К-ук-улькана на другом краю мира, — в последней надежде сказал ярл, обращаясь и Топильцину.

— Да, ты больше не након! — прервал его Топильцин. — Я отдаю тебя жрецам.

Асмунд осознал, что все рушится. Зачем тогда ждал он все это долгое время? Четверть жизни мужчины в походах и сражениях!.. Усталость и жажда, пот, кровь — все было напрасно. И холодная злоба поднялась в душе ярла. Что ж… Он вздохнул и неуловимо точным движением воткнул арабский нож в сердце К-ук-улькана. Оружие Асмунд прятал в складках плаща, а обыскать его, накона, жрец-звездочет не смел.

Какое-то мгновение Топильцин стоял недвижно, сверля Асмунда огненным взглядом. Потом его могучая фигура качнулась, он сделал неверный шаг, еще один… И, вырвав из груди нож, упал ничком. Ни звука, ни стона. Пернатый Змей, великий вождь, умер молча.

Шихуакоатль беззвучно открывал и закрывал безгубый рот, силясь подняться на ноги. Но клинок ярла уже щекотал ему горло.

— Ты тоже отправишься к богам, старый змей, — шепотом сказал Асмунд. — Если не будешь молчать.

Главный судья бессмысленно вращал головой. Его шея, морщинистая, как у старого индюка-улума, зябко подергивалась.

— Ты поможешь мне. Отсюда мы выйдем вместе. Зови жреца. Ну?

Шихуакоатль послушно кивнул головой. Напряженным голосом окликнул он звездочета. Тот вбежал, ни о чем не подозревая. Прибившийся у входа ярл одной рукой зажал ему рот, другой схватил за горло и задушил.

Судья стал громко икать от страха. Асмунд выразительно погрозил ему ножом, и старик замер.

— Живо! Вставай.

Вместе с Шихуакоатлем он подтащил труп Пернатого Змея в узкому проему окна и сбросил вниз — там грохотал горный поток, омывающий подножие дворца. Затем туда же отправился и мертвый жрец. Понукаемый ярлом судья тщательно вытер следы крови на полу.

— Теперь садись. Пиши! — приказал Асмунд.

— Что… писать? — заикаясь, спросил Шихуакоатль.

Асмунд молча указал на низкий столик у ложа К-ук-улькана. Там были чистые листы луба фикуса, краска в сосуде, напоминающем морду ягуара, и кисть.

— Пиши, — повторил ярл, пряча нож. — «Сыны Толлана! Я, великий Пернатый Змей, сегодня ночью беседовал с богами. Они позвали меня к себе, в обитель неба. Ибо я выполнил свой долг на земле. Со мной отправился младший жрец Акатль. Я вернусь к тольтекам, когда будет угодно богам. Но сыны Толлана должны продолжать поход в страну майя. Вождем тольтеков я оставляю моего сына, Почотля Кецалькоатля.

Рыжему Накону повелеваю пересечь Голубое море и узнать, что лежит за ним.

Мою волю записал Шихуакоатль. Он был при этом.

Я, Пернатый Змей, сказал все».

Шихуакоатль остановился, его глаза еще больше выпучились, кисточка дрожала в руке.

— Ну, живо! — подстегнул его Асмунд.

Судья дописал последние знаки. Асмунд наклонился над его плечом, проверил написанное. Потом взял лист луба и положил его на видное место, у изголовья постели К-ук-улькана.

— Идем, — поднял он старика за плечо. — Но не вздумай выдать хоть жестом, когда пойдем мимо стражи.

…Чувствуя у ребра холодное острие, Шихуакоатль медленно двинулся вперед, чуть справа от накона. Со стороны все выглядело так, будто они о чем-то братски беседуют, касаясь друг друга плечом. Воины охраны с каменными лицами стояли между колоннами. Факелы в их руках шипели и потрескивали, освещая площадку оранжевыми бликами.

Асмунд и судья неторопливо спустились вниз, миновали площадь, где вокруг костров вповалку спали тольтеки. Ярл поглаживал надетый на палец личный перстень Топильцина — знак высшей власти — и лихорадочно обдумывал, что предпринять дальше. У темного края площади он остановился и сказал Шихуакоатлю:

— За смерть Пернатого Змея не простят никого. Запомни это крепко. А потому молчи до конца жизни, которую я тебе дарю. Если откроешь тайну, меня, конечно, схватят. Но я назову тебя своим сообщником. И ты тоже погибнешь на жертвенном камне. А сначала будет яма пыток. Ты понял меня?

Шихуакоатль молчал. Что он мог возразить?

— Где Мискит? — вспомнил Асмунд.

— В подвале главного храма, — пробормотал судья.

— Он еще жив?

— Да. Потому что сказал все после первой же пытки.

— Сейчас я позову воина, — ярл кивнул на ближайший костер. — А ты дашь ему приказ привести Мискита сюда.

…Ночь была на исходе, когда Рыжий Након, по-прежнему сопровождаемый Шихуакоатлем, отыскал начальника гвардии К-ук-улькана. А за четыре часа до этого ушел к побережью Голубого моря, к бухте, где стоял построенный драккар, раб Мискит. Ушел, чтобы подготовить судно к отплытию.

Ярл показал начальнику гвардии личный перстень Топильцина. Тот почтительно склонил голову.

— По воле Пернатого Змея я ухожу на восток, к морю, — торжественно говорил Асмунд. — Ты дашь мне отряд отборных воинов. Сейчас, немедленно. Большие лодки готовы. Я переплыву Голубое море и высажусь у Уук-Йабналя. А ты и другие наконы придете туда же — через сельву. Я буду ждать вас к исходу двадцать первой луны. И мы сокрушим великий город, где много золота и индюков. Я сказал все. — И Асмунд опять показал тольтеку личный знак Топильцина.

…На окраине города Асмунд наконец отпустил Шихуакоатля.

— Прощай, старый змей с вырванным жалом. Тебе придется очень толково объяснить жрецам и Совету непререкаемых, — Асмунд насмешливо улыбнулся, — все чудеса этой ночи. И то, что написал на лубе фикуса Пернатый Змей… Я ухожу. Совсем. Навсегда.

Глядя вслед ярлу, уводившему в темноту отряд гвардейцев, судья бормотал в бессильной злобе:

— Тебя покарают великие боги, чужеземец. Ты не уйдешь от их мести!

Но умом Шихуакоатль понимал, что Рыжий Након ускользает безнаказанным. Никто никогда не узнает правду о великом Топильцине. Никто не должен знать. Он, Шихуакоатль, создаст легенду о Кецалькоатле. Легенду, которая переживет века. А сам будет молчать — о правде. Как молчат камни.

8

Асмунд почувствовал, что становится, наконец, самим собой, вольным викингом. Да, он еще будет королем открытого моря, снова услышит вдохновляющий звон бронзового диска. Плечи ярла оттягивала кожаная сумка с золотом и драгоценными камнями — военная добыча за годы походов. Этого вполне хватит на покупку там, в Вестфольде, нескольких первоклассных драккаров. И о нем, Рыжем Ярле, снова заговорят. Скальды будут петь о Рыжем Асмунде, который дважды переплыл Море Мрака, побывал в сказочных странах и, совершив немыслимые подвиги, сумел вернуться назад.

Ярл снова мечтал о морских походах и набегах. Франки и саксы, италийцы и арабы будут дрожать от страха еще задолго до того, как драккары Асмунда войдут в пролив между Островом Саксов и землей фризонов, когда он будет плыть еще в Туманном море.

Быстроногие, закаленные в походах воины едва поспевали за широко шагавшим Наконом. Трое суток без отдыха и сна шел отряд к морю. Они продирались сквозь сельву, карабкались по перевалам, преодолевали реки и ущелья. И лишь на четвертый день Асмунд дал измученным людям отдых.

К ночлегу никто не готовился: тольтеки падали там, где их застал приказ, и мгновенно засыпали.

Но Рыжий Ярл бодрствовал. Он знал, что не заснет, пока не ощутит под ногами знакомой палубы, не увидит взлетающую на рифах пену прибоя.

…Черное небо придавило сельву, растеклось по ней удушливыми испарениями. Все оцепенело. Тишина — тягучая, густая — властвовала над забывшимися в глубоком сне тольтеками. Где-то чуть слышно завыл койот. Потом звук повторился ближе… Асмунд поднял голову. Напрягая зрение и слух, он пытался понять, почему осторожный зверь, обычно избегающий встреч с людьми, приближается к их лагерю.

Стрела свистнула по-змеиному тихо и тонко. Просвистела у самого уха ярла, скользнув по забралу, вонзилась в чье-то горло, приглушив крик боли и ужаса… Видно, правы были скальды, говорившие, что бороться с Фатумом, если он восстал против тебя, бессмысленно. Какая-нибудь тысяча полетов стрелы оставалась до моря, и тут-то Асмунда выследил превосходящий по численности отряд воинов майя. Они обнаружили тольтеков еще до заходе солнца и скрытно преследовали, не выдавая своего присутствия.

В звонкой тишине раздалась команда Накона. Мертвые от усталости воины сразу ожили. Еще мгновение — и они сомкнулись в боевой строй. Так решительно и быстро могли действовать лишь отборные бойцы Пернатого Змея. Молча, без единого возгласа, они бросились в атаку на едва различимую массу врагов, наползавших из темноты.

Никто не просил пощады. В густом мраке слышались только хриплое дыхание сражающихся, тупые удары палиц да пронзительный скрежет обсидиановых мечей… Битва длилась до самого рассвета. Она не утихала, пока не был убит последний тольтек. Заплатив жизнями сотен своих людей, майя одолели воинов Рыжего Накона, всех до единого — кроме самого ярла. Шлем с забралом и кольчужная рубаха спасали его от смертельных ран, зато ноги и бедра были исколоты мечами и пиками. С обломками стрел, торчащими из ран, Асмунд стоял на невысоком бугре. В правой руке у него был меч, в левой — арабский нож. Он непрерывно, не имея возможности даже отереть пот, отражал удары. Задние ряды воинов майя, плотным кольцом окруживших бугор, с удивлением и страхом смотрели на массивный силуэт ярла, выделявшийся на фона посветлевшего неба… Вдруг тишину разорвал хриплый рев. Размахивая мечом и ножом, Асмунд прыгнул вперед, смял ряды врагов. Получив еще несколько ран, оглушенный ударами палиц по шлему, он все же прорвал кольцо и скрылся в темной сельве. Преследовать его никто не решился.

9

На заре Асмунд выполз из сельвы на прибрежную отмель. Соленый ветер освежил его лицо. Он попытался встать, но не смог: сильно ослабел от потери крови. В бухте было тихо и безлюдно. Сиротливо стоял на колодках остов второго драккара, начатого строительством.

«Где же мои люди? — думал ярл в забытьи. — Кто увел их? Или рабы сами освободились? Но тогда как? Кто им помог? Те самые майя?..» Асмунда охватило отчаяние. Проклятье! Что он может теперь — без гребцов, обессиленный, один против Океана?

Он из последних сил доплыл к готовому драккару, на котором осталось лишь поднять парус. Целую вечность взбирался он по якорному канату. Пальцы немели, мускулы не повиновались. И Асмунд решил сдаться. Нельзя победить рок. Сейчас, когда до края борта оставалось два локтя, он оборвется… Чья-то рука схватила ярла за плечо, сильно потянула вверх. Асмунд с трудом перевалился через борт.

— Ты?.. — прошептал он, увидев над собой склонившегося Мискита. — Ты жив? А что произошло на берегу?

— На нас напали люди Шихуакоатля, господин. Они шли за мной по следу… Напали на исходе ночи. Всех увели с собой… Мне удалось бежать и доплыть сюда.

Мискит сам едва держался на ногах. Его обнаженное тело покрывали кровавые полосы, на лице засохла корка грязи и крови. Вдруг он молча повалился на палубу рядом с ярлом.

— Что… прикажет… господин? — спросил он невнятно.

— Подай мне нож.

С помощью Мискита ярл подполз к борту, одним взмахом перерезал канат. Больше он не вернется в эту душную, дикую сельву. Не увидит никогда майя и тольтеков, их чудовищных богов. Асмунд бесконечно устал и думал только об отдыхе. Он жаждал покоя. С Фатумом невозможно бороться. Он, Асмунд, проиграл. Пусть!.. Но он умрет так, как умирают викинги — в открытом море, под мерный плеск волн.

Медленно-медленно натягивался шкот. Вместе с Мискитом ярл развернул тяжелый парус, сшитый из дубленых шкур молодых оленей. Корабль, подгоняемый легким бризом, тихо поплыл к выходу из бухты. Теряя сознание и вновь приходя в себя, Асмунд добрался до руля, помог судну миновать рифы.

…Когда ослепительный диск солнца поднялся к зениту, Рыжий Ярл был далеко в море. Его мучила жажда, Мискит то и дело давал ему пить, черпая воду ковшом из огромного глиняного сосуда. Потом ярл растянулся на кормовой площадке, закрыл глаза. Мискит тупо следил, как жизнь постепенно уходит из этого могучего тела.

Нещадно палило солнце, в борт драккара с гулом била крутая волна. Хлопал парус. И ярлу стало хорошо. Сквозь непрерывный звон в ушах он слышал родную песнь штормового океана. Мискит снова подал ему воды. Сознание ярла на миг прояснилось. Он обвел взглядом лазурное небо. И ему почудилось: все бывшее с ним за эти годы — просто короткое сновидение в перерыве между двумя походами. Никуда не надо спешить. Он в родном фьорде, крепок, здоров, полон сил, а впереди — новый набег. Но тут Асмунд увидел Мискита, с мрачной покорностью сложившего руки на груди. Что-то еще жило в душе ярла, потому что он спросил:

— Где твоя родина?

Мискит долго думал, потом указал рукой на север, где стояли башни кучевых облаков:

— Там, в сторону ночи. «Шаман», как говорят майя. Но мне не найти дорогу… Я все забыл. Помню лишь великую реку, где рос мальчиком.

— Не падай… духом, — хрипел Асмунд. — Фатум преследует только меня. Держи вот этот руль. На север, «шаман», все время туда… Вот так. И драккар приплывет к земле… Ты увидишь свою реку… А я ухожу… в Валгаллу.

…Агония началась вечером. Рыжему Ярлу чудилось: по небесной дороге летит белый как снег и чистый как свет конь. Всадница-валькирия приветливо машет ему, Асмунду, прекрасной рукой. «Да, она зовет меня в Валгаллу, — думал ярл. — Зовет к отцу всех викингов и героев — могучему Вотану». Затем в сиянии Валгаллы он увидел самого Вотана, но тут путь Асмунду преградил злобно ухмыляющийся Локи, взмахнул черным крылом. Ледяной ветер пахнул Асмунду в лицо. «Удар меча… блеск топора», — беззвучно проносилось в его меркнущем сознании. То были слова песни Великого Скальда — «И мир исчез в твоих глазах. Валгаллы луч бежит к тебе».

Кроваво-красный диск солнца медленно тонул в океане.

Четкий драккар с тяжело хлопающим парусом уплывал все дальше и дальше — пока не растворился в быстро сгущавшемся мраке.

ПОСЛЕДНИЙ ЛЕМУР

1

Они погружались в океан все глубже и глубже.

Прозрачная зелень поверхностных вод постепенно сменилась густыми сумерками. Далеко внизу, отмечая свой путь вспышками холодного света, проносились глубоководные рыбы.

Николай Мегалов взглянул на шкалу. Восемьсот метров. Он включил нашлемный прожектор и поставил гидрореактивный ранец на режим горизонтального «полета». Сергей Трускотт, плывший следом, проделал то же самое. Исследователи быстро поплыли на юго-восток, к подножию материкового склона. Одетые в легкие скафандры, в шлемах, украшенных отростками антенн, они сами были похожи на диковинные морские существа.

Третий — смуглый гибкий юноша, которого звали Володей, — не имел скафандра. Его лицо прикрывала прозрачная полумаска, от нее тянулся гофрированный шланг к заплечному баллону. Обнаженное мускулистое тело человека здесь, на огромной глубине, казалось чем-то противоестественным.

Но чуда никакого не было. Володя относился к тем, кто сменил наземную воздушную стихию на прохладный сумрак океана. Насколько лет назад, получив специальность гидробиолога, Володи добровольно согласился на цикл операций, превративших его в «гомо акватикус». Его организм приобрел замечательные свойства, подобные тем, что имеет кит. Без вреда для здоровья Володя мог нырять на глубину до двух километров. Сразу же после заныривания у него, как у китов, кровь снабжала кислородом только мозг и органы чувств. Сердце начинало биться в чрезвычайно замедленном ритме. Дыхательный центр резко снижал чувствительность и углекислоте, а химически тренированные сосуды слабо реагировали на перегрузки давления. Главное же, что позволило таким, как Володя, проникнуть в океанские глубины, — это подобранный с ювелирной точностью состав глубоководной газовой смеси для дыхания.

Теперь, вот уже несколько дней, Володя знакомил с океаном Николая и Сергея, с которыми когда-то учился в Палеоинституте.

…Вскоре они достигли подножия Мадагаскара. Из черно-зеленой тьмы выступила поверхность материкового склона, усеянная актиниями. Вокруг актиний роились стайки крохотных рифовых рыбок, отливавших всеми цветами радуги. Николай и Сергей плавно опустились на дно.

Володя же стремительно скользнул вдоль склона, к самому краю материковой отмели — там она круто обрывалась в бездонные глубины. С некоторых пор его неудержимо тянуло в эти черные океанские хляби. Он часами стоял здесь вот так, задумавшись, и смотрел в толщу вод, размышляя о будущей подводной расе людей, слившейся с жизнью планетного океана. Это будут люди новых чувств и эмоций. К сожалению, ему не дожить до этих дней: слишком много понадобится времени…

— Готов? — коротко спросил Николай. Его голос, преобразованный ультразвуковыми приемниками, звучал тихо и невнятно.

— Давай! — крикнул Трускотт и включил съемочный аппарат, висевший у него на груди.

— А ты, Володя? — сказал он в гидрофон.

— Глупое занятие, — произнес тот, по-прежнему не отрывая глаз от манящей черной бездны. Он имел в виду кропотливые подводные съемки, продолжавшиеся уже не первый год. — Что это дает? Жители океана рассказали бы вам о Лемурии в тысячу раз больше…

Володя, как всегда, гнул свою линию. Его интересовал только Мировой океан. И его обитатели, как свидетели тайны зарождения жизни на Земле. Самой важной научной проблемой он считал общение человека с приматами моря. На глубоководных базах «Руслан» и «Ратмир», где жили и работали исследователи, об этом только и говорили. Бесконечные дискуссии на тему о контактах никогда не затихали.

— Пока вы тут теряете время, — продолжал Володя насмешливо, — я, пожалуй, сплаваю в устье реки, где строят мост. Ребята из Транспроекта просили осмотреть дно в районе будущих опор…

…Мегалов и Трускотт заканчивали съемку, как вдруг на фоне актиний опять показался силуэт Володи. Подплыв, «гомо акватикус» кивнул друзьям головой и почти бесстрастно сказал:

— Взгляните-ка на эту штуку. Нашел у опор, на дне реки. Но как она могла очутиться там?

На ладони у него лежал какой-то увесистый округлый предмет темно-желтого цвета, покрытый сетью трещин. Взглянув на него, Николай проговорил с легкой досадой:

— Ну и что?.. Обыкновенный череп лемура-мегаладаписа. Правда, не мадагаскарского лемура, а раннетретичных времен.

— Попал прямо в точку, — не без иронии подтвердил Володя. В его синих, чуть навыкате глазах плясала усмешка, хотя лицо оставалось совершенно спокойным. — И я часто находил плейстоценовых лемуров.

— Так, и чем же привлек тебя этот?

Володя поднес череп прямо к лицу Николая. Тот машинально взял его.

— Посмотри внимательно, — сказал Володя. — Это тоже из раннетретичных времен?

Николай и Сергей чуть не стукнулись шлемами, разглядывая то, на что указывал Володя. Теперь и они видели: этот череп сильно отличается от всех найденных прежде. Его лобная стенка круто поднималась вверх, почти как у гомо сапиенса. Четко выступали лобные бугры, да и лицевые кости мало выдавались вперед. «Похож на разумное существо», — с удивлением подумал Николай.

— Ребята… — каким-то не своим голосом начал он спустя минуту. И неожиданно закричал: — Да это очень важная находка!

Снова и снова рассматривал он череп, вертя его во все стороны. Каким образом череп лемура, жившего в плейстоценовое время, мог попасть в эти речные отложения? Ведь в ту эпоху не то что реки — самого Мадагаскара не было! В то время существовал великий южный материк Лемурия-Рута.

— А ты понимаешь что-нибудь? — озадаченно спросил он Володю.

Тот молчал. Казалось, Володя поглощен созерцанием рифовых рыбок, потеряв интерес к своей же находке.

Трускотт взял у Николая череп и положил его в резиновый мешок, прицепленный к поясу. Затем включил гидрореактивный ранец.

2

Они поднимались к поверхности океана, следуя изгибам рельефа материкового склона.

— Так ты говоришь, череп принадлежал мегаладапису? — нарушил молчание Трускотт.

— Безусловно, — сказал Николай. — Настоящий, неподдельный лемур из плейстоцена.

— А сходство с человекоподобными? Лицевые кости? Разве это свойственно лемуроидным?

— Этого и я не могу объяснить.

Трускотт усмехнулся.

— А мне вот давно ясно, что некоторые ветви ископаемых лемуров, этих троюродных братьев человека, обладали разумом. Хотя ты отрицал всегда. Но раскопки на затонувшей Лемурии подтвердят мою гипотезу.

— Ты уверен?

— Да. — Трускотт задумчиво наблюдал за дельфином, внезапно выскочившим откуда-то из зеленой мглы. — В принципе, в теории. А в сущности мы ничего не знаем о мегаладаписах. Ни-че-го! Верно, малыш? — И он легонько щелкнул по носу любопытного дельфина, просунувшего голову между их телами. Дельфин обиженно повел головой, медленно развернулся и поплыл к Володе, который звал его, издавая резкие щелкающие звуки.

Николай подумал о скудости сведений по эволюции мегаладаписа. Это была нерешенная палеозоологическая проблема. В 1894 году ученый мир был потрясен находкой на Мадагаскаре скелета гигантского лемура-мегаладаписа. По Вильгельму Бельше, он был ростом с человека, вероятно, ходил по земле в выпрямленном виде. Но следует ли отсюда гипотеза о том, что этот лемур мог бы когда-нибудь стать разумным существом? Конечно, если бы Лемурия-Рута не затонула вместе с миллионами населявших ее лемуров, естественная история Земли имела бы, возможно, совсем другой вид. Но что помешало нашим родственникам — мегаладаписам встать вровень с человеком? Кто ответит теперь на этот вопрос? Плейстоценовые лемуры давным-давно спят на дне Индийского океана. Когда-то и над ними сияло жаркое солнце и светили звезды. Но сейчас они не могут ничего рассказать о себе. Но вот мегаладаписы?.. Ведь они, как и эпиорнисы, обитали на Мадагаскаре еще в историческое время. Может, во времена арабского халифата или Киевской Руси. Крупные высокоразвитые приматы, они, несомненно, занимали на Мадагаскаре нишу, предназначенную для «гомо сапиенса». И все-таки почему-то они вымерли — все до единого.

Задумавшись, Николай и не заметил, как они поднялись почти до поверхности океана. И тут в его шлемофонах раздались странные звуки — нежное повизгивание, бормотание, протяжные щелчки. То Володя, плывший все время в стороне, беседовал с дельфином. «Счастливец, — с завистью подумал Николай. — Сумел приобщиться к великой стихии. И скоро опустится в ту самую Лемурию, что захоронила вместе с собой столько загадок».

Володя ласково шлепнул дельфина по спине и, ухватившись рукой за плавник, издал характерный звук. Дельфин, слабо хрюкнув, принялся описывать круги вокруг плывущих людей.

— Все о черепе гадаете? — бесстрастно поинтересовался Володя, оказавшись поблизости от друзей. — Вот кто знает все о Лемурии, о мегаладаписах, — он показал на дельфина. — А еще больше знают кальмары, осьминоги, спруты. Вернее, не они сами, а их родовая память…

— Володя, как всегда, прав, — с иронией сказал Трускотт. — Я слышал, что над проблемой родовой памяти корпит целая армия во главе с Раяоной.

— Раяона? — оживился Николай. — Шеф Володи, кажется?

— Да, это мой учитель, — послышался в шлемофонах ровный голос. — И мы действительно работаем над оживлением родовой памяти живых существ. Великая вещь, скажу вам! Можно услышать голоса далеких верхнемеловых предков. Ведь в каждой клетке, в каждой молекуле наших организмов спит память о тех временах, когда мы были растениями и животными. В клетках хранится грандиозный объем информации о прошлом Земли, о ступеньках, по которым природа шла к высшему своему творению, то бишь к нам с вами, — Володя язвительно хмыкнул. — И эту информацию можно извлечь!

— И когда же Раяона достигнет чего-нибудь существенного? — спросил Николай, невинно улыбаясь.

— Скорее, чем ты думаешь. Раяона заставит говорить даже этот череп.

Николай с сомнением покачал головой:

— Самое верное — это классические методы палеоантропологии!

— Хи-хо-ха! — убийственно изрек Володя.

В следующее мгновение он исчез, выскочив вместе с дельфином на поверхность воды.

Вслед за ними всплыли и Николай с Трускоттом. Индийский океан был тих и спокоен. Володя играл с дельфином, то и дело поднимая фонтаны брызг. Трускотт и Николай откинули шлемы и сразу почувствовали нестерпимый зной, льющийся с полуденного неба. В воздухе парило, было душно.

Друзья медленно поплыли к бухте Антонжиль. Володя, несколько отстав, задумчиво разглядывал лесистые склоны, нависшие над ней. «Когда-то в этих лесах бродил тот, чей череп десяток веков пролежал в речных отложениях. Но каков был жизненный путь этого лемура? Что произошло с ним? Можно ли, мыслимо ли вообще узнать?»

Они вышли на берег. Здесь, в глубине бухты, находилась местная океанологическая база. Володя — рядом с ним неразлучный дельфин — остался в воде: ему давно было пора вернуться в южную часть Индийского океана, на борт «Ратмира», где он числился в составе экспедиции Палеоинститута и вместе с коллегами-акватикусами выполнял важнейшую часть исследований — уточнял размеры и конфигурацию затонувшего континента Лемурии-Руты.

Договорились, что Николай и Трускотт, когда закончится монтаж генератора родовой памяти, сконструированного Раяоной, постараются присутствовать при эксперименте. Представлялась возможность испытать информационную емкость найденного черепа. Что он хранит в своих замерших клетках и молекулах?

3

Тем временем прошло больше года, прежде чем удалось отладить и настроить на необходимый режим генератор родовой памяти.

Однажды на экране телесвязи с океанологической базой Антонжиль появился Раяона, смуглый, коренастый, чрезвычайно подвижный человек с черными как уголь глазами за стеклами очков. Он вызывал к аппарату Мегалова и Трускотта.

— Сегодня великий день. Главные трудности позади, — устало сказал Раяона. — Генератор готов. Послезавтра можем начать первый эксперимент. Приглашаю вас обоих принять в нем участие. Пусть это будет пробным шаром. В случае удачной работы генератора опыт повторим в более широкой аудитории. Кстати, я только что предварительно модулировал череп на электроннологическом преобразователе. Необычайно интересная информация! Письмена третичной эпохи. Я вызвал с «Ратмира» Володю-акватикуса. Не только потому, что он сам просил об этом. Для нашего эксперимента он, пожалуй, наиболее подходящий субъект-объект. У Володи поразительная восприимчивость к биоволнам генератора. То, что надо при испытаниях столь древних образцов. Пойду готовить для него глубоководный кессон. Жду вас завтра…

…Володя приплыл на своем гидрореактивном ранце, покрыв расстояние в несколько тысяч миль После короткого отдыха Раяона начал готовить его к сеансу биовосприятия.

…В последний раз сдвоенно щелкнул аппарат кондиционирования. Все смолкло. Володя проник в кессон, неуклюже повернулся и сел в причудливой формы нишу, напоминающую гигантскую тропическую раковину. Увидев за прозрачной стеной Сергея и Николая, он махнул им рукой.

Раяона, торжествуя и волнуясь, священнодействовал у генератора. Он заканчивал тонкую настройку проектора информации. Затем перешел к пульту и повернул диск биогенерации. На нишу, где был Володя, плавно надвинулась куполовидная сеть из каких-то гибких конструкций, биоэлектрических датчиков, кибераппаратов и миниатюрных приборов. В центре этого купола, между генерирующими сферами, был укреплен недавно найденный череп лемура-мегаладаписа. Информация, хранившаяся в его отмерших клетках, должна была ожить в поле биоволн генератора, затем пройти электроннологический фильтр и, преобразованная сознанием Володи, развернуться в живые картины того, что пережили общие предки человека и лемура в далекие эпохи земной истории.

Замерцал зеленоватым сиянием круглый экран проектора, вмонтированный в стену лаборатории.

— Внимание! Начнем? — коротко бросил Раяона в микрофон.

Володя молча наклонил голову. Трое в лаборатории надели нечто вроде шлемов, от которых к куполу-сети тянулись пучки проводов.

Мягко загудел генератор. Володя, сидевший в спокойной позе, вдруг широко раскрыл глаза, потом быстро закрыл их. Спустя мгновение он словно окаменел. Трускотт ясно видел, как он напрягся, видимо, изнемогая под грузом информации, внезапно нахлынувшей на его мозг.

…Чудесное, ни с чем не сравнимое состояние охватило Володю, когда родовая память перенесла его в отдаленное прошлое, на берег силурийского моря. Он стоял по колено в ослепительно белом песке и жадно вдыхал чистый, необыкновенно прозрачный воздух. Голубые волны с тихим плеском истаивали у его ног.

— Да, да… — вдруг произнес он вслух. В каком-то забытье акватикус раскачивался, словно индийский факир. — Я хочу остаться здесь навсегда. Слушать музыку древней жизни.

— Никаких посторонних эмоций! — медленно, четко, настойчиво внушал ему в микрофон Раяона. — Тебя интересует только информация лемура.

Володя чуть кивнул, на миг приоткрыл затуманенные глаза. На его лице отражалось глубокое сожаление. Потом он снова застыл.

На экране возник девственный тропический лес. Затем ученые увидели гигантского черного лемура, покрытого лоснящейся шерстью. Его широко раскрытые глаза сверкали злобой, узкие, в форме запятых ноздри гневно раздувались. Вдруг он поднял над головой увесистую дубину и, грузно переваливаясь, пошел вперед. Звуковой преобразователь в шлемах донес до слуха исследователей протяжный крик. Из густой листвы деревьев испуганно вспорхнули птицы.

За черным лемуром, ломая подлесок, двигалась большая орда соплеменников. Отчетливо слышалось их тяжелое дыхание. Вверху тоже раздавался непрерывный шум. Его производили молодые лемуры, ловко передвигавшиеся в кронах деревьев, прыгая с ветки на ветку. Позади всех ковыляли старые, одряхлевшие мегаладаписы. Они с трудом несли оружие — дубину или большой камень. Никто не хотел отстать от племени.

Вскоре орда достигла опушки леса. Открылась широкая долина, ее полукругом обступали высокие зеленые горы.

Занимался рассвет, и в излучине полноводной реки стала видна большая деревня, полускрытая в роще кокосовых пальм. Высоко поднятые на сваях хижины купались в волнах тумана, наползавшего от реки.

Вначале ученые были как бы внешними, сторонними наблюдателями. Но вот они с удивлением почувствовали себя непосредственными участниками событий, развертывавшихся на экране. Им стали понятны намерения лемуров-мегаладаписов, общий строй их смутных, примитивных намерений. Будто кто-то связал сознание людей с этой давно умершей жизнью. Стали понятны им и мысли вожака стада, черного лемура с горящими глазами.

Деревня казалась вымершей, но черный вожак, хорошо изучивший повадки врагов, голокожих куэ, знал, что тишина обманчива. Вооруженные стрелами и копьями, куэ притаились сейчас за стволами пальм, стенами хижин, за высоким частоколом. Каждую секунду их поющие и летящие жала могли обрушиться на стадо. Вожак ускорил шаг. Ему был неведом страх смерти, и мегаладаписы, увлекаемые им, безропотно шли вперед. «Мы уничтожим всех голокожих, — думал вожак, и его мысли четко воспринимались сознанием исследователей. — Зеленый остров, как говорит Индр, всегда был родиной наших предков. Они жили здесь еще тогда, когда великий южный материк не погрузился в пучины Большой Воды».

— Поразительно! — не выдержав, воскликнул Николай. — Откуда ому известно все это? Он жил тысячу лет назад…

— Тсс!.. — отчаянно замотал головой Раяона. — Полное молчание.

4

— Хиэ! — дважды прокричал вожак-лемур.

Племя устремилось на поля и огороды куэ. Вероятно, мегаладаписы долго голодали и теперь спешили насытиться, срывая еще не созревшие овощи и зеленые метелки риса. Но «фильтрующее сознание» Володи тут же внесло коррективы: лемурами руководило иное чувство. «Пусть ничего не останется ненавистным куэ — ни одного зерна, ни одного стебля риса!»

Пронзительно запели стрелы. Стадо лемуров беспорядочно заметалось в долине. Тоскливо выли раненые мегаладаписы, зажав в лапах пучки овощей и метелки риса.

— Хиэ!.. — ревел черный вожак. В левом плече его засела стрела, но он продолжал идти вперед. Однако лемуры не очень охотно повиновались его призывам. Они боялись куэ и явно предпочли бы удрать в лес.

Обстрел усиливался. Из-за частокола внезапно выскочили люди и стали метать длинные копья. Крики и вой лемуров смешались с гортанными возгласами людей… Но вот, понукаемые черным вожаком, лемуры, наконец, оправились от замешательства. На защитников деревни обрушилась туча камней. Люди поспешно укрылись за оградой. Из всех бойниц частокола посыпались стрелы и копья.

Когда лемуры поднялись на гребень частокола, в руках у защитников засверкали лезвия кривых ножей. Но уже ничто не могло остановить мегаладаписов. Уничтожить ненавистных голокожих куэ! Всех до последнего!

Волна за волной лемуры штурмовали частокол. Наконец, черный вожак добрался к главной бойнице. Страшный удар его дубины сломал установленный там большой лук. Потом огромная лапа лемура извлекла оттуда человека и бросила его вниз, в гущу разъяренных мегаладаписов. В следующий миг вожак сам протиснулся в бойницу, за ним — другие. Торжествующие возгласы раздавались уже далеко за частоколом. Вскоре распахнулись взломанные изнутри тяжелые ворота. Лемуры хлынули в селение. В слепой ярости они не щадили никого, разбивали все, что поддавалось их усилиям.

Слабые вопли побежденных куэ тонули в шуме и гаме сражения. Внезапно среди хижин замелькали языки огня. Вероятно, кто-то из нападающих опрокинул горшок с углями. Ветер раздул пламя — и яростный красный зверь, багровое чудовище, набирая силы, закружилось по деревне.

Черный вожак стал сзывать сородичей, издавая резкие возгласы.

«Берегитесь кусающихся жгучих крыльев! Назад, в прохладный лес. Мы победили куэ!» — тотчас перевел электронный лингвист.

Стадо послушно двинулось к лесу. Черный лемур время от времени останавливался, чтобы полизать глубокую рану в плече — стрелу он отгрыз. Когда он поравнялся с одиноко растущим древовидным папоротником, кто-то, стоявший в его тени, шагнул навстречу. Ученые увидели высокого тонкого лемура с гладкой коричневой кожей, едва прикрытой мягкими короткими волосами. Его лицо было почти человеческим, особенно глаза — большие, как у всех лемуров, черно-фиолетовые. Во всяком случае, это были очень живые, выразительные глаза.

(И тут Володя, отвлекшись, понял, что развертывающиеся на экране события он воспринимает не непосредственно, а после трансформации их в мозгу этого высокого лемура. Существа более развитого, нежели остальные члены стада, — Володя инстинктивно чувствовал это.)

Заметив его, вожак снял с плеча дубину.

— Хиэ, Индр! Мы победили куэ! Хиэ! — и он горделиво потряс дубиной, на которой запеклась вражеская кровь.

— Дубины не спасут племя, — четко произнес тот, кого назвали Индром, и пристально взглянул в глаза черному лемуру. Вожак глухо заворчал и медленно отвернулся. Чувствовалось, что Индр имеет на него большое влияние.

— Куэ наши братья, — переводил слова Индра электронный лингвист, — они умеют то, чего никогда не умели лемуры. А ты… Твой разум спит.

— Не знаю, что это — разум, — проворчал вожак.

— Это то, что сильней поющих стрел куэ. Сильней твоей дубины, всех дубин племени.

Вожак недоверчиво, тупо глядел на горящую деревню. Потом повернулся к Индру.

— Но мы прогнали голокожих, — сказал он, кивая на деревню.

Мимо них пробегали усталые, возбужденные победой мегаладаписы. Они несли большие охапки рисовых метелок.

— Нам никогда не победить голокожих! — крикнул Индр. — Поздно! Не тебе понять почему. Ты первобытный зверь.

Вожак напряженно слушал, склонив голову на плечо. И ученые опять читали его смутные мысли-образы. Вожак удивлялся плохому произношению Индра. Откуда он, этот Индр? Он пришел в орду из глубины джунглей. Вожак украдкой взглянул на Индра. Тот был удивительно молод. И черного лемура в который раз охватило тупое изумление. Почему Индр не стареет? Ведь он пришел в стадо еще тогда, когда голокожие куэ не высаживались на берегу Большой Воды и когда не родились те дряхлые старики, что плетутся теперь, тяжело переводя дух и спотыкаясь, будто на плечах у их не дубины, а стволы пальм. Почему? Этого вожак не мог знать. Он припомнил, как совсем юным воином учился у Индра искусству вырезать дубины — искусству, ранее неизвестному самым мудрым лемурам. Кроме того, у Индра были какие-то длинные блестящие пластинки, которые резали дерево и камень так же легко, как ладонь рассекает воздух…

Тут вожак вспомнил, что давно не видел этих сверкающих пластинок.

— Где твои блестящие полоски? — спросил он Индра. — У нас сломалось очень много дубин. Надо сделать новые.

Индр промолчал, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Где полоски, похожие на те, что имеют куэ? — настаивал вожак.

Индр вздрогнул, словно приходя в себя.

— Куэ окружают нас! — глухо сказал он. — Я слышу их шаги за этими холмами, в кустах. Надо бежать в джунгли!

— С чего Индру бояться куэ? — с усмешкой сказал вожак. — Они разбиты и никогда больше не придут в долину трех гор…

Он не успел докончить фразу. Тысячи стрел и копий пронизали воздух. Они летели отовсюду — со стороны горящей деревни, из-за холмов, с опушки, куда направлялись лемуры, и даже будто с неба. Опять раздались крики раненых, вопли и стоны…

— Пробивайтесь в лес! — закричал во весь голос Индр. — Только джунгли спасут… — конец фразы потонул в общих криках и гуле сражения.

Все, кто еще мог держаться на ногах, беспорядочной стаей ринулись к лесу. По пятам за ними следовали куэ, посылая вдогонку тучи стрел и копий. Едва ли десятая часть лемуров прорвалась к джунглям. В последнее мгновение, когда эта горстка уже достигла первых деревьев, копье, пущенное одним из куэ, глубоко вошло в спину вожака. Он остановился, закряхтел и, медленно выронив дубину, повалился на бок. Индр и окружавшие его лемуры на миг растерялись. Но через мгновение Индр опомнился:

— Дальше в лес! Берите его! Скорей в джунгли.

Несколько молодых лемуров с трудом несли непомерно тяжелое тело черного вожака. Сгибаясь от тяжести, они тащили его вглубь, в спасительный мрак чащи. С опушки еще продолжали лететь стрелы, но рой их значительно ослабел: куэ не решались забираться в дебри таинственного леса. Их победные клики становились все глуше, слабее.

Жалкие остатки племени уходили в джунгли.

…Черный лемур отчаянно боролся со смертью. И хотя в его глазах по-прежнему горел неукротимый порыв, Индр ясно видел: жить ему осталось недолго. Страшная рана лемура была прикрыта пальмовыми листьями. В ней что-то булькало при каждом вздохе умирающего.

— Мы еще придем в долину, — прерывисто шептал вожак. — И уничтожим всех голокожих куэ!

Индр покачал головой:

— Ты не увидишь больше долины.

— Мы победим куэ… — зарычал лемур, пытаясь приподняться. На его верхней губе, неподвижной и голой, пузырилась кровь. — Сделай много новых крепких дубин. Зови ко мне воинов.

— Они остались в долине, — тихо ответил Индр, с мрачной жалостью глядя на умирающего. — В бессмысленной битве погибли тысячи. Зачем ты повел их туда?

— Так… гласит… закон племени… Убивать куэ!

— Но куэ наши братья.

— Закон велит убивать их, — упрямо твердил черный лемур.

— Не этот закон нужен племени. Мир и братство всех живых существ. Вот что нужно! — с силой сказал Индр. — Куэ научили бы нас строить деревни и лодки. Мы смогли бы плавать по Большой Воде. Как голокожие куэ. Смогли бы расселиться по планете, по Великой Зеленой Стране, как говорят ваши старики. Разум сделал куэ сильными. Только разум!

— Мне… непонятны… твои слова, — хрипел вожак слабеющим голосом. — Ты всегда был чужим, непонятным…

Он вздрогнул и затих, обнажив в последней гримасе верхние клыки.

— О-оррк!.. — закричал Индр, вглядываясь в его быстро тускнеющие глаза.

Со всех сторон шли уцелевшие мегаладаписы. Окружив труп черного лемура, они протяжно завыли. И этот бесконечно грустный реквием поднялся к вершинам саговых пальм, слился с нестройным хором голосов маленьких диких лемуров, издавна обитавших в джунглях. Индр вдруг опустился на корточки, спрятал лицо в ладони. «Все было напрасно. Напрасно! — услышал Володя его внутренний голос. — Я не должен был покидать мир длинноголовых. Зачем они научили меня так мыслить? Это было неосторожно».

«Кто же он?» — подумал Володя, преодолевая новое, более мощное воздействие биоволн на свою психику.

5

— Оррк умер, — услышал Индр голос старого лемура. Это был один из тех, кто хранил в своей памяти законы и обычаи племени. Его мех вытерся и выделялся на теле грязно-бурыми пятнами. Тусклые глаза окружены морщинистой кожей век, хотя где-то в глубине зрачков еще горел такой же, как у Оррка, неукротимый огонь. — И виноват ты, Индр! Кто не захотел научить нас делать копья и стрелы? Не помог уничтожить куэ — тогда, на берегу Большой Воды?

Индр поднял голову, посмотрел на старика лемура. Тот часто заморгал, от внутреннего напряжения его крупные, сильно стертые верхние клыки обнажились, а мясистый зубчатый подъязык машинально прочистил нижние зубы.

— Разве я виноват в том, что вы не захотели трудиться? — возразил Индр, сидя на земле и следя за мегаладаписами, окружавшими его со всех сторон.

— Ты отказался учить нас, — тупо вторил старый лемур.

Раздались угрожающие возгласы. Ободренный поддержкой, старик медленно поднял дубину. Индр не пытался уклониться. Его охватило мрачное безразличие. Некоторое время лемур будто раздумывал, затем огромная дубина со свистом рассекла воздух. Но в последний момент старика оттолкнули, и удар не достиг цели. Потеряв равновесие, старый лемур упал на колени. Кряхтя, он пытался встать на ноги.

— Нет, пусть Индр живет, — сказал толкнувший. Это был черно-белый лемур. — Его любил мой отец. Индр еще будет учить нас.

— Нет! — решительно сказал Индр. — Довольно крови. Куэ должны согласиться на мир. Мы станем друзьями.

Мегаладаписы устрашающе зашевелились.

— Куэ более злобны, чем длиннохвостая цива, — переводил электронный лингвист отрывистую речь лемуров.

— Он не хочет уважать законов племени!

— Куэ никогда не были и не будут нашими братьями, — ворчали старики.

Черно-белый сын умершего вожака нахмурился.

— Помоги нам, Индр, победить ненавистных куэ, — сказал он. — У тебя есть сверкающие пластины. Отдай их нам! Иначе ты умрешь.

И он выразительно поднял тяжелую дубину.

Индр молчал, прислушиваясь к вою ветра в кронах деревьев. Круг замыкался, он почувствовал страшную усталость. Как объяснить им, братьям по крови и бесконечно далеким по духу полузверям, что в мире длинноголовых, где он, Индр, обрел вторую родину, преступна сама мысль о возможности убить, что лемурам не помогут никакие полоски, не помогут дубины, копья, стрелы? Разве его сородичи поймут, что обречены задолго до того, как на Зеленом Острове высадились куэ? Они просто упустили время: надо было начинать еще тогда, когда бесчисленные стада их предков бродили в лесах великого южного материка.

Индр опустил голову на руки, весь во власти каких-то далеких воспоминаний. Трансформируясь в генераторе родовой памяти, проходя через мозг Володи, эти образы-воспоминания откладывались на экране радостными живописными пейзажами страны, залитой ярким солнцем. Исследователи вдруг поняли, что перед ними Лемурия третичной эпохи. Они увидели на илистых равнинах, примыкающих к устью большой реки, странных птиц. Нетерпеливо переставляя длинные, тонкие ноги, птицы погружали клювы в жирный красный ил. Из зарослей болотного папоротника и хвощей доносилось повизгивание пекари. Лениво помахивая ушами, по зеленому лугу медленно брел малютка-мёритерий, зажившийся на свете прадедушка слона, и ловко захватывал хоботом вкусные мясистые стебли трав. Вдруг он остановился, поднял кверху свой хобот — и насторожился.

Сознание Володи и троих наблюдателей опять слилось с внутренним миром Индра.

Юный дикий лемур стоял на вершине холма, полной грудью вдыхая запах высоких трав и кипарисов, росших по берегам реки, и чувствовал себя бесконечно счастливым. Но в эту первозданную тишину вдруг незаметно вошел какой-то чужеродный, никогда не слышанный Индром звук. Он был похож на отдаленное громыхание неба — мягкое, долго не прерывающееся. Мёритерий, все еще стоявший с поднятым хоботом, вдруг испуганно затрубил и пустился наутек. Индр удивленно вытянул шею, пытаясь сообразить, чего испугался грозный зверь. Но тут сам услышал нарастающий визг…

Далее воспоминания приняли характер мерцающих импульсов. Глазами Индра ученые увидели, что прямо на луг опускается чудовищно нелепая, непонятная для лемура птица с пузатым серебристым брюхом и короткими крыльями. Из ее широкой круглой пасти струилось желто-оранжевое пламя. Рокот птицы достиг наивысшей громкости — и внезапно оборвался. Обжигающий вихрь ударил Индру в лицо, пригнул к земле. От страха он потерял сознание.

Ракета пришельцев опустилась на землю недалеко от холма. Из нее вышли двое. Они были одеты в прозрачные скафандры с продолговатыми, сужающимися кверху шлемами. Поднимаясь на холм, они переговаривались на певучем, странно модулирующем языке.

— Первобытный мир, — перевел лингвист фразу одного из них, молодого и стройного, с лицом, на котором ярко выделялись удлиненные фиолетовые глаза.

— Ты прав, — с оттенком разочарования в голосе подтвердил его бронзоволицый спутник — постарше, похоже, ученый. — И по ту сторону планетного океана нет никаких признаков цивилизации. Да, еще не пришло время.

Раздвинув густую траву, пришельцы внимательно разглядывали Индра.

— Что с ним делать? — как бы взвешивая каждое слово, спросил бронзоволицый. — Здесь много хищных зверей. Пока его найдут сородичи…

Он не договорил, выразительно глядя на товарища.

— А если взять с собой? — предложил молодой астронавт.

Большие зрачки бронзоволицего странно вспыхнули и погасли.

— На Эону?! — произнес он после длительной паузы. — В мир, более чуждый для этого существа, чем для нас этот?

— Зато возникает заманчивая проблема, — неуверенно начал астронавт с фиолетовыми глазами. — Я хочу сказать… можно ли развить интеллект этого существа до уровня эонца? Кроме того, я не хотел бы всю жизнь терзаться сознанием вины. За гибель существа. Вряд ли его сородичи когда-либо решатся подойти к месту приземления.

Бронзоволицый задумался.

— Придется взять его с собой. Хотя в принципе этого делать нельзя. Имеем ли мы право лишать его родины?

…Разворачиваясь для выхода на орбиту, ракета качнулась вправо.

Индр то приходил в себя, го опять погружался в какой-то страшный полусон, где на него падало ужасное черное небо и больно кололи глаза холодные немигающие звезды, очень яркие, совсем не такие, какие он привык видеть по ночам. Индр смутно помнил, как множество длинноголовых, одетых в блестящие одежды, ласково трогали его плечи, лицо, гладили пушистый мех.

Многолетний перелет от Земли до планеты пришельцев прошел для Индра так же незаметно, как и томительно долгие годы тормозного гашения субсветовой скорости корабля. Едва мерцающее сознание лемура запечатлело картину неба в другой галактике. Вместе с Индром ученые и Володя увидели на экране сплошной звездный покров, вернее, сферу — почти без просветов между звездами. Необычайно крупные и яркие, они казались маленькими солнцами.

В пути Индра лечили: он вскоре полностью выздоровел, и картины-образы в его сознании стали отчетливыми и ясными. Его память хорошо сохранила момент прилета в чужой мир… Он шел по равнине, покрытой невысокой, вьющейся травой. Над головой Индра раскинулось чужое небо, по нему быстро плыли зеленоватые облака. Лучи двух солнц — желтого и ослепительно бирюзового смешивались, падая на равнину снопами теплого зеленоватого света. А на горизонте свободно и легко вздымалась панорама стрельчатых просвечивающих насквозь зданий… Потом он вошел в кабину прозрачного аппарата, который вдруг сорвался с места, и равнина стремительно полетела вниз. Стрельчатые здания закрыли небо, ом двигался по улицам, заполненным густыми толпами длинноголовых. А рядом с ним был бронзоволицый… Послушный и безвольный, ошеломленный красками, запахами, звуками чужой жизни, он считал себя давно умершим. Его сердце полузверя, захлестнутое потоком новых впечатлений и образов, вот-вот готово было разорваться…

6

Годы, проведенные Индром на Эоне, представились ученым, как бесконечно медленный подъем сознания лемура из темных глубин к свету и простору. Видимо, Индром занимались очень вдумчивые, опытные врачи и биологи… Первобытный мозг проснулся. Тонкие психофизические и биологические воздействия, направленное излучение особых волн, терпеливое обучение — сделали почти немыслимое: перешагнув через тысячи лет социальной эволюции, Индр превратился в разумное существо. Он понял, что живет на планете, где процветает огромный разумный мир. Что в неизмеримых далях осталась его настоящая родина, где он появился на свет и провел юность. Однако воспоминания о зеленой родине были смутными, расплывчатыми, неконкретными… Индр узнал, как рождаются и умирают звезды и галактики, растения и животные, как материя, испытывая бесконечные превращения, вечно разливается по великому Пространству — и то здесь, то там зажигаются удивительные очаги разума. И это чудо разумного бытия, наиболее сильно воплотившееся на Эоне, повергало Индра в постоянное глубокое изумление. «Разум… — с восхищением думал он. — Нет ничего выше, светлее, чище его! Разве только звезды и свет?»

Гармоничная жизнь среди эонцев все полнее облагораживала первобытную натуру. Он изменился внешне: исчез густой пушистый мех, ему удалили хвост. Индр постепенно приобрел трудовые навыки и необходимые знания, усвоил мораль и этику. Биологические атавизмы, унаследованные Индром от длинного ряда предков, незаметно растворялись в потоке новых, возвышенных чувств и эмоций, он сравнительно быстро превращался в настоящего эонца.

…Однажды его позвал в лабораторию бронзоволицый наставник.

— Помнишь ли ты свою зеленую родину? — спросил он Индра и потихоньку переглянулся с коллегами, среди которых был и молодой ученый с фиолетовыми глазами, тот самый, кто первый увидел Индра в траве на вершине холма.

Индр впал в глубокое раздумье, даже смежил веки. Какие-то неясные, бесплотные призраки-воспоминания шевельнулись в памяти. Но они ничего не сказали Индру, эти воспоминания, оставили лишь чувство смутной печали.

— Это было так давно, — покачал головой лемур.

— Хотел бы ты увидеть родные места?

— Как, каким образом? — заинтересовался Индр.

Вместо ответа бронзоволицый жестом пригласил Индра сесть. Пока тот шел к креслу, эонцы провожали его задумчивыми взглядами.

— Итак, эксперимент оправдал себя? Я прав? — вполголоса сказал молодой ученый с фиолетовыми глазами.

— Да, как будто, — медленно, словно сожалея, ответил бронзоволицый.

— Но каковы будут психологические последствия? Вот вопрос вопросов, — его странные глаза цвета гроздьев сирени вспыхнули и угасли.

Бронзоволицый вздохнул и, пройдя к небольшому пульту, включил какой-то прибор. На вогнутых стенах лаборатории появились четкие изображения.

Сердце Индра вдруг болезненно сжалось: он увидел рощи болотных кипарисов, саговые и тюльпанные деревья, снова уловил шелест листьев, вдохнул аромат трав. Он вспомнил и коричное дерево, под которым когда-то лежал, любуясь листьями, просвеченными солнцем; и кусты ломоноса с крупными, словно повисшими от усталости цветками; и широкую реку с плывущим по ней водяным алоэ…

Его охватило странно щемящее чувство беспокойства.

— Могу я узнать о дальнейшей эволюции моих сородичей? — спросил он бронзоволицего. — Стали ли они разумным видом?

Бронзоволицый еле заметно пожал плечами, повернулся к вогнутому аппарату, усеянному мозаикой крупных белых чаш, и включил пространственно-временной генератор мегаволн. На экране поплыли ландшафты Лемурии: пышные тропические леса, устья полноводных рек, впадающих в голубой океан.

Индр с горечью убедился в правоте своих догадок. На обширных пространствах его родины по-прежнему кочевали стада его сородичей. Они вели тот же примитивный образ жизни, что и раньше: собирали плоды и съедобные растения, ловили мелких животных и рыб. Изредка пользовались камнями и палками. Никакого намека на трудовую деятельность! Они не дошли даже до стадии обработки камня. Полное отсутствие социальной организации.

— Явный тупик в развитии вида, — тихо обронил бронзоволицый, и его то вспыхивающий, то угасающий взор отражал те же чувства, какие владели Индром.

— Нет, не верю! — вдруг с силой произнес Индр. — Они должны были стать разумными. Почему этого не произошло?

Эонэц покачал головой:

— В каждом мире свои законы движения жизни к разуму. Кто может изменить их?

Индр как-то странно глянул на него и, не говоря ни слова, вышел из лаборатории.

…Навсегда, казалось, приглушенная тоска по родине навалилась на него. Сердце лемура рвалось к далекой Зеленой Планете. Он страстно хотел видеть ее первобытные леса, забытое синее небо, слышать голоса сородичей. Его уже не радовал гармоничный мир Эоны, жизнь, достигшая полного слияния мысли и чувства, эмоций и разума. Только одно желание владело им: вернуться на великий южный материк. Помочь лемурам, братьям по крови, осознать свою роль в цепи развития природы. Ведь они не растения и не звери, что живут без осознанной цели, бездумно плывут по реке бытия. Они могут подняться выше растительной жизни.

И наконец настал день, когда он принял решение… Бронзоволицый воспитатель убеждал Индра в неразумности, рискованности такого шага. Но Индр был непреклонен. Вскоре ему сообщили, что на Зеленую Планету готовится очередная экспедиция.

Простившись с наставником, Индр через несколько дней уже был на южнополярной станции. Вместе с космонавтами он поднялся на орбиту, где снаряжался дальний галактолет. Эонцы нашли вполне естественным желание Индра побывать на далекой родине. Незаметно он стал полноправным членом экипажа.

Его мечта сбывалась.

7

…Он долго всматривался в чащу джунглей — живую, душную, насыщенную зеленью и звуками звериных голосов. Все это было и знакомо и незнакомо ему. Уже в сумерках он вышел к берегу океана и в последний раз услышал зов ракеты. Потом наступило продолжительное молчание. И вот далеко за горизонтом раздался грохот, ослепительно голубая полоса прочертила звездное небо. Огненная птица покидала Зеленую Планету — без него. Прощайте, длинноголовые братья! Индр не забудет вас, но он должен идти своей дорогой, с теми, кто дал ему жизнь. Он лег на теплый песок, вдыхая свежий запах моря и водорослей. Владевшее им возбуждение постепенно спадало, он стал размышлять. Где же великий южный материк?.. Он исчез. Там, где шумели дремучие тропические леса, теперь плескался синий океан. Этот остров, который он, подлетая, увидел с круговой орбиты, был ему незнаком. Длинный, вытянутый с севера на юг, остров лежал в тени огромного треугольного континента. И флора острова удивительно напоминает родные места. Но откуда взялся этот широкий пролив? Выходит, правы эонские ученые, говорившие на борту корабля, что пока их галактолет летел к Зеленой Планете, на ней произошла тектоническая катастрофа. Значит, миллионы его сородичей погибли в этих синих водах? Но если этот вытянутый остров — уцелевший осколок древнего материка, тогда его братья по крови, обитавшие в этих местах, должны встретиться ему. Или ни одного из них не осталось в живых? Нет, нет, это было бы слишком.

Индр вскочил на ноги и, увязая в песке, побежал к лесу. Вскоре он достиг джунглей. Сбросил одежду, и его тело ощутило влажную прохладу, по спине пробежал озноб. Он поежился, вернулся к оставленной одежде. Извлек из кармана куртки несколько тонких белых стержней — молекулярных резаков, лучи которых способны разрушать структуру любого вещества. Слабой струей излучения он свалил ближайшее деревце. Несколько минут обработки — и дубина была готова. Затем он прикрепил к поясу набедренную повязку из пальмовых листьев, удовлетворенно вздохнул… Мир гармоничной Эоны уходил все дальше, в зыбкую мглу времени. Он почувствовал голод и, вспугнув пчелу в цветке банана, сорвал несколько тяжелых гроздьев. Потом нашел ручей и напился. Некоторое время он отдыхал, лениво наблюдая за танреком, маленьким смешным созданием, усеянным щетинистыми шипами. «Где же соплеменники? — мучительно размышлял Индр. — Неужели я не встречу их?» Он решил, что надо идти еще дальше от побережья океана, в глубину лесов.

…Проблуждав много дней, он совершенно неожиданно наткнулся на стоянку лемуров-мегаладаписов. Сидевший на толстой ветке над его головой лемур-караульщик заметил чужака и издал пронзительный крик.

8

«Лемурия-Рута, полусказочная колыбель человечества, — каким-то уголком своего сознания успевал думать Володя. — Индру так и не пришлось увидеть ее вновь. Эйнштейновское замедление времени в корабле относительно земного сыграло с ним злую шутку. Пока он летел на Землю, Зеленую Планету, материк погрузился в Индийский океан. Мадагаскар остался последним прибежищем лемуров».

Потрясенный удивительной судьбой Индра, ученый незаметно отдался течению своих мыслей. Едва он ослабил самоконтроль, как снова нахлынули его собственные «родовые» воспоминания, унося его на сотни миллионов лет назад… Володя увидел мрачный раннедевонский ландшафт. На горизонте вставали безжизненные горы из докембрийских пород. Низкие песчаные дюны ограничивали бухту, почти скрытую в пепле и дыме фумаролл. Справа расстилались бесконечные болота, озерки, поросшие нежными осоковидными растениями. Однообразная зелень с бурыми пятнами мертвой или отмирающей листвы навевала тягостную грусть. Ни крика птиц, ни других звуков — кроме шелеста ветерка или завывания бури.

Спустя мгновение он уже бродил по роскошным лесам среднего карбона, и вокруг него падали в болотистую почву каламиты, папоротники, древовидные плауны… Леса карбона сменились огромными равнинами, где однообразная папоротниковая растительность соседствовала с ледниками и ледниковыми покровами. Это была Гондвана, придавленная палеозойским оледенением… Володя взбирался на темные обрывы — обнажения валунных глин, и холодный ветер с ледников и айсбергов, сползавших в морской залив, охлаждал его разгоряченное лицо. Вместе с обитателями Гондваны он переживал великое вымирание мезозойской фауны. Маленьким зверьком беззаботно мчался в гуще новых животных, затопивших, подобно океанскому приливу, огромный континент Африки… Каким-то образом переносился на пространства Южной Америки, где был исход третичной эпохи. Необозримые стада зверей в количествах, внушавших почти ужас, непрерывно устремлялись из северных областей, от великих озер на юг. Это были грандиозные живые водовороты, в которых гибли пробные формы природы. Целыми стаями двигались пантеро- и пумоподобные кошки, собаки, лисицы, большие медведи, еноты, носухи, куницы. Пришли и настоящие копытные: красивые маленькие олени, ламы, мелкие виды верблюда, пекари и тапиры, мастодонты, бесконечные табуны кочующих диких лошадей… На огромные пространства Атлантической суши вторгались многочисленные стада слонов, они перебрались из Африки в Европу по островам океана Тетис. Вздымая свои гибкие хоботы и хлопая большими ушами, они испускали пронзительные трубные звуки. Казалось, вся Африка двинулась на завоевание совершенно нового мира…

— Опять ты отвлекаешься! — раздраженно воскликнул Раяона. — Или тебя придется заменить, ты этого хочешь?

— Ничего не могу поделать! — взмолился Володя. — Все происходит помимо воли.

Раяона снял и молча надел очки. Подумав, миролюбиво добавил:

— Ладно, постарайся не расслабляться. Видно, что-то не доработано в генераторе.

Володя кивнул, снова замер в напряженной позе. Опять восстановилась картина в мадагаскарском лесу. Лемуры по-прежнему обступали поникшего Индра.

9

Черно-белый лемур был в растерянности. Его смущало упорство Индра. Мегаладаписы стали перебрасываться короткими возгласами. «Что делать?» — казалось, спрашивали они друг друга. Внезапно споры прекратились: из глубины леса примчались молодые лемуры. Видимо, они принесли неутешительные известия: весь лес, где укрылись остатки орды, уже оцеплен куэ.

Об Индре мгновенно забыли. Хор жалобных криков, в которых звучали нотки отчаяния, поднялся к ночному небу. Мегаладаписы поняли, что их ждет. Куэ не уйдут до тех пор, пока не умрет от голода последний из врагов. Черно-белый сын вожака опустился на землю и протяжно завыл.

Индр очнулся, вскочил на ноги. Острая жалость к братьям по крови переполняла его сердце.

— Идем к куэ! — воскликнул он. — Надо объясниться. Они поймут нас…

Никто не откликнулся на его слова. Лишь прошумели листья пальм, да где-то в джунглях громко закричали маленькие дикие лемуры. Их голоса становились все резче, тревожнее, словно предупреждая о надвигающейся опасности.

Едва Индр сделал несколько шагов, как ночная тишина взорвалась воинственными криками. Затрещали сучья, ветви кустарника. От топота множества ног задрожала земля. Куэ все-таки решились войти в глубь леса. Они знали о своем численном перевесе и огромных потерях лемуров.

Опять свистели стрелы и копья.

Лемуры отчаянно защищались. Черно-белый стоял над трупом отца и, сверкая огромными глазами, бешено вращал над головой свою дубину. У его ног валялся куэ с проломленным черепом. Вот упал другой, третий… Куэ окружили черно-белого плотным кольцом. Черно-белый стал медленно отступать к деревьям. Молниеносно уложив дубиной еще двух куэ, он внезапно прыгнул на нижнюю ветвь ближайшего дерева. Обманутые куэ яростно заревели. И тогда натянулись тетивы луков.

В тот миг, когда черно-белый лемур в огромном прыжке уже достигал кроны соседнего развесистого дерева, десятки стрел пронзили его тело. В ярком свете полной луны, взошедшей над поляной, лемур как-то странно переломился и рухнул вниз… В уши Индра ударил звериный вопль, в нем звучала предсмертная тоска.

Не помня ничего, Индр бросился бежать. Предсмертный хрип черно-белого гнал его все дальше и дальше — куда, ему было все равно. Никогда уже его братьям по крови не стать разумными! Их место заняли голокожие куэ. Жестокость и разум — вот что совместили они в себе.

Обессилев, Индр упал наконец в приречных зарослях.

Ранним утром здесь и наткнулся на него один из тех, кто охранял корабли, вошедшие с вечера в устье реки. Видимо, эти куэ приплыли с востока — на помощь первым поселенцам.

Грубые, сильные руки подхватили его и поволокли по песку, сквозь колючий кустарник… Индр очнулся от жгучей боли и застонал. Первое, что он увидел, открыв глаза, были ухмыляющиеся рожи этих злых куэ. Индр, наконец, понял, что находится на палубе большого судна с косыми парусами, лениво обвисшими в ожидании ветра. Потом он заметил громадного роста куэ, задрапированного в кусок пестрой ткани. С жестокой улыбкой на губах куэ подносил к его груди раскаленный железный прут.

Индр протянул руки к куэ:

— Мы все братья. Нас породила одна жизнь, эволюция… И мы могли бы вместе идти по Зеленой Планете. К торжеству добра и света.

Смех куэ оборвался. На лице великана обозначилось выражение тупого недоумения.

— О чем говорит эта безволосая обезьяна? — спросил за спиной Индра чей-то простуженный, хриплый голос. Индр повернулся: пышно одетый куэ с властным лицом и огненными черными глазами развалился на возвышении, отдаленно напоминавшем кресло эонских космонавтов.

— Не пойму, господин, — почтительно ответил великан. — Тарабарский язык. Лесные обезьяны говорят иначе. Но по виду это один из них.

— Зачем вы убили всех? — с горечью спросил Индр. — Это бессмысленная жестокость. Вы не пощадили даже детенышей.

— Да выжги ты ему глаза!

— Вздернем на рее!

— Нет, в мешок, — и за борт…

Тот, кто сидел на возвышении, поднял правую руку. Крики мгновенно смолкли.

— Когда запылает погребальный костер, — медленно, раздельно проговорил он, — мы вырвем у лесной обезьяны сердце и бросим в огонь.

Индр смутно понимал, о чем говорит этот властный куэ. Но он понял и то, что куэ никогда не примут его — считают обыкновенным диким лемуром.

Он в отчаянии простер руку к пышно одетому куэ. Тот усмехнулся и приказал:

— Свяжите его!

Ухмыляющийся великан придвинулся к Индру, сдавил пальцами плечо. И Индр внезапно почувствовал, как незнакомая ему ранее волна гнева и ярости поднимается в его сердце. Он пожалел, что бросил в лесу резаки. Быстрым движением он высвободил плечо. Великан пошатнулся.

— Стой, обезьяна! Держи его!..

Но Индр уже прыгнул за борт. По мере того как он все глубже погружался в холодную зеленоватую мглу, его охватывал блаженный покой. Дорога пройдена, впереди — бесконечный отдых. Покой. Прошлое и будущее слились в один громадный вращающийся круг.

Индр глотнул воды. Она была вкусной и прохладной… Еще и еще… Сознание уходило. На миг он увидел леса древней Лемурии, солнце в бирюзовом небе, илистые равнины в устье реки и себя — юного дикого лемура, что стоял на холме, слушая шелест травы. Вокруг пела и радовалась жизнь, и он чувствовал себя бесконечно счастливым, зная, что так будет и завтра, и послезавтра, и всегда…

10

Изображение исчезло, звук пропал. Круглая линза экрана устойчиво светилась мерцающим зеленоватым сиянием.

Щелкнуло реле, экран погас. Ученые сидели не шевелясь, словно боясь спугнуть видения, еще сохранившиеся в их сознании.

— М-мда… Вот такие письмена прочли мы на темной стене, — промолвил Раяона, задумчиво теребя кончик носа.

Володя вдруг резко встал, торопливо выбрался из-под купола-раковины и молча направился к выходу из кессона.

— Куда ты? — удивленно окликнул его Николай.

— Учитель, включи, пожалуйста, компрессор, — сказал Володя, не оглядываясь.

— Да что с ним? — взглянул на Раяону Трускотт.

Раяона предостерегающе приложил к губам палец, потом включил компрессор. Открылся люк, мириады белых пузырьков окутали гибкое тело акватикуса.

— Уплыл… — с недоумением сказал Трускотт.

— Все в порядке, — усмехнулся Раяона, снял очки и протер покрасневшие глаза. — Просто он устал от эмоций. Генератор придется дорабатывать. Нечеткая модуляция биоволн вызвала спонтанное наслоение эмоций и мыслей Володи на сознание лемура. Фильтруя и непроизвольно очеловечивая информацию Индра, Володя искажал ее содержание. В частности, он вкладывал в мозг Индра многие наши понятия… Однако все это поправимо. Во всяком случае открыто новое, самое, пожалуй, эффективное окно в прошлое Земли.

Втроем они поднялись на верхнюю палубу океанологической базы. Их радостно встретил веселый северный ветер. И он был таким же теплым и ровным, как в те времена, когда проносился не над синими океанскими равнинами, а над пышными зелеными холмами Лемурии-Руты.

ФОРМУЛА ПРИТЯЖЕНИЯ

На приборной доске вспыхнул зеленый сигнал. Андрея Боруту вдавило в кресло. Робот-пилот сделал молниеносные переключения на пульте, и Борута понял, что корабль достиг скорости ускользания и переходит на гиперболическую траекторию. Впереди — Марс. Вот она, долгожданная минута!..

Счетчики покачивали стрелками, ведя немой рассказ о невидимых водопадах заряженных частиц, о ливнях микрометеоров, бомбардирующих обшивку, о проносящихся с громадной скоростью далеких пришельцах — протонах высоких энергий, рожденных в межгалактических магнитных полях. Деления мира на небо и землю уже не существовало. Земля оказалась теперь высоко над головой и напоминала небольшой голубоватый кристалл, сияющий на черном бархате. Его свечение почти неуловимо угасало, тускнело. Зато небесная сфера украсилась мириадами точек-звезд. Борута глянул в нижний иллюминатор и зажмурился от неожиданности: под ногами у него неистово пылало косматое Солнце, маленькое, но нестерпимо яркое. Оно изливало океаны света, еще резче подчеркивая беспредельность пространства.

Всем своим существом Борута чувствовал, что он — житель космоса, сын неба… И в то же время тысячи незримых нитей привязывали его к родине. Он вспомнил прощание на космодроме, лица друзей и родных. Потом незаметно унесся мыслями еще на полгода назад, когда встретил Надю… Волнами наплывал степной зной, в ослепительной синеве неба звенели жаворонки.

— Посмотри, вся степь бордовая. Красиво, — сказала Надя.

До самого горизонта, словно море, колыхались красно-бордовые «колокольчики», как называли эти степные цветы у них на родине.

…Увидел себя на решающем симпозиуме в Совете космонавтики. Кого и скольких послать в первую разведку на Марс? Только одного. Потому что громадность расстояния, малые размеры кабины — все остальное тело ракеты заняли топливные баки — не позволяли лететь даже двоим. Другое дело робот-пилот, небольшой, легкий. Еще недавно многие считали, что успешные запуски автоматических станций системы «Луна» положили конец спору — на что опираться при освоении космоса? Управляемые людьми корабли или автоматические станции? «Станции — это не только более гуманно, — утверждали некоторые ученые, — но и более экономично». В отношении Луны это было оправдано, поскольку время, уходящее на подачу сигналов автоматам, исчислялось секундами и практически не отражалось на точности их контроля. С Марсом же получалось сложнее: время прохождения сигналов равнялось уже минутам. Какая тут точность! Правда, эксперименты со станциями «Марс-1» и «Марс-2» нельзя было назвать неудачными. Были собраны весьма ценные предварительные данные. Однако они основывались на пока не поддающихся проверке показаниях слишком сложных коммутативных устройств. Вот тогда-то и решено было послать на Марс пилотируемый корабль. Перед Андреем Борутой стояла задача облететь планету по экватору и меридианам, сделать фотосъемку поверхности, визуальные наброски.

…С далекой Земли пришли радиоимпульсы. В последний раз услышал Борута голос оператора:

— Космос! Внимание, говорит Станция радиосопровождения. Связь кончаю! Переходите на ручное управление. Сейчас вас закроет тело Марса. — И в нарушение правил связи добавил уже неофициально: — Счастливого облета, Андрей.

В этих простых словах, прозвучавших здесь, в пилотской кабине, как-то особенно по-земному, было столько тепла, что Борута почувствовал, что волнуется. С ним говорят от имени родины, о нем помнят, думают каждую минуту… Через какие-то часы он увидит вплотную «моря» и пресловутые каналы красной планеты, оказавшиеся, как сообщили автоматические станции, колоссальными трещинами в коре Марса — следствие вулканической деятельности и тектонических движений. И он, Андрей Борута, — первый, кто сможет сверить карту с местностью, своими глазами увидеть то, что извечно было скрыто от человека. Когда-нибудь марсианские рейсы станут обычным делом. Вырастет новое отважное племя космонавтов, оно завоюет для людей все околосолнечное пространство, выйдет на границы Галактики… А все-таки он, Борута, первый.

Марсианский диск занимал уже больше четверти небосвода. Он висел во тьме ослепительной глыбой материи. Холодный оранжевый свет, проникая в иллюминаторы, озарял приборы каким-то таинственным мерцанием, словно идущим из толщи морских глубин… Еще через сутки Марс поглотил почти все небо. Борута вплотную приник к иллюминатору — и все равно не увидел краев диска. Зато он ясно рассмотрел большие пространства, напоминающие земные пустыни, сеть исполинских трещин, прорезающих лик планеты, сглаженные горы. Неожиданно перед кораблем вспыхнула ослепительная дуга света. «Это край Солнца», — подумал Борута. А вслед за тем в иллюминаторе возникла феерическая картина: сверкающие волны красных песков, гребни пологих холмов… Корабль снизился до сорока километров. Андрей включил корректирующие двигатели, но скорость пока оставалась слишком большой.

Стремительный бег марсианской поверхности просто ошеломлял его: из-за горизонта внезапно вырастали то горы, округлые, почти слившиеся с барханами, то зияющие провалы каналов, то бесконечные заросли странных деревьев, похожих на стеклянные украшения. Ландшафт казался нереальным, как театральные декорации, залитые искусственным светом. Косматое, сравнительно небольшое Солнце в вышине напоминало струящийся факел. Борута поглядел вниз. Везде длинные резкие тени, малиновые и ядовито-зеленые отблески… Внизу простиралась не то равнина, не то огромная пологая впадина, от которой исходило молочно-белое сияние. Сверившись с картой, Борута понял, что это Море Эллады. К северо-востоку от него тянулась мощная система каналов-трещин, а еще дальше — светящийся багровым конус. Весь этот первозданный хаос, вздыбившийся к темно-фиолетовому небу, завораживал взгляд, дурманил.

И тут все исчезло… Словно на иллюминаторы набросили покрывало. Какая-то плотная, непрозрачная субстанция обволокла корабль. Потом Борута на мгновение увидел качнувшиеся горы и барханы. И снова — непроницаемый мрак. Вспыхнуло сигнальное табло, ожил робот-пилот. Кольцо горизонта в оптическом ориентаторе пропало. Невидимая сила сотрясала ракету. Борута не успел еще принять решения, как иллюминаторы вновь просветлели.

Первое, что бросилось ему в глаза, — это бешено несущиеся навстречу кораблю иззубренные утесы. «Аэлита» угрожающе нацелилась носом в эти острые грани, в хаос теней и светлых бликов.

— Положение корабля относительно вертикали резко нарушилось… — монотонно чеканил контрольный автомат. — Положение…

Борута сосредоточенно манипулировал с клавишами управления, пытаясь восстановить равновесие. Но это не удавалось.

По шкале радиоальтиметра поползли зловещие цифры: сорок… тридцать, двадцать километров! «Сейчас корабль врежется… — пронеслась мысль. — Я могу врезаться… Что делать? Тормозить? Нет, нельзя. Ни в коем случае! Предельная тяга — вот что нужно сейчас!» Сигнал тревоги гудел все громче. Борута решительно включил тормозной двигатель.

Быстро нарастало ускорение. Три… пять… восемь «жи»! Он не мог ни пошевелиться, ни вздохнуть, и почти не различал шкал приборов.

Прочертив огромную дугу, «Аэлита» едва не чиркнула брюхом по песчаному гребню, потом круто полезла в зенит. Этот рискованный маневр был сделан вовремя: секундой позже корабль неминуемо врезался бы в склон высокой горы, неожиданно появившейся перед ним… Пресс ускорения наваливался на Боруту многотонной, сминающей тяжестью. И все же до того, как потерять сознание, он сквозь серую пелену успел ясно разглядеть величественный кратер вулкана, клокочущее море лавы в нем. Над лавой клубились темные вихри, пронизанные сверкающими блесками.

Корабль, обращенный соплом к Марсу, висел сейчас как раз над очагом извержения. «Вот некстати…» — успел подумать Борута. В следующий миг густая туча пепла и раскаленных газов догнала «Аэлиту», обрушилась на нее, завертела, закружила, словно легкую пушинку.

Прервался ровный гул двигателя. На лбу у Андрея выступила испарина. Ну! Гул возобновился — но было в нем что-то неуверенное… И через минуту — опять перебой. «Авария, авария!» — словно кричали приборы. Двигатель почему-то задыхался, как человек, которому не хватало дыхания. Наконец, Борута понял, в чем дело: необычайно мощный выброс пепла из кратера преодолел даже сопротивление реактивной струи, и пепел проник в двигатель, забил топливные коммуникации, насос.

Борута до отказа усилил подачу топлива. Раздался оглушительный грохот, двигатель выплюнул пылевую пробку и мощным голосом затянул ровную песнь. Но что это — опять перебой?.. Еще один! До поверхности планеты оставалось несколько сот метров. «Что делать? — с отчаянием думал Борута. — Больше медлить нельзя. Не миновать мне посадки».

…В иллюминаторах промелькнули обрывистые склоны, гигантской ширины пропасть. Садиться практически негде. Борута потерял всякую надежду, как вдруг увидел небольшое ровное плато. «Столовая гора типа лунного Варгентина, — привычно определил он и быстро переключил клавиши тормозной системы. — Придется здесь…»

Резкий толчок едва не сбросил его с кресла.

В момент посадки Борута сильно ударился о край приборной доски. Ощущая во рту соленый привкус, он осторожно пошевелил языком, проверяя, целы ли зубы. Кажется, все в порядке. И тотчас ощутил тупую, ноющую боль в плече. Левая рука не действовала. Он с трудом привел кресло в нормальное положение и расстегнул грудной ремень, больно врезавшийся в тело. Черт возьми!.. Он все еще не верил, что вынужден был сделать то, что сделал. Что случилось худшее. Но взглянув в иллюминатор, Борута убедился в реальности случившегося.

Корабль лежал на горной площадке, вернее, на плоской вершине невысокой горы — удивительно ровной, точно срезанной ножом. Андрей и сам не знал, как это он ухитрился не промазать и посадить «Аэлиту» на таком крохотном пятачке. А по горизонту, замыкая не очень широкий марсианский кругозор, курились барханы, словно облитые оранжево-красным светом.

«Но почему это случилось? Почему так глупо, примитивно?» — думал он, невидяще уставившись в передний иллюминатор, где заснули невысокие горы, поросшие стекловидным кустарником, красные барханы — настороженные, немые. И понял, что в мире остались теперь лишь они да темно-фиолетовое небо с холодными, слабо мерцающими звездами. Эти звезды, несмотря на яркий солнечный день, были видны отчетливо, ясно.

Сотрясение почвы и последовавший за этим короткий гул, передавшийся по корпусу ракеты, заставил Боруту подняться на ноги. Слева, из-за края столовой горы, вырос колоссальный столб темного вещества, как бы просвеченный огненными брызгами. Вот он достиг высоты нескольких километров, поднялся еще выше, затем разделился на ряд отдельных вихрей и на какое-то время застыл в пространстве. Вихри подхватил ветер, они расползлись в стороны и стали чуть замедленнее, чем на Земле, перемещаться обратно к поверхности Марса. Странно было наблюдать, как громадные куски породы, а то и целые глыбы красного песчаника, и тучи мелких обломков, словно ссыпаемые невидимой рукой, плавно опадали вниз, повинуясь слабому тяготению планеты. Наконец масса материи убыстрила движение — и в течение многих минут оседала в кратер и на склоны близлежащих холмов.

Прильнув к иллюминатору, Борута с острым любопытством разглядывал древнюю планету. Ее поверхность была изрезана трещинами-каналами многосоткилометровой (он видел это с орбиты) протяженности, смята неведомыми катаклизмами в уродливые складки, засыпана красными песками, нанесенными ветрами минувших геологических эпох. Там и тут из марсианских недр вырывались столбы пепла и газа; ураганный ветер, не встречая препятствий от полюса до полюса, поднимал в разреженный воздух огромные облака пыли. Ландшафт подавлял безотрадностью, утомляющим однообразием, обилием красного цвета, какой-то чуждой красотой… Борута стал смотреть в правый иллюминатор. Там дымил вулкан, чуть срезанный конус его напоминал клык неведомого зверя, поднявшегося из таинственных марсианских глубин. По склонам вулкана медленно струились красно-багровые реки лавы. Борута содрогнулся, подумав о возможном повторении грандиозного выброса пепла и газов, едва не погубившего корабль.

«Можно ли будет теперь взлететь? Удастся ли взлететь?» — билась в его сознании одна и та же мысль. Расходомер бесстрастно покачивал красной стрелкой, выведенной из положения равновесия подземными толчками. Показания прибора были неутешительными: слишком много топлива ушло в момент непредвиденной аварии. На взлет явно не хватит. Простой подсчет говорил о том же: корабль не сможет развить скорости, достаточной для отрыва от планеты. Борута стал пленником Марса. Хуже чем пленником. Он абсолютно один, единственное разумное существо не целой планете. Там, на Земле, человек, куда бы ни забросила его судьба, все-таки ощущает присутствие — пусть и за тысячи километров — миллионов собратьев по крови и духу. А здесь?.. Да, но в конце концов надо как-то сообщить на Землю о случившемся. Но как? Радиопередатчик вышел из строя, это выяснилось сразу же после посадки. Такой удар!.. Как еще он сам остался в живых. Взлететь он, Борута, не сможет. Даже наверняка не сможет. А вот корабль — да. Если только поднять его на круговую, эллиптическую, на какую угодно орбиту! Стоит «Аэлите» попасть в поле зрения телескопов — и, если серьезно не пострадала бортовая теленавигационная система, операторы Станции управления поведут корабль домой. Но где взять топлива для корректирования траектории ракеты и последующего спуска ее на Землю?

Борута замер, пронзенный неожиданно простой мыслью: да ведь нужно лишь уменьшить полезный вес корабля!.. Несколько часов он напряженно вычислял, то сжимая в руках логарифмическую линейку, то обращаясь к счетному аппарату. Наконец он облегченно откинулся в кресле. Да, все правильно. Единственный выход — катапультированием отделить кабину от корпуса «Аэлиты», освободить корабль от всех вспомогательных приборов и устройств, а затем послать ракету в космос. Самому же остаться на Марсе… Только в этом случае топлива хватит на разгон урезанной массы корабля до первой космической скорости и на пришвартовывание ее к искусственному спутнику Земли. На губах Боруты впервые появилась улыбка.

«А теперь спать! — приказал он себе, чувствуя, что больше не может бороться с усталостью. — Нужно хорошо отдохнуть и выспаться. Иначе не справлюсь». Он установил кресло в горизонтальное положение и закрыл глаза. Но сразу уснуть не смог. Мозг все еще находился в возбужденном состоянии. Безмолвной чередой проходили в сознании какие-то туманные образы. Он снова видел родные степи, знойное небо, слышал трели жаворонков… Изнывал от перегрузки, в сурдокамере пытался вычислять на память криволинейные интегралы… Опять подлетал к Марсу, но уже преобразованному рукой человека. В бывших красных пустынях цвели зеленые растения… Под прозрачными куполами раскинулись города, базы, ракетодромы… Просторы Солнечной системы бороздили огромные корабли, всюду сверкали огни эфирных поселений, о которых мечтал еще Циолковский.

Борута проснулся внезапно, словно кто-то толкнул его в бок. Сколько он продремал? Минуту, час?.. Или сутки? На Земле теперь не знают, что и думать. Надо поторопиться.

Он с радостью констатировал, что многие приборы и целые блоки электронно-импульсных «командиров» функционируют как и прежде, несмотря на основательную встряску. Коммутатор, лишь только Борута включил его, стал исправно докладывать сведения о режимах, полученные от анализирующих устройств и датчиков. Химические и тепловые анализаторы подтверждали установленные при полетах станций типа «Марс» атмосферные режимы: за бортом минус восемьдесят градусов, в слабой атмосфере — разреженная смесь газов, в которой преобладает углекислота; скорость ветра вполне земная — двадцать метров в секунду.

Борута перетащил в кабину пилота все, что было необходимо и имело теперь хоть какую-нибудь ценность в его положении. В первую очередь он позаботился о скафандрах и баллонах с дыхательной смесью. Потом тщательно отсоединил все провода и коммуникации, связывающие кабину с телом корабля, проверил герметичность мест выхода, пристегнулся ремнями — и включил механизм катапультирования. Раздались приглушенные хлопки, его сильно подбросило вверх. Кабина взлетела на десяток метров — и замедленно упала на склон крохотного бархана, одного из многих, наметенных здесь ветром… Кое-как отстегнув ремни, Борута выполз из кресла, лежащего почти на боку, и разыскал контейнер с инструментами.

Спустя некоторое время он уже стоял в небольшом, на одного человека, переходном шлюзе и слушал, как мерно вздыхает и сопит компрессор, откачивая воздух. Когда установилось необходимое разрежение, Андрей открыл люк… Марсианский ландшафт лицом к лицу оказался еще более чуждым. Боруте стало не по себе в этом безмолвии обнаженных красных скал, в мире удручающе-черных теней, резких контрастов красок. Особенно угнетал пронзительно-печальный голос ветра — голос более древний, чем, может быть, солнечный свет… С высоты плато Андрей увидел у подножья горы бездонный провал, тянувшийся на северо-восток. Ширина провала была неизвестна: противоположный край его уходил за горизонт! Борута непроизвольно поежился, не в силах отвести глаз от пропасти: ведь при посадке он мог угодить прямо в эту черную бездну.

Превозмогая боль в плече, он пытался перевалить кабину на амортизационные упоры. Громоздкая на Земле, конструкция здесь, на Марсе, все-таки поддалась усилиям одного человека. Поле тяготения Марса было слабее земного… Борута увлекся работой и постепенно перестал обращать внимание на нелюдимый марсианский пейзаж, а иногда вообще забывал о нем.

С наружной обшивки ракеты было снято все, что можно было снять, он боролся за каждый килограмм, за каждый лишний кусок металла, мешающий взлету. Когда ему удалось размонтировать посадочную треногу, он радостно вздохнул и присел на выступ люка. Готово! Теперь можно надеяться, что обеспечено требуемое законами космонавтики соотношение стартовой и конечной масс корабля. А как только «Аэлита» выйдет на гиперболическую траекторию, ее поймают лучи радаров. Не получая ответа на свои запросы, там, на спутнике, поймут: он, Борута, вынужден был остаться на Марсе. Станция радиоуправления пошлет командные сигналы автоматам навигационной системы. И «Аэлита» будет приведена к орбите искусственного спутника Земли, а затем пришвартована. Советские ученые на ИСЗ вскроют приборный отсек, все узнают. Они найдут там магнитофон, который хранит рассказ Боруты о причинах аварии и точные координаты места посадки… На выручку Боруты устремятся спасательные экспедиции. И товарищам не придется вслепую разыскивать его по всему южному полушарию Марса, тратить долгие месяцы на новые поиски… Борута еще раз подсчитал свои ресурсы. Да, он продержится: воды, продовольствия, кислорода при экономном расходовании должно хватить на весь срок ожидания.

Наконец, все было сделано. Борута еще и еще проверял соединения между приборным отсеком, где находились автоматы, и двигательной системой. Потом запустил метроном и в несколько прыжков достиг кабины. Пока отсчитывались секунды, остающиеся до взлета корабля, он успел войти в шлюз кабины и наглухо закрыть люк. Снова мерно вздыхал компрессор… Почти сразу заработал реактивный двигатель, на кабину дождем посыпались мелкие камни, осколки.

Облако густой охряной пыли, клубившееся над вершиной столовой горы, долго не позволяло Боруте наблюдать старт. А когда пыль немного рассеялась, он не увидел корабля на месте. Лишь упав на пол кабины и лежа на боку, Борута ухитрился, вплотную прижав лицо к правому иллюминатору, заметить высоко в темно-фиолетовом небе ослепительный шлейф огня. Прерывисто дыша, Борута долго смотрел, смотрел до рези в глазах, а шлейф все уменьшался и сжимался до тех пор, пока не исчез среди звезд. Корабль уже совсем растворился в бесконечности, а он все лежал и смотрел… Ушла в космос единственная машина, творение рук человека, способное двигаться в мировой пустоте. Теперь он, Борута, беспомощен, он парализован, его удел — только ждать. Порвалась последняя нить, связывающая его с родной Землей. А что если он ошибся в расчетах? Ведь он торопился, даже спешил… Что если все напрасно, и его надеждам не суждено сбыться?

Борута медленно поднялся на ноги, почти свалился в кресло. «Что же делать дальше? — спросил он себя. — Нет, только не хандрить, товарищ Борута!.. — Он резко выдвинул ящик пульта и достал оттуда кипу карт полушарий и частей Марса. — Тебе поручили что-то разведать, уточнить? Так что же, давай за дело». Нет, он не позволит себе сойти с ума в марсианских пустынях. Победить, выстоять можно, если веришь. «Победа только внутри тебя самого», — припомнились ему слова учителя и друга.

Пожалуй, кто-нибудь хотел бы назвать его, Боруту, марсианским Робинзоном или Колумбом. Но он — обыкновенный русский парень, каких тысячи. Руки советских людей, воля коммунистов подняли его к звездам. А он только выполняет свой долг. И исполнит его до конца. Он первым вступил на почву Марса — загадочной планеты, первым в истории человечества. И Родина не оставит его в беде… В мировое пространство устремятся другие корабли. И Борута еще пожмет руки друзьям и товарищам, будет еще бродить по родной ковыльной степи и любоваться таким уютным земным небом, багряными закатами и мерцающими в дымке звездами.

Все это будет. А сейчас — работать, работать.

И Борута сосредоточенно работал, неторопливо, очень тщательно набрасывая карту вулканического района. Он знал, что его труд пригодится: космонавты, которые впоследствии пройдут по этим трассам, не будут застигнуты врасплох, как он. Уверенно и смело будут сажать они свои корабли на равнине Моря Эллады. Может, кто-нибудь из них вдруг вспомнит: точную карту этих пустынь составил их товарищ, космонавт Андрей Борута — первый житель Марса.

НЕТЛЕННЫЙ ЛУЧ

1

— Да, это фиолетовое смещение… — повторил Эомин и вновь испытал нечто вроде растерянности. Чувства, ранее неизвестного, а потому — непонятного.

Протекли минуты и часы. Эомин будто забыл, что вызван на беседу главным лицом в Совете Галактики.

— Я жду, — напомнил Урм, председатель, что изображение на видеопанели, пройдя по каналу дальнодействия огромный путь от центра Галактики до Земли, было настолько живым и реальным, что казалось — Урм находится тут же, рядом с Эомином.

Эомин медленно перевел взгляд на узкое, продолговатое лицо Урма, человека из расы «гомо галактос», не имеющего с землянином почти ничего общего. Ничего — кроме подавляющего своими размерами лба. Этот лобный купол нависал над Эомином, словно требуя ответа.

И тогда Эомин нарисовал на биоэкране воссозданную в мыслях картину своего недавнего путешествия… Туманный пространственный диск, окутанный слоями магнитной защиты, мчался по четырехмерным равнинам пространства-времени, огибая холмы и пики гравитации. Вот он вошел в соприкосновение с океаном Дирака и, пробив его по кратчайшему расстоянию, оказался на границах Метагалактики. Здесь был абсолютный мрак, пустыня, вакуум на пределе разрежения. Здесь умирал луч света, миллионы лет назад покинувший область светоносных звезд. Но разумная жизнь теплилась и в этой ультрапустыне.

Вглядевшись, Урм различил в глубине биоэкрана сферическое тело. Оно становилось все крупнее, объемнее, медленно поворачиваясь вокруг продольной оси. Чаши нейтринных и гравитационных телескопов густо усеивали его поверхность. Сфероид ярко светился изнутри. Там, в его недрах, угадывались дороги, сады, пятна растительности, города. То была одна из многих планет-обсерваторий космического человечества. Выбросив наружу тысячемильные стрелы генераторов, она непрерывно сосала Пространство, сгущая рассеянную в нем энергию и превращая ее в зримые потоки тепла и света. А это значит — в жизнь.

«Вот уже более миллиона лет, — рассказывала мысль Эомина, — телескопы обсерватории нацелены в таинственные дали Мегамира. Они следят за нарастанием величайшей от начала времен драмы. Дело в том, что откуда-то из глубин Абсолютной Вселенной на Метагалактику стремительно надвигаются новые, еще непознанные материальные структуры. Внутри этих структур существуют свои, иные, нежели всемирное тяготение, законы бытия. Да, там создатель всего — не гравитация. Фундамент же нашего трехмерного, замкнутого на себя пространства-времени неотвратимо — и необратимо — расшатывается. Отрицая самое себя, гравитация уступает место новым, неизвестным силам мироздания. Это они, эти силы, сдвинули к фиолетовому концу все линии в спектрах далеких галактик, наблюдаемым с Земли».

— Понял, — наклонил голову Урм. Его бесстрастное лицо не отразило ничего, кроме сосредоточенной работы разума. — Все закономерно. Материя нашей Метагалактики завершает последний виток миллиардолетней спирали развития. Свой виток бесконечной спирали, — уточнил Урм, подумав.

Что же произойдет? Какова сущность нового, идущего из Мегамира пространства-времени? Имеет ли оно что-нибудь общее, родственное с трехмерным континуумом? И что должно предпринять человечество в подобной ситуации?.. Эти и многие другие вопросы мысленно задавали Урм и Эомин друг другу. И не находили ответа. Ни тот, ни другой не смогли представить себе то, чего никогда не было. Материя Мегамира эволюционировала в каких-то неведомых формах вещества и поля, развивалась в недоступных пониманию противоречиях.

Урм больше не смотрел на светящуюся полусферу биоэкрана, и тот медленно угас. Зыбкие ячейки микроструктур на его своде, казалось, еще хранили очертания грозного Мегамира, силы, вызванные из небытия мыслью Эомина. «Да, все это неизбежно, — думал Урм. — Естественный переход материи из одной формы бытия в другую. Он был постепенным, и мы просто не думали о нем. Но сколько длился этот переход?»

— Двенадцать миллиардов лет, — вслух продолжал он свои размышления. — Огромный временной отрезок. Все же в масштабе А-Вселенной — это краткое мгновение.

— Двенадцать миллиардов лет, — как эхо отозвался Эомин. — Количество трансформируется в качество. Новый цикл развития. Но какого? Этого мы не знаем. Никогда не узнаем. Один! Только один виток бесконечной спирали. — Он помрачнел. — Начинается новая ветвь спирали. Но уже без нас. Без нас!..

Фигура на видеопанели пришла в движение. Взгляд председателя потерял свою обычную невозмутимость.

— Хорошо. Я соберу Совет, — медленно произнес Урм. — Мы обязаны принять решение.

— Да, — кивнул Эомин.

Беседа была окончена. Луч дальнодействия задрожал, изображение Урма потускнело, а затем растаяло в дымке. Эомин побрел к выходу. В операторском зале он невольно остановился. Некоторое время стоял неподвижно, безотчетно впитывая вечную красоту Космоса. Прозрачная стена зала, непроницаемая для любых излучений, была совершенно невидимой, и ему представлялось, что он просто парит над дисковидным телом орбитального спутника, где размещалась станция дальнодействия. Небесный купол горел миллионами звезд. Их пронзительно-холодные зрачки были спокойны. Надменные, бесстрастные, величавые светила ни о чем не догадывались. На какое-то мгновение Эомина охватило чувство неизмеримо глубокой утраты. Да, близится естественный конец всей этой извечной красоты. Пусть, это неизбежно, вздохнул он. Весь видимый мир, сверкающий уже миллиарды лет ослепительными огнями, наполненный неустанным движением, — исчезнет. Как бабочка-однодневка на весеннем лугу. Эомин с трудом оторвал взгляд от небесной сферы и направился в секцию пульсаций. Там он усилием воли включил дезинтегратор. Плавно переместились чаши приемников, охватывая Эомина со всех сторон. Вокруг него быстро запульсировали туманные вихри. Медленно распались биоструктуры его тела, возвращаясь в изначальное электронно-протонное состояние.

В виде луча света Эомин пронизал околоземное пространство.

Через несколько минут он вышел из башни интегратора одного из многих, — установленных на поверхности земного шара. На этот раз здание интегратора было расположено на дальневосточном побережье, в одном из заливов Охотского моря. Вечно синее небо, лазурный водный простор, пышное цветение природы — на миг утишили боль в душе Эомина. Он жадно вдыхал воздух древней колыбели людей — землян и «гомо галактос». Вот над головой Эомина, словно яркая птица, порхнула на орнитоплане совсем юная девушка — вероятно, школьница из того вон города-цветника, что пеной легких зданий сбегает к морю со склонов когда-то высокого горного хребта. Она тоже ни о чем не догадывается, любуясь морем, солнцем, небом. Как и десятки миллиардов других. «Да, они ничего не должны знать, — подумал Эомин. — Зачем омрачать радость живущих, к чему перечеркивать смысл жизни их предков?..»

Эомин, вернувшись в здание-башню, вызвал центральную станцию связи.

— Где сейчас Динос? — спросил он всепланетного информатора.

— Шестой спутник Юпитера, — лаконично ответил информатор спустя секунду. — Испытывает новую модель антиракеты.

— Вызываю его в 8-й восточный интегратор…

«Антиракета…» Эомин усмехнулся. Вполне в духе Диноса. Всегда что-нибудь испытывает. Все рвется в какие-то недостижимые дали. Совсем недавно именно он, Динос, уговаривал его совершить с ним отчаянное путешествие в Мегамир.

— А зачем в Мегамир? — спросил тогда Эомин.

— Отыщем один из тех миров, о которых я узнал в древнейших записях.

— Объясни подробнее, — попросил Эомин, снисходительно разглядывая Диноса. Казалось, тот был весь начинен взрывчатой энергией. Движения Диноса были резки и порывисты, глаза горели. Он являлся одним из немногих представителей мало сохранившегося и редко встречавшегося подвида «гомо эмоциос».

— Я наткнулся там на любопытные мысли одного первобытного естествоиспытателя. Его имя случайно уцелело на магнитных паутинках — «Эйнштейн». Так вот, послушай:

«…Возможно, что существуют другие миры, вне всякой связи с нашим, то есть вне всякой постижимой для нас связи. Возможно — пожалуй, даже вероятно, что мы откроем новые звездные миры, далеко выходящие за пределы того, что исследовано до сих пор. Но никакое открытие никогда не выведет нас из установленного нами трехмерного континуума — так же как исследователь из плоского, двумерного, мира никогда, что бы он не открыл, не вырвется из своей плоскости.

Поэтому приходится успокоиться на конечности нашей части вселенной. Вопрос о том, что за нею, не подлежит дальнейшему обсуждению, потому что он приводит только к чисто логической возможности, не поддающейся научному использованию…»

— Ну, что скажешь на это? — победно улыбнулся Динос.

Эомин пожал плечами:

— Первобытный мыслитель высказал объективную истину. Он прав. Да, нам еще не удавалось проникнуть в эти миры. А дальше что?

— Дальше? То, что я никогда не примирялся с этим. — Голос Диноса звучал дерзко, вызывающе. — Мы умеем перестраивать по своему усмотрению и вкусу целые галактики, так почему не прорваться с Мегамир? Смелости не достает?

— О, конечно, — с едва заметной иронией проговорил Эомин. — На планетах вымерли отважные люди.

— Не в этом дело, — с досадой возразил Динос. — Слишком много размышляем. Увлеклись самоанализом. Поклоняемся рассудочности. А требуется — Действие.

И вот теперь, увидев идущего навстречу Диноса, Эомин припомнил все подробности того давнего разговора.

— Слушаю тебя, — отрывисто сказал Динос. — Зачем вызвал? У меня нет времени…

— Должен сообщить тебе нечто очень важное, — прервал его Эомин. — Боюсь, что после этого ты оставишь свои антиракеты.

И он рассказал о том, что происходит на границах Метагалактики.

— Ну и что? — нетерпеливо произнес Динос. — Фиолетовое смещение? Да о нем знали еще в первобытные времена. Так мы превратим его в красное смещение!

— Как всегда, эмоции подавляют твой разум, — поморщившись, наставительно заметил Эомин. Он имел право на такой тон: был вдвое старше Диноса и являлся главным Хранителем планетных знаний. — Подумай лучше… Остановить начавшееся сжатие нашей области Абсолютной Вселенной — задача невыполнимая. Да, мы умеем перестраивать галактики. Гасить и зажигать звезды. Строить новые планеты. Менять биоструктуру человека. Но вся наша мощь — ничто перед фиолетовым смещением! Все равно, что ребенку пытаться сдержать своими ручонками горный обвал. Смотри — вот расчеты!..

Эомин мысленно запросил всепланетный вычислительный центр. И позади, в пространстве над его головой, вспыхнули массивы цифр и уравнений. Пляска, хоровод математических символов продолжался несколько минут. Динос следил молча, сжав тонкие губы.

— Надеюсь, это тебя убедит? — с грустью усмехнулся Эомин.

— Эомин!.. — вдруг крикнул Динос с такой яростью, что тому показалось, будто он способен ударить. — Почему ты так возмутительно спокоен? Разыгрываешь роль древнеиндийского гимнософиста? Я… Никогда не смогу примириться. Никогда! — Волна противоречивых эмоций захлестнула Диноса, он обхватил руками голову и, неподвижно глядя в пространство, добавил почти беззвучно: — Не верю. Я должен убедиться сам…

— Но это же на Границе Метагалактики!

— Неважно. Я отправлюсь туда.

— Как знаешь. Кстати, — Эомин тонко улыбнулся, — еще раз сможешь проверить сделанные расчеты. Там, на сфероиде, главный астроном собрал лучших математиков космической семьи человечества.

Бездонная глубина мудрости, накопленной тысячами предшествующих поколений, была в этой печальной улыбке Эомина. Некоторое время оба молча смотрели друг другу в глаза.

— Да, не стоит проверять, — вздохнул Динос, медленно сведя перед грудью сжатые кулаки и так застыв. — О, если б нам как-нибудь избежать катастрофы! Взлететь с нисходящей ветви миллиардолетней спирали. И начать все вновь где-то в ином…

— К чему? — покачал головой Эомин. — Нельзя бесконечно жить. Это не нужно. Противно законам природы. Да и невозможно. Мы, гомо сапиенсы, и все живое вокруг нас должны уйти, вернуться в недра вечной материи. Как звезды и галактики.

Динос молчал. Его дыхание стало прерывистым. Он был подавлен. Родная Земля исчезнет. Да что там Земля, солнечная система — весь видимый мир! Он обвел глазами горизонт. Ничто не изменилось. Солнце все такое же. Вот море… Ослепительно белый песок. Тень утесов… Голоса женщин — красивых, безмятежных, любимых… Смех детей… Планета Земля, безмолвно вращаясь, плывет в насторожившемся пространстве. Земля!.. Зачем ты, Земля?

Динос лег на песок, перевернулся, погрузил в него руки. Он задыхался. Он не мог даже заплакать, так пусто стало в его душе. Потом Динос решительно поднялся, кивнул Эомину и ушел. Туда, где сверкал на солнце прозрачный купол трансгалактического биопередатчика. «Он что-то затевает», — подумал Эомин.

— Пока Совет Галактики не вынесет решения, никто не должен знать! — крикнул он вслед Диносу. — Слышишь, никто!

Динос не ответил.

2

Эомин томительно долго ждал известий из центра Галактики.

Но вот замерцала видеопанель дальнодействия, и он сразу погрузился в атмосферу напряженных споров, словно очутился в середине бурлящего водоворота.

Только что говорил Урм, и теперь его изображение, слегка размытое, отступило на второй план. Арена и необъятный амфитеатр Совета, заполненные до краев, едва вмещались в фокусе луча. Тут были смешения всех рас и видов «гомо». Высокие и малорослые, титаны и пигмеи, человекоподобные и совсем не похожие на гуманоидов, — посланцы самых далеких звездных миров. Дети одного великого древа — древа Жизни и Разума.

Выше, над последними рядами амфитеатра, сверкали огромные центральногалактические звезды.

В амфитеатре Эомин сразу увидел Диноса. А вокруг него — движение лиц, возбужденные жесты. «Его единомышленники, люди Действия, — с иронией подумал Эомин. — Как будто действием можно заменить мысль».

Вот Динос сорвался с места и подбежал к трибуне посередине сцены. Во весь экран выросла его стремительная фигура. Лучистые глаза горели жарким темным пламенем.

— Здесь, вижу я, побеждает дух смирения и покорности судьбе, — начал Динос звонким, рассекающим воздух голосом. — А человек не должен сдаваться никогда, ни при каких обстоятельствах! Предлагаю — призываю! — развернуть борьбу. Дорогу людям Действия! Мы соберем в единый караван…

Возгласы с места заглушили конец фразы, но голос Диноса все же опять прорвался сквозь общий гам:

— …все планеты и поведем их в Мегамир. Пробьемся через фиолетовое смещение.

— А ты измерил его мощь? В мегаваттах или Д-энергонах?

— Утопия!

— Эмоции, как всегда, не в ладах с математикой…

— Объясните ему на пальцах!

Внезапно по рядам прошло какое-то волнение. Наступила тишина. Эомин невольно напрягся. «Что там такое? Новая неожиданность?» Динос отступил в глубь экрана видеопанели, и на его месте возник кто-то другой, смутно знакомый. Эомин вгляделся. Ну, конечно, это главный астроном с Границы. Но что он хочет сказать?

— Все споры уже бесполезны, — тихо начал астроном. Видно было, как дрожит его подбородок, как трудно дышит ученый. Это было необычно для человека из расы «гомо галактос» — той же, к которой принадлежал и Урм. Только исключительные и чрезвычайные обстоятельства могли так взволновать галактоса.

— Наша внешняя планета-обсерватория погибла! — крикнул он спустя мгновение. — Ее нет! Она просто растворилась в пространстве. Нам, немногим, кто успел уловить момент сдвига трехмерного континуума, удалось дематериализоваться. Мы едва успели вырваться с Границы по лучу света!.. И вот я здесь. Великий удав Мегамира в одно дыхание заглатывает целые миры и галактики. Перед нами новая форма бытия неуничтожимой, вечной и бесконечной в своих превращениях материи…

Галактос умолк, ему не хватало воздуха.

По рядам Совета прокатились сдавленные восклицания. И опять наступило молчание, не нарушаемое ни единым звуком.

— Яснее, Итул, говори, — потребовал Урм. — Подробности. Факты. Цифры. Главное — как скоро?

— Я уже сказал, — ответил главный астроном. — Мегамир наступает и для него не существует предела скорости. На границах Метагалактики началось свертывание пространства-времени. Свертывание, превосходящее все известные нам масштабы и скорости. Оно не подчиняется известным нам физическим законам. Вспомни, Урм, мы читали с тобой древнейшие записи: «В конце концов расширение нашего мира прекратится. Красное смещение сменится фиолетовым». Так вот, сжатие Метагалактики — свершающийся факт. Может быть, через тысячу лет, а может, и завтра, материя нашего трехмерного континуума вновь, как и десять миллиардов лет назад, вернется в исходное состояние сверхплотного сгустка. И взорвется!

Эомин почувствовал, как у него цепенеет мозг.

— После взрыва, — устало закончил астроном, — в нашей части А-Вселенной начнется новое расширение. Новое красное смещение. Но в каких формах будет тогда существовать материя? Нам уже никогда не узнать. Бесспорно одно: возникнет новая жизнь, расцветут очаги разума. Но какие? Возможно, «людям» той невообразимо удаленной эпохи, не нашим потомкам, придется решать те же самые задачи, над которыми в свое время бились тысячи поколений наших ученых? Не знаю… Но знаю, что только это и вечно. Потому что жизнь, разум — бессмертны. Хотя мы, гомо, и должны уйти…

Казалось, холод сковал всех, остановил само время. Смятение чувств, замешательство охватило сейчас даже всегда отважного Диноса. Он безотчетно поглядел наверх: над вогнутой чашей амфитеатра склонилось ночное небо. Сверкали звезды, чуть мерцали туманности. И эта искристая ночь будто омыла его душу своей величественной невозмутимостью и благожелательностью. И Динос понял: есть предел всему, даже его уверенности в собственных силах…

— Так что же остается нам? — спросил кто-то в тишине.

— Вот это мы и должны обсудить, — откликнулся Урм, уловив негромкий вопрос. Лицо председателя было непроницаемым, как и подобает «гомо галактосу», но в глубине огромных зрачков металась напряженная мысль. — Кто хотел бы говорить здесь?

— Я знаю! — вдруг ликующе вскричал Динос. Его голос пронзил тишину, подобно выпущенной стреле. — Предотвратить сжатие нельзя! Но встретить распад трехмерного континуума достойно — это в наших силах.

— Что предлагаешь? — спросил Урм, недоверчиво глядя на Диноса. — Опять лишь голое Действие?

— Нет! — уже спокойнее сказал Динос. — Просто я подумал… А если пробиться через океан Дирака? Проходили же мы его в своих поисках.

— Пространственные диски — да, — сухо подтвердил Урм. — Но не в масштабах целых планет. Всей нашей мощи едва ли хватит на создание одних только магнитных экранов для Земли. Планета — не пятикилометровый диск, не так ли?

— Погибнуть в борьбе прекрасно! — не слушая его, твердил Динос. — Очистительный огонь аннигиляции сравняет все наши ошибки и наши успехи за миллиарды лет эволюции…

Урм покачал головой.

— Бессмысленно! — отрезал он, снисходительно глядя на Диноса.

— Человек всегда сгорал, чтобы сделать шаг вперед!..

— Вот именно: чтобы идти вперед. А куда зовешь ты, Динос? Да, конечно, погибнуть в бою — подвиг. Но ты предлагаешь идти на бесцельную жертву. Тут нет подвига — что изменит и кого вдохновит это последнее наше деяние? Будущие поколения? Но их-то и не будет.

Динос молчал. Однако весь его вид свидетельствовал о том, что «гомо эмоцио» упорно остается при своем мнении.

Снова и снова собирался Совет Галактики. На заключительное заседание прибыл и Эомин. Накануне он долго беседовал с председателем Урмом, оба мучительно ломали голову в поисках выхода.

Многодневное заседание подходило к концу, а решение все еще не созрело.

Но вот Урм стряхнул оцепенение, поднял голову, пристально поглядел на сидящего рядом Эомина. И тот понял, что время решения наступило. Одна и та же мысль о возможном спасении словно холодная молния блеснула в их сознании. Эта мысль, идея, подсознательно формировалась у них все это последнее время.

Старший галактос медленно поднялся во весь свой огромный рост.

— Есть. Есть только один-единственный разумный выход. В этом случае мы сохраним наш род гомо… — Его слова звучно разносились над притихшим амфитеатром. — Да, наша вселенная замкнута на себя полем тяготения, искривляющим путь луча света. Свет «умирает» на границах Метагалактики. Но теперь гравитация с каждым мгновением слабеет, уступая неведомому полю Мегамира. Луч света сбрасывает с себя оковы извечного тяготения. Он может лететь в Абсолютную Вселенную — бесконечно, ничем не сдерживаемый!

— Я понял тебя, Урм! — воскликнул Динос. — Понял!..

Урм поднял руку, останавливая его.

— Да, луч света вырвался из оков тяготения. И мы можем послать в бесконечность Великую Информацию. О том, что в эпоху красного смещения в этой части мироздания существовало человечество. Для этого мы должны превратить наш разумный мир в биомагнитные структуры. Записать все: анатомию гомо, его организацию, историю эволюции, индивидуальную структуру каждого живущего сейчас человека, наши достижения и знания. Всю нашу цивилизацию. Информация в виде электромагнитных импульсов до предела насытит Бессмертный Луч. Этот луч Великой Информации, на запуск которого мы должны израсходовать всю энергию, имеющуюся в нашем распоряжении, пробьет зону фиолетового смещения и устремится в свободный полет. Однако он не будет мчаться вечно: в одном из тех миров, что недоступны нашим наблюдениям, Луч снова встретит сходное с нашим полем тяготения — и начнет движение по спирали. Пройдут, может быть, миллионы лет, прежде чем его воспримут те, кто еще не родились в тех мирах. Когда они достигнут уровня развития сверхцивилизации — они, эти неведомые нам разумные существа, прочтут Информацию. И помогут нам, «спящим» в Нетленном Луче, опять обрести материальную форму.

…Верно, мы не в силах сейчас прорваться в сходные миры в присущих нам материальных формах. Но мы будем жить сколь угодно долго в золотом потоке мысли и света — в Луче! Я сказал все.

Урм снова превратился в немое изваяние. Почти зримый вздох облегчения прокатился по амфитеатру. Это было то, что нужно. Мысль о Луче уже горела в тысячах глазах, устремленных на купол звездного неба. Эомину показалось, что огромные галактические звезды утратили свою холодную бесстрастность и вместе с ним приветствуют рождение простой и мудрой идеи.

3

На Землю из центра Галактики Эомин и Динос вернулись вместе.

Динос коротко бросил, кивнув:

— Извини. Устал. Пойду к себе.

Эомин проводил его задумчивым взглядом. Да, невероятно тяжело. Но разве одному ему? Впрочем, Диноса можно понять. Эра Действия кончилась, испытывать больше нечего, и Диносу нечем больше заняться. Сейчас он словно дельфин, выброшенный ураганом на залитую солнцем отмель. Его стихия, океан, бурно плещется в двух шагах, совсем рядом, но уже недосягаем. Хотя Диносу еще предстоит последнее, самое ответственное деяние, какое он когда-либо совершал: он должен подготовить все необходимое для дематериализации Земли и ее обитателей — для строго рассчитанной и с высокой точностью запрограммированной вспышки электромагнитной энергии — Бессмертного Луча, несущего информацию о древней планете. Луча, которому предстоит немыслимо далекий и долгий путь.

В сознании Эомина еще звучал голос председателя Урма, очень старого и мудрого «галактоса». Он, Урм, так долго был его учителем и другом.

— Мы сделали все, что могли, Эомин. Ты превратишь земную цивилизацию в Луч, — он взглянул на круг Галактических Часов, парящий в недосягаемой высоте, — ровно через две тысячи восемь минут, считая с момента подачи мною сигнала. Помни, этот интервал должен быть выдержан с точностью до кванта времени. Надеюсь на тебя, Эомин. Твоя воля не должна ослабеть. Иначе Земля не попадет в поток единой синхронизации импульсов. И Бессмертный Луч распадется. Исказится.

— Этого не случится, Урм, — заверил Эомин.

— Знаю. Прощай, Эомин. Еще раз напоминаю. Никто не должен знать о решении Совета Галактики. Пусть люди живут полно и радостно до последнего мгновения. Прощай!

И вот уже Урм, очень старый, мудрый «гомо галактос», уходил навсегда. Падал в прошлое. «Он еще есть, но уже был, — отозвалось в сознании Эомина. — Когда-то доведется ожить там, в сходный мирах?»

Влажная пелена вдруг застлала его глаза.

…Динос вошел в свои покои — сотканный из света и зелени павильон среди старого цветущего сада. Упал на ложе. Обычно он засыпал сразу. Но теперь сон не посетил его. Динос перевернулся на спину, заложил руки за голову. Прикрыл веки. Но через мгновение бездумно созерцал небо. И ему почудилось, что он плывет по реке, не пытаясь даже шевельнуть рукой, неподвижный, безвольный…

С мелодичным гудением пронесся в вышине рейсовый магнитоплан, и Динос вернулся в реальность. Вспомнил о Действии, которое ему поручил осуществить Совет Галактики. И его охватила робость. Справится ли он, Динос, с этим? Ведь в его руках будет судьба всех гомо. Они бесконечно долгое время будут ждать возвращения к жизни — пока Луч не достигнет тех, сходных миров. О, не думать бы, не знать!.. Как легко Эомину он всегда был человеком без эмоций. «Гомо рацио»!

…И Эомин почти физически, болезненно ощущал неумолимый бег времени. Сейчас он медленно плыл по сонным водам туманного полуденного моря. Теплое, бесконечное, оно баюкало и усыпляло его. Оно было лучезарным и ласковым. Чувствуя, как в глубине его существа оживают эмоции — те самые, что он подавлял всю жизнь, чтобы мысль, преобладая, могла воспарить до самых высоких вершин знания, — Эомин обрел, наконец, подлинную душевную гармонию…

Его путь лежал в Антарктиду. Эомин был главным Хранителем планетных знаний и хотел в последний раз увидеть Землю — этот ухоженный сад, где он был садовником и творцом, работником и хозяином. Там, на антарктическом материке, занимая почти весь континент, раскинулся город без людей — всепланетный центр Информации. Миллиарды лет человеческой истории были впрессованы в его кристаллы и видеоленты. Сгусток невообразимо долгой жизни рода, целый космический океан знаний. «Да, мозг человека — тоже космос, — думал Эомин, управляя гидроракетой, бесшумно и неторопливо плывущей по притихшему морю. — Вот именно — космос. Духовная бесконечность. Интеллектуальная вселенная. Ей нет конца, как и вселенной физической. Бессмертный луч сохранит духовную вселенную человека. Вечно, навсегда…»

Впереди, прямо на ровной поверхности воды вдруг на секунду возник фонтан. Короткая водяная струя прочертила в воздухе кривую и, рассыпавшись радужным веером, окропила что-то массивное и темное, угадывавшееся под водой. Эомин засмеялся и ласково окликнул кита-блювала, пронесшегося мимо:

— И ты друг, будешь жить вместе с нами в золотом луче!..

Эомин то засыпал, то просыпался вновь. Магнитные стрелки Галактических Часов мерцали в зените ослепительными бликами. Ракета Эомина вошла в южные широты. Пала ночь, пурпурно-голубая ночь тропиков. На побережье какого-то острова, темневшего справа, вытянулась золотая цепочка далеких огней.

…Гидроснаряд медленно подплывал к городу-информарию. Город был погружен в темноту. Время здесь остановилось, существуя лишь в обратном счислении. Здесь жили только мысль, знания, история, запечатленные в кристаллах и молекулярных блоках памяти. Но их можно было разбудить простым включением аппаратуры. Независим был ход Галактических Часов, что светились в ночном небе.

Вскоре Эомин шел бесконечными анфиладами залов, где хранились записи деяний человечества, нетленная память эпох. Наконец, он достиг круглого зала — программирующего пункта Информария. Бесшумно сдвинулись слои поляроида, лунный свет призрачными волнами залил все помещения. Вспыхнули светильники. Эомин сел за пульт. Уронил голову на руки. Надо было собраться с мыслями, прежде чем начать то, ради чего он пересек весь земной шар. Предстояло отобрать и и запрограммировать для Луча Информации наиболее важные этапы истории рода гомо сапиенсов.

Некоторое время Эомин сидел неподвижно. Затем поднял голову и включил главный экран Информария. И как бы растворился в возникших картинах.

…Строгие пейзажи полностью оцивилизованной планеты. Да, нужно начать с этого. А потом показать мучительные тропы, по которым шел род гомо. Собственно, это была уже не та старая, древняя планета Земля. Скорее, до предела ухоженный, старый-престарый сад. Древний — и вечно юный. Давно исчезли девственные леса и джунгли, пустыни и полярные льды. Сгладились горные хребты. По редким заповедникам бродили ручные звери, и с ними играли дети. А вот следы технической цивилизации. Цифры тут мало что скажут. Хотя количество выработанной энергии произведет впечатление. Потому что за миллионы лет своего существования человечество сожгло весь тяжелый водород планеты, и уровень Мирового океана понизился на сотни метров против древних времен. Более чем наполовину выбраны земные недра. Планета отслужила свое. Но она дала жизнь могучему разуму «гомо галактос». А сама осталась садом, музеем, храмом красоты. Толпы галактосов со всех уголков Млечного пути, никогда не видевших одну из могущественнейших колыбелей своих предков, путешествовали по Земле. Этот непрекращающийся поток гостей льется уже сотни веков. Ибо Земля стала матерью всех, кто жил раньше и кто живет теперь. И будет жить в будущем. «Будет? — спросил себя Эомин. И ответил решительно: — Да, будет жить в золотом потоке мысли и света».

Он стал углубляться в прошлое, меняя фокусное расстояние и другие характеристики экрана. Дальше, дальше… Вот, здесь. Первобытные эпохи? Нет, не это типично. Так начинали почти все. «Машинная цивилизация», — сухо произнес голос робота-регистратора. Эомину показалось, что он попал в какие-то мрачные дебри. Его потрясли невероятные уродства, ужасающие противоречия и скачки назад в виде войн и кризисов, сопровождавших эволюцию социальных форм бытия живой материи. Но вот мрачные картины медленно сползли с экрана… Нет, стоп.

Эомин возвратил запись обратно. Конечно, это нужно поместить в главный пучок информации. Записать в Немеркнущий Луч — для тех, кто еще не родился — в тех сходных мирах, где будут жить потомки гомо. Созерцание крови, страданий и бесконечных войн, может быть, послужит уроком для тех продолжателей рода гомо сапиенсов? И им не придется повторять тягостных ошибок и заблуждений прошлого. Хотя Эомин не был до конца уверен в этом.

Тихо вращался главный молекулярный блок памяти, укладывая в короткие импульсы то, что тянулось долгие века. Изредка всплывали из мрака фигуры титанов мысли — словно вехи на пути возрождения. Однако впереди еще была непроницаемая тьма. И вдруг в фокусе проектора вспыхнула яркая зарница. Что это?.. «Эра Октября», — прозвучал ровный голос машины-регистратора. Это было начало новой истории планеты. Эомину представилось, будто в черном мраке зажглась звезда. Он испытал волнение. Первый светоносный луч мысли, вобравший в себя идеалы далеких предков, словно согрел его усталое сердце, наполнил горячей кровью, новыми силами…

Неожиданно экран погас. Сбоку, на стене, вспыхнул видеоконус всепланетной связи. Эомин повернул голову.

— Это я, — сказал Динос. В его голосе слышалась какая-то отчаянная решимость.

— Ты включился слишком рано, — недовольно заметил Эомин.

— Извини. Я просто хотел проститься с тобой.

— Проститься?

— Да. Я решил устраниться. Пусть другой готовит дематериализацию планеты. Слишком тяжелая задача. Кто-нибудь другой.

Эомин мрачно смотрел на него, выжидая.

— Пусть другой, — упрямо повторил Динос. — А я попробую пробиться в сходные миры через океан Дирака. Антиракета готова и ждет меня на спутнике.

— Ты хорошо все продумал? — поднялся во весь рост Эомин. — Знаешь, как это у древних называлось? Эгоизмом! Никто, кроме тебя, не сможет в назначенный срок, — он глянул на сияющий круг Галактических Часов, видимый сквозь купол зала, — подготовить последнее Действие. А ты хочешь устраниться? Ты подумал о людях? О всех нас тоже?

— Я не уверен, что затея удастся. Что тогда?

— Тогда не родится Луч. И Великая Информация, то есть мы сами в виде электромагнитных структур, умрет. Но ты понимаешь, что этого быть не должно?

Эомину показалось, что Динос колеблется, как мальчик, осознавший, что шалость заходит дальше, чем он предполагал. Он успокоился и сел снова за пульт. Ясно, Динос просто нуждается в помощи.

— Явись сюда, в Информарий, — сказал Эомин холодно. — На пять минут.

— Зачем? Простимся и так.

— Последняя моя просьба к тебе, — настойчиво повторил Эомин.

В его тоне было нечто такое, что победило упрямство Диноса. Помолчав, тот пожал плечами:

— Хорошо. Жди.

…Вновь, теперь уже вместе с Диносом, впитывал Эомин тепло невиданной вспышки света во мраке истории. И Динос, забыв свои сомнения и тревоги, ловил сердцем и разумом чудесный луч светоносного знания. Лицо Диноса утратило выражение холодного безразличия, смягчилось.

— Так вот как все началось… — прошептал он. — Почему я не знал?

— Те, еще не родившиеся в сходных мирах, — размеренно говорил Эомин, — должны узнать, что такое Октябрь. И они будут знать! Если, конечно, Луч информации отправится в намеченный путь. Верно?

Эомин пристально глядел на Диноса.

— Ты прав, — сказал Динос, не отводя взгляда от экрана. Как всегда прав. Я иду. Благодарю тебя.

Динос уже исчезал в полутьме длинного перехода. Эомин вскочил, крикнул:

— Прощай, Динос!

Тот не обернулся, только поднял над головой руку в знак приветствия.

Эомин знал, что видит его в последний раз. Вот так, живого, а не на конусе всепланетной связи. Но печали он не испытывал. «Ведь мы увидимся, Динос, обязательно увидимся — там, в сходных мирах, куда придет Луч. Пока еще неведомые нам братья по разуму помогут этому лучу материализоваться. Мы снова будем такими же, как теперь. Но это случится очень нескоро», — подумал он с сожалением.

4

Эомин с усилием расправил занемевшие плечи. Программирование было завершено. Он встал, подошел к прозрачной стене Информария. И едва смог разглядеть в зените Галактические Часы. Их сияющий круг совсем потонул в нарастающем блеске звезд. Это были зримые симптомы начавшегося сжатия Метагалактики. Исчезла разница между ночью и днем. Все новые и новые светила появлялись на странно изменившемся небе, и оно стало походить на огромный, сверкающий всеми цветами спектра ковер. Солнце, древняя звезда, значительно поблекшее за истекшие миллиарды лет, казалось теперь желто-красным пятном, готовым вот-вот угаснуть вовсе. И только искусственные плазменные солнца, зажженные в ионосфере, еще горели ярче этих новых светил, словно выскакивающих из мировой пустоты. Эомин подумал о всех землянах, которые в эту минуту тоже смотрели на неузнаваемо изменившееся небо. Они ни о чем не догадываются. Тем лучше. Пусть они останутся спокойными, неугнетенными духом — такими они должны повториться в сходных мирах.

Время истекало. Восемьдесят пять минут… Эомин включил видеоконус. Почти мгновенно появилось лицо Диноса. Оно было торжественно-печально. Губы все так же упрямо сжаты.

— У тебя все в порядке?

— Я готов, — ответил Динос. — Включаю отсчет контрольного времени… — у него перехватило дыхание, и он умолк.

Эомин молчал тоже. С минуту они пристально вглядывались друг в друга. Эомин хотел сказать ему, что они еще встретятся там, в других мирах, хотя Динос и сам знал об этом. Но не сказал. Любое слово не имело сейчас никакого значения.

Время Галактики проходило последний отрезок своего пути. Последний круг. Завершающий виток. Всем существом Эомин почувствовал, как Динос слабеющей рукой включил систему планетной дематериализации.

— Прощай… — всего и услышал он.

И не было сил ответить. Лишь кивнул головой.

Видеоконус угас. И тут Эомина охватило все подавляющее желание побывать в родных местах — хотя бы несколько минут. Там, на великой русской равнине, где течет река с полузабытым названием «Волга». Где спят бесчисленные поколения его предков. Он не был на родине уже тысячи лет, с тех пор как не стало его матери — все не хватало времени.

Эомин взглянул на Галактически Часы. Сорок три минуты. Можно успеть. Нужно успеть. Он ринулся к выходу. В галереях и залах, по которым он бежал, гремело гулкое эхо его шагов. Вот и биодезинтегратор. Дрожа от волнения, Эомин ждал, когда его окутают спасительные вихри пульсаций.

…Он очутился на берегу огромного водного зеркала. В бледно-синей воде отражались бесчисленные звезды, яростно горевшие при полном свете дня. Они множились и множились, выскакивая из пустоты.

Тысячи белокрылых судов бороздили поверхность моря. И люди, — Эомин хорошо видел их взволнованные лица, — стоя на палубах, запрокинув головы, молча созерцали чужое теперь небо. Пусть! Они ни о чем не подозревают. Это лучше для них. Для всех.

Эомин напрасно искал глазами хоть одну деталь пейзажа, которая напомнила бы ему смутно знакомые картины детства. Нет, все иное, все незнакомое. До самого горизонта лежала зеленая субтропическая лесостепь. Реки не было.

— Где ты, река детства? Где березы? — шептал он.

В лицо ударил порыв ветра. Коротко прошелестели листья в пальмовой рощице, где-то совсем рядом прокричала птица. Галактические Часы отсчитывали последние секунды этого бытия. Последние кванты времени уходили в бесконечность…

Эомин медленно опустился на землю, снова поглядел на белокрылые суда. Голубой водный простор на мгновение успокоил его бешено колотящееся сердце. «Где ты, река?» — успел еще раз подумать Эомин.

Невиданное зарево, поднявшееся сразу со всех сторон света, погасило его разум. «Где ты, река?..»

Примечания

1

Након — полководец.

Content

Александр Колпаков
Нетленный Луч

ПРИШЕЛЬЦЫ ИЗ ГОНДВАНЫ

О ЧЕМ МОЛЧАТ КАМНИ

ПОСЛЕДНИЙ ЛЕМУР

ФОРМУЛА ПРИТЯЖЕНИЯ

НЕТЛЕННЫЙ ЛУЧ

Примечания