Александр Колпаков

ПРИШЕЛЬЦЫ ИЗ ГОНДВАНЫ

1

Давно наступила ночь. В хижине все спали. Лишь Валя Прошина никак не могла заснуть. Положив подбородок на руки, она слушала гул прибоя. В просветах пальмовой крыши сверкали огромные звезды южного полушария.

На душе у нее было хорошо и покойно. «Остаться бы в Полинезии навсегда, — мечтала она. — Ловить рыбу, таро выращивать, орехи собирать. И читать… Райская жизнь».

Незаметно она задремала… И вдруг услышала печальный звук английского рожка. В низком регистре он пал призрачно-мрачно.

Валя проснулась. Странная мелодия продолжала звучать наяву, где-то рядом.

Она встала, перешагнула через спящего у входа Волкова и выглянула из хижины. Глаза ее округлились: в трех шагах от себя она увидела существо несколько крупнее речной черепахи. Трапециевидная голова с вытянутыми наподобие раздвоенного хобота челюстями отливала черным глянцем. На спине ярко лиловели два пятна, похожие на зрачки.

Мгновение они смотрели друг на друга. Валя растерянно поправила прическу. Этот жест словно пробудил оторопевшего гостя, он шевельнул усами и двинулся на Валю.

От пронзительного женского визга Митя Волков вскочил как ошпаренный. Еще не вполне проснувшись, он бросился к выходу и столкнулся с Валей. Оба, потеряв равновесие, упали на длинные ноги моториста Папина.

— Кто это? — сразу сел тот, шаря вокруг себя руками. — Какого дьяв…

Спросонья Папин подозрительно щурился на неловко встающих с пола Прошину и Волкова. Лицо девушки выражало испуг, волосы растрепались.

— Н-на нас нап-пали, — запинаясь, сказала Валя. — Там какой-то… Вот он! — крикнула она, показывая на освещенный солнцем прямоугольник входа.

Папин увидел, как в хижину осторожно просунулась голова удивительного существа. Его длинные усы заметались по сторонам, вверх, потом коснулись стены и, наконец, нащупали голые пятки безмятежно спавшего Григория Вахнина. Не просыпаясь, тот ритмично задергал ногами, и в такт его движениям усы то убирались, то опять щекотали пятки. Существо весьма прилежно изучало незнакомый объект.

Наконец Папин схватил чей-то ботинок и запустил его в непрошеного гостя. Ботинок скользнул по выпуклой спине усача и с грохотом ударился о канистру с водой, стоявшую в углу. Существо попятилось и кинулось наутек. А Гриша так и не проснулся, лишь ноги поджал.

Валя Прошина все еще не могла прийти в себя. Усача она видела не более минуты. Что бы это могло быть? Все трое, выйдя из хижины, озадаченно переглядывались. Митя досадливо крякнул и открыл было рот, чтобы обнародовать свою первую гипотезу случившегося, но Валя схватила его за плечо:

— Т-с-с!.. Слушай.

В утренней тишине отчетливо прозвучал английский рожок. Его пение пришло откуда-то издалека, из-за пальмовой рощи, и постепенно замерло.

— Тот самый?.. — недоверчиво покосился на Прошину моторист.

Она провела ладонями по лицу, даже затрясла головой, будто стряхивая с себя наваждение.

— Я сама теперь не знаю, — сказала Валя. — Первый раз этот рожок я услышала во сне.

— По-моему, это неудавшийся гибрид черепахи и кокосового ореха, — заявил Митя.

— Такое сочетание против всяких законов природы, — вполне серьезно возразил Папин.

Волков насмешливо окинул его взглядом и ухмыльнулся:

— А какие законы ты имеешь в виду?

Папин промолчал. Он был техник-моторист, в зоологии разбирался слабо и потому счел за благо в дискуссию не вступать. Он был молчаливым серьезным парнем лет двадцати двух. В техникуме его звали Дедом Кащеем — за мрачный вид.

— До чего же странное создание… — вслух думала Валя. — Так что же все-таки это? По виду насекомое, но такое крупное!

— А ты заметила у него четыре фасеточных глаза на темени? И два огромных боковых? То есть, хочу сказать, по бокам головы.

— Усы-то у него какие, четверть метра! — и Папин для убедительности широко развел руки.

— Да разве в этом главное? — с досадой сказала Прошина. Она не могла простить себе растерянность при встрече с необыкновенным насекомым. Настоящий ученый ни за что не упустил бы его.

Жмурясь от яркого тропического солнца и потягиваясь, из хижины вышел Григорий. Вдали, у домика научной станции, он увидел Валю, Митю и Папина. Те стояли кружком и, оживленно жестикулируя, о чем-то спорили.

— Эй, чего вы там не поделили? — весело крикнул им Гриша.

Ему не ответили. Тогда Гриша подошел ближе и повторил вопрос.

Валя коротко рассказала о происшествии.

— Вот так да, — Гриша почесал макушку. — Интересный случай. Уникальный. Впрочем, это по вашей части, — покосился он на Митю. — Разбирайтесь сами. А мы с тобой, Витя, пойдем к «Кашалоту». Попробуем заделать трещины в корпусе.

Вахнин и Папин спустились к берегу лагуны. Там, словно выброшенная на песок огромная рыба, лежал их «Кашалот» — экспериментальный глубоководный аппарат, иначе ЭГА-1. Формой и размерами он напоминал небольшого кита. Передняя прозрачная стенка — «лоб кашалота» — была одновременно обзорной сферой рубки управления. Здесь же размещалась крохотная океанологическая лаборатория.

Вахнин очень гордился своим детищем. И теперь, с горечью разглядывая израненный корпус, вспоминал события недавнего прошлого.

2

Солохин не любил крабов. Ни в сметане, ни в собственном соку, ни тем более живых. Крабы внушали ему отвращение. А тут, на атолле, их было предостаточно. Да не морских, а кокосовых — противных жирных тварей пурпурно-синего цвета. С наступлением сумерек они вылезали из своих щелей и расползались во все стороны. Их громадные клешни стучали по крыльцу домика, по крыше, стволам пальм. По ночам взбешенный Солохин бросался на крыльцо и палил из двустволки в шуршащую темноту. Потом напряженно слушал, как удирали десятиногие.

Однако не только крабы угнетали Солохина. Его вообще тяготила жизнь на пустынном атолле, вдали от привычных элементарных удобств. По натуре Солохин отнюдь не был мореплавателем или землепроходцем. Когда было запланировано, что антарктическая экспедиция высадит его и группу научных сотрудников на рифы Марии-Терезии для изучения фауны Южного океана, он попытался увильнуть от «робинзонады». Солохин настойчиво предлагал вместо себя другие кандидатуры — даже тогда, когда спешно монтировали домик станции и выгружали приборы, имущество, продовольствие. Но академик Зуев, руководитель экспедиции, не привык менять своих решений, и Солохину пришлось покориться. Оставив группу, дизельэлектроход «Ангара» пошел дальше, к морю Беллинсгаузена. При возвращении на родину он должен был забрать и робинзонов. Солохин не поступился своими привычками и здесь, на необитаемом острове посреди Южного океана. В первые же дни он вывесил на дверях своей крохотной комнатки, превращенной в «кабинет», график докладов о выполнении программы исследований, расписание коллоквиумов и дней производственных совещаний. Так что вскоре вся дверь оказалась залепленной большими и малыми листами из блокнотов Солохина.

…Младший научный сотрудник Прошина в тот день пришла первой. Она доложила Солохину об экспериментах, начатых еще в Москве, в институтской лаборатории, и продолженных теперь. Закончив рассказывать, она передала Солохину рукопись отчета и вот уже битый час разглядывала аккуратную лысину молодого начальника станции. А тот будто уснул над строчками отчета. Наконец он перевернул последнюю страницу, вздохнул и вкрадчиво сказал:

— Это ваше собственное мнение?

— Что вы имеете в виду? — насторожилась Валя.

Он взял отчет и монотонным, бесцветным голосом повторил заключительные фразы рукописи:

«Опыты показали, что вполне возможно управление нервными рефлексами крабов. Если ввести им определенную дозу аргинина, то препарат, обладающий свойствами метаболита, подавит ферментативную систему. В итоге резко нарушится адаптация — приспособление краба к условиям среды. Возникают новые нервные связи».

Солохин умолк и выжидательно посмотрел на Прошину. Та спокойно выдержала взгляд.

— Ну и что? Что вы хотите этим сказать? — спросила она.

Солохин постукал согнутым пальцем по странице:

— Это вы должны что-то сказать мне. Интерпретируйте, пожалуйста.

Валя пожала плечом и отвернулась к окну. Ветер гнал по берегу лагуны песок, засохшие пальмовые листья, яростно рвал книгу из рук Волкова, примостившегося у входа в хижину. Вокруг «Кашалота» деловито суетились Папин и Гриша. А вдали, у внешних рифов, пенился прибой. Еще дальше, поднимаясь к горизонту, синел океан. Вале вдруг захотелось бросить все — молекулярную биологию, адаптацию крабов, фауну Южного моря. Валяться бы целыми днями на белом песке, до одурения купаться, а вечерами слушать завораживающую музыку прибоя…

— Я жду, — недовольно произнес Солохин. Встал из-за стола, прошелся по тесной комнатке. Был он весь кругленький, плотный, а очки придавали ему сходство с ученым котом, каким его изображают в детских сказках.

Валя порывисто встала:

— Написано очень понятно, Леонид Петрович.

— О, да, весьма, — преувеличенно любезно подтвердил Солохин. — Если не считать того, что ваши выводы противоречат общепризнанной концепции… — он выдержал многозначительную паузу, — академика Зуева.

«Ах, вот в чем дело!»

— Выводы я не придумала, — сдержанно сказала Валя. — Они сами вытекают из эксперимента. Кстати, работала я по методике Зуева.

— Вполне возможно, — сухо сказал Солохин. Опять подошел к столу, сел. — Однако ваше открытие вряд ли порадует шефа. — В слово «открытие» он постарался запрятать как можно больше шипов. — Помимо всего прочего, академик любит более веские доказательства. Лично у меня нет желания вступать с ним в дискуссию… Так что спрячьте эти выводы и никому не показывайте. Говорю вам, как…

Не дослушав, Прошина повернулась и вышла, плотно закрыв за собой дверь. Недоумение и злость переполняли ее. В Институте палеозоологии она работала недавно. О такой работе мог лишь мечтать любой выпускник биофака. В институте начинали прославленные ученые. Валя собиралась в экспедицию с радостным ожиданием чего-то необыкновенного, что войдет в ее жизнь навечно. А тут такая проза…

В лаборатории она открыла рабочий журнал и стала проверят записи. Нет, все верно! Хотя и противоречит концепции Зуева. Тем более надо продолжить опыты. «Напишу-ка я сама академику. Неужели не оценит объективно?»

Она не заметила, как вошел Волков. Озадаченно поглядев на мрачное лицо Вали, он помялся и неуверенно заявил:

— Дана высочайшая директива. Выходим в океан. За образцами глубоководной фауны.

Валя ответила предельно сухо:

— Хорошо. Буду собираться.

* * *

Готовый к отплытию «Кашалот» стоял у импровизированного причала. Судно поблескивало пластиком, хромированным металлом. Чувствовалось, что Гриша любит и холит его и что нет у него другой заботы. Сейчас он и Митя Волков, перевесившись через край люка, весело переговаривались. Их голоса и смех далеко разносились над еще сонной лагуной. Увидев Валю, Гриша соскочил на причал. Высокий, немного сутулый, с широкой грудью и плечами, он походил на боксера-тяжеловеса. Тем забавнее выглядели его неуклюжие попытки изобразить галантного кавалера.

— Рады принять вас на борт, Валечка. Прошу в каюту.

Он сделал приветственный жест и вдруг подхватил ее на руки, крепко стиснул, закружил. Валя сдержанно улыбалась. Нельзя было сердиться на этого добродушного увальня.

— Полегче, финвал, — ревниво сказал Митя. — Отпусти человека. Не видишь разве — они не в духе?

Вахнин бережно поставил Валю на ноги и обеспокоенно спросил:

— Что он бормочет? Тебя кто-то расстроил?

Она невесело рассмеялась:

— У меня все в порядке. Лучше скажи, сколько пробудем в море?

— Десять в пятой степени секунд, — ответил Митя, тоже спрыгивая на причал. — Или иначе одну десятимиллиардную долю галактического года.

— Увянь, болтун, — обрезал его Гриша. — Не то опущу в лагуну.

Он сделал молниеносный выпад, чтобы ухватить Митю за воротник, но тот ловко увернулся, смеясь.

— Целый день пробудем, — пояснил Гриша. — Ну, ладно, ежики-рыжики. — Он потер свои ручищи. — «Кашалотов» баснями не кормят. Двинулись.

Он помог Вале подняться в аппарат. Они надели легкие гидрокостюмы.

«Кашалот» медленно прошел извилистым проливом, соединяющим лагуну с океаном, и прибавил ходу. Океан был на редкость спокоен. Папин до предела форсировал двигатель. Судно, едва касаясь воды, стремительно понеслось на юго-запад. Гидрореактивный двигатель запел на высокой ноте, сообщая аппарату скорость в семьдесят узлов.

К полудню они удалились от атолла миль на двести, время от времени беря донные пробы. Это было довольно нудное занятие. Погружение, траление, всплытие… Прошина и Митя заполнили все полиэтиленовые мешки и не прочь были возвратиться на станцию. Но Гриша еще не закончил серию испытаний на маневренность.

Сидя за лабораторным столиком, Валя следила за игрой водяных струй, вскипавших за прозрачной стенкой, и размышляла о своих экспериментах по адаптации крабов, о неприятном разговоре с Солохиным. Она все больше мрачнела и с неприязнью поглядывала на Митю, который, развалясь в кресле, что-то напевал себе под нос.

У Гриши не ладилось с мотором, он недовольно мотал головой. Наконец, тяга была отрегулирована. Папину дали команду поворачивать обратно. Гриша присел на краешек стула, привинченного к полу, облегченно вытер со лба пот и следы масла. Валя мрачнела все больше.

— О чем грустим, Валя? — полушутливо спросил Гриша.

— Влюбилась, наверное, — сказал Митя. Он упорно подозревал Валю в скрытой симпатии к Вахнину.

— Возможно, и так, — сухо проговорила Валя.

— Что ж, давно пора, — натянуто улыбнулся Митя. — Только трудно поверить в это. Ты же льдышка, айсберг. Скорее океан выйдет из берегов, горы провалятся под землю, Гриша трансформируется в финвала, а я — в тридакну.

Валя смерила его уничтожающим взглядом. Чтобы скрыть смущение, тот дурашливо пропел на восточно-заунывный манер: «Нет на земле любви, о поэт! Все святое покинуло этот гнусный мир. В песнях человека больше никогда не засверкает яркий свет, подобный блеску Млечного пути перед рассветом».

— Не надорви голос, трубадур, — прервала его Валя. Повернувшись к Грише, она стала рассказывать ему об инциденте с Солохиным.

Когда она умолкла, Митя покровительственно заметил:

— Умная ты девушка, Валя, а не поняла, что к чему. Дело не в Зуеве, а в самом Солохине. Вернее, в его научной эрудиции Думаешь, он силен в адаптации и нервных рефлексах? Лет десять назад, когда мы еще играли в индейцев и марсиан, Солохин что-то там защитил по классической зоологии. Естественно, получил кандидата. Но с тех пор подвизается только в руководстве. Сидит себе, направляет науку. Ан не заметил, как палеозоология, да и биология вообще, давно не те. Тут тебе и код наследственности, и молекулярная структура ДНК. Потом эти вероятность, информация, биокибернетика. Учиться, значит, заново? А кому охота на старости лет?.. Вот он и запутывает. Главное — не показать виду, что отстал.

— И свиреп же товарищ Волков, — усмехнулся Гриша. — А не впадает ли он сам в крайность?

Они ожесточенно заспорили и не заметили, как потемнел океан. В борт стала бить крутая, злая волна с белыми гребнями. Слоистая облачность на севере сгустилась, оттуда надвинулись свинцовые тучи.

— Циклон, — констатировал Папин, внимательно оглядев небо.

— Откуда он взялся? — с досадой произнес Гриша. — Значит, жди шторма.

— А это не опасно? — забеспокоилась Валя.

— Чепуха, — сказал Гриша. — «Кашалоту» ураган не страшен. В случае чего уйдем в глубину.

Спустя два часа ветер достиг штормовой силы: десять баллов по Бофорту. Гриша с тревогой слушал двигатель. По его знаку Папин включил дополнительный форсаж, но это не помогло. Судно с трудом преодолевало ветер и волны.

— Не тянет кобыла, — прокомментировал Митя.

— Но почему? — растерянно сказал Гриша. — Ведь мотор рассчитан и на большее волнение.

— А это ураган! — вставил Папин.

— Погружайся без лишних дебатов! — зарычал на него Гриша.

— Да, пожалуйста! — умоляюще сказала Валя. Ее побледневшее лицо говорило о том, что Прошину укачало.

— Глубина, конечно, хорошо, — виновато пояснил Гриша. — Да вот беда: «Кашалот» все-таки экспериментальное судно. Не может оставаться там больше трех часов. И под водой ползет, как черепаха.

— Что предлагаешь? — возмутился Митя.

— Режим поплавка предлагаю. Час в глубине, потом — всплытие. Глоток воздуха в баллоны и снова под воду.

— Ну, хорошо, давай быстрей! — раздраженно сказал Митя. — Вижу, твой «Кашалот» не лучше топора. А еще хвастался.

Гриша проглотил пилюлю и стал копаться в моторе.

Остаток дня прошел в бесплодных попытках приблизиться к атоллу. «Кашалот» то погружался в глубину и медленно ковылял там, то, исчерпав текущий запас воздуха, выскакивал на поверхность. А пока набирали кислород, ураган относил судно вдвое дальше от того места, которого достигали при подводном ходе. К полуночи судно, по расчетам Гриши, удалилось от рифов Марии-Терезии на целых триста миль.

— Ах ты, дьявол! — бормотал совершенно подавленный Гриша. — Явный цейтнот! При этих нырках-всплытиях «Кашалот» мигом сожрет все топливо. Будем болтаться на волне, пока не стихнет.

Прошла еще ночь и еще полдня, а ураган и не думал слабеть. Серое, тяжелое небо изливало потоки дождя. Океан неистовствовал. Вскоре сильно похолодало. Над огромными, белыми от седой пены валами временами появлялись заряды мокрого снега. Это говорило о том, что аппарат отнесло далеко к югу.

На следующий день ураган достиг наивысшей силы. Судно яростно терзали громадные волны. «Ничего, корпус крепкий», — утешал себя Вахнин. Ему было ясно, что конструкцию аппарата придется переделывать. «Кашалот» уносило в кромешную, гудящую тьму, все дальше на юг. Так прошли новые сутки, наступило хмурое утро. Из рваных, сочащихся туч едва продрался жиденький рассвет. Гриша, подойдя к люку, отвинтил крышку и выглянул наружу.

— Шторм стихает, но все еще свежо, — сообщил он, отфыркиваясь. — Плыть можно. — Тут вода залила ему глаза, нос, уши.

— Ничего себе стихает, — ухмыльнулся Волков. — По тебе видно.

Папин тоже просунул голову в люк, внимательно осматривая горизонт.

— Земля! — вдруг крикнул он. — Слева по борту!

— Какая земля?! — уставился на него снизу Гриша. — В этой части Южного океана ее быть не может.

— А я говорю, земля, — упорствовал Папин.

Тут уж все, в том числе и Прошина, стали изучать горизонт.

Где-то на краю неба действительно появилась туманная полоска. Но аппарат едва выступал из воды, и гребни волн закрывали обзор, мешая рассмотреть детали.

— Странно… — сказала Прошина. — Неужели остров? Не верится что-то. Здесь на тысячи миль вокруг ни одного клочка суши.

— Мы обязаны проверить, — авторитетно заявил Гриша. — Правь-ка, Витя, на свою землю. Будешь первооткрывателем.

Когда до острова оставалось не белее километра, Митя вдруг захохотал:

— Да это айсберг! Вот тебе и новая земля.

Словно туманный призрак, вырос из океана ледяной холм. Над ним поднимался белый отсвет — сияние. Местами айсберг казался синим, точно по льду разлили кобальтовую краску. Волноприбойные ниши аккуратно окаймляли его надводную часть.

— Остатки айсберга, — уточнил Гриша. — Наверное, его вынесло из моря Беллинсгаузена. Оттуда, — махнул он ручищей на юг, где ярко синело небо, небо далекой Антарктиды. — А на пути сюда он почти растаял.

— Будем причаливать? — невозмутимо спросил Папин, не глядя на товарищей. Ему было стыдно: принять айсберг за сушу!

— А зачем? — сказал Митя. — Айсбергов не видал, что ли?

Папин восседал на операторском кресле, словно индийский божок, и весь его непроницаемо-деловой вид говорил о том, что ни Митя, ни его ирония для него не существуют.

Тем временем изумрудная стена айсберга почти вплотную придвинулась к судну. Ее верхний край был похож на зубчатую стену какой-то древней крепости. С тяжелым гулом волны накатывались на лед и стекали обратно ручьями и водопадами. Даже этот почти растаявший обломок айсберга поражал своими размерами.

— Э, а там что-то есть, — вдруг сказал Митя и показал на верхний край ледяной стены.

— Где?

— Да вон, видишь? Что-то вроде кучи шлака…

Гриша на секунду приоткрыл люк, вгляделся.

— Человек, что ли, сидит, — тихо произнес он. — Вмерз в лед.

— Какой ужас! — содрогнулась Валя и закрыла лицо руками. Гриша захлопнул люк и сказал Папину:

— Малый вперед!

Причалить к айсбергу оказалось не так-то легко. Прибой отбрасывал аппарат назад, хотя двигатель работал на «полный вперед».

А при накате волн приходилось спешно переключаться на «полный назад» — чтобы не разбить судно о лед. Все же один раз они стукнулись «лбом» о стенку, и «Кашалот», словно живой, отпрянул назад.

— Выстави зубы, Витя! — крикнул Гриша.

— Есть, кэп, — буркнул моторист.

Искусно маневрируя, Папин подвел судно к стене, выдвинул захваты-манипуляторы, похожие на зубастые клювы. Миг — и они вонзились в лед.

Помогая друг другу, Митя и Гриша вскарабкались на айсберг. В ширину он был метров сто, с ноздреватой и грязной поверхностью. Кое-где темнели полосы буро-черной почвы. Несмотря на волнение, айсберг почти не качало, так — еле ощутимое колебание. Темная масса, которую увидел Митя, своими очертаниями смутно напоминала согбенную фигуру человека, уронившего голову на грудь.

— Фу ты… — с облегчением сказал Гриша. — Да это просто кусок мерзлого грунта. А я-то подумал…

Они внимательно изучали находку. Ничего особенного, земля кик земля — мерзлая, с зеленоватыми прожилками.

— Все ясно. Грунт с материка Антарктиды, — размышлял Митя. — Сползая с берега, айсберг захватил с собой тысячи тонн грунта. И поплыл… По дороге таял, потерял равновесие и перевернулся. Так что мы стоим на его бывшей подводной части. Логично?

Валя, расплющив носик о прозрачную обзорную стенку, залюбовалась причудливой игрой кобальтовых, голубых, синих искр в толще льда. И даже не замечала, как волны яростно раскачивали судно, силясь оторвать его ото льда. Зубы-манипуляторы громко повизгивали.

— Скоро вы там? — напрягая голос, крикнул из рубки Папин.

Над краем ледяной стены показалась голова Гриши.

— Один момент, — сказал он. — Терпите! — Голова исчезла. Опустившись на колени, Митя замер в этой позе, пристально вглядываясь в кучу «шлака».

— Ну, что там усмотрел? — спросил Гриша, подходя.

— Вот что я обнаружил, — ответил Митя, тыча пальцем в «шлак».

Гриша нагнулся и увидел под тонким слоем матового льда черно-синие предметы овальной формы. Они были похожи на куколок гигантских бабочек, образовавших довольно большое гнездо. Митя, шевеля губами, насчитал около двух десятков таких куколок.

— Что бы это могло быть?

— Аллах его знает. Ничего подобного не встречал.

— А вон листья какие-то, — сказал Гриша.

— Да это же глоссоптерис! — так и подскочил Митя. — Палеозойский папоротник. Так называемый реликт.

Он выпрямился, подбежал к краю айсберга.

— Па-а-пин-и-н! Подай наверх ломи-и-к и ВЧ-реза-а-к!

— Зачем? — недовольно спросил Папин, на миг высовываясь из люка. Лицо у него было осунувшееся, злое: он измучился, пытаясь удержать судно у айсберга.

— Давай, давай, потом объясню!

…Через полчаса они вырезали глыбу льда вместе с гнездом куколок и, подтянув ее к краю, столкнули в воду. Папин тотчас высвободил один манипулятор и подцепил находку. Затем Гриша и Митя спустились в «Кашалот».

— Полный вперед Витя! — удовлетворенно сказал Волков. — На зря ты, Витюша, открыл эту самую «землю». Награждаю тебя орденом Колумба.

…Судно упорно двигалось к атоллу, волнение все еще не утихло, и лишь спустя шестнадцать часов, в полдень, они увидели, наконец, знакомые очертания рифов Марии-Терезии. Но когда они уже готовились скользнуть в пролив, с двигателем что-то случилось. Он вдруг страшно взревел и пошел «в разгон». Стрелки приборов, показывающих уровень топлива и масла, покатились к нулю. Еще через мгновение мотор безнадежно замолчал, а набежавший сзади громадный вал подхватил «Кашалота». Раздался протяжный скрежет, сильный толчок сбил всех с ног. Еще несколько ударов — и судно заклинилось в рифах пролива.

Тотчас бесчисленные капли воды просочились сквозь сетку трещин, покрывших толстый пластик корпуса. «Кашалот» беспомощно висел на рифе, и через головы экипажа с грохотом катились волны. Отовсюду слышался угрожающий треск.

— Пропал «Кашалот», пропал! Ах ты, ежики-рыжики! — бормотал потрясенный Гриша, по его лицу катились крупные слезы.

— Что делать-то будем? — нервно спрашивала Прошина. — Неужели придется вплавь? — Она почти не умела плавать.

А Папин уже тащил спасательные пояса. Высокая волна вдруг сорвала аппарат с рифа, протащила на своем гребне метров тридцать и с размаху швырнула в лагуну.

— Глыбу держите! Глы-ы-бу-у! — отчаянно завопил Митя, сам с трудом держась на ногах.

— Какая там глыба, к дьяволу! — зло сказал Гриша, с неуловимой быстротой вывинчивая и продувая какие-то трубки в двигателе.

Митя с сожалением проводил взглядом кувыркавшуюся на волнах груду льда, хотел что-то возразить, но потом махнул рукой и закашлялся: он хлебнул морской воды, которая полилась ему на лицо с потолка рубки.

«Кашалот» явно тонул. Надеясь больше на чудо, Гриша в последний раз включил двигатель. Тот зафыркал, закашлял — и судно неверными рывками еще немного приблизилось к берегу. А вода неумолимо заливала рубку. Гриша метался из угла в угол, подавая Папину наиболее ценные вещи. Тот ловко запихивал их в объемистый рюкзак, сохраняя полное спокойствие. Валя и Митя забрались с ногами на кресло, держа над головой полиэтиленовые мешки с образцами и забыв о том, что те вовсе не боятся воды.

— Спасены! Дно-о! — закричал Митя и повалился в воду, плескавшуюся по рубке: судно с разгона ткнулось носом в прибрежную отмель. Гриша рванул крышку люка и выскочил первым, за ним — Папин и Митя. Потом, задыхаясь, они вытащили из аппарата Валю. А волны, наскакивая друг на друга, перехлестывали через край люка.

— Задраивай!.. — ревел Гриша.

С искаженным от натуги лицом Папин мгновенно захлопнул крышку и завинтил барашки, преградив доступ воде.

— Теперь взяли! Быстро, тяни, сколько можно! — тяжело дыша, командовал Гриша.

Надсаживаясь, они наполовину вытащили аппарат на берег. Совершенно обессиленные, упали на песок. Потом снова тащили «Кашалота» — до тех пор, пока волны перестали заливать корпус.

Открылась дверь станции, на крыльцо вышел Солохин. Увидев вытащенный на берег аппарат и растянувшихся на песке ребят, он по-бабьи всплеснул руками и сбежал по ступенькам вниз.

— Надеюсь, все живы? — еще издали спросил он.

Обессиленные «колумбы» молчали.

— Здравствуйте, — произнес он затем. Глаза Солохина бегали по мокрым фигурам исследователей, по их измученным лицам. Наконец остановились на «Кашалоте», имевшем весьма плачевный вид.

— Добрый день, — сухо ответила Валя.

Папин морщась бинтовал порезанный палец.

— Как это произошло? — кивнул Солохин на судно.

Митя стал объяснять. Его голос звучал глухо, почти виновато. Из-за этой злосчастной находки они потеряли столько времени и сил. И потеряли самое находку.

— Теперь она где-то в море, — закончил рассказ Митя. — А жаль, очень жаль. По-моему, там были неизвестные науке реликтовые виды.

— Невелика беда, — покровительственно заметил Солохин. — Реликт сам по себе не диковинка. Мало ли их находили!.. Ну, хорошо, друзья мои. Отдыхайте, а завтра обсудим итоги.

Солохин повернулся и ушел в домик.

3

«Как ни терзайся, а израненный корпус надо чинить, и как можно скорей», — думал Гриша, целыми днями вместе с Папиным устраняя бесчисленные повреждения. Занятие это казалось бесконечным: каждая новая опрессовка судна выявляла незаметные для глаза трещины в пластиковой обшивке. Тем не менее сейчас, на исходе второго месяца ремонта, аппарат был почти готов к плаванию. Оставалось лишь наладить пульсацию «дельфиньей кожи» корпуса да тщательно отрегулировать двигатель.

Валя и Митя отрабатывали плановую повинность, систематизируя накопленные образцы морских организмов. Но сегодня оба были слишком взволнованы: утреннее происшествие не выходило у них из головы. Как энтомолог, Валя могла поклясться, что усач — абсолютно новый, неизвестный науке вид. Но чего — насекомого? Или ракообразного? Она терялась в догадках. Ясно было лишь одно: надо тщательно исследовать фауну атолла.

Еще не успела она как следует обдумать свои планы, как в хижину ворвался чем-то возбужденный Митя.

— Отыскался след Тарасов! — заявил он с порога. — Гриша был на внешнем рифе, испытывал судно. И вот, пожалуйста! — Он протянул Вале завернутый в целлофан темно-синий предмет. — Одна из куколок. Тех самых. Глыба-то, конечно, давно растаяла.

Прошина развернула целлофан и стала внимательно изучать куколку. Высохшая, совершенно гладкая и жесткая на ощупь, она была покрыта хитиновым панцирем. На панцире ярко блестели кристаллы морской соли.

— В каком месте нашли? Где остальные? — взволнованно спрашивала Валя. — Ведь их было не менее двух десятков…

Митя вздохнул:

— Значит, утонули, бедняги.

— Идем туда! — решительно поднялась Валя.

* * *

На внешнем рифе все было как всегда. По-прежнему грохотал прибой, ослепительно сверкал Южный океан. Ни облачка, ни паруса, ни дыма. До самого горизонта, до Антарктиды — синяя безлюдная пустыня. Но Прошина остро почувствовала: с того момента, когда они с Митей ступили на пологий берег этой песчаной бухточки, примыкавшей к рифу, начинается совсем иная страница в их жизни. Ибо у ног ее лежала такая же куколка, что принес в хижину Волков. Но только полураскрывшаяся. Явственно обозначалась голова неродившегося усача, и так знакомые ей усы беспомощно, почти трогательно свисали за края желтой пленки, выстилавшей куколку изнутри. Что-то помешало этой куколке развиться в нормальную особь.

Порыскав среди рифов, Митя обнаружил еще несколько предметов: рваные кусочки желтой пленки, высохший хитиновый панцирь, обломок раковины. В общей сложности им удалось собрать останки примерно восьми погибших существ.

— А где же остальные? — повторила Прошина свой прежний вопрос.

Митя задумчиво смотрел на горизонт — туда, где качались по ветру густые кроны пальм.

— Утонули или погибли, кроме того, утреннего…

— Тем важнее отыскать его!

Они тщательно сложили в непромокаемый мешок все найденное и вернулись на станцию.

— Спрячем в холодильник, — сказала Валя. — Потом скажем Солохину.

…Валя без стука вошла в «кабинет» и, сбиваясь от волнения, рассказала Солохину о находке на внешнем рифе и об утреннем усаче.

— Опять вы с этими реликтами, — поморщился Солохин. — Стоит ли тратить время на поиски мифического существа? Я, простите, не верю в его реальность. Вам показалось бог знает что.

— Но позвольте, — прервала его Валентина. — Так вы считаете меня…

— Никого и ничего я не считаю! Успокойтесь, товарищ Прошина. Но если вы так настаиваете — давайте обсудим.

Через полчаса все пятеро собрались в «кабинете». Солохин был мрачным.

— Обсудим ход выполнения программы исследований, — начал он, поглядывая на беспричинно развеселившегося Митю. — По-моему, все увлеклись посторонними делами.

— Вы это говорите о находке, возможно, мирового значения? — поднялась с места Валя.

Солохин усмехнулся:

— «Мирового»… Воздерживайтесь от высоких слов, товарищ Прошина. И поменьше эмоций, затемняющих разум.

— Да вы просто… это обскурантизм! — задохнулась от возмущения Валя.

— Оставьте дешевые выкрики! — раздраженно сказал Солохин. — Повторяю: еще неизвестно, что это за реликты. Неслыханная вещь! Чтобы древние особи ожили?.. Мне кажется, это самые обычные наши формы. Их могло занести в Антарктиду с атоллов Полинезии, из Австралии или Новой Зеландии.

Митя насмешливо поглядел на товарищей, словно призывая их полюбоваться тупоумием начальства.

— Главное для нас — план! — отчеканил Солохин. — Для этого мы здесь и находимся.

— Усачи покроют любые планы, — возразил Митя.

— Разрешите мне определять важность тех или иных работ, — холодно отпарировал Солохин. Он нервно погладил себя по гладкому черепу. — Анархии я не допущу. Дискуссия окончена. Завтра с утра приступить к сбору образцов фауны в квадрате семьдесят два. Аппарат сможет работать? — обратился он к Грише.

— Да, но только в надводном положении. Придется применять драгу.

— Не столь важно. Готовьтесь к выходу на рассвете.

Гриша и Папин встали и ушли.

— А если я буду заниматься реликтами? — вызывающе спроси Митя.

— Пеняйте тогда на себя, — отрезал Солохин. — Советую помнить, что вы в экспедиции. Порядки вам известны.

Некоторое время Митя зло смотрел на шефа, на его блестевшую от пота лысину и, чтобы не нагрубить, медленно считал в уме: «один, два, три… семь, восемь». Потом язвительно сказал:

— Усачи не крабы. Это нечто принципиально иное. И притом на атолле один-единственный экземпляр. Вы хотите упустить его? Вряд ли похвалит нас за это академик Зуев.

Солохин на мгновение задумался.

— Хорошо. Можете идти, — неожиданно сказал он. Встал и направился к выходу сам.

— Медуза! — бранился Митя, пока они с Прошиной шли к хижине. — Буквоед. План, видите ли, пострадает.

— Успокойся, бунтарь-одиночка, — сказала Валя и, взяв его пальцы в свои, крепко сжала. Митя удивленно замолчал, пытаясь поймать ее взгляд. И тут из пальмовой рощи донесся странный гул. Приближавшийся к метеобудке Солохин остановился. Остановились и Прошина с Митей. Приложив к оттопыренному уху сложенную лодочкой ладонь, Солохин настороженно слушал. Потом как-то смешно повел носом, будто нюхая воздух. И вдруг все увидели над пальмами необыкновенных птиц. А в следующее мгновение Валя осознала: это не птицы, а скорее гигантские жуки. Они не махали крыльями, как птицы, а, подобно насекомым, вибрировали ими с невероятной быстротой.

Один за другим падали они в песок между домиком и хижиной, на ходу складывая желтовато-коричневые, жесткие на вид крылья. Валя услышала знакомый звук английского рожка. Повинуясь этому сигналу, усатые «жуки» построились в некое подобие клина и устремились к хижине. Все их действия казались вполне осмысленными. Прошина заметила, что к ней, обгоняя других, приближается тот самый утренний гость, которого они собирались разыскивать. На его спине тускло отсвечивали два лилово-черных пятна, похожих на зрачки. Воинственно поводя усами, он резво передвигался на своих шести суставчатых ногах.

Солохин, замерев от неожиданности, следил за усачами остекленевшими глазами. Они поразительно смахивали на так ненавистных ему кокосовых крабов. Только были крупнее и без клешней.

— Спасайтесь в хижину! — закричал Солохин дискантом, а сам рванулся в другую сторону — к домику. Но Прошина успела опередить его и проскользнула в станцию раньше.

Усачи промчались мимо Волкова и принялись деловито обнюхивать стены хижины. В следующую минуту их вытянутые челюсти мерно задвигались, раздирая тростниковые стены, пальмовые листья, куски дерева. Два усача яростно терзали брезент, другие проникли в хижину. Подобрав валяющуюся на земле жердину, Митя бросился в атаку. И тотчас повелительно запел английский рожок. Несколько крупных усачей повернулись к Мите. Тот в нерешительности остановился. Сердце его бешено стучало, руки дрожали. Он хотел отступить, но путь ему преградил вожак с лилово-черными «зрачками» на спине. Его боковые глаза внимательно следили за каждым жестом Мити.

Митя оглянулся: от хижины к нему двигались новые пришельцы.

— Беги в «Кашалот»! — крикнула ему Валя, чуть не до пояса высовываясь из окна.

Митя сделал неожиданный выпад и ударил ближайшего усача по спине. Раздался глухой звук, будто удар пришелся по металлу. Жердь переломилась. Митя озадаченно посмотрел на оставшийся в руке обломок и метнул его в того же усача. Тот отпрянул, путь был свободен — и Митя ворвался в хижину.

— С ума сошел! — всплеснула руками Валя. — Да они загрызут его! Помогите же, чего вы стоите? — крикнула она Солохину. Из-за ее плеча он растерянно наблюдал за происходящим.

А Митя уже волочил по земле рюкзак с образцами донной фауны и громадный мешок с провизией. Четыре или пять усачей вцепились в рюкзак, привлеченные, видимо, запахом пищи. Мешок треснул по швам, из него посыпались галеты, консервы, пакеты. Митя бросил его и побежал к судну. Но вдруг вернулся и подобрал рюкзак с образцами.

Облепив, словно мухи, хижину, усачи рвали верхнюю одежду исследователей, обувь, постели. Двое из них опять погнались за Митей. Из «Кашалота» выскочили Гриша и Папин. Поскольку все оружие осталось в домике, они вооружились гаечным ключом и ломиком. Один из усачей почти нагнал Митю. Но тут подоспел Гриша, что есть силы размахнулся и, крякнув, опустил ломик на голову «жука». С непостижимой быстротой тот отскочил назад, а ломик глубоко вонзился в песок. Гриша неуклюже повалился на бок.

— Вставай скорей! — закричал ему Волков.

Папин схватил Гришу за руку, резко дернул к себе.

Гонимые целой дюжиной усачей, все трое помчались к «Кашалоту» и едва успели открыть люк. Гриша влез последним и, захлопывая крышку, прищемил одному из пришельцев длинный ус. Несколько мгновений тот судорожно дергался, пытаясь освободиться. Потом рванулся и упал на землю — с наполовину оторванным усом. Его собратья, пощелкивая не то челюстями, не то крыльями, обступили судно, обнюхивая прозрачную обшивку. Их черные глаза пристально наблюдали за людьми.

— Вот тебе и куколки, — первым заговорил отдышавшийся Митя. — Откуда их столько? Неужели за два месяца расплодились — из тех, что уцелели на рифах?

— Настоящие черти, — отозвался Гриша. — Но почему такие агрессивные? Что мы им сделали?

Митя присел на корточки и стал наблюдать сквозь стену рубки за «жуками». Те пробовали приоткрыть люк. И снова Митю поразила согласованность их действий, когда они подсовывали лапы и челюсти под крышку люка.

— Явный цейтнот! — бормотал Гриша. — Так они продержат нас сколь угодно долго.

Митя промолчал.

— Ты ведь специалист по реликтам, — тронул его за плечо Гриша. — Должен придумать что-то.

Митя выпрямился, зашагал из угла в угол. Но в голову не приходило ни одной путной мысли. Да и что тут придумаешь? Кто они, эти усачи? Какова их биологическая природа?.. Не поймешь даже, к какому виду относятся. А прежде чем бороться с врагом, нужно знать, что он такое.

— Добудь-ка экземпляр для исследования, — обратился он к Грише.

— То есть как — добудь?! Голыми руками?

— Зачем же? — усмехнулся Митя. — А зубы на что?

— Зубы?! А-а, понял.

Гриша подбежал к пульту, включил манипуляторы. Раз! — и членистая «рука» молниеносно схватила одного из «жуков». Тот неистово забился. Но «рука» держала крепко. Папин открыл шлюз — и манипулятор, сложившись, втолкнул упирающегося пленника в холодильную камеру.

— Пусть там немного подмерзнет, — Митя с удовлетворением потер руки. — А потом начнем анатомирование.

— Вот черти, смотри, что делают! — воскликнул Гриша.

По сигналу вожака усачи поползли к домику. Прошина и Солохин, вышедшие было на крыльцо, торопливо скрылись за дверью. «Жуки» принялись опробовать челюстями стены станции. К счастью, домик был собран из пластика — иначе его постигла бы участь хижины. Некоторое время усачи бесцельно кружили вокруг домика, пока их не позвал новый сигнал вожака. Этот звук донесся из дощатой пристройки, где помещался склад продовольствия.

— Горе побежденным! — схватился за голову Митя. — Учуяли, обжоры.

4

— Опять атакуют станцию, — сообщил Митя, наблюдая через обшивку рубки.

С десяток особенно крупных усачей взобрались на крышу, облепили антенну рации, состоящую из тонких пальмовых стволов. Через секунду она с треском обломилась.

— Вот и свяжись теперь с Антарктидой, — меланхолически сказал Гриша. — Начисто изолированы от внешнего мира.

— Что он делает, осел! — закричал Митя.

На крыльце станции с двустволкой в руках появился Солохин. Спустившись на нижнюю ступеньку, он вскинул ружье и выстрелил по усачам на крыше. Один из них закрутился на месте, издавая слабый звук английского рожка. Солохин перезарядил ружье и снова выстрелил. Тогда усачи атаковали его со всех сторон. Солохин нерешительно замахнулся прикладом, но «жуки» лишь плотнее сомкнули ряды и распахнули свои челюсти.

— Ну, держись теперь, стрелок, — зло сказал Митя. — Предвижу, надо выручать. Пока они нас оставили в покое. Гриша, подай ломик.

Митя, а за ним и Гриша выпрыгнули из «Кашалота» и побежали к домику. А усачи наседали на Солохина. Один вцепился в приклад ружья. Солохин выпустил двустволку. В это время другой «жук» успел оторвать ему рукав куртки. Солохин попятился и чуть не наступил на третьего, который тут же впился ему в штанину. Солохин по-заячьи заверещал, смешно дрыгая ногой.

— Снимите куртку! Бросьте им! — командовал Митя на бегу и перехватил ломик правой рукой. Вдруг параллельно земле с шипением пронеслась белая ракета: это Гриша выстрелил из ракетницы, которую догадался прихватить. Прокладывая дорогу ломиком и выстрелами из ракетницы, ребята приблизились к Солохину. Тот, потеряв от страха голову, продолжал волочить за собой «жука», висящего на брюках. Внезапно откуда-то вынырнул вожак с лилово-черными «зрачками», вонзил громадные челюсти в другую штанину. Солохин покачнулся и упал.

— Брю-ю-ки… — прохрипел Митя.

И рванул пояс солохинских штанов. А Гриша, на ходу приподняв Солохина, вынул его из брюк. Затем оба чуть не волоком потащили незадачливого охотника. Валя, на миг приоткрыв дверь домика, испуганно проводила их взглядом. И опять юркнула в станцию.

— Ну и дьяволы! — пробормотал Гриша, когда за ними захлопнулся люк. — Задали же вы нам работы, — покосился он на Солохина.

— Что ниб-будь… надеть, — стыдливым шепотом сказал бледный Солохин. Он остался в одних трусах.

Митя окинул начальство критическим оком и едва сдержал ухмылку.

— Погодите, где-то есть старая роба, — сказал Папин и полез за выступ пульта. Вскоре он подал Солохину замасленную брезентовую спецовку.

— А нужно ли было стрелять по ним? — сочувственно спросил он Солохина. Вид у того был комический: пояс брезентовых брюк доходил малорослому Солохину едва ли не до шеи.

— Да, вы правы, — обращаясь к Мите, вдруг сказал Солохин. — Я недооценил опасность. Но кто знал?

Снаружи пронзительно запел рожок усача-вожака. Все «жуки», сколько их ни было, дружно поднялись в воздух и полетели на северо-запад, к густым рощам пальм, Митя озадаченно следил за их полетом. Потом его лицо прояснилось.

— Вот их пята ахиллесова! Как думаешь, почему они улетели? — обратился он к Грише. — Да просто солнце закатилось, понял? А ночью они, значит, спят. Мы получаем законную передышку.

Несмотря на неожиданное отступление усачей, ребята еще долго не решались покинуть судно, сторожко прислушиваясь к ночным звукам.

Вскоре в «Кашалот» примчалась Валя.

— Как же нам избавиться от них, ребята? — спросил Солохин, когда все собрались на берегу, не зная, что предпринять.

Прошина и Митя переглянулись: впервые Солохин назвал их «ребятами».

— Академик Зуев извещен? — обратилась к нему Валя.

Солохин виновато вздохнул:

— Увы… Не успел доложить. — И поглядел на оборванные провода антенны, хорошо видимые на фоне ночного неба. — Эти крабы… Они поломали и передатчик.

Солохин неприязненно покосился на Волкова: в сущности это из-за «реликтов» все они попали в отчаянное положение. Программа работ безнадежно нарушилась, план сорван. А кому отвечать? Конечно, не Волкову.

Быстро темнело. Везде было тихо, спокойно. Лишь в лагуне иногда раздавались всплески рыб да вскрикивала где-то ночная птица.

— Могли бы мы уплыть отсюда на «Кашалоте»? И когда? — спросил Солохин.

Гриша долго прикидывал в уме. Потом сказал:

— Двух-трех человек судно, пожалуй, поднимет. Но не больше. Заплаты у самого края корпуса, почти у люка. Значит, перегрузка недопустима. Нырки в глубину — тем более. Придется идти только надводным ходом. И не дай бог в шторм попасть.

— М-мда… — пожевал губами Солохин. — И все же необходимо покинуть атолл.

— Постыдно бежать? — сказала Валя. — По-моему, наш долг — оставаться. Чтобы разгадать тайну усачей.

Слова Прошиной вывели Митю из оцепенения. Вспомнив что-то, он прыгнул в люк судна и открыл шлюз холодильника. «Вот пленник и расскажет нам о своих сородичах», — подумал он. Однако в камере не оказалось никакого «жука». На белой пластмассовой решетке лежала темно-синяя куколка, такая же, какую они впервые увидели на айсберге подо льдом.

Митя позвал Прошину.

— Что за чертовщина еще? Смотри, в куколку превратился.

Валя задумалась.

— По-видимому, действие температуры, — сказала она неуверенно. — Резкое охлаждение.

— От холода, думаешь? Возможно, и так. Но…

Не договорив, Митя бросился к рюкзаку с книгами — единственному богатству, какое удалось спасти от прожорливых усачей.

* * *

До глубокой ночи Валя и Митя лихорадочно листали книги по молекулярной биологии и биокибернетике, пытаясь найти ответ или хоть какое-нибудь указание к данному случаю.

— Правду говорят, что теория — это все, что не годится для практики, — с досадой произнес Митя. — Что ж, будем экспериментировать.

Валя принялась раскладывать на столике инструменты.

— Давай отложим до утра, — вдруг пошел на попятную Митя.

— Почему же это? — удивилась Прошина.

— Пусть куколка полежит на столе до утра. — Митя усмехнулся каким-то своим мыслям и добавил: — Утро вечера мудренее. Это открыли еще наши бабушки-дедушки.

— Пожалуйста, — сухо сказала Валя. — Только непонятны мне эти загадки.

…Перед восходом солнца прикорнувшую в углу рубки Прошину разбудило пение английского рожка. Оно прозвучало совсем рядом, почти над ухом. Валя испуганно вскочила. Вокруг столика топтались тяжело дышавшие Митя и Вахнин. Прижав локтями края териленовой скатерти, они удерживали что-то бившееся под ней.

— Что здесь такое? — подбежала к ним Валя.

— Опять стал усачом, — буркнул Митя.

— Усачом?! Не может…

— Как видишь, — прервал ее Митя, утирая капли пота, катившиеся по лицу. — Да держи ты крепче! — прикрикнул он на Гришу. — Не то удерет.

— Связать его надо! И опять в холодильник.

С неожиданной силой усач приподнялся на лапах. Юноши с трудом прижали его к столу.

— Ну и силища, — сказал Гриша. — Давай скорей шнур.

Они стали вязать сопротивляющегося «жука». Не совсем удачно им помогал Папин. Вдруг Митя замер в неудобной позе, сжимая в руке конец капронового шнура.

— Вяжи, вяжи, чего ты? — толкнул его плечом Гриша. И, не дождавшись, выхватил из Митиной руки бечевку.

А Митя продолжал стоять все в той же позе, — не сводя глаз с пленника. Огромные глаза усача — странно вопрошающие — почти осмысленно, по-человечески, смотрели на него. И Мите казалось, будто со дна глубокого колодца за ним пристально наблюдает непримиримый враг. Нет, скорее то были глаза загнанного в ловушку живого существа, понимающего, что с ним хотят сделать. Немой вопрос, какая-то мудрость застыли в этих бездонно-темных колодцах. И тут Митя понял: в бездне зрачка бьется плененный луч света — Разум. В этой капле света он прочел мольбу, призыв о понимании. И невольно тряхнул головой. Невероятно! Не может быть.

— Посмотри в его глаза, — прошептал Митя. — Это разумное существо. Сапиенс-муравей, самур, если можно назвать его так.

Валя и Гриша одновременно склонились над усачом. Но ничего не увидели. Глубокие щели зрачков уже подернулись серой пленкой, потускнели.

— Бредишь, что ли? — пожал плечом Гриша. — Какой разум у насекомого?

Его бровь, густая и черная, выразительно переломилась.

Прошина ловко подхватила связанного самура, понесла в холодильник. Озадаченная словами Мити, а еще больше — его видом, она медленно захлопнула дверцу камеры и отметила в журнале время.

Митя по-прежнему «отсутствовал». «Неужели это было? — размышлял он в смятении. — Чтобы за миллионы лет до человека на Земле жил разумный вид насекомых или как там их?»

— Что говорит радиоуглерод? — обратился он к Прошиной.

Валя заглянула в журнал:

— Возраст грунта с куколками почти двести пятьдесят миллионов лет.

— Вот именно, — согласился Митя. — Значит, эти самуры — пришельцы из Гондваны. — Он закрыл глаза и отчетливо увидел незнакомую страну. Густые, мрачные леса… Озера в глубоких котловинах. Морские бухточки, каменные глыбы. Ошеломляющая картина сотворения древней планеты.

— Летят снова! — закричала Прошина.

Донесся шум и треск, нараставшие с каждой секундой. Все бросились к обзорной сфере «Кашалота».

Тучи самуров уже облепили судно. Они беспокойно рыскали по обшивке, ощупывая ее усами-антеннами.

— Уверен, они ищут пленного собрата, — сказал Митя. Потом взглянул на часы и открыл дверцу холодильной камеры.

— Вот… Самур опять исчез, появилась его куколка.

И Митя осторожно перенес ее на стол.

Несколько самуров, поднявшись на задние лапы, прижались к обшивке, внимательно разглядывая внутренность рубки. Увидев куколку, самуры яростно загудели. Порыскав вокруг судна и поняв, видимо, бесполезность своих попыток проникнуть в «Кашалот», они вдруг рассыпались по берегу, пожирая зелень. Тут и там падали пальмы, подрезанные их острыми челюстями. Потревоженные в своих норах, выскакивали и панически удирали кокосовые крабы, пауки — вся уцелевшая еще живность атолла. За ними стремительно гнались пришельцы.

— Ужасно! — сказала потрясенная Валя. — Аппетит у них, как у незабвенного Гаргантюа. Что же будет с атоллом?

* * *

Несколько суток, теперь уже в домике, велись напряженные эксперименты над пленным самуром. Гриша и Папин спешно заканчивали приготовления к отплытию. Солохин упаковывал свои личные вещи. Он то и дело бегал к лагуне и справлялся: «Скоро?»

…Самур лежал на столе в комнате Солохина, сплошь опутанный биодатчиками и микроэлектродами. Постепенно, шаг за шагом, Митя и Валя проникали в механизм его внутреннего строения. Наконец добрались до самого главного — ферментативной системы.

— Попробуем выжать из самура всю возможную информацию, — сказал Митя. — Вернее, из его клеточной памяти. Она наверняка откроет нам историю вида…

Митя закончил проверку крохотного биопередатчика, укрепленного на голове самура. Потом поднес «жука» к раскрытому окну и, мгновенно развязав, выбросил на песок. Несколько минут самур лежал неподвижно, потом осторожно пошевелился, с трудом встал на лапы — и вдруг резво помчался к пальмовой роще.

— Немного погодя включим биоприемник, — сказал Митя.

Отойдя от окна, он лег прямо на пол. Было заметно, что он сильно устал. Он зажег измятую сигарету, с наслаждением затянулся.

— Так вот, думаю, ты согласна, что самуры эти родом из Гондваны?

— Возможно, — уклончиво сказала Прошина.

— …Далекой, таинственной, прекрасной Гондваны. — Митя закрыл глаза, его нервное, насмешливое лицо подобрело. — М-мда… Вот жили они, благоденствовали. А потом началось палеозойское оледенение. Льды надвигались, отступали, снова шли в атаку. И у самуров выработалась реакция, спасавшая их от гибели: во время похолодания они сворачивались в куколки. А как только льды таяли — снова превращались в живые существа. Значит, самуры прекрасно а-да-пти-ро-ва-лись! — почти пропел Митя. — Но вот последнее грозное наступление льдов навсегда похоронило их под тяжелым панцирем. Многообещающая цепь эволюции самуров прервалась. И это был конец их вида… Ну, как гипотеза?

— Довольно логично, — признала Прошина. — Хотя и несколько упрощенно. Да, но как заставить самуров опять стать куколками? — Она вздохнула. — Климат, что ли, менять?

— А зачем его менять? — осторожно начал Митя. — Ведь в чем проявляется действие холода на организмы усачей?

— Понижается влажность их организмов! — почти выкрикнула Прошина. — Да, конечно! А ее можно понизить и «изнутри». Например, ввести самурам метаболит, угнетающий ферменты. Как это я делала с крабами. Метаболит и заменит палеозойское оледенение.

— Гениально! — Митя даже вскочил на ноги. — Ты умница!

Их разговор прервал вошедший в домик Гриша. Он весь был перепачкан смазкой. За ним бесшумно вкатился озабоченный Солохин.

— Судно готово к отплытию, — с ноткой горечи сказал Вахнин. — Но больше трех человек взять не могу.

— Прошу сюда, — энергично говорил Солохин, сдвигая стулья. — Проведем летучку.

— О чем? — иронически спросил Митя.

Солохин, не отвечая, жестом пригласил всех садиться. Помолчав, пока улегся шум, он заговорил:

— Итак, мы вынуждены покинуть атолл. И вам ясно почему. Самуры съели антенну, мы не можем связаться с Антарктидой. Даже с ближайшими радиостанциями Полинезии. Но не в этом главное… Мы потеряли почти все продовольствие. Остатков едва хватит для полуголодного существования в течение недели. Выход один — немедленно отплыть на «Кашалоте» в Новую Зеландию, оставив провизию тем, кто… Впрочем, надо решить: кого отправить в первую очередь, а кого — потом, когда придет помощь…

— Не стоит ломать голову, — прервал его Митя. — Остаемся… — он переглянулся с Валей, та согласно кивнула, — мы с Прошиной.

— Вот как, — без удивления сказал Солохин. В душе он был рад такому исходу дела, казавшегося ему щекотливым. — Но ведь крабы…

— Да не крабы, — поправила его Валя, — а самуры. Мы надеемся укротить их. Результаты обнадеживающие. Эксперименты с пленным самуром подтверждают.

— Напрасные, по-моему, надежды, — пожал плечами Солохин. — Впрочем…

5

Перед рассветом, когда самуры еще спали в рощах, «Кашалот» медленно отвалил от причала. Высунувшись из люка, Солохин говорил:

— Домик забейте, а сами на соседний атолл. У вас остается надувная шлюпка. Не советую дразнить этих… — Он опасливо посмотрел на обглоданные пальмы. — Если встретится корабль, буду радировать в Антарктиду. Чтобы вывезти вас и имущество.

— Вы это всерьез, Леонид Петрович? — хихикнул Митя. — Да пока сюда доплывут от Южного полюса, мы двадцать раз помрем с голоду.

Солохин покраснел, его глазки забегали.

— Тогда буду просить сам… — он вовремя прикусил язык, чтобы не сказать «самолет», вспомнив, что атолл не аэропорт, а гидропланов у Зуева нет, — самого академика… Его авторитет… Возможно, правительство Новой Зеландии… — Он окончательно запутался и спрятал голову в люк. Потом выглянул и помахал им рукой.

…Митя и Прошина долго слушали затихающий вдали гул двигателя. Слушали до тех пор, пока не возник другой, более неприятный звук — сухой противный треск крыльев. Тогда они побежали в домик.

Снова над лагуной ревели сотни английских рожков. Мелодия их звучала теперь совсем иначе. Рожки словно плакали и требовали, молили и угрожали. Опять самуры рыскали по берегу в поисках пищи.

Все новые и новые группы самуров прибывали на берег лагуны. В центре скопления крыльев, лап и усов выделялся вожак с лилово-черными «зрачками». Прошина заметила, как он высоко поднял голову, шевельнул усами и протяжно загудел. Вокруг него началось перестроение, образовались ряды. Самуры удивительно напоминали дисциплинированных солдат.

— Настрой-ка, Валя, биоприемник. У нас есть среди них надежный осведомитель, — сказал Митя.

На биоэкране заплясали туманные спирали, острые пики.

— Так и есть, — как бы про себя произнесла Прошина. — Они общаются с помощью биотоков. Но сумеем ли расшифровать?

Вдруг все звуки стихли. Самуры, как по команде, вытянули усы — под тем же углом, что и вожак. А затем на экран хлынула лавина информации, накопленной в клетках самура, выпущенного Митей на волю. Возникло небо — чистое, темно-фиолетовое, с россыпями незнакомых созвездий.

— Что это за небо? — воскликнула Прошина.

Митя ближе придвинулся к приемнику. Изображение небосвода качнулось, опрокинулось в океан. Но то был не Тихий океан, совсем иной — скорее, первобытное море Тетис. Оно существовало в эпоху палеозоя. «Ну, конечно, перед нами небо Гондваны, — думал Митя. — Тогда, миллионы лет назад, созвездия имели совершенно другое расположение. Совсем другое».

Мерцали древние созвездия, под ними шумела антарктическая тайга — влажные леса араукарий. Исследователи уловили странный аромат, некогда воспринятый усами самура. И даже — застывший в его центрах голос палеозойского леса, не знавшего ни щебета пернатых, ни рева четвероногих. Их тогда просто еще не было на планете.

— Я понял, — сказал Митя. — Самуры грустят о прошлом. Миллионы лет назад они умерли и никогда бы не ожили — если б не мы, черт возьми! Мы пробудили их к никчемной теперь жизни. Хотя для матери-Эволюции они не нужны. И теперь самуры ничего не понимают, они сбиты с толку. Где они? В какой стране?

— Мне их жаль, — вырвалось у девушки, она порывисто отвернулась.

…На экране была долина, заросшая папоротником и гингковыми пальмами, а также глоссоптерисом. Среди зарослей возвышались какие-то куполы. Их гладкие, словно отполированные стенки отражали свет призрачной луны, плывущей в небе Гондваны. А в горах, нависших над светлой долиной, сверкали шапки ледников — грозные вестники палеозойского оледенения. Меж куполов тревожно сновали самуры, и мрачный зов английских рожков эхом отдавался в лесах и горах.

Затем исследователи увидели бесконечные колонны самуров, уходящих в глубь антарктических джунглей. «Митя прав, — думала Прошина, — они бегут от надвигающихся льдов, Только не знают, глупые, что спасения нет». Но вот появился знакомый пейзаж: сверкающий бликами Тихий океан, атоллы, поросшие кокосовыми пальмами.

— Что это значит? — пробормотал Волков, вставая. — Неужели самуры видят атоллы из архипелага Бас? Они ближе всего к нам.

— Не думаю. Скорей всего, они послали гуда разведчика. И теперь слушают его рассказ. А мы воспринимаем картины, уже осмысленные нашим «информатором».

— Но тогда нам грозит большая опасность! — воскликнул Митя. — Самуры могут перелететь на другие острова. Нельзя допустить их расселения по Полинезии.

— Так что ж — убивать? — гневно спросила Валя. — Ты же сам твердишь — они разумные! — Она закрыла лицо руками.

— А что предлагаешь ты? — возразил Митя. — Или мы, или они! Третьего не дано. Оставить самуров в живых — при их умопомрачительной плодовитости? Да они заполонят весь земной шар! А куда людям деваться? На Марс лететь?

— Перестань, ради бога, перестань, — тихо сказала Валя. «Не надо было оживлять их. Лучше бы они остались там, на айсберге», — подумала она с досадой.

Около полуночи они двинулись к пальмовой роще — обиталищу самуров. Была звездная ночь, на рифах сонно бормотал прибой. Только не было привычного шелеста пальм и голосов насекомых: самуры превратили атолл в пустыню. Ощупывая коробку с отмеренными порциями аргинина, Митя еще раз критически оценил свой замысел. Как заставить самуров превратиться в куколок? Надо вынудить их съесть аргинин. Съедят они его без сомнения — при их-то аппетите! Тогда этот метаболит подавит в их организмах ферменты, управляющие влажностью внутренних органов. Нарушится все система адаптации, они как бы «вспомнят» эпоху оледенения и внутренне, «в себе», окажутся в условиях Гондваны. Тогда и сработает защитный алгоритм нервной системы. Самуры свернутся в куколки. Да, все будет именно так.

Увязая в песке, они медленно брели вдоль берега лагуны, потом повернули к редколесью обглоданных пальм. То и дело спотыкались о поваленные самурами деревья — без коры, ветвей, листьев.

— Смотри, что это там? — прошептала Валя.

Из мрака выступили куполовидные постройки — такие же, что и на экране биоприемника. К куполам вело хорошо утоптанное «шоссе», от него исходил легкий пряный аромат. Подобный же запах, вспомнил Митя, бывает на тропах муравьев и термитов. Около часу бродили они в темноте, обследуя «город» самуров. Валя насчитала не менее десятка куполов. На тропах, разбегавшихся во все стороны, виднелись капельки прозрачной жидкости — «метки», по которым самуры находили обратный путь. От едва мерцавших в лунном свете капелек поднимался пряный запах.

Митя подошел к одному из куполов — высотой чуть ли не с двухэтажный дом. Сквозь оболочку проросли толстые, жесткие на ощупь стрелы, увенчанные коническими чехлами. Этот странный «лес» на фоне обглоданных пальм выглядел как пейзаж неведомой планеты. Многие чехлы образовали громадные шляпки, похожие на грибные.

— Не правда ли — грибные сады самуров? — сказала Валя.

Митя внимательно рассматривал подножие купола.

— Где же вход? — подумал он вслух. — И как забраться во внутрь?

Он обошел купол, изучая его серую монолитную поверхность. Даже постучал по ней пальцем. «Как бетон, если не крепче». Споткнулся о невидимый во мраке выступ, тихо выругался и включил фонарь.

— Ага, вот он где!

За выступом купола открылся вход — довольно широкая овальная щель. Но она была закрыта плотной, твердой пленкой. Митя надавил на нее кулаком. Пленка чуть-чуть прогнулась. Он надавил посильнее. Изнутри раздался сердитый звук рожка, пленка вдруг разошлась, в лицо Мите пахнуло специфическим запахом. Затем из щели выбежали два самура, сонно шевеля усами. Глаза у них горели странным фосфорическим огнем… Валя и Митя бежали, и им чудилось, что вся стая самуров гонится за ними по пятам. Наконец, они остановились, чтобы перевести дыхание. Вокруг было тихо. Никто не собирался, видимо, преследовать их.

— Фу, как я напугалась!

— М-мда, внутрь купола лучше не соваться. Остается одно: разбросать аргинин у входов. Подберут — голод не тетка.

…Они вернулись в домик, включили биоприемник. Возникла камера «муравейника», где жил их агент-информатор. Микропередатчик, вмонтированный в его мозг, непрерывно излучал сигналы — мысли, ощущения самура. Под куполом оказался целый подземный лабиринт. Они увидели большие чистые камеры с грибными садами. «Грибы» самуров росли, как и у муравьев, на компосте — измельченной растительной массе. «Вот куда пошли кусты, пальмы и прочая зелень», — подумал Митя. Приборы показывали, что в жилищах самуров неизменно ровная температура, постоянная влажность. Поражали чистота и порядок в камерах, переходах. Древние существа отличались необычайной чистоплотностью.

И тут Прошина обратила внимание: на экране сквозь вид внутренних помещений «муравейника» четко проступали небо со звездами, океан, почти весь атолл вокруг сооружений.

— Что такое? Словно кто-то из самуров летает сейчас над островом? — подумала она вслух.

— Вряд ли. Думаю, они просто видят в темноте. А также сквозь листья растений, стены купола, деревья. Для них, полагаю, все это прозрачно. Удивительно? Но и в мире насекомых есть такая способность тоже.

Прошло еще много часов. Митя высчитывал в уме, когда начнет свое действие аргинин. На экране дрожало изображение все той же камеры «муравейника» — самуров там было как сельдей в бочке.

Валя, облокотившись на подоконник, смотрела на светлеющую вдали рощу. И тут она услышала, как звенит, разрастается унылый напев рожков. Она повернулась: на экране биоприемника было видно, что самуры в камере вдруг забеспокоились, потекли по коридорам и переходам. Древний инстинкт, несомненно, пробудился под влиянием аргинина. Он гнал их в леса палеозоя… которых давно не было на Земле. Мрачный напев рожков терзал сердце девушки. Она зажала уши. Только не слышать! О, этот жуткий напев. Она чувствовала: всю жизнь он будет преследовать ее. Отныне и навсегда.

С гулом лопались пленочные двери куполов. Самуры расползались по атоллу, точно слепые, натыкаясь на кусты и обглоданные пальмы. «Да, аргинин сработал без промаха, — думал Митя. — Прощайте, самуры! Не видеть вам больше звездного неба. Вы уходите, а мы, люди, остаемся». Однако в душе у Мити не было радости, была лишь странная пустота.

А Валентина безучастно созерцала розовеющий в лучах утреннего солнца Тихий океан. Нервы ее были натянуты до предела, сердце разрывалось от жалости. «Самуры далеко пошли бы, далеко. Они заслужили право на жизнь. А какая у них стройная организация!»

«Это организация по типу муравьиной, она не идеал, — сухо возразил ей внутренний голос. — Не в их укладе жизни должны искать мы образец».

«Если б не палеозойское оледенение, на Земле победили бы самуры, — твердила себе Прошина. — Победа человеческой расы — случайность».

«Закономерность, — сказал голос. — В нашем обществе коллективный разум сочетается с высоким интеллектом и гибкой адаптацией индивидуума».

«При чем здесь адаптация?» — спросила Валя.

«И это говорит биолог! — негодующие воскликнул двойник. — Да едва лишь на Земле появились первые живые существа, как выживание стало центральной проблемой эволюции. Оно тесно связано с адаптацией».

«Но разве римский солдат, убивший Архимеда в Сиракузах, обнаружил бо́льшую адаптивность поведения, чем Архимед?» — спросила Валя.

«Чепуха! Сущность проблемы выживания — чисто биокибернетическая. Да, да! Почему самуры не вынесли оледенения? Они просто живые автоматы с линейной тактикой поведения. А человек — это высшая ступень. Природа наделила самуров тонким и сложным алгоритмом, то есть системой рефлексов адаптации. И этот алгоритм действовал у них хорошо — до поры, до времени. Пока климат Гондваны изменялся очень медленно. Когда же грянуло быстрое похолодание, алгоритм нарушился. Самуры похоронили себя. Никто не виноват. Они свернулись в эмбрионы. И умерли для эволюции…»

Размышления Прошиной прервал Митя. Он тихо сел рядом с ней, осторожно погладил по плечу. Валя не шевельнулась. Она устала от своих переживаний. Так они сидели и молчали, вглядываясь в неподвижные группы самуров, чернеющие в предрассветном сумраке. Казалось, пришельцы спали. «Да, они уснули навсегда и никогда больше не оживут», — спокойно подумала Валя, примиряясь с неизбежным. Потом встала и настежь распахнула окно. Мирно сверкала вода в лагуне. Солнце, совершая свой путь, из тусклого красного шара превратилось в пылающий белый диск. «Это же солнце светило в небесах Гондваны, — думала Валя. — В первые дни существования мира, когда на Земле буйствовала иная растительность, а властелинами природы были большие деревья. Тогда над Гондваной вспыхнул на мгновение новый свет — разум самуров. Он был, наверное, похож на пламя, готовое разлиться по планете. А наш, человеческий, разум? Он больше напоминает молнию в черных тучах — пришло ей на ум это странное сравнение. — Да, мы живем при вспышке молнии, — да не погаснет она до тех пор, пока движется по орбите наша старая планета!»

Валя вздрогнула: невероятный, всезаглушающий рев английских рожков вдруг потряс стены домика. В первое мгновение она даже не поняла, что это. Ей показалось, что гул — просто отголосок ее собственных переживаний. Но звуки были слишком реальными. Они ворвались в окно, заполнили всю комнату.

— Слышишь? — вскочил Митя. Через плечо девушки он пытался выглянуть в окно. В широко раскрытых глазах Прошиной стояло немое изумление.

— Что это? Неужели самуры…

Она не докончила фразы и бросилась к двери.

Атолл кишел живыми — ожившими в третий раз — самурами. Будто разбуженные лучами солнца, они метались по всем направлениям, шурша жесткими крыльями. В их бешеном движении не было ни порядка, ни цели. Потом раздался сигнал вожака с опушки рощи. Со всех сторон к нему устремились самуры. Вожак тотчас повернул в глубь атолла. За ним последовали густые колонны.

— Ничего не понимаю. Ведь они должны были свернуться в куколки?! Значит, не сработал аргинин? — Митя растерянно смотрел на кипящий водоворот черно-синих тел, катившийся в северо-западный угол атолла. Туда, где были купона.

— Не мог аргинин не подействовать, — возразила Валя. — Но вышло, кажется, не так, как хотелось бы нам.

— Что ты хочешь сказать этим? — вскинулся Митя. Его самоуверенность почти испарилась, ибо рухнули теоретические расчеты, которыми он втайне гордился. — Но в чем же ошибка? — уныло добавил он вслед за этим.

— Не знаю, что будет, но мы должны…

Митя выбежал из домика и погнался за самурами. Валя, немного помешкав, тоже побежала за ним. У куполов все громче раздавался скрежещущий звук — словно там пилили камни.

Скрываясь за уцелевшими деревьями, они наблюдали какое-то бессмысленное уничтожение, вакханалию разрушения. Самуры, орудуя крепкими челюстями, как пилами, рвали, крошили, перемалывали «цемент» своих жилищ. Ломали камеры, переходы, грибные сады, обрушивали своды, ажурные арки. Казалось, здесь действует огромная, отлично слаженная машина разрушения. Прошло несколько часов — и «города» с правильными рядами куполов не стало. На его месте была тщательно перепаханная, выровненная поляна.

— Да что ж это делается? — в отчаянии восклицал Митя, хватаясь за голову.

Валя не произносила ни слова. Она будто окаменела, раскрыв глаза и вцепившись в ствол пальмы.

…Опять появился вожак. Его лилово-черные наспинные зрачки тускло светились, будто аргинин вдохнул в них какую-то призрачную жизнь. Прозвучала властная команда-мелодия. Тысячная орда пришельцев двинулась за вожаком.

— Теперь начнут громить станцию! Бежим! К лодке! — кричал Митя.

Но Прошина покачала головой и не сдвинулась с места.

— Нет, — сказала она тихо, — они идут к океану.

— Зачем?.. — Митя о чем-то смутно догадывался. — Не может быть… Но почему?

— Не знаю. Ничего не знаю.

Самуры, не обращая внимания на них, подобно горному потоку, катились к берегу океана, навстречу ветру и прибою. Древняя песнь волн, никогда не смолкающая песнь океана сливалась с торжественно-мрачным напевом рожков. Когда первые ряды самуров, ведомые вожаком, окунулись в бурлящую воду, Митя, плетущийся в хвосте колонны, опять схватился за голову.

— Какой же я был идиот! — восклицал он. — Вообразил, что все так легко и просто. Какой идиот!..

Трубный рев самуров, достигнув к концу пронзительной ноты, мгновенно обрывался, едва их тела накрывала вода. В тот момент как последняя группа самуров подошла к линии прибоя, Митя неожиданно бросился вперед.

— Что ты делаешь, глупый? — вскрикнула Валя, пытаясь остановить его. — Да разве удержишь их?!

— Один, хотя бы один-единственный экземпляр, — сдавленно ответил Митя. — Для науки! Мы…

Он вырвался из рук Прошиной и очертя голову прыгнул в волны, почти на спины последних самуров. И тут же поскользнулся, упал, захлебываясь в горько-соленой купели. Однако ему удалось схватить за лапу одного из самуров, почти скрывшегося в пене прибоя. Но удержать он его не смог. Да и вряд ли кто смог бы. Громадный, невероятно целеустремленный порыв был в этом яростном движении пришельцев. Какой-то новый инстинкт, порожденный аргинином, неодолимо гнал их в извечную колыбель жизни — в океан. Из океана вышли все формы жизни на Земле, и самуры просто вернулись на свою прародину, унося с собой неразгаданную тайну.

Content

Александр Колпаков
ПРИШЕЛЬЦЫ ИЗ ГОНДВАНЫ