Рассказы

о

Древней Руси

Художник С. Бойко

Я люблю Древнюю Русь.

Я эту эпоху очень люблю, потому что вижу в ней борьбу, страдания народные… Вот эта сторона древнерусской жизни: борьба за лучшую жизнь, борьба за исправление, борьба даже просто за военную организацию, более совершенную и лучшую, которая могла бы оборонить народ от постоянных вторжений, — она меня и притягивает.

Мы должны быть благодарными сыновьями нашей великой матери — Древней Руси.

Прошлое должно служить современности!

Знание далёкого прошлого Отчизны, многострадального и героического, позволяет глубже понять, увидеть подлинные корни подвижнического, мужественного служения интересам родной земли, интересам народа.

Воспитание любви к родному краю, к родной культуре, к родному селу или городу, к родной речи — задача первостепенной важности, и нет необходимости это доказывать. Но как воспитать эту любовь?

Я придерживаюсь того взгляда, что любовь к Родине начинается с любви к своей семье, своему дому, к своей школе. Она постепенно растёт. С возрастом она становится также любовью к своему городу, к своему селу, к родной природе, к своим землякам, а созрев, становится сознательной и крепкой, до самой смерти, любовью к своей стране и её народу.

Дмитрий Сергеевич Лихачёв

Лидия Обухова

Давным-давно

О ЧЕМ ЭТА КНИГА

На реке Западной Двине, которая впадает в Балтийское море, в среднем её течении, раскинулся город Витебск. Днём рождения города считается тот, когда его название впервые упоминается в каком-нибудь древнем документе. Для Витебска такой датой стал десятый век нашей эры. Будто бы плыла тогда по Западной Двине киевская княгиня Ольга со своей военной дружиной, увидала лесистый холм при устье реки Витьбы и решила остановиться отдохнуть. Велела срубить походную крепость. Так написано в летописи.

Ну а что же было на том холме до летописи? Пустое дикое место? Вовсе нет. И раньше окрест жили люди, называемые славянами. Селенья их были редки, малочисленны. Каждый род вырубал себе пустошь под избы и пашню. Несколько родов составляло племя. На реках Западной Двине и Витьбе жило племя кривичей; на Днепре — поляне и древляне; на реке Сож — радимичи; на Оке — вятичи. Но язык у всех был общий, славянский.

Кривичи охотились на зверя — кабанов, медведей, косуль, собирали мёд диких пчёл. Лесные края стали им родиной. Лес обогрел их берёзой, обстроил дубом, обул липовым лыком, из которого плели лапти.

О жизни древних славян рассказывает наша книга.

НА ПРИБРЕЖНОМ ХОЛМЕ

Те первые славяне-кривичи, которые взошли на лесистый холм, назвали себя витьбичами — по реке Витьбе. Место показалось им пригодно для жилья. Безопасное. С одной стороны холм защищала полноводная река Двина, которая несла свои воды к Балтийскому морю. А с другой, прихотливо огибая холм, бежала резвая Витьба. Она впадает в Двину.

Берега у обеих рек крутые. Пока враг подступит, вскарабкается на холм, витьбичи встретят его калёными стрелами из-за частокола. Каждое поселение обносили высокой бревенчатой стеной.

Домов за высокой стеной не видать. Избушки были невелички, до половины уходили в землю. Крыши настилали в два ската камышом или соломенными снопами, для прочности обмазывали их сырой глиной. Оконца из бычьего пузыря раздвигались, чтобы выпустить наружу дым: печь из камней и глины топилась по-чёрному, без трубы.

На самой высокой сосне в городище устроена сторожевая вышка. Поднимались на неё не по лестнице, а по шесту с перекладинами. Такой шест легко поднять вверх — и вот уже дозорный как в крепости.

С вышки далеко видно. Если бдительный страж замечал, что подбираются недобрые пришельцы к селению, тотчас поднимал тревогу. На вышке зажигали костёр с густым дымом, оповещали соседей.

За короткий срок все ближние селенья узнавали по дымам об опасности и сходились вместе, чтобы отразить врагов.

ЗАВИДИЧИ

Немалая семья была у старого Завидича! Жил с ним взрослый сын по имени Тишата. Жену Тишаты, родом из дальнего городища на реке Полоте, все звали просто Полочанкой. Было трое внуков: старший Братило, младший Дубок и маленькая их сестрёнка Милава.

Завидич славился как зверолов. Смолоду ходил на медведя с рогатиной, один на один. Руками душил без страха диких кошек — рысей. Головешками из костра отбивался от волчьей стаи.

Сын его, Тишата-древолазец, тоже жил лесом, бортничал. Он забирался в дремучую чащу, разыскивал в дуплах ульи диких пчёл — их называли бортями, влезал по стволу на высокое дерево, привязывал себя к стволу поясом и доставал из дупла полные мёдом соты. Пчёлы долго летели за ним следом, сердито жужжали.

В избе Завидичей соты складывали в липовые кадушки. Потом выменивали на них да на шкуры, добытые дедом, у проплывавших мимо по Двине торговых людей железные ножи, топоры, яркие ткани, янтарные бусы с балтийского берега.

Река была словно большая дорога. Переходя из одного протока в другой, кое-где перетаскивая челны по сухому месту волоком, путешественники от холодного Балтийского моря, которое тогда называлось Варяжским, доплывали до Чёрного моря, где жили греки. Весь путь так и назывался: из варяг в греки.

ЛЕСНОЙ ПОЖАР

Но вот случилось у витьбичей несчастье. Стояло сухое, знойное лето. Со всех сторон тянуло гарью лесных пожаров. Нива не уродила ни колоска. Дождей не выпадало, и земля спеклась, стала серой, как пепел. Где ранее булькало болото, ныне тлел раскалённый торф.

За единый год Братило, Дубок и плакавшая в люльке Милава стали круглыми сиротами.

Отец, древолазец Тишата, сорвался с дерева, спасая от подступавшего огня богатую пчелиную борть.

Мать безутешно горевало по мужу. Однажды она ушла из дому рано, до жары, щипать орехи в береговых зарослях, и спускалась по откосу всё ниже, к самой воде: орехов уродилось мало. Вдовица отстала от подруг, утомилась, присела на камень, там, где отмель далеко забегала от берега о реку. Занятая своими грустными мыслями, она следила за тем, как синие стрекозы перелетали с камушка на камушек, и вовсе не заметила, что остроносая варяжская ладья под полосатым парусом воровато выплыла из-за берегового уступа. Речные разбойники схватили красавицу Полочанку и силой увезли с собою.

Пока другие женщины, которые видели все это издалека, подняли крик, прибежали запыхавшись в городище, пока мужи схватили луки со стрелами, — ничего, кроме оброненного лукошка с горстью орехов да узорного платка с головы похищенной, на берегу уже не нашли.

БРАТИЛО УХОДИТ

Дед Завидич остался один с внуками. Дубок и Милава были ещё совсем малы. На старика легла нелёгкая забота: как прокормить и вырастить сирот? В своих хлопотах он не заметил, что старший внук Братило стал о чём-то задумываться, затаился. Не мог он, видно, смириться с потерей матери!

Прошло гневное лето. Пал снег на гари и пустоши. Весною буйно пошла в рост трава.

Витьбичи вышли с песнями на свои пашни, усердно тянули ель-суковатку, рыхля обрубленными сучьями почву. Дружно взошло посеянное жито. Закачались под влажным ветром просяные метёлочки.

И Братило, не жалея сил, тянул суковатку. И Братило дождался спелых колосьев, серпом сжал хлебную ниву. Лишь осенью отпросился у деда в соседнее городище выменять на просо льняного полотна для новой одежды.

Больше он не воротился. Пристал к чьей-то ладье, что плыла по реке в дальние земли. Велел передать деду, что сыщет мать.

Старик не очень огорчился. Что старший внук захотел повидать свет, его не удивило. Хотя и не вызвало одобрения. Ему-то витебское городище казалось самым обжитым: и пашни вокруг него, и бор велик, и гора над Витьбою. Он знал в окрестностях каждое дерево, любую муравьиную кучу, понимал следы зверей и заломы веток.

На лесных тропах оставлял собственную мету, доставшуюся ему ещё от отца, старого Завида, по которому и звались они все Завидичами.

Дед ждал Братилу вскорости обратно. Сам он нигде больше не был.

Знал, что есть витьбичи да полочане — кровные братья, да древляне со словенами, да лесные жители, чудь с мерей. В южной степи кочуют печенеги на проворных конях. За холодным морем живут варяги-мореходцы… Все держатся своего племени. Земля казалась ему мала.

ДУБОК-РЫБАРЬ

Дубок на ногу лёгок, на работу удачлив. Только нипочём не захотел промышлять лесом: ни охотиться, ни бортничать. Знать, напугался сызмала лесного пожара. Стал он пасти на открытых полянах скот. Мал пастушонок, а коровы доились у него обильнее, чем у других. И волки их не задирали.

В избе Завидичей снова стало сытно, весело.

Когда сил прибавилось, Дубок стал управляться с вёслами. Дед помог ему выдолбить лодку из цельного ствола. Подросшая Милава сплела сеть с крупной ячеей — мелкой рыбёшки Дубок не брал. Ловил он стерлядей, жирных сазанов да лещей. Стали его на городище уважительно называть: рыбарь Дубок.

Всякий раз он возвращался на долбянке, тяжело нагруженной уловом. Течение само несло лодку от быстрины к береговым уступам. Глубокая Двина казалась почти чёрной, но на поворотах-излучинах река вымывала узкие полосы песка, чистого, как серебро.

На широких плёсах, где гладкое дно и тихое течение давали гребцу отдых, Дубок слегка откидывался, освобождал грудь для вздоха. Сладок запах воды! Смолист аромат ближнего бора.

Полузатонувшее дерево долго плыло рядом с его лодкой, выставив ветви, похожие на лосиные рога. А в другой раз плывущего лося не отличишь от дерева!

Дубок не столь широк костью, сколько высок ростом. Плечи у него прямые, волосы светлее льна. Нрав переменчивый: то замрёт без движения, вперив в небо взгляд, синие глаза мечтательно затуманятся, а то вдруг каждая жилка в нем заиграет. Смеётся, радуется чему-то.

— Не прост ты, чадо, — вздыхал дед. — По матери своей пошёл, по Полочанке.

МИЛАВА

Пока Дубок рыбарил, а дед Завидич подновлял в избе сосновые лавки или готовил к осени липовые кадушки для засолки овощей, сколачивал объёмистые лари для хранения зерна, во дворе Милава старательно лепила на летнем солнцепёке глиняные горшки и блюда или хлопотала по дому, варила на очаге похлёбку. Зимою неутомимо волокла на санях из лесу хворост. Она умела всё.

Дед Завидич в старости сделался пуглив: а вдруг и эти двое, последние, захотят покинуть его? Уйдут? Неслышно подходил к внучке, вглядывался в мельканье проворных рук.

Без материнского глаза, без отцовской науки Милава Тишатишна росла неприметно, как ландыш-молодик в тени. Ей едва сравнялось четырнадцать лет, а вымахала — что тебе молодая ель: стройна, высока. Только в повадках осталось много детского: смеялась громко, заливисто, от души; любила дразнить брата. А при первых заморозках выбегала босиком, разбивала из озорства пятками лёд на лужах.

Когда приходил гость из соседнего селенья, рассказывал про игрища на лесной поляне, как девушки и парни, взявшись за руки, прыгают через костёр, Милава смотрела на него во все глаза. Ей тоже хотелось на такой праздник!

— Мала ещё, — ворчал дед.

А если гость, бывалый человек, рассказывал про чужие земли на пути к тёплому морю, где и люди иные, и деревья растут пышнее, Милава не стыдясь утирала слёзы. В тех далёких краях бродит, может быть, её старший брат. Воротится ли когда-нибудь? Жив ли ещё?

Пересилив себя, вспоминала, что в доме она хозяйка. Потчевала гостя гороховым киселём, печёной рыбой с мёдом. И сама понемногу веселела. Милава была сластёной!

ЛЕГЕНДА О ВИТЬБЕ-РЕКЕ

Когда все работы на полях кончались — хлебные снопы были свезены и обмолочены, овощи засолены в кадушках, в кладовых на зиму запасены окорока диких свиней — вепрей, — долгими зимними вечерами к Завидичам набивалась полная изба: послушать россказни деда.

Старик Завидич слыл выдумщиком, сказочником. Хотел он своими рассказами не только позабавить соседей, но и прельстить внуков, чтобы те гордились родным городищем, не помышляли об уходе.

Дубок устраивался поближе к светцу с пучком горящих берёзовых лучин. Без дела не сидел: резал дерево, плёл сеть.

Непоседливая Милава норовила ускользнуть к подружкам, покидаться во дворе свежими снежками, но дед от порога тянул её за подол обратно:

— Присядь рядом, Милавушка! Уважь деда.

Сказ его тёк медленно, но всё-таки неизмеримо быстрее, чем проходили века, пока двигались витьбичи к своему холму.

Были они сначала племенем безымянным и шли издалека, с Чёрных гор. Высоки, заросли тёмным лесом те горы, оттого и назывались Чёрными.

Тогда ещё деревья не онемели, как ныне, лес был живой: ветви у дерева — руки, маленькие сучки — пальцы. Старались деревья удержать людей в лесу.

Но люди хотели увидеть новые земли и уходили от деревьев без жалости.

Была в племени девушка по имени Радуница. Всё ей казалось интересным. Пчела ли загудит — обернётся вслед. Дым чужого костра увидит — подойдёт, познакомится. Всё ей хотелось знать. И так она была умом быстра, лицом пригожа, что деревья ей говорили: «Останься с нами, будь белой берёзой или серой ивушкой. Мы тебя от ветра укроем». Звери вторили: «Живи золотой косулей между косулями или с рысями, как быстрая рысь. Мы тебя не обидим!» А чужие люди просили: «Будь женою любимой, сестрой названой, дочерью милой!» Но она лишь благодарила и догоняла своих.

Однажды спохватилась, что племя далеко ушло: ни следов на земле, ни голосов не слышно. А лес вокруг частоколом сомкнулся. Испугалась девушка, горько заплакала. Стала петлять между деревьями, огибать колючие кусты. Так бежала, что слёзы, которые она лила, еле-еле за нею поспевали, сначала ручейком, а потом рекою. И кружила та река по девичьим следам, как кружево, вилась витьбою, изгибалась да выворачивалась на поворотах.

А когда девушка догнала своих соплеменников, увидели люди, что плывёт за нею по речной воде ель-суковатка (соха по-нашему) и колода-борть, полная мёду. Лесные подарки.

— От той поры, — закончил дед Завидич свой рассказ, — мы, витьбичи, рыхлим пашню, и она нас кормит. Здесь наша земля. Полочане селились по Полоти, витьбичи по Витьбе. Так и будет до конца времён!

— Дивно, — шептала Милава. — Может, и вправду лучше витьбянского края нет?

А про себя думала: отчего же тогда не возвращается домой Братило? Не худо ли ему там, на чужой стороне?

Чем старше становилась Милава, тем чаще вспоминала брата. Проезжих людей, что шли рекою от греков в варяги, спрашивала: не встречали ли где Братилу Тишатича из рода Завидичей? Тайком выходила на берег, заслоняла глаза ладошкой от яркого солнца, вглядывалась в южную сторону: не плывёт ли на чужеземной ладье её брат?

Поверяла буйному ветру горькие жалобы: «Где ты, братушка? Вспоминаешь ли своих кровных — нас с Дубком да старого деда?..»

Ветер подхватывал Милавин голос, мчал его в чужие пределы. Может, и услышит дальний зов скиталец?

ЧЕСТЬ И МЕСТО, СТАРШИЙ БРАТ!

Братило уходил с родного городища неоперившимся юнцом и сам ещё не знал, на что пускается! Разнообразие народов, огромность земли удивили его. В своих скитаниях он повидал многое. Был стрелян стрелами и посечён мечами. Оборонялся копьём против степняков-кочевников. Был пленён хазарами и продан в рабство на невольничьем рынке в греческом городе Феодосии.

Но однажды ночью перебил цепи, кинулся в горькую морскую воду и плыл, захлёбываясь, пока не прибило его на рассвете к берегу.

Странствуя по степи то в одиночку, а то с товарищами, таким же бродячим людом, как он сам, упорно пробирался к лесной Витьбе, к дому…

И вот одним ясным ранним утром дед Завидич, прослезясь, дрожащими руками обнял внука.

Дубок, лишь смутно припоминая братние черты, молча поклонился тому в пояс, исподтишка любопытно рассматривая диковинную заморскую одежду: один рукав вдет, а другое плечо внакидку.

Милава вовсе задичилась брата, как чужого. Оробела, спряталась. А ведь сбылись, наконец, её мечты! Братило воротился.

Когда долгожданному пришельцу истопили жаркую баню, Дубок, хлеща его берёзовым веником, увидел по всему телу брата шрамы — на груди, на плечах. Но откуда они, спросить не посмел.

Братило отвык от спокойного течения жизни, от родного городища. Землянка казалась ему теперь тесной и тёмной. Молча сладил он длинную телегу на тяжёлых колёсах, сделанных из сплошного среза широкого соснового пня, запряг лошадь и ушёл в чащу рубить стволы. Обтесал их, начал складывать новую избу. Дубок ходил в помощниках и только успевал перенимать братнее умение. Тот, видно, был доволен; начал изредка ронять слова. Рассказывать, как живут люди в дальних землях. Дома они ставят высоко, а не зарывают в земляные норы, как витьбичи. Умеют ковать крепкие мечи да топоры, острые косы и серпы. А на городище до сих пор выменивают их на звериные шкуры, медовые соты.

Стало обидно Дубку за родное племя. Готов уже был вспылить, да опомнился: ведь он младший брат. Ответил покорно:

— Ты старше меня. В доме ты хозяин. Как скажешь — так исполнять буду.

Братило положил руку Дубку на плечо. Только сейчас он почувствовал по-настоящему, что вернулся в свой род, к своему очагу, где скитальцу честь и место.

КОВАЧ

Братило скоро стал первым человеком на городище. Он умел врачевать раны, добывать из болотных камней железо, плавить его в домнице, ковать ножи и серпы.

Для витьбичей это дело было новое, а всё новое поначалу пугает.

Наковальню Братило вынес за ворота городища, в ближний лесок, под берёзы.

Удары молота доносились теперь глухо. Витьбичи верили, что в тяжком дыму плавильни Братиле открываются неведомые тайны. Что ковач может накликать на человека беду или же отогнать злые силы.

Один Дубок отваживался подходить к горну. Он и помогал брату копать круглую яму под домницу, густо обмазывал её глиной, оставив отверстие, соединённое с мехами. Братило говорил:

— Раздувает огонь воздух, который нагнетают мехи.

Но даже Дубку становилось страшно, когда в печи заревом разгоралось над кузницей багровое пламя и огромная тень ковача падала на землю. Дубок опасался ступить на эту тень.

Братило Тишатич стал с годами могуч, крепок мышцами. Глаза у него были серые до черноты под нависшими бровями. Голос густой, низкий, гудел, будто труба.

ЗА ЖЕЛЕЗНЫМИ КАМНЯМИ

В лесные пущи Братило уходил всегда один, ведя на поводу коня с перекинутыми мешками для железных камней. К седлу привьючивал заострённый щуп: им он станет разведывать береговые обрывы лесных озёр, шевелить тину в болоте. Там на корневищах и нарастают железистые отложения.

Звериной тропой, с рогатиной наготове, Братило не спеша пробирался вдоль Двины. По берегу стояли, как пики, островерхие ели. Из глубины лесов, будто из тёмного погреба, вытекала Витьба — витая река.

Отыскивая брод у Витьбы, путник зорко следил, как под водой, играя, вскипают перекаты.

Выбрав пологий склон и понукая коня, Братило взошёл по косогору. В сырых папоротниках звери протоптали след к водопою. Трещали сучья под копытами коня.

Внезапно он вышел из чащи на поляну, освещённую заходящим солнцем. Она была как раскрытая дружеская ладонь!

Морщины спали со лба Братилы, суровые губы сами собою сложились в улыбку. Здесь, на мягкой мураве, он и собирался устроить себе ночлег, разложить костёр…

ВСТРЕЧА

Вдруг в меркнущем воздухе прозвучала пастушеская свирель, словно где-то неподалёку гнали стадо.

Братило пошёл на звуки дудочки. Кто мог жить поблизости, он не знал.

Из густой травы навстречу ему потёк жёлтый, как мёд, песок, выдавая прежнее русло ручья, высохшего или изменившего течение. Песок был истоптан коровьими копытами.

Братило ещё не приметил ни жилья, ни изгороди, как был остановлен тремя чёрными лохматыми псами.

Окружив его, собаки подали голос. В чаще зашуршало, и тотчас сквозь куст орешника в лицо ему нацелилась стрела. Но лук был велик, а стрела натянута слабо, будто детской рукой. Сестра Милава так баловалась с оружием.

— Мир тебе, родович, — сказал Братило громко. — Я с витебского городища. Дашь хлеба-соли — отведаю. Не ко времени гость — пойду дальше.

— Мир и тебе, — ответил ломкий голос из-за орехового куста. — Гадай, Седатый, Пучина, подь ко мне!

Псы отступили на шаг и закрыли пасти. Братило подумал, что не ошибся, угадав в лучнике малолетка. Из-за дерева выступила стройная фигура. Но то был не юнец, а девушка. Её холщовая рубаха перепоясана сыромятным ремнём с дорожной сумкой на перевязи. Косы убраны под высокую шапку. На ногах сапоги из шкуры, мехом внутрь, чтоб не цеплялись колючки.

— Пешим идёшь? — спросила она, разглядывая нежданного гостя.

— Нет. Конь в пуще привязан.

— Веди за мною. В лесу его волки задерут.

Она пошла вперёд не оглядываясь. Псы недоверчиво крались следом за Братилой.

— Как тебя звать? — спросил Братило.

Она отозвалась с доверием:

— Зарислава.

«СТАНЬ МНЕ ЖЕНОЮ, КРАСНА ДЕВИЦА!»

Они приблизились к высокому тыну. Зарислава отвалила воротину из дубового тёса. Двор оказался обширен, как малое городище.

Зарислава ловко вдвинула засов обратно в дубовую скобу и с поклоном пригласила гостя в жилище.

В горнице хозяйка распустила сыромятный пояс, скинула островерхую шапку.

На спину упали тугие косы.

Лук с колчаном она поставила к порогу. Засветила огонёк в глиняной чашке. По углам пустой горницы зашевелились мохнатые тени.

Братило узнал, что она была старшей дочерью витьбича, давным-давно выселившегося с семьёй на особицу. Да вот беда, прошлой зимой их всех, отца с матерью и меньших детей, свалила болезнь — огневица. Одна Зарислава перемоглась, выжила.

— И ты с тех пор в одиночку управляешься? Как же это?! — спросил Братило с горячим участием.

— Сама не ведаю как! Злых людей, лиходеев, мимо не хаживало. Ниву вспахала и засеяла как сумела: кони сами борозду знают. Сжала и снопы обмолотила, крупы на зиму натёрла. Скоту худо: до весны солому едят, сена мне не накосить одной. Топлю тоже сучьями: дерево грозой свалит, а порубить сил нет.

Братило поспешно встал с лавки.

— Где топор? Дай, нарублю.

Она усмехнулась.

— Куда? Темь во дворе. Дождись солнышка.

— Не хочешь ли уйти со мной обратно к витьбичам? — спросил он погодя.

Зарислава ответила, что там она будет чужая всем. А здесь у неё родной дом.

— Как же я тебя покину одну? — сказал Братило задумчиво. — Негоже человека оставлять без помощи.

— Да ты сам-то чей будешь? — спросила девушка.

Только тут, спохватившись, рассказал ей, что он кузнец, звать Братилой, родом витьбич, хотя ходил по многим землям. А сейчас собрался к дальним болотам за железными камнями. Дома у него остался дед Завидич, брат Дубок и сестра Милава. А жены ещё нет.

— Женитьба дело не простое, — сказала Зарислава, глядя испытующе ему в глаза.

— Дело это доброе, — ответил честный Братило. — Не хочешь идти на городище, прими меня в свой дом. Поставлю кузницу во дворе: народ станет к нам приходить отовсюду. Весело заживём! А тебе смастерю серёжки и перстенёк. Согласна ли, красна девица, стать моей женою?

Зарислава смутилась.

— Будешь возвращаться с болот, пожалуй снова ко мне. Поговорим ладом, — сказала, потупившись.

БРАТИЧИ

Так Братило вторично ушёл из витебского городища и положил начало новому селенью. Стали здесь ставить жилища пришлые люди из разных мест. Крепкая бревенчатая стена опоясала новое городище. Здесь вырыли колодец и возвели сторожевую вышку.

Милаву тоже засватали сюда же: полюбилась она соседу и помощнику Братилы.

Один Дубок остался на прежнем месте, в избе Завидичей. Рыбаку надобно жить вблизи реки. Но он часто навещал старшего брата, не переставая изумляться дивному его ремеслу.

Да уж топоров и ножей, браслетов и колец, подобных Братилиным, не было ни у кого на свете! Торговые гости подплывали к витебскому холму, оставляли ладьи и пешком шли лесной дорогой, чтобы выменять у кузнеца его знаменитые изделия.

Семью кузнеца, его детей и внуков стали называть Братиловичами. Само селенье получило название Братичей. Жили там дружно и работяще. Оправдывали название. От отца к сыну передавали умение честно трудиться, старательно засевать пашню, на совесть рубить избы, затейливо ковать железо. Крепко любили они лесную сторону — свою Отчизну! Никому не давали её в обиду.

Так с тех пор и повелось на нашей земле: чужого не надобно, но брат за брата стоит до последнего.

Владимир Муравьёв

На ладьях в тридевятое царство

ДЕД ОВСЕНЯ И ЕГО ВНУК ВАСЮТА

Было это очень давно, тысячу лет назад.

В Новгородской земле, на берегу маленькой речки-безымянки, стояла небольшая деревня. Одним концом деревня спускалась к реке, другим упиралась в лес.

У леса, за околицей, стоял вырезанный из дубовой колоды бог Перун. Глаза у него были — блестящие камушки, усы и борода посеребрены, колпак крашен красной краской. Жители деревни молились ему, чтобы уродилась на полях рожь и чтобы была удачной охота.

А возле реки, в крайней избе, жил ладейный мастер дед Овсеня с внуком Васютой. Дед был уже стар, а Васюте шёл пятнадцатый год.

Васюта помогал деду, приучался к ремеслу и многому уже научился. Дед Овсеня, глядя на него, часто думал: «Хороший ладейный мастер выйдет из Васюты с годами».

Пока дед Овсеня учил Васюту, они делали только малые челны. Но Васюте не терпелось, и как-то он спросил деда:

— Дедушка, а когда мы будем ладить ладью?

— Всему своё время, — ответил дед. — Ладью сладить непросто. Придёт пора, сладим с тобой и ладью.

ДЕРЕВО ДЛЯ ЛАДЬИ

И вот однажды в погожее летнее утро дед Овсеня разбудил Васюту и сказал:

— Идём, внучек, в лес искать дерево на ладью.

Долго ходили они по лесу. Деревьев в лесу много, да не всякое годится в дело: одно криво, другое гнило, третье суковато, четвёртое свилевато. К вечеру набрели на вековой дуб.

Померил Васюта толщину ствола, получилось три обхвата и ещё немного.

— Хорош дуб, большая из него выйдет ладья — гребцов на двадцать, — сказал дед Овсеня. — Ставь метку, Васюта.

Васюта острым топориком сделал на дубу три затёса: два вдоль ствола и один под ними поперёк. Метка означала, что этот дуб нашёл дед Овсеня, значит, ему его и рубить.

Миновало лето. Прошла осень. Наступила зима, выпал снег.

— Пора валить наш дуб, — сказал дед Овсеня.

Взяли они с Васютой большие топоры и пошли в лес.

Тук-тук, тяп-тяп! Тяп-тяп-тук-тук!.. — стучат топоры.

Дед Овсеня рубит с одной стороны, Васюта с другой. Два дня рубили, на третий повалили.

Позвали на помощь соседей, вывезли дуб из лесу и привезли к избушке деда Овсени на берег речки.

КАК ЛАДИЛИ ЛАДЬЮ

Начали дед Овсеня с Васютой ладить ладью.

Первым делом дуб ошкурили — сняли с него скобелем кору.

Потом принялись обтёсывать бревно сверху и с боков. День ото дня росла на берегу куча жёлтой щепы и выросла выше человеческого роста. День ото дня дубовая колода всё больше становилась похожа на лодку.

Потом наступил черёд выделывать ладью изнутри.

Васюта разжёг большой костёр. Когда костёр разгорелся, дед Овсеня лопатой достал из огня горячих углей и положил их на колоду сверху. Угли горят, ветерок их раздувает. От жарких углей занялась, задымилась сама колода. Угли прогорели, и в колоде осталась выжженная ямка. Дед Овсеня положил в неё новых углей, и опять задымилась колода.

Так, мало-помалу, выжгли внутренность ладьи.

Потом дед Овсеня и Васюта узкими ладейными топорами, приспособленными для такой работы, подтесали чёрное обугленное нутро до крепкого дерева. Вот и отделана ладья изнутри.

— Хорошо мы с тобой поработали, Васюта! — сказал дед Овсеня. — Хорошая получилась ладья! Весною отведём её в Новгород, на продажу.

В НОВГОРОДЕ

Пришла весна. Началось половодье. Река поднялась, бурлит, несёт мутную воду.

В один тёплый весенний день вышел дед Овсеня на берег, ласково погладил нагревшийся на весеннем солнышке бок ладьи, послушал, как шумит река, посмотрел на небо и сказал:

— Завтра самая высокая вода будет. Время гнать ладью в Новгород.

Назавтра со светом тронулись в путь и по большой воде благополучно дошли до Новгорода.

В Новгороде дед Овсеня продал ладью богатому купцу Гордяте Даниловичу. Купец, не торгуясь, заплатил настоящую цену, потому что сразу видно, что ладья добрая, сработана на совесть.

Переночевали дед Овсеня с Васютой на постоялом дворе, а на другой день отправились на базар купить чего надо. Прошли по улицам, вышли на берег реки Волхова. Через реку перекинут мост на высоких сваях. На том берегу княжеские хоромы за дубовой крепостной стеной. А эта сторона торговая: здесь гостиный двор, амбары, лавки, склады и вдоль берега дощатые пристани, пристани, пристани. У пристаней корабли: варяжские дракары с цветными парусами, русские ладьи, низкие струги, насады с высокими бортами, большие лодки и поменьше, и совсем маленькие челны. Одни корабли причалены бортами к пристани, на них перекинуты мостки, и по мосткам бегают грузчики с товарами. Другие корабли стоят подальше от берега, ждут своей очереди.

— А вон и наша ладья, — говорит дед Овсеня.

— Где?

— Да вон, слева третья.

Не узнал Васюта своей ладьи. Да и где узнать, когда её уже почти оснастили. Спереди приладили высокий дощатый нос с резной деревянной головой какой-то неведомой птицы. Борта обили досками.

— Поставят паруса, и поплывёт наша ладейка в далёкие края, — сказал дед Овсеня. — Через земли славянские, мимо стольного города Киева, через степи половецкие и печенежские, по рекам и по морю бездонному в тридевятое царство, тридесятое государство, в самый город Царьград…

— Эх, дедушка, — вздохнул Васюта. — Вот бы мне тоже…

— В Царьград хочешь? — вдруг услышал Васюта за спиной голос. Обернулся, видит: стоит купец Гордята Данилович, весёлым глазом подмигивает, в чёрные усы-бороду улыбается. — Иди ко мне в работники, поплывём вместе.

— Ежели дедушка отпустит, пошёл бы…

— Ну что ж, дед, отпусти внука, — повернулся купец к старику. — Я своим работникам хорошо плачу.

Задумался дед Овсеня. Не хочется ему отпускать Васюту: путь далёкий, опасный. Но ведь ходят же люди в Царьград и возвращаются живы-здоровы. К тому же купец плату хорошую обещает…

— Ладно, — сказал дед Овсеня.

Подмигнул Гордята Данилович Васюте, а деду Овсене говорит:

— Тогда пошли ко мне о плате договариваться.

ВАСЮТА НАНИМАЕТСЯ В РАБОТНИКИ

Пришли они на торговый двор в амбар Гордяты Даниловича. Амбар крепкий, большой, просторный, а внутри тесно. Как вошли, так возле дверей и встали. Все углы забиты добром, все лари и лавки завалены. Торгует купец и мехами, и шелками, и сукном, и серебряной заморской посудой. Не брезгает и простым товаром — к примеру, воском. Только воск дёшев на Руси, а в Царьграде за него платят золотом. Поглядел Васюта и подумал: «Небось если в базарный день из всех лавок на торгу собрать все товары, и то, пожалуй, наберётся меньше, чем здесь».

Гордята Данилович сел на стул, деду Овсене указал место на лавке, а Васюта постоит, молод ещё.

Начали договариваться.

— Работа будет такая, — сказал Гордята Данилович, — первое — в пути грести, второе — товары грузить-разгружать, третье — всё, что понадобится, делать без отказу. Согласен?

— Согласен, — отвечает Васюта.

— Что за службу просишь?

Васюта молчит, на деда смотрит.

— Что другим, то и ему, — сказал дед Овсеня.

— Другие дело знают, ему с ними не равняться, — возразил купец. — Положу твоему внуку половину того, что даю умелому работнику.

Подумал дед Овсеня: справедливо говорит купец — знающему и умелому цена должна быть дороже, — и согласился:

— Половину так половину.

— Тогда по рукам! — сказал купец.

Ударили по рукам. Купец доволен, и Васюта рад.

Дед Овсеня тронулся в обратный путь домой, Васюта остался в Новгороде.

На прощание дед Овсеня сказал внуку:

— Служи честно, но и себя поберегай, а я за тебя буду молиться.

На том и расстались.

В ДАЛЬНИЙ ПУТЬ

В этом году плыли в Царьград четыре новгородских купца: Фёдор Коржава, Шабуня, Вобей и Гордята Данилович. Фёдор, Шабуня и Вобей плыли одной-двумя ладьями, а Гордята Данилович снарядил пять ладей.

Везли купцы разные товары: меха, мёд, воск, льняное полотно, жёлтый камень янтарь, везли оружие, щиты, украшения из чёрного и блестящего металла, сделанные мастерами с побережья Варяжского моря. Для охраны добра в пути наняли купцы дружину воинов-варягов под началом воеводы Игелда.

Пока собирались да грузились, прошёл не один день. Васюте довелось и с плотниками работать — ладьи оснащать, и товары таскать-укладывать. За это время люди к нему присмотрелись и он к людям. Гордята Данилович увидел, что не прогадал, нанял хорошего работника. Старший приказчик Микифор тоже доволен Васютой: парень послушен и старателен. И рулевой дядя Нефёд, главный над гребцами, приметил ловкость и расторопность Васюты.

Наступил день отплытия. Простились уезжающие с роднёй. Гребцы сели на вёсла. Ударили вёсла по воде все разом, поплыли ладьи.

ВОЛОК

Сначала новгородцы плыли по реке Волхову. С Волхова выплыли в Ильмень-озеро, из Ильмень-озера в Ловать-реку. Но вскоре Ловать свернула на восток, а купцам надо на юг. Встали ладьи.

Слышит Васюта, говорят:

— Теперь понесём ладьи по́суху…

Удивился он, спрашивает:

— Как посуху?

— Да так — посуху.

Растолковали Васюте, что неподалёку течёт река Днепр и как раз в ту сторону, куда надо новгородцам. Но ладьи с Ловати до Днепра приходится волочить по суше. Оттого и называется это место — во́лок.

Васюте, как глянул он на гружёные ладьи, даже страшно стало: разве можно эдакую тяжесть поднять! Но правду говорят: глаза страшатся, руки делают. Взялись новгородцы все вместе дружно, вынесли ладьи на берег. А дальше до самого Днепра, через леса, холмы, долины, болота, где земля была крепкая, ладьи катили на катках, где болотистая — волочили волоком. Васюта сил не жалел, и Гордята Данилович похвалил его за старание.

КИЕВ

Поплыл новгородский купеческий караван вниз по Днепру. На пути — в Полоцке, Смоленске, Любече, Чернигове и в других русских землях и городах — присоединялись к нему тамошние купцы. Из Новгорода вышли десятью ладьями, к Киеву приплыли пятью десятками.

Высоко над рекой, на холме, стоит стольный город Киев: белые стены, узорчатые терема, златоверхие церкви. Ладьи остановились против города. Гордята Данилович сошёл на берег и, вскоре вернувшись, сказал:

— Киевляне нынче идут в Царьград большим караваном: княжеских ладей сотня да купеческих столько же. Для их охраны князь киевский отрядил сильную дружину. Собираться же всем велено в Витичеве.

ЧТО НАДУМАЛ ГОРДЯТА ДАНИЛОВИЧ

На высоком берегу Днепра, на самой границе русских и печенежских земель, стоит город Витичев. Обнесён город крепостной стеной из крепких дубовых брёвен.

А над городом, выше стен, выше крепостных башен, возвышается сторожевая башня. День и ночь стоят на ней дозорные и не смыкая глаз смотрят в степь. Как увидят, что приближается враг, разжигают на башне большой костёр, подают знак. И тотчас же на всех русских богатырских заставах седлают богатыри коней, берут оружие, скачут навстречу врагу.

Возле города Витичева, под его крепостными стенами, издавна собирались в общий караван все ладьи, плывущие из Руси в Царьград.

Приплыли новгородцы к Витичеву, стали станом. Ждут день, другой — не идёт караван из Киева. На третий день Гордята Данилович говорит:

— Слишком долго мешкаем мы тут, время теряем, припасы расходуем. Сюда-то первыми пришли, а дальше придётся у княжеских ладей в хвосте плыть. А кто свой товар дороже продаст: кто его первым на базар вынесет или кто последним?

— Первинка, конечно, дороже, — сказал Фёдор Коржава.

— Вот я и говорю, ежели мы вперёд княжеских в Царьград приплывём, с большим барышом будем, — продолжал Гордята Данилович.

— Боязно: печенеги нападут, — поёжился робкий Шабуня.

— Риск, конечно, есть, — сказал Гордята Данилович. — Только, думаю, печенеги на этот раз не посмеют из своих степей к реке выйти. Они же знают, что у княжеского каравана сильная охрана.

— Сколько заплатишь за риск, купец? — спросил воевода Игелд.

— Коли торговля будет удачной, в полтора раза против условленного получите.

Задумалась дружина.

До утра думали, толковали и торговались купцы с дружиной. Под утро новгородцы решили плыть сами по себе, не дожидаясь киевского каравана.

ПОРОГИ

Скрылся из глаз Витичев. Не видать и его высокой сторожевой башни. Теперь вся надежда на счастливую судьбу да на себя, помощи не докличешься.

Примолкли на ладьях. У иных дрогнуло сердце. Ветер в мачте свистнет, а им кажется — летит печенежская стрела.

Но проплыли полдня, день, переночевали — всё спокойно. Другой день плывут. Ходко идут новгородские ладьи. Плещут волны, ударяясь о берег. Плещет вода под вёслами, шумит за кормой.

Вдруг впереди послышался какой-то гул.

— Что это? — спросил Васюта.

— Пороги, — сказали ему.

Днепр начал сужаться. Берега сближались, как будто какие-то огромные чудовища подползали к воде. Прежде берега были зелены от травы и желты от песка, теперь стали серыми от множества камней на них. А впереди, там, где берега сходились совсем близко, над водой клубилось облако из водяных брызг.

Всё громче гул. Уже не гул, а словно гром слышится. Течение стало быстрее. Ладьи понесло.

— Давай к берегу! — громко крикнул дядя Нефёд.

Ладьи повернули к берегу.

Первыми из ладей выпрыгнули воины. Они взбежали на берег, осмотрелись: не видать ли какой опасности — печенегов или лихих людей-разбойников?

— Выгружай! — подал знак Игелд.

— Выгружай! — подхватил приказчик Микифор. — Пошевеливайся!

Работники принялись выгружать мешки, бочки, сундуки. Васюта тоже взялся за мешок, но дядя Нефёд остановил его и велел отойти в сторону, где уже стояли человек десять гребцов.

Товары выгрузили. Работники подняли поклажу на плечи, понесли по берегу вперёд.

Когда ладьи опустели, дядя Нефёд сказал отобранным им гребцам:

— Теперь, братцы, пора за дело браться.

Те разделись, покидали одежду в ладьи. Васюта тоже разделся. Дядя Нефёд вошёл в воду по пояс и пошёл вдоль берега, ощупывая ногами дно, не скрывается ли где под водой острый камень. Гребцы, держа пустую ладью за борта, повели её вслед за Нефёдом, не давая ей свернуть в сторону, удариться о скалу. Ладья рвалась из рук, как норовистый необъезженный конь. Люди еле сдерживали её.

Наконец порог позади.

Снова погрузили товары в ладьи, поплыли дальше. Проплыли немного, опять порог, опять товары разгружать, опять ладьи между камней проводить. А всего на пути, один за другим, семь порогов. Два дня ушло у новгородцев на то, чтобы пройти все пороги. А когда миновали последний, Гордята Данилович сказал:

— Ну, теперь все опасности позади.

— Не говори так, купец, — остановил его воевода Игелд. — Впереди Крарийская переправа.

Гордята Данилович только рукой махнул, мыслями он был уже на царьградском базаре и подсчитывал барыши.

КРАРИЙСКАЯ ПЕРЕПРАВА

Днепр опять начал сужаться, мелеть. Посмотришь в воду — дно видать. Это начиналась Крарийская переправа — узкое и мелкое место, где обычно печенеги на конях перебирались через Днепр вброд.

Плывут ладьи. Новгородцы поглядывают на пустынные берега, на молчаливые груды камней на них, а что там на берегу, дальше, за камнями не видно.

Вдруг раздался громкий свист — и берега ожили. Из-за каждого камня поднялись печенеги с луками в руках.

Дрогнула степь от конского топота, и вдоль берега к броду поскакали с гиканьем конники. Было их великое множество. Пыль, поднятая копытами, встала стеной и заслонила солнце.

Воевода Игелд, опытный воин, сказал:

— Пройдём брод — спасёмся. На глубокой воде им нас не взять.

С берега полетели стрелы. Воины на ладьях подняли щиты.

— Гребите, братцы, гребите! — кричит Гордята Данилович. — Не забуду вашей службы!

Но гребцы и так гребли изо всех сил. Они знали: попадёшь к печенегам — если не убьют, продадут в рабство — неизвестно, что горше.

А печенеги на конях уже въезжают в Днепр, разбрызгивая воду. Уже с ладей можно разглядеть их сверкающие глаза под меховыми шапками, разинутые в крике рты, руки, схватившиеся за рукояти сабель.

Нет, не миновать боя!

БОЙ

Воины, обнажив мечи, встали по бортам. И все, кроме гребцов, тоже взяли оружие и изготовились к бою.

Печенеги на ходу тянут из-за спины луки и, не останавливаясь, стреляют. Свистят стрелы, сверкая оперением, впиваются в борта и щиты, кто-то уже стонет, раненный.

Как туча слепней, облепили печенеги каждую ладью. Саблями размахивают, норовят с коней прыгнуть в ладьи. Уже и гребцы бросили вёсла, не гребут — отбиваются кто чем может: ножом, веслом, дубинкой.

Как ни храбры воины воеводы Игелда, как ни отчаянно бьются новгородцы, печенегов в десять, а может, и в двадцать раз больше.

Но тут, глядь, на высоком берегу показались русские конники — сторожевая застава.

— Наши! Наши! — закричал Гордята Данилович.

Печенеги тоже увидели богатырей, завертелись в сёдлах, завернули коней и поспешно погнали к противоположному берегу.

ВАСЮТА СПАСАЕТ ГОРДЯТУ ДАНИЛОВИЧА

Но вдруг один печенег приостановил коня, отцепил от седла аркан, размахнулся — и крепкая петля захлестнула Гордяту Даниловича. Гикнул, свистнул печенег, погнал коня. Никто глазом не успел моргнуть, как купец очутился за бортом.

— Братцы! Спасите! — закричал Гордята Данилович.

Все на миг будто оцепенели.

Первым опомнился Игелд:

— Поворачивай ладью! Греби!

Но разве поспеет ладья за конником? Эх, видно, пропадать купцу!

— Братцы! — кричит Гордята Данилович.

Васюта — нож в руку, вскочил на лавку и прыг с ладьи. Нырнул, проплыл под водой, вынырнул рядом с Гордятой.

— Держись! — кричит.

Схватился Васюта за аркан, хотел петлю ослабить, да куда там — намертво затянута. Печенег почувствовал, что аркан тяжелее идёт, обернулся, поднял лук, пустил стрелу. Совсем немного промахнулся, сорвало у Васюты кожу на лбу, кровь побежала. Но Васюта даже кровь с глаз утереть не может: одной рукой за аркан держится, другой — аркан ножом режет. Раз-раз-раз — перерезал!

Завизжал печенег, выхватил саблю — сейчас по головам полоснёт! Но тут полетели в него с ладьи стрелы. Печенег выругался и ускакал за своими.

Ладья подплыла, подобрали Васюту и Гордяту Даниловича.

Опомнился немного купец от пережитого страха, говорит:

— Кабы не ты, Васюта, пропал бы я. Спасибо тебе.

ТРИДЕВЯТОЕ ЦАРСТВО

В устье Днепра, там, где он впадает в Чёрное море, новгородцы стали на стоянку, чтобы оснастить ладьи для морского плавания. Поставили большие паруса, обвязали ладьи по бокам вязанками хвороста, чтобы устойчивее стояли на волне.

И вот выплыли ладьи в море. Вперёд глянешь — вода до самого горизонта, и влево, и позади до горизонта вода. Только справа, далеко-далеко, виден берег.

Плыли по морю три дня. На четвёртый впереди показался Царьград.

Немало городов повидал Васюта за долгий путь и всё-таки, увидев Царьград, ахнул, удивившись сказочной его красоте.

Между голубым небом и синим морем на высокой горе стоял бело-золотой город. Внизу, по подножию горы, его опоясывали тремя кольцами высокие каменные стены со многими башнями. За стенами, по склону, виднелись златоверхие храмы, белокаменные дворцы, дома, улицы. И было видно, как по улицам ходят люди, ездят всадники, катятся повозки. Вокруг города широко раскинулись зелёные предместья, сады и поля.

Вдоль всего берега у пристаней стояло такое великое множество разных кораблей, что казалось, и пристать уже некуда. Но нашлось место и для новгородских ладей.

На пристани русских гостей встретили императорские досмотрщики. Они записали в свои книги, с каким товаром прибыли купцы, и указали, где им жить. Жить им определили за городом, в предместье.

В ГОРОДЕ

Утром Гордята Данилович собрался в город навестить знакомых купцов и разузнать про цены на различные товары.

— Васюта! — позвал он. — Пойдёшь со мной.

Пройдя предместье, они подошли к первой каменной стене, окружавшей город. В башне были ворота. У ворот стояла стража и зорко смотрела, кто идёт и едет и что несёт и везёт.

Миновали первую стену, прошли вторую, а там — третья, самая высокая и такая толстая, что по ней поверху свободно могли бы разъехаться две колесницы, запряжённые четвёрками лошадей.

За третьими воротами начиналась главная улица Царьграда. Она была широка и многолюдна. По всей ширине улицы туда-сюда торопливо сновали люди, сквозь толпу пробирались повозки, скрипели колёса, кричали возницы, откуда-то нёсся перестук молотков и шипение масла, попавшего на горячую жаровню. Шум стоял такой, что он оглушил Васюту.

— Не отставай, тут недолго и потеряться, — наклонился к нему Гордята Данилович.

Васюта Гордяту Даниловича из виду не упускает и по сторонам поглядывает.

Дома вдоль улицы все высокие, из белого камня. Под ярким горячим солнцем они кажутся ослепительно белыми. Перед домами навесы на каменных столбах. Под навесами одна подле другой тесные лавчонки. Тут же, прямо на улице, работают мастера-ремесленники: сапожники, ткачи, златокузнецы-ювелиры. Перед лавками, на мостовой, разложены товары: одежда, ковры, посуда, обувь, оружие, кувшины с вином, плоды, травы. Не знаешь, на что и смотреть, чему дивиться, от блеска и ярких красок в глазах рябит. Было тут много такого, чего Васюта никогда не видел и не знал, что это такое и для чего нужно.

ДРУНГАРИИ

Васюта засмотрелся и отстал от Гордяты Даниловича. Глянул — нет хозяина. Побежал, толкнул какого-то прохожего.

Вдруг кто-то крикнул:

— Кошелёк украли! Держи вора!

Прохожий схватил Васюту:

— Стой! От меня не убежишь!

Окружили люди парня. Кто-то ему уж под бок кулаком сунул, кто-то подзатыльник дал. Но вдруг все расступились. Видит Васюта, к нему приближается воин в блестящих латах, в красном плаще. Все вокруг ему кланяются.

— Что случилось здесь? — спросил воин.

— Вора поймали. Кошелёк украл.

Посмотрел воин на Васюту, с сомнением покачал головой.

— Что-то не похож он на вора.

А тут и кошелёк нашёлся: крестьянин, который шум поднял, отыскал его у себя же в другом кармане.

Тем временем Гордята Данилович хватился Васюты, вернулся. Видит такое дело, стал объяснять, кто они такие и что парень в жизнь свою никогда ничего не крал. Посмеялись люди, что напрасно парню попало, и разошлись.

— Кто это? — спросил Васюта Гордяту Даниловича, указывая на воина в красном плаще и блестящих латах, который важно шествовал посередине улицы.

— Друнгарий, начальник императорской стражи, — ответил купец.

ВАСЮТИНО СЧАСТЬЕ

Уже месяц жили новгородцы в Царьграде. Все товары они распродали с большим барышом ещё в первую неделю, до прихода главного каравана. А теперь расторговались и остальные русские купцы. Продали, что привезли с Руси в Царьград, купили, что повезут из Царьграда в русские и варяжские земли: дорогие ткани, стеклянные изделия, браслеты, бусы, сосуды, золотые женские украшения, приправы к кушаньям, заморские плоды и овощи. Теперь можно собираться в обратный путь.

Накануне отъезда Гордята Данилович понёс подарки помощнику правителя города патрикию Антиоху.

Патрикий был человек любопытный. Он стал расспрашивать купца, как живут на Руси, да как плыли в Царьград, да были ли в пути какие-нибудь приключения. Гордята Данилович рассказал, как он чуть было не попал в плен к печенегам и как его выручил работник Васюта.

Услышав это, патрикий оживился.

— А что, купец, — спросил он, — красив ли этот Васюта, высок ли ростом?

— Парень собой видный, — ответил Гордята Данилович.

У патрикия Антиоха было много обязанностей, и одна из важнейших — набирать воинов в императорскую стражу. Трудное это было дело, не всякого возьмёшь: воин императорской стражи должен быть храбрый, сильный, красивый и к тому же верный слуга, на которого можно положиться. А таких людей ох как трудно найти!

Помолчал немного патрикий, подумал и говорит:

— Отдай-ка ты мне, купец, своего Васюту. Я определю его в императорскую стражу.

Знал Гордята Данилович, что служба в императорской страже очень завидна: и почёт, и жалованье большое. Многие мечтают попасть туда. «Долг платежом красен: парень мне добро сделал, отплачу и я ему добром», — подумал купец и сказал:

— Ладно.

Вернулся Гордята Данилович на постоялый двор.

— Слушай, парень, — говорит он Васюте, — подвалило тебе счастье, пойдёшь служить в императорскую стражу. Жалованье будешь большое получать. Глядишь, дослужишься до друнгария.

Представил Васюта себя друнгарием в блестящих латах, в красном плаще — хорошо! Но тут вспомнил он про деда Овсеню:

— А как же дедушка?

Гордята Данилович засмеялся:

— Уже взрослый парень, а за дедовы портки держишься! Пора своей головой думать. Боишься, что ли?

Васюта смутился, пробормотал:

— Ничего я не боюсь…

— То-то! Хватай счастье, коли оно само в руки идёт.

БЫЛИНА

Земляки порадовались Васютиной удаче. Только приказчик Микифор позавидовал: уж больно велико жалованье у императорского стража.

— Я бы за половину того жалованья пошёл, — вздохнул он.

— Ты-то пошёл бы, да вот тебя никто не зовёт, — усмехнулся Гордята Данилович.

Последний день — последние сборы. Грузят новгородцы ладьи, проверяют снасти перед дальним плаванием.

А вечером, на постоялом дворе, все разговоры об обратной дороге, о родной стороне. Старый Ждан завёл былину о Садко:

— Как во славном городе во Новгороде

Жил Садко-купец, богатый гость,

Был искусен тот Садко на гуслях играть…

Плыл однажды Садко с товарищами по морю на тридцати кораблях, и разыгралась буря. Поняли корабельщики, что морской царь требует жертву, кинули жребий, кому идти к нему на морское дно. Выпал жребий Садко.

Понравилось морскому царю, как Садко играет на гуслях.

«Проси, что хочешь, в награду», — говорит морской царь.

«Отпусти меня домой», — просит Садко.

Тогда морской царь стал уговаривать новгородского гостя остаться у него навсегда. И сокровищами подводными прельщал, и дочь свою обещал за него отдать. Но Садко ничем не прельстился, твердит своё:

«Отпусти меня домой. По мне, лучше в родных краях нищим жить, чем в чужих в золоте ходить…»

Слушает Васюта былину, а в памяти встаёт лес, речка-безымянка да дедова изба. И так-то сердце зашлось, заныло…

Отыскал Васюта Гордяту Даниловича и говорит ему:

— Нет, хозяин, не останусь я здесь.

— Ну и дурак, — сказал старший приказчик Микифор.

А рулевой дядя Нефёд похлопал Васюту по спине и сказал:

— Нынче в ужин садись к нашей миске.

ДОМОЙ

Ранним утром, как только взошло солнце, русские ладьи отплыли от царьградской пристани. Первыми шли новгородцы. И на передней ладье сидел на вёслах Васюта. Он грёб легко и весело.

Долго были видны с ладьи золотые купола церквей и белые стены Царьграда, потом они скрылись в голубой дымке. Впереди — одно синее море. А за морем — Днепр, за Днепром — Ловать, за Ловатью — Ильмень-озеро с Волховом и родимая речка-безымянка…

Георгий Шторм

Подвиги Святослава

1

Когда Святославу было четыре года, мать, вдовая княгиня Ольга, взяла его с собой в поход.

Дружина — воины и слуги Ольги — шли густым, сумрачным лесом. Одноглазый старик Свенельд оберегал маленького князя. Он ехал с ним рядом, у самого его стремени, и зорко смотрел, чтобы мальчик не свалился с седла.

На поляне встретились они с древлянским войском. Святослав метнул копьё, которое держал наготове. Брошенное слабой детской рукою, оно пролетело между конскими ушами и упало тут же, у ног коня.

— Князь уже начал! — сказал Свенельд. — Двинем, дружина, за князем!..

И воины, кинувшись на врага, одолели его…

Киевские князья покоряли соседние племена и обращали их в своих подданных — в людей, живущих «под данью». На княжеском языке это называлось: «примучить». Так, первые князья Олег и Игорь «примучивали» древлян.

Дружина ходила с князем в походы и возвращалась из походов с добычей. Были тут и меха — соболи, бобры, белки, куницы, — кожа и лён, мёд и рыба. Князь и дружинники держали у себя древлян как рабов.

Но не только соседние племена «примучивал» князь и облагал их данью: и своё, кровное, племя прибирал он к рукам. Как только узнавал он, что люди где-либо осели на землю и завели хозяйство, приходил он туда или посылал дружинников и заставлял земледельцев платить дань.

Осенью, в ноябре, он выступал из Киева и объезжал свои земли. Это называлось «ходить в полюдье». Обирая село за селом, двор за двором — «ходя по людям», добывали княжеские воины меха, пшеницу, воск, мёд и лён.

А добычу свою дружинники продавали: они сбывали её своим, русским, купцам («купчинам») либо отправлялись с товаром в чужие края.

Нагружали ладьи и спускались на них по Днепру, к морю, чтобы идти в богатый Царьград, к грекам.

То был трудный путь. Его преграждали на Днепре пороги. Один из них назывался «Не спи!».

У порога Неясыти русские вытаскивали ладьи на сушу и тащили их волоком; так проходили они по шесть тысяч шагов по берегу.

В Царьграде они продавали товар, покупали сафьян, краски, шёлковые ткани и сукна и шли восвояси, взяв у греков припасы, якоря, канаты и паруса.

Знали русские и другой путь — через земли волжских болгар и хазар — к Каспийскому морю; знали и караванный путь в восточные страны и на верблюдах привозили свои товары в Багдад…

Дубовый лес покрывал гору, на которой стоял древний Киев. Осенью жёлуди устилали землю; ими кормились дикие кабаны.

Город был небольшой, деревянный, окружённый земляным валом; за ним зеленели дубовые рощи. В город вели ворота с башнями и мостами, перекинутыми через овраги и рвы.

С крутого обрыва открывался простор: зелень лугов, речная ширь и песчаные днепровские косы. На горе, на самом высоком месте, стоял княжеский двор.

По двору похаживали дружинники — ключники-домоправители и воеводы, самые богатые после князя люди; многие из них владели землёй.

Киевский князь жил в одном тереме со своей дружиной. Это было ядро его воинства, его оберегатели и советники. Войско же набирал он из сёл.

В верхнем ярусе терема находилась гридница — огромный покой, где князья пировали и принимали гостей. Оконца в гриднице были разделены пополам резными деревянными столбиками и огорожены железной решёткой. Зимой оконца задвигались дощатыми ставнями — их прорезали для света и затягивали бычьим пузырём.

Вдоль стен стояли лавки-лари — в них хранилась одежда князя; на лавках лежали драгоценные камни и шкуры медведей, лисиц, барсов. По стенам висели полки с посудой, рогами для питья и княжескими доспехами.

Гридницу украшали пёстрые печи, сложенные из цветных изразцов.

Внизу, в подклети, помещалась дружина. Там также стояли лавки-лари, покрытые мягкими звериными шкурами. Начальники — сотники и десятники — спали на этих лавках, остальные же — прямо на земляном полу.

В длинные осенние вечера певцы забавляли воинов песней, гусляры — игрою на гуслях, бывалые люди — рассказами о походах и сечах в дальних краях.

Входили сменявшиеся на валу сторожа, поправляли лучины, горевшие в железных треножниках, подбрасывали в очаг поленья и грели у огня руки. Потом тоже садились в круг и слушали воинские рассказы и песни. Часто слушал их вместе со всеми и маленький Святослав.

Случалось, что и старый Свенельд вспоминал минувшие годы и заводил речь про заморскую Византию, про её многолюдный город Царьград.

Князю было тринадцать лет, когда Ольга со своею ближней дружиной отправилась в ладьях за́ море. Киевляне не знали, куда и зачем ушла княгиня, и долгое время не имели о ней вестей.

Но вот возвратились ладьи, и воины узнали обо всём от Свенельда; узнал Святослав тайну: мать побывала «в гостях» у греческого царя.

— Ходили мы туда, — рассказывал Свенельд, — по Днепру и по морю с малой дружиной; были с нами и купцы наши. Царьград — город великий, богато украшенный; царствует в нём царь Константин. Долго стояли мы на подворье, пока позвали нас во дворец, в палаты. Там увидели мы трон, а перед ним — золотых львов и золотые деревья с золотыми птицами. Когда мы вошли, львы встали на задние лапы и зарычали, птицы начали петь. Все послы иноземные поклонились царю до земли трижды, а в это время трон — так искусно он был устроен — поднялся под самый свод палаты в знак того, что греческий царь выше и сильнее всех.

— И мать поклонилась? — спросил Святослав, нахмурившись.

— Нет. Она уехала из Царьграда… А сейчас пришли к ней в Киев послы от царя Константина: он просит дать ему в помощь русское войско.

— И она пошлёт дружину?

— Она сказала: «Пусть у меня в Киеве постоит, как я у него в Царьграде стояла, тогда помогу».

Крепко запомнился мальчику этот рассказ об императоре Византии, который так величался перед другими народами, словно достойней его не было никого на земле.

От Свенельда же узнал Святослав, что император стремится покорить всех своих ближних и дальних соседей и что Царьград запирает ворота Русского моря[1], чтобы киевляне не выходили в другие моря.

И ещё узнал Святослав, как отец его Игорь ходил на великий город войною и как закончился неудачей этот поход.

Тысячу ладей привёл с собой Игорь, а дружины с ним было десять тысяч. Император испугался и послал против русских огненосные суда. То были большие корабли; медные трубы торчали над их бортами. Этими, трубами греки метали потоки горючей смеси — её называли «греческим огнём». Вода от такого огня не спасала. Когда ладьи Игоря запылали, бывшие в ладьях стали бросаться в воду, но огонь настигал их, и те, кто искал спасения в море, горели на поверхности морской…

Свенельд учил Святослава владеть мечом, луком и стрелами. Ольга наставляла его, как жить.

От неё он услышал, кто Русской земле друг и кто недруг; какие племена обитают на восток и запад от Киева и какие на север и юг.

Святослав возмужал. У него были широкие плечи, голубые глаза и светлые густые усы подковой. Голова — бритая; только с темени спускалась на лоб русая прядь.

Леса по Днепру были отданы ему для охоты. Ольга велела поставить там капкан и сети, и Святослав часто ездил в эти заповедные места.

Свенельд обычно сопровождал князя, оберегал его от опасности. А зоркость у старого была ястребиная: он видел единственным глазом лучше, чем иные видят двумя.

Косой рубец пересекал его лоб; клоками торчали седые брови; на хмуром лице выдавались скулы, большие и твёрдые, как кремень.

Был он угрюм, жесток в битве и так же свиреп при сборе дани. Он имел свою небольшую дружину, и воины его наживались более всех других.

Однажды он ехал с князем по лесу. Дружинники, погнавшись за вепрем, давно исчезли из виду, и Святослав со Свенельдом пытались их отыскать.

Сизый, смешанный с едкой горечью дым стлался по чаще, как во время пожара. Это смерды (так назывались тогда на Руси земледельцы), расчистив места топором, выжигали под пашню лес.

Всадники выбрались на большую поляну. Добрая половина её дымилась, только что очищенная от деревьев огнём.

Крытые корой избы стояли на ней, прижавшись к опушке. Было видно, что часть земли уже засевалась и что смерды не в первый раз хлопочут над нею. Человек пятнадцать их трудилось на пашне. Дряхлый дед, понукая гнедую кобылу, разрыхлял землю деревянной сохой.

Князь и Свенельд подъехали к смерду.

— Не видал ты княжеских людей? — спросил Святослав.

Смерд повернул к нему белёсую голову и вытер морщинистый лоб ладонью. Лицо его было красно, глубокие морщины забиты пылью, а глаза слезились и глядели на свет с трудом.

— Княжьи люди не проезжали? — спросил Святослав снова.

— Не ведаю, — ответил старик, насупясь. — Нам до князя и его людей дела нет.

— Вижу, что так! — грозно сказал Свенельд. — То-то вы в такие дебри забрались! Норовите от князя подальше?

Смерд кивнул головою:

— А ты думал как? Известное дело: не имей ржи близ княжьей межи.

— Разве князь ваш лют? — спросил Святослав. — И разве мало вам поля для пашен? Для чего по лесам таитесь?

Старик посмотрел на него, прищурясь:

— А ты о первом князе слыхал?

— Какой такой князь?

— Да тот, что первым в здешних местах укрепился. Имя мы его позабыли, а прозванье ему было Беличий Хвост.

— Не знаю такого.

— А не знаешь, так слушай… В старину люди как жили? Кто где расширится и завладеет местом, тут и живёт. И у нас так было. Потом пришёл к нам один новосёл, начал жить да богатеть, и стали люди его бояться. Вот созвал он народ и говорит: «А что, люди, не возьмёте ли меня к себе? Буду я над вами хозяин. Только платите мне за это половину беличьего хвоста». Обрадовались люди, что не много просит. «Ладно, — говорят ему, — хозяйствуй». И платили так малое время. Потом новосёл опять всех созывает: «А что, люди, можете вы платить мне весь беличий хвост?» — «Что ж, — думают, — можно». А он вскоре опять спрашивает: «Можете платить мне и всю беличью шкурку?» И как согласились они на это, с той поры не стало от него житья…

— Смерд лукавый! — перебил Свенельд. — Ты сказки свои малым детям сказывай! Отвечай-ка лучше: вот придёт с поля кочевник, ударит тебя стрелою и жито твоё возьмёт и кобылу, кто тебя защитит, если не князь?

— Или разорит пуще кочевников, — сказал старик, усмехнувшись. — Вон Игорь-князь ходил за данью к древлянам и доходился. А уж коли овцы волка зарезали, стало быть поделом.

— Овцы?! Такие, как ты! — крикнул Свенельд, ударил старика по лицу плетью и уже схватился за меч, но Святослав его удержал.

— Полно! — сказал он, взял Свенельдова коня за повод и властно потянул его за собой.

Старик, опустив голову, стоял неподвижно, пока они не съехали с пашни и не углубились в лес.

Столетние сосны обступили всадников, и вскоре снова укрыла их чаща. Оба молчали. Тени играли на их одежде и лицах. Ветви хлестали их по ногам.

Потом Святослав проронил чуть слышно:

— Правду сказал он — жаден отец был; по заслугам и смерть принял.

— Смердам не верь! — отозвался Свенельд. — Будешь щадить их — чем жить станешь? Лучше пойдём на них с дружиною, выбьем всех из лесов да посадим на ровные места!

— Нет! — сказал Святослав. — Не для единой корысти меч носим! Растёт наше княжество, и врагов у нас год от году всё больше. Со смердами сейчас биться не стану. Первое дело — за землю Русскую постоять!

Самых сильных и храбрых людей набрал Святослав в свою дружину и, когда исполнилось ему двадцать два года, начал ходить с нею в степь.

Печенеги кочевали в степи. Питались они просом, а жили в двухколёсных повозках. Оружием им служили кривой лук, стрелы, кинжал и трёхгранный меч. Они угрожали Киеву и нападали на торговые караваны. У них было много скота, и они передвигались вместе со своими стадами. Их воины возили с собой на конях всё, что имели: серебряные пояса, убогую утварь, сбрую и ножницы для стрижки овец.

Святослав быстро нагнал страх на кочевников. «Иду на вас!» — извещал он их перед каждым своим походом. И они стали бояться самого имени этого князя, который не знал ни страха, ни устали и ходил легко, как барс.

Он не брал с собой ни возов, ни котлов, чтобы не варить никакой пищи, но, нарезав тонкими ломтями мясо, сам пёк его на углях. То же делала и дружина. В походах он спал под открытым небом, расстелив на траве войлок и подложив под голову седло.

Усмирив печенегов, Святослав пошёл на Оку, где жили вятичи, и спросил их:

— Кому вы дань даёте?

Они отвечали:

— Хазарам; платим дань от каждой сохи.

Святослав сказал:

— Вы — русское племя, платите дань Киеву!

Потом он начал строить ладьи и, когда они были построены, велел дружинникам сесть за вёсла и повёл их вниз по Оке.

Он решил идти на хазар, владевших Волгой и не пускавших киевлян в восточные страны. И ещё потому хотел он сразиться с хазарами, что брали они дань с русских, живших на Оке и на Дону.

Хазарское царство было обширно. Жили хазары на Волге, и на Кавказе, и по берегам Каспийского моря; владения их простирались до реки Яика и даже до Уральских гор.

В волжском устье стоял их главный город Итиль[2], куда из разных стран приходили торговые караваны. Хазары разводили овец, иные же из них ремесленничали. Воины их сражались саблями — оружием, заострённым лишь с одной стороны.

Но хранилось на Руси предание, будто хазары, впервые увидев русский меч, сказали: «Наши сабли служат нам одной стороною, а у этих оружие с обеих сторон остро: будут брать они дань с нас и с других племён».

И вот киевский князь пошёл на хазар. Волга понесла ладьи Святослава. С пустынных берегов следили за ними люди. Они видели незнакомых воинов в острых шлемах и железных кольчугах, у всех у них были длинные красные щиты.

Ладьи задержались у города волжских болгар, издавна владевших устьем Камы. Болгары преградили русским дорогу, но те разбили их и продолжали свой путь.

По широкой реке понеслись дружинники к морю.

Просторы новых земель лежали за низкими берегами; в тихую воду гляделись зелёные крутояры; как полки, стояли на кручах леса.

В конце лета воины подошли к хазарской столице. Вихрем налетели они на её крепкие стены, разорили дворец правителя, сожгли городские рынки и оставили только прах да горячий пепел там, где стоял шумный Итиль…

По Каспийскому морю, которое в те времена называлось Хазарским, направились русские к западным его берегам.

Разгромив там хазар и разрушив два их города на реке Куме, Святослав бросил ладьи и пошёл на Кубань.

Тут встретили его кавказские племена — касоги и ясы[3] — и заставили снова взяться за меч.

С боем пробиваясь сквозь лесные завалы, вышел он на берег Азовского моря и там, в городе Тмутаракани, встретил родных по крови людей.

То были русские, с давних пор обитавшие на прикавказских равнинах; они жили в мирном соседстве с ясами и касогами, не подвластные князьям Киевской Руси.

Но Святослав стал у Азовского моря, утвердил приморские земли под своею властью и сказал дружине:

— Тмутаракань и Киев отныне будут одно!

Тогда Свенельд, бывший при нём безотлучно, спросил его:

— Как думаешь — отдыхать ли после дел, тобой совершённых, или поразмыслим, что надобно ещё довершить?

— Не знаю. Жду слова старейшего, — сказал Святослав и посмотрел на Свенельда.

Старый воин стоял перед ним, скрестив на груди руки. Были они тверды, как серый днепровский камень, и могли ещё крепко держать меч.

— Ты разрушил, — сказал он, — Хазарское царство, грозою прошёл по Волге и сделал свободным для нас Волжский путь. Мы стоим в Тмутаракани, ты теперь уже сосед Тавриды, а там находится Корсунь[4] — владение греческого царя…

— Да, — подтвердил Святослав, — теперь мы соседи Царьграда.

— Но Царьград, — продолжал Свенельд, — этого тебе не простит. Греки и новый их царь Никифор коварны — сами ищут корысти в чужих землях, а нам повсюду путь заступают. Не по нраву им будет такой сосед, как ты.

— Русский меча не боится. Говори прямо, к чему клонишь.

— К тому, что войны с греками нам не миновать.

— Каков князь — такова и дружина: я устали в ратном деле не знаю, не посрамят меня и воины мои.

— Тогда вели строить ладьи — и пойдём вверх по реке Дону. Есть там крепость Белая Вежа; строили её цареградцы, помогая против нас хазарам. Возьмём эту крепость, пока греки на своих судах не пришли туда с войском.

— Будь по-твоему, — сказал Святослав. — Пусть дружина строит ладьи!

Когда ладьи были готовы, Святослав поднялся вверх по Дону, разрушил крепость Белую Вежу и возвратился в Киев.

А в Киеве уже ожидал его посол императора — Калокир…

В своей гриднице с ближними дружинниками и Свенельдом встретил цареградского посла Святослав.

Он не надел для этого нарядной одежды и вышел к нему как простой воин, в кольчужной сетке поверх белой рубахи и в грубых кожаных сапогах.

Знатный грек долго восхвалял подвиги русского князя. Он до того усердствовал, восхваляя его ум и доблесть, что Святославу это наскучило, и он исподлобья взглянул на посла.

Калокир выдержал взгляд, не прерывая вкрадчивой речи.

У него была чёрная борода колечками, крючковатый нос и жгучие блестящие глаза.

Зелёная, шитая золотом епанча была накинута на его багряный хитон, ниспадавший пышными складками. Откинув епанчу левой рукой, он говорил:

— Богатые дары прислал со мною базилевс[5] Никифор. Он просит принять их как знак его дружбы, и да будет она между Русью и греками во веки веков!

Святослав ещё больше нахмурился и сурово спросил Калокира:

— Не лукавит ли царь Никифор, говоря о дружбе? Не было её между нами прежде — для чего говорит он о ней теперь?

— У императора много забот, — ответил посланец. — Войска его сражаются против сарацин[6] и латинян, готовятся воевать болгарские крепости на Дунае. Императору трудно; он ищет союзников и надеется на помощь князя Руси.

— О какой помощи просит меня царь Никифор?

— Он хочет, чтобы руссы помогли ему сокрушить Болгарское царство.

— Болгарское царство?!

Калокир склонил голову в знак того, что князь не ошибся, а Святослав гневно заговорил:

— Болгары — наши друзья! Никогда не ходила на них Русь войною! Как смеешь ты предлагать нам такое бесчестное дело? Мы не наёмники, подобные печенегам, и нас не соблазнят царские дары!

Калокир выдержал взгляд князя и тихо ответил:

— Если ты дозволишь говорить с тобою тайно, я открою тебе великие дела.

Святослав покачал головой:

— Я не таюсь от своих дружинников, и нам нет нужды беседовать тайно.

— Тогда слушай… Болгарские послы приходили к Никифору. Он велел их бить по щекам и выгнать вон. Будет война. Но базилевс хочет воевать чужими руками. Он хочет, чтобы руссы сражались с болгарами, чтобы вы изнурили себя взаимной враждою. И вот я, Калокир, советую тебе без лукавства: иди в Болгарию, но не как недруг, а заключи с нею союз!

Святослав усмехнулся. Светлые усы его раздвинулись, потом снова сомкнулись подковой, и он спросил, положа руку на меч:

— Разве ты не боишься, что я выдам тебя царю Никифору?

Грек пожал плечами:

— А какая тебе от того корысть?

— Ты посол, — продолжал Святослав, — но речь твоя на речь посла не похожа. Для чего даёшь ты мне такие советы? Или ты думаешь меня обмануть?

— Нет, — сказал Калокир, — я думаю обмануть императора.

— А тебе-то какая от того корысть?

— Я хочу награды, какой не может дать мне Никифор: хочу покоя и власти вдали от него.

— Слова твои непонятны.

— Император коварен! — сказал Калокир, блеснув глазами. — Сегодня он ко мне милостив, а завтра отрубит голову или посадит на кол. Я сын херсонского правителя и хочу сам стать правителем этой области. Херсон — владение императора; я сделаю его своим владением, и мы заживём с тобой в мире и дружбе. Помоги мне, князь! Это будет наградою за совет.

Но Святослав молчал. И Калокир заговорил снова:

— Я скажу тебе всё без утайки… Никифора не любят. Кто знает, может быть, с твоей помощью мне удастся… овладеть троном… Подумай: какой тогда у тебя будет друг!

Святослав опять усмехнулся:

— Высоко ты метишь! Да не пожалеть бы после: кто многого ищет, может многое потерять.

— Решайся, князь! — с жаром сказал Калокир. — Базилевс называет руссов и болгар варварами и рано или поздно будет воевать с тобою. Он хочет захватить богатую Болгарскую землю — ты же её защитишь!

— Да, — задумавшись, произнёс Святослав, — Болгарская земля богата. Там сходятся пути от многих народов; по этим путям идут на Русь от чехов и венгров серебро и кони, а из Руси — мёд и воск, рыба и дорогие меха.

— Так! — сказал Калокир. — А что будет с мёдом, воском, рыбой и дорогими мехами, если пути эти переймёт Никифор?

Тень прошла по лицу Святослава, и гневные искорки метнулись в его голубых глазах.

— Что скажете, братья-дружина? — быстро спросил он.

— Веди нас! — ответили воины и Свенельд.

— Тому и быть! — сказал послу Святослав. — Напиши царю, что я дары его принимаю.

Грек поклонился и, торжествуя, воскликнул:

— Я напишу, что ты пошёл на болгар войною, а сам пойду за тобой к Дунаю как твой друг и брат!..

2

Под ярким небом на берегу Мраморного моря раскинул свои дворцы и храмы Константинополь, или, как называли его на Руси, Царьград.

Тройные стены защищали его с суши. Их окружали рвы, наполненные морской водою; плотины удерживали воду на покатых местах. За высокой оградой стояли дворцы. Самые большие из них назывались: Вуколео́н и Магна́вра.

В Вуколеоне жил император Никифор. Перед этим дворцом было высечено из камня изваяние: лев, борющийся с быком.

Городская стража зорко смотрела вдаль — на азиатский берег: оттуда чаще всего следовало ожидать опасности. Цепь маяков издалека передавала весть в столицу. По их огням стража узнавала, что арабы готовы вторгнуться в империю, и маяк Магнавры мгновенно зажигал свои огни.

Тогда панцирь, меч и щит императора вывешивали над главными дворцовыми воротами. Это был знак выступления в поход.

Прошло полгода с тех пор, как Никифор в последний раз вывесил свои доспехи. Удача сопутствовала ему. Послав Калокира в Киев, он выступил против арабов, разбил их в Сирии и возвратился домой.

Но невесело встретила его столица. Никто не радовался победе. Народ роптал, подавленный налогами и нуждою, а брат императора, скупив хлеб и оливковое масло, продавал их по небывало дорогой цене.

Опустела казна, и все были недовольны Никифором: богатые — потому, что перестали получать от него подарки, бедные — потому, что он не мог их накормить.

Низкорослый и тучный, с седеющей бородкой и багровой бычьей шеей, угрюмо бродил он по своему дворцу. Дворцовые покои были затянуты шёлком; мраморные полы усыпаны розами; сверкала эмаль; искрились самоцветные камни — богатства империи, этой «пиявицы Вселенной», веками угнетавшей всё вокруг.

Войной и торговлей жила Византия. Подневольный труд земледельца приносил ей достаток, искусство ремесленников создавало славу и блеск.

Отовсюду стекались в Константинополь товары. Византийские купцы разъезжались по всему свету. Они бывали в Италии, Испании, Галлии, попадали даже в Индию и Китай.

Весь мир мечтал о волшебном городе. О нём рассказывали чудеса на Западе и Востоке. Певцы распевали о залах Вуколеона, освещаемых по ночам карбункулами, и о кружащихся залах Магнавры, которые приводит в движение морской прибой.

И вот этот город, которому не было равного по богатству и силе, стал клониться к упадку: беспрестанные войны истощили его. Надвигался голод, росло недовольство. Страх закрадывался в сердце Никифора. Его пугали ходившие по дворцу слухи, и более всего — слух о том, что начинают роптать войска.

Византийские полководцы не раз убивали своих императоров и сами воцарялись на их троне. Базилевсу приходили на память такие убийства, и он боялся, что то же случится и с ним.

Его полководец Иоанн Цимисхий прославился в недавних битвах с арабами; войска любили его, и он мог их легко увлечь за собою. Это был пылкий, львиной отваги и силы воин. Он перепрыгивал через четырёх коней, поставленных рядом, а за сто шагов попадал стрелой в кольцо…

Пока Никифор со страхом думал о будущем, пришла из Болгарии грозная весть: киевский князь Святослав вступил в союз с болгарами; все дунайские крепости раскрыли перед ним ворота, и на Дунае уже вьются стяги русских дружин.

Понял базилевс, что не удалось ему провести Святослава. «Кожееды и варвары!» — со злобой сказал он о болгарах и русских и начал готовиться к войне. Первым делом он послал гонца к печенегам, кочевавшим в степях между Бугом и Днепром. «Князь Святослав, — велел он сказать им, — ушёл в Болгарию и Киев оставил совсем без войска. Идите на киевлян — вам достанется богатая добыча, а я вас за то награжу».

Другого гонца он послал к болгарским боярам и воеводам; многие из них давно уже были подкуплены его дарами, и он мог спокойно довериться им во всём… Он дал им знать, что надо склонить и прочих болгарских вельмож к союзу с греками и всячески подстрекать их против русского князя; за это он сулил им великие почести и новые богатые дары.

Затем он приступил к укреплению столицы. На стенах её поставили камнемёты, а Босфор замкнули железной цепью; она была укреплена на башнях, стоящих на противоположных берегах пролива, и поддерживаема барками, связанными между собой.

А чтобы отвлечь от мрачных мыслей народ, задумал базилевс устроить пышное зрелище — излюбленные греками конские бега.

Над ипподромом, вмещавшим сто тысяч человек, раскинули багряный полог. Приготовили коней и беговые колесницы, усыпали цветами песок.

В назначенный день весь город собрался под багряным пологом. Статуи славнейших наездников на ипподроме были увиты ветвями лавра. Над императорским местом развевался стяг.

Пёстрая толпа бурлила вокруг арены. Были тут и греки, и хазары, и венгры, и печенеги, и фракийские славяне, и жители Албанских гор.

Сначала всё шло хорошо. Зрители ревели от восторга и рукоплескали победителям. Но вдруг на арену выбежали воины; они размахивали мечами. Это была затея Никифора — показать примерный бой.

Народ кинулся к выходам. Вопли и стоны огласили воздух, и, пока водворяли порядок, было затоптано несколько сот человек.

На другой день, когда император проезжал по городу, толпа встретила его гневными криками. Мужчины посылали ему проклятия, женщины бросали в него с кровель домов кирпичами. Они были схвачены и сожжены.

После этого Никифор заперся во дворце и более не решался выходить оттуда. Он приказал обнести Вуколеон новой стеною, но это лишь сильнее озлобило народ.

Но вот дошёл до императора слух, что Иоанн Цимисхий замышляет против него недоброе. И ещё донесли ему, что люди останавливаются у каменного изваяния перед дворцом и толкуют: «Скоро, скоро уже лев одолеет быка».

Никифор решил казнить полководца, но ему сказали, что Иоанна нет в столице. Тогда он приказал усилить караулы, и у всех дворцовых входов и выходов стали телохранители с золочёными щитами и громадными секирами.

Но это не помогло базилевсу. То, чего он боялся, случилось: в бурную декабрьскую ночь Иоанн Цимисхий ворвался в спальню Никифора, отсек ему мечом голову и захватил византийский трон.

Костры дымились в приднепровской степи. Ревели стада, и никли под конскими копытами весенние травы. Печенеги шли осаждать Киев, переходя с места на место со своими жёнами, детьми и скарбом. Главная их орда давно уже держала город в осаде, а отдельные печенежские роды всё ещё тянулись к киевскому холму над Днепром.

Скрипели повозки; блистали на солнце кованые пояса и копья. Кочевники в остроконечных колпаках останавливались на курганах и трубили в трубы, сделанные наподобие бычьих голов. Для Киева настало тяжкое время. Жители и княгиня Ольга с внуками заперлись в городе. Дружины у киевлян не было — вся она ушла с князем в поход.

У другого берега Днепра стояли в ладьях русские воины. Но их было мало, и они не могли помочь осаждённым. А киевляне страдали от жажды и голода и уже были не в силах биться с ордой.

Нет ли кого-нибудь, стали они говорить, кто бы мог перейти на ту сторону? Пусть скажет: «Если к утру никто нам не поможет — погибнем».

Тогда один мальчик, знавший язык печенегов, воскликнул:

— Я перейду!

Он вышел из города с уздой в руках и смело побрёл по табору кочевников, спрашивая: «Не видали ли вы моего коня?» Дойдя до реки, он разделся, кинулся в воду и поплыл. Тотчас стрелы запели над его головою, но мальчик бесстрашно плыл всё дальше и дальше, и ни одна стрела в него не попала. С другого берега подошла лодка и подобрала его.

Во главе русских был воевода по имени Претич. Выслушав мальчика, воевода решил хитростью освободить Киев.

На рассвете он приказал воинам подойти в ладьях к городу и затрубить в трубы изо всех сил.

Печенеги подумали, что это Святослав пришёл с дружиною, и побежали.

Но предводитель их вернулся и приблизился к Претичу.

— Ты князь? — спросил он.

— Я его воевода, — ответил русский, — и пришёл с передовым отрядом, а за мною идёт князь, войску его нет числа.

— Тогда будь мне друг! — сказал печенег и подарил воеводе коня, саблю и стрелы.

Претич же дал ему броню, щит и меч. И печенеги ушли.

Они остались кочевать невдалеке от Киева, но осаждать его уже не решались. А тем временем киевляне послали гонца к Святославу и велели ему передать: «Ты, князь, чужой земли ищешь и её бережёшь, а от своей отрёкся. Чуть не взяли нас печенеги и, наверно, возьмут, коли не придёшь и не оборонишь нас. Неужели не жаль тебе ни своей отчизны, ни старой матери, ни детей?»

Святослав, услышав это, немедля собрался в поход и поспешил на Русь с частью своей дружины.

Через месяц он подоспел к Киеву, ударил на печенегов и прогнал их далеко в степь.

Потом он созвал на свой княжий двор киевлян и сказал им:

— Говорите вы, будто я чужой земли ищу, а от своей отрёкся. Неправда это! Я и чужую землю и свою берегу. Невдомёк вам? Слушайте и разумейте… Когда пришли мы в ладьях к дунайскому устью, встретили нас болгары как дорогих гостей. Восемьдесят городов приняли меня как друга, потому что болгары нам братья. И мы с ними твёрдо стоим на Дунае. А враг у нас один — греческий царь!

Почти год провёл Святослав в Киеве.

Умерла старая княгиня Ольга. Он похоронил её, посадил своих сыновей в разных городах князьями, походил «в полюдье» и, собрав дань со смердов, пустился в обратный путь на Дунай.

Тревожная весть ожидала князя в Болгарии. Это был слух о том, что греки тайно готовятся к войне.

Святослав с главной ратью расположился в дунайской крепости Доростоле[7], а Свенельд с малыми силами — в стольном городе болгар Преславе. Между этими городами было шесть дней пути.

В Преславе жил болгарский царь Борис со своим семейством и там же находился восставший против императора Калокир.

Болгары с надеждой смотрели на русского князя. Немало обид причинил им город, лежащий на берегах Босфора, но теперь у них был сильный защитник — вождь союзных дружин.

И они шли к нему в Доростол — рослые, черноглазые, с бритыми головами и смуглыми лицами, славные воины в сермягах и шароварах, с поясами из медных блях.

Народ ликовал, не зная, что люди, держащие сторону императора, уже готовы предать Болгарию. Это были те самые бояре и воеводы, которым ещё Никифор предложил союз.

Они хотели отдать страну чужеземцам, чтобы достичь ещё большего богатства и власти, и сносились с новым императором Иоанном, обещая верно ему послужить.

Калокир известил обо всём Святослава. Гонец из Преславы рассказал русскому князю, что бояре и воеводы готовят измену, а базилевс собрался идти на него войной.

Болгары схватили изменников, и триста человек было казнено в разных городах болгарских. Потом Святослав объявил византийцам: «Иду на вас!» — и поспешно выступил в поход.

Болгары и русские соединились для общего дела.

Они перевалили через Балканские горы и пошли по холмистой фракийской земле.

За Балканами разыгрались большие битвы.

Святослав взял город Филиппо́поль и вступил в Македонию.

Император выслал вперёд двух своих полководцев: Варду Склира и начальника конницы магистра Петра.

К Святославу же он отправил послов. Они прибыли к нему и сказали:

— Пусть руссы уйдут из Болгарии, иначе базилевс двинется на них со всеми своими силами!

Святослав отвечал:

— Пусть не трудится царь путешествовать в эту землю. Мы сами скоро поставим шатры свои перед цареградскими вратами. Мы не бедные люди, умеющие только работать, но храбрые воины, оружием побеждающие врагов!

Вскоре огромное войско греков окружило союзную рать под Адрианополем.

Тогда Святослав сказал дружине:

— Не посрамим земли Русской, но все ляжем костьми здесь! Мёртвые сраму не знают. Если же побежим, то стыд падёт на нас, а от стыда не убежишь никуда!

— Где твоя голова ляжет, — ответили воины, — там и мы головы сложим!

Началась битва. Дорого обошлась она болгарам и русским, но они победили и прямым путём двинулись на Царьград.

Святослав уже приблизился к окрестностям города. Греки послали ему дары, надеясь, что он умилостивится и не пойдёт дальше. А он даже не взглянул на золото и ткани и ничего не сказал послам.

«Каков же он!» — подумали греки и решили ещё раз испытать русского князя. Они послали ему драгоценное оружие. Он очень обрадовался мечу и доспехам, но опять ничего не сказал.

Тогда греки поняли, что это суровый воин, которого не удастся прельстить дарами. Они сказали: «Пусть будет мир! Отступи от нашего города и возьми с нас дань, какую захочешь».

И Святослав взял дань за своих павших в бою воинов и возвратился со славою в Доростол.

Но базилевс Иоанн, как и базилевс Никифор, презирал славянское племя, называл русских варварами и не намерен был держать данное им слово. Едва миновала опасность, он сказал своим приближённым:

— Весной я сам выступлю с моими войсками и поведу их на руссов и на болгар!..

Всю зиму готовились к войне византийцы: ковали оружие, строили боевые машины, в глубокой тайне подвозили припасы и сосуды с «греческим огнём».

В один из мартовских дней панцирь, меч и щит императора были вывешены над дворцовыми воротами, и войска выступили в поход.

Все византийские корабли — триста огненосных судов — вышли к Дунаю, чтобы отрезать Святославу путь отступления на Русь. Сам же базилевс двинулся к Адрианополю.

Пятьсот лошадей были навьючены дворцовой кладью. Они везли походную библиотеку, тазы и рукомойники, утварь, одежду, палатки и ковры.

Восемьдесят мулов тащили на себе царскую кухню. Гнали овец, коров и птицу. Всё назначенное для стола базилевса называлось императорским: императорское вино, императорское мясо, императорские оливки, императорский рис.

Иоанн Цимисхий, в шлеме и блестящем панцире, ехал на сером арабском коне. Широкогрудый, с рыжей бородой и горбатым носом, он твёрдо сидел в седле, упершись в стремена красными сапогами (все императоры Византии носили красные сапоги).

Тысяча «бессмертных» (отборных телохранителей) следовала за базилевсом. Иногда он останавливался и пропускал мимо себя воинские отряды; при этом пешие воины падали на колени, всадники же поднимали правую руку, оставаясь сидеть на конях.

Войска медленно подвигались по широкой дороге.

Шли копейщики, лучники, метатели дротиков, воины с одними пращами у пояса и воины с громадными, тяжкими копьями.

Проходила конница. Она была главною силою греков. Среди всадников выделялся особый отряд — катафракты, что значило «защищённые». Плащи развевались на них, пристёгнутые поверх панцирей; железные шлемы закрывали лица; помимо мечей, у них были гранёные булавы и пики; их кони важно переступали ногами, прикрытые войлочной бронёй.

За войсками тянулись осадные машины, повозки с каменными ядрами и трубами для метания горючей смеси.

Вся Византия, с её панцирной конницей, таранами и огнемётами, шла против болгар и русских, у которых, кроме стрел и мечей, не было ничего…

В Адрианополе императора ожидали лазутчики. Они донесли, что проходы в Балканских горах свободны.

Святослав, заключив мир с греками, был спокоен и не думал об охране горных теснин.

А теснины эти открывали дорогу в Болгарию. Они назывались Железными Воротами, или Клиссурами. Болгары не раз истребляли там византийские полчища, потому что ущелья эти было легко защищать.

Император обрадовался, узнав, что Клиссуры свободны, и быстро двинулся к балканским предгорьям. А враги Святослава — преславские бояре и воеводы — стали в ущельях, поджидая греческие войска.

Низко кланяясь им, пропустили их бояре в своё государство, и воины императора, перевалив через горы, пошли по болгарской земле.

Под щедрым солнцем зеленели поля. Синели в тумане леса и горы. Среди садов и пашен лежали деревни. Сверкали обмазанные белой глиной хаты. Тихие реки блестели, как серебряные пояса.

Цимисхий внезапно появился перед Преславой. Он приказал войскам бить в литавры и трубить в трубы, чтобы нагнать на русских страх.

Было раннее утро. Свенельд выводил из ворот дружину для ратного учения под крепостной стеною. Все воины держали большие щиты, закрывавшие их с головы до ног.

Увидев врага, они подняли щиты на плечи и стали в боевой порядок. С громким кличем устремились на них греки. Но русские долго не уступали поля, и только натиск отборной вражеской конницы заставил их укрыться за городской стеной.

Стена была высокая, деревянная. Вторая такая же стена, внутри города, окружала царский дворец.

Весь день и всю ночь простояли греки в поле, а утром, вломившись в город, кинулись на приступ дворцовых стен.

Но русские и болгары дружно встретили их камнями и стрелами.

Снова и снова лезли на приступ греки, но нигде не могли прорваться, и Цимисхий приказал пустить в дело огонь.

Горящие головни полетели на стены и кровли. И запылала Преслава.

Тогда защитники её вышли из своего убежища, решив биться до конца.

С особенной яростью сражались болгары. Окружённые врагом, они падали под его мечами и копьями, но никто не просил пощады.

Свенельд с частью дружины и болгарскими воинами пробился и ушёл к Доростолу. Вместе с русскими ушёл из города Калокир.

А Иоанн Цимисхий, взяв Преславу, переименовал её в Иоаннио́поль; занятые болгарские земли он объявил греческими, царя Бориса с женой и детьми отослал пленниками в Византию, а воинам своим позволил разграбить преславские церкви и дворцы.

После этого император двинулся дальше…

На шестой день Цимисхий подошёл к Доростолу. Крепость высилась на берегу Дуная. Она казалась безлюдной и не готовой к отпору — на её стенах и башнях не видно было людей.

Но это только казалось. Греки приблизились и увидели русских: они стояли под крепостью, построившись к битве, словно стена из красных щитов.

День был ветреный: волны ходили по реке, облака неслись над холмами. На равнине, среди холмов, окружавших город, император построил свои войска.

Он расставил свою конницу, пращников, лучников и подал знак к сражению. Но русские отбили всадников и не сошли с места. В течение дня они отразили греков двенадцать раз.

Лишь на закате, когда вся византийская конница сделала натиск на левое крыло русских, они медленно отошли в крепость и укрылись за её стенами.

Тогда греки расположились при Доростоле лагерем. Они выбрали для него самый высокий холм. Свой стан они прочно укрепили — обвели его рвом и обнесли валом, а на валу водрузили копья, навесив на них щиты.

На другой день к вечеру греки увидели небывалое зрелище: руссы выступили из крепости в конном строю.

Они сражались обычно пешими, конницы у них не было. Но Святослав, зная, что всадники — главная сила греков, посадил и своих воинов на коней.

Это были кони болгарской породы — рослые, с тощими, длинными мордами; под низкими сёдлами пестрели ковровые чепраки.

Русские медленно выезжали в поле. Навстречу им неслась конница византийцев.

В это время на Дунае показались огненосные греческие суда. Со стен крепости, обращённых к реке, заметили опасность. Из ворот выбежали воины и стали вытаскивать свои ладьи на берег, чтобы греки их не сожгли.

Между тем на равнине завязалась битва. Всадники уже рубились мечами и поражали друг друга копьями. Но это длилось недолго: непривычные к конному бою, русские вскоре повернулись и ушли в Доростол. Город был окружён с суши и со стороны Дуная.

Святослав увидел, что началась осада, и приказал ночью выкопать вокруг города глубокий ров…

Греки не торопились идти на приступ. Они решили взять крепость измором и на всех ведущих к городу дорогах и тропах расставили стражу, чтобы осаждённые не получали припасов из деревень.

Но русские каждую ночь делали вылазки, пробирались в деревни, угоняли вражеский скот и даже проникали в византийский стан…

Прошло два месяца. Греки не наступали. Они лишь придвинули к крепости свои стенобитные машины и долбили камень, хотя и жестоко страдали при этом от русских стрел.

Как ни старались греки, они не могли нанести большой вред стенам. Только в одном месте, где действовала самая большая машина, добились они успеха и уже собирались сделать в стене пролом.

Но осаждённые ночью выслали из города воинов; те схватились с отрядом, охранявшим орудие, и убили начальника, который им управлял. Орудие они уничтожили, но сами все до единого полегли под стеною.

Утром греки осмотрели место побоища. Среди павших они увидели мёртвых русских девушек. Русые косы выбились из-под шлемов; девушки были одеты в кольчуги и держали мечи в окостеневших руках.

Слух об этом облетел весь лагерь. «Дивное дело! — восклицали греки. — Каковы же эти руссы, — говорили они друг другу, — если и девушки у них владеют мечом!»

Вскоре дошло до них, что князь Святослав готовится к сильной вылазке. Дали знать императору, стоявшему поблизости в небольшом селении, и базилевс с отрядом «бессмертных» прибыл в стан.

Он нашёл свой лагерь в образцовом порядке. У шатров развевались значки военачальников, а на вершине холма — императорское знамя. Цимисхия встретил и провёл по стану начальствующий конницей Варда Склир.

Конные полки стояли в середине стана, а по его краям — пешие воины, прикрывая всадников, как в боевом строю. Войска готовы были выступить в любую минуту. Дороги шли между конными и пешими полками, выводили на все четыре стороны и пересекались в лагере с востока на запад и с севера на юг.

Многоголосый шум, ржание коней и стук оружия долетали в крепость. В Доростоле тотчас узнали о прибытии императора по рёву, которым приветствовали его войска.

В тот же день Святослав вывел воинов в поле.

Около полудня раскрылись ворота, и вышли из них русские и болгарские полки.

Июльское солнце обжигало лица, а ветер с Дуная не приносил прохлады. Стояла засуха. Земля потрескалась от зноя, и на холмах выгорела трава.

Тридцать шеренг русских воинов шли одна за другой.

Все дружинники были в сапогах, острых шлемах и кольчужных сетках, надетых на белые рубахи. Колчаны их были украшены костяными бляшками. Длинные красные щиты воинов закрывали их до ног.

Впереди шёл Икмор — великан и силач, храбрейший из воевод Святослава. За ним несли ратный значок — копьё с верхушкой в виде золотой лилии; под нею висела багряная ткань.

Потом шли болгары с ратными значками, похожими на трезубцы, в кожаных панцирях и шлемах с перьями, торчащими врозь, как кусты.

А по равнине, спускаясь с холма, двигалось навстречу византийское войско. Пешие воины прикрывали всадников со всех сторон.

Их было двенадцать отрядов стрелков и копейщиков, по семьсот человек в отряде: в каждом — семь рядов, по сто воинов в ряду.

В коротких кафтанах и войлочных шапках с повязками на них вроде гребней лучники, копейщики и метатели дротиков шагали в тесном строю.

С холма спускались новые отряды. При каждом из них были люди, разносящие во время битвы питьевую воду, и люди, приставленные к пращникам для подачи им камней.

За стеной пеших полков двигалась конница. Впереди неё — панцирные всадники — катафракты, а на крыльях — лёгкие отряды для обхода противника и повозки с трубами для метания огня.

Союзная рать начала бой, густо осыпав византийцев стрелами. Стрелы у болгар были с двойным остриём, а у русских — с тремя остриями (шипами). Такую стрелу нельзя было вынуть, не расширив раны, — этому мешали шипы.

Строй греков смешался, так как многие из них были поражены стрелами. Тогда воины Святослава сомкнули свои щиты и быстро двинулись вперёд.

Держа в руках тяжёлые копья, они шли, выставив их перед собой. То была живая стена, которую ничто не могло остановить.

Они смяли ряды византийцев, сбили их с поля и начали оттеснять всё дальше и дальше.

Тогда на крылья русской дружины ударила конница, а из медных труб, лежавших на повозках, полыхнул «греческий огонь».

Пламя лизнуло щиты воинов, вмиг скоробило берестяные колчаны, нестерпимым жаром дохнуло в лица, опалило бороды и усы.

И всё же русские устояли. Одни из них с яростью бросились на повозки и порубили направлявших огонь греков; другие же копьями сдержали наседавших коней.

Но случилась беда. Часть дружины, пробившись сквозь строй пеших греческих воинов, оказалась в гуще вражеских войск.

Впереди был Икмор. В пылу не заметил он, как окружили его византийцы. Воин громадного роста кинулся на него сзади и отсек ему голову мечом.

Русские смутились, увидев гибель своего воеводы. Мечами проложили они себе дорогу обратно, потом закинули щиты за плечи и отошли в крепость, прикрываясь щитами от стрел…

Вечером Святослав созвал своих военачальников.

Русские и болгары собрались на военный совет.

— Силы наши ослабли, — сказал Святослав, — и припасов нам взять негде. Думайте, братья-дружина, как быть!

— Идти на Русь! — хмуро откликнулся один из дружинников. — Наберём полки и двинемся сюда снова.

— На Русь! — подхватил Улеб, самый юный из воинов. — Ночью сядем в ладьи и тайно уйдём!

— Нет! — сказали ему. — Греки сожгут наши ладьи на Дунае.

— Не уходите, братья! — раздались голоса болгар.

— Князь Святослав! — заговорил болгарский воевода, богатырь с сумрачным взглядом и опалённой в бою бородой. — Князь Святослав и вы, русские люди, не уходите! Пропадёт наше царство, разорвут его на куски иноземцы, если вы — щит и опора наша — уйдёте от нас! Ведь бояре только того и ждут. Продались они грекам, открыли им путь в нашу землю, и, если одолеет нас враг, не будет нам от бояр пощады, погубят они и жён наших и детей!

— Что скажет Свенельд? — спросил Святослав и посмотрел на старого витязя.

— Слово князя — моё слово, — тихо ответил Свенельд и умолк, щуря единственный глаз.

Тогда Святослав обвёл быстрым взглядом дружинников, и по этому взгляду они поняли, что он им скажет. А он сказал:

— У нас нет обычая спасаться бегством в отечество! Наш обычай таков: жить со славою либо со славою умереть…

Всю ночь не спали защитники Доростола, готовясь к последней битве с греками.

Утром Святослав вывел полки из города и приказал запереть за ними ворота, чтобы никто не подумал о спасении за городскою стеною.

Отступать было некуда: впереди чернело вражеское войско, и воины знали, что надо победить или пасть.

Всё так же томил зной. Где-то горели леса, и в дыму пылал над рекой багровый шар солнца. А за Дунаем, у края земли, залегли тучи; они были тяжёлые, иссиня-ржавые, цвета старых кольчуг.

Греки стояли в готовности на равнине. Они не ушли после битвы минувшего дня в лагерь и остались в поле, вблизи крепости, собираясь приступом брать Доростол.

Завидев союзную рать, они двинулись ей навстречу.

Над византийским войском поднялись и медленно поплыли пыльные облака.

Русские, как обычно, сомкнулись стеной, плотно сдвинув щиты и копья. У себя на крыльях они поставили конницу: это были болгары на своих рослых конях.

Святослав шёл в середине строя. Он был в кольчуге и плаще, застёгнутом пряжкою. Его окружали Свенельд и дружинники.

Византийское войско вёл император. Отряд «бессмертных» прикрывал базилевса. Тысяча катафрактов следовала за Вардой Склиром — они должны были обойти русские крылья, сбив с поля болгар.

В девятом часу началась битва. Союзные полки стояли неколебимо. Вражеская конница не вступала в дело, потому что русские сражались почти под самыми стенами и византийцы не могли зайти им в тыл.

С обеих сторон пало множество воинов. Около полудня греки утомились, и базилевс велел напоить войска вином и водою. Но ни вино, ни вода, ни свежие, подоспевшие к врагу отряды не заставили русских податься назад.

Тогда Цимисхий приказал своим воинам отступить на более просторное место, где можно было действовать конницей, и греки сделали вид, что бегут.

Русские устремились за ними и, преследуя их, удалились от крепости. Византийское войско тотчас разделилось: одна часть его начала сдерживать русских, другая же двинулась в обход.

Закипела сеча, какой не знало ещё доростольское поле. Понеслись закованные в железную броню катафракты; в тучах пыли сошлись пешие воины, и застучали копья и мечи о щиты.

Удар булавы сбил с ног Святослава, копьё угодило ему под лопатку, но крепкий шлем и кольчуга спасли его.

Свенельд поднял князя с земли, дружинники тесней сомкнулись вокруг, и Святослав вскоре снова вернулся в битву. Греки слабели. Русские теснили их своими щитами, ломая вражеский строй. Тогда Варда Склир, бросив панцирных всадников на крылья союзного войска, обошёл болгарскую конницу и отрезал русским путь в Доростол.

Но болгары не растерялись. Они повернули назад и приняли удар катафрактов. Поле быстро покрылось телами всадников. За землю свою, за ясные воды и тучные нивы столкнулись болгары с греками. Даже кони их злобно грызли друг друга; бугры перекатывались у них под кожей, на мордах вздулись змеями жилы, налились кровью глаза.

А Святослав в это время оттеснял греков к холму. Видя, что они отступают, русские удвоили натиск, и греки готовы были уже обратиться в бегство, но Цимисхий их удержал.

Они ободрились и снова начали биться, но не могли уже сколько-нибудь потеснить русских. Вся их конница была далеко, под стенами крепости, а на свои огнемёты они больше не возлагали надежд.

И вдруг всё изменилось.

Буря встала над местом побоища. Ветер ударил в сторону русских и засыпал им пылью глаза.

Уже катился вдали гром. Меркло солнце, и жухлые листья неслись над полем. Ветер, кружа песчаные вихри, дул дружинникам в лоб.

Они начали отходить, а греки, тесня их, — продвигаться в глубину русского строя. При этом много воинов Святослава было отрезано от своих. Византийцы кинулись к ним, чтобы взять их в плен либо истребить всех до единого. Но никто из воинов не сложил оружия и не дался живым в руки грекам: русские и болгары в плен не сдавались.

Союзная рать отошла к городу, и Святослав подал знак открыть ворота. Но греки остановились и прекратили преследование — у них уже не было сил.

3

Утирая кровавый пот, собрались в круг защитники Доростола. Святослав вышел к ним и глухо сказал:

— Русская земля далеко. И кто нам поможет? Греки не меньше нашего истомлены битвой. Пошлём к ним Свенельда и заключим выгодный мир.

Молча выслушали воины князя и остались стоять неподвижно, когда Свенельд, выйдя из круга, направился к крепостным воротам. Лишь один из них с мрачным видом приблизился к Святославу. Это был Калокир.

— Друг и брат! — сказал он. — Ты уйдёшь отсюда со славою, а я всё потерял и не знаю, куда идти.

— Кто многого ищет, много теряет, — ответил Святослав, пожав плечами.

Взгляд Калокира вспыхнул; его чёрная, в завитках борода задрожала. Он вскинул голову и проговорил:

— Верно, князь! Высоко мысль моя залетела, но корить себя не хочу, и ты мне не судья! А вот куда мне идти — не знаю. Возьми меня, князь, в свою дружину! Я видел тебя в походах и битвах: поистине ты великий воитель. Но нам с тобой было бы тесно. Скажу тебе прямо: если бы стал я базилевсом, то пошёл бы на тебя войной!

— Спасибо за правду! — хмуро сказал Святослав. — Вижу теперь, что ты друг, которого надо беречься… Мне ты не нужен. А потому ступай куда хочешь. Я тебя не держу.

— Прости, князь! — прошептал Калокир и, согнувшись, как вор, прошёл сквозь толпу дружинников.

В этот миг на стене закричали дозорные, и воины схватились за оружие.

Но тревога оказалась напрасной: это прибыли посланцы из стана греков; они пришли сказать, что император предлагает мир князю и хочет с ним говорить…

На широкой славянской реке встретился Святослав с императором Византии.

Окружённый придворными, в пернатом шлеме и латах, Иоанн Цимисхий сидел на коне, смотря с берега на реку.

С другого берега подошла лодка. Святослав грёб наравне с прочими гребцами. Он был в простой белой рубахе. В одном ухе висела у него золотая серьга; в ней — две жемчужины и рубин.

Император не слез с коня, а Святослав не вышел из лодки. Так сидя, чтобы не уронить своей чести, начали они говорить о деле. Византийцы в парчовых туниках переводили их речь.

— Да будет мир! — сказал император. — Греки и руссы не должны воевать друг с другом.

— Если греки не будут воевать с болгарами, — сказал Святослав.

— Мир будет со всеми.

— Коли добрый мир — сохраним его нерушимо.

— Ты мне не веришь?

— Я воин, — отвечал Святослав, — а воин не должен верить. Поклянись, что греки не будут поднимать мятежи в Болгарии и что ты не станешь посылать печенегов в нашу страну!

— Хорошо! — сказал император. — Но и ты поклянись, что уйдёшь отсюда, что руссы будут друзьями греков и врагами всех, кто противится нам…

— Погоди! — перебил Святослав. — Твои огненосные суда стоят на Дунае. Обещай, что они пропустят наши ладьи.

— Обещаю.

— В Доростоле — двадцать тысяч русских. По две меры хлеба каждому пусть дадут нам на обратный путь до Руси.

— Хлеб дадут вам. Это всё, что нужно руссам от греков?

— Мы хотим ещё, чтобы наши купцы без помехи привозили в Царьград товары и чтобы им не чинили никаких обид.

— Ты не знаешь, что говоришь! — вспыхнул Цимисхий.

— Тогда мира не будет!.. — И Святослав отвернулся.

Но тут базилевс так натянул поводья, что конь его топнул ногой и заржал.

— Ты несговорчив, но я уступаю! — сказал Цимисхий. — Мы запишем всё по-гречески и по-русски и приложим печати, чтобы крепко было навек.

На том и покончили.

Лодка с русскими отошла. Император долго смотрел вслед Святославу, потом дёрнул себя за рыжую бороду и воскликнул:

— Дерзкий и гордый скиф!..

Весь Доростол провожал дружинников, когда они садились в ладьи, чтобы идти на Русь.

Толпы собрались на берегу Дуная. У значка с золотой лилией и багряной тканью стоял Святослав.

Свенельд подошёл к нему и сказал угрюмо:

— От болгар узнал я: греки послали бояр к печенегам — велели сказать: «Святослав идёт с великой добычей, а дружины с ним мало: стерегите его».

Святослав выслушал и ничего не ответил.

Свенельд произнёс ещё угрюмей:

— Печенеги держат пороги. В ладьях по Днепру не пройдём нынче. Надо идти на конях…

Брови князя сошлись, во взгляде зажглась холодная ярость.

— Греки, — сказал он, — клятву мне дали, а теперь ищут, как погубить нас!.. Недобрая весть! Но печенегов опасаться не стану. В ладьях пришли мы сюда — в ладьях и уйдём!

Он умолк и быстро пошёл к реке, игравшей короткой серой волною. Дружинник Улеб нёс за ним ратный значок.

Святослав остановился. Болгары на берегу обнажили головы. Он поднял руку и прокричал:

— Не одолели нас греки, потому что стояли мы друг за друга твёрдо. И впредь так же стоять будем!.. Прощайте, братья! Мы ещё вернёмся и обороним с вами Дунай!..

Русское море приняло ладьи Святослава. Зыбь и ветер долго носили их по простору, пока не вошли они в Днепровский лиман.

Потом двинулись воины по Днепру, но в пути узнали, что печенеги и впрямь стоят у порогов. Тогда на общем совете решили не идти дальше и возвратиться в лиман, чтобы там зазимовать.

Святослав хотел усилить дружину, набрав в неё руссов, живущих в Тавриде, на песчаных косах лимана и в устье Днепра. С новыми силами надеялся он разбить печенегов либо ещё раз совершить поход к Царьграду. Для стоянки выбрали остров Евферия[8] и морские косы, называемые Белобережьем за их белопесчаные берега.

Всю осень залечивали дружинники раны, ловили и запасали на зиму рыбу, отдыхали от ратных трудов. А зимой стало голодно: хлеба взять было негде. Людей к Святославу пришло немного, и весною собрался он идти по Днепру домой…

Вновь вступили ладьи в тихие днепровские воды.

На дружных вёслах медленно пошли они против течения. Над плавнями тревожно закричали утки; хрюкая, метнулись из камышей кабаны.

По пояс в воде стояли весенние леса. Сменялись пологие берега холмами. Посреди широкой реки зеленели острова.

Головным шёл Свенельд. Дружинник Улеб стоял у него на ладье дозорным. Улеб томился и всё тянул песню про Киев — про красный княжеский двор, дубовые рощи на горе и светлую реку под горою.

На второй ладье шёл Святослав.

Когда миновали низовья, был уже конец апреля. Пять дней пути осталось воинам до порогов. Свенельд, прикрывшись ладонью от солнца, подолгу всматривался в даль.

— Печенеги! — вдруг тихо сказал он Улебу.

Юноша вздрогнул, зорко оглядел один и другой берег, но не заметил там ничего.

— Печенеги! — повторил Свенельд и показал рукой на небо за лесом. — Видишь дымки?.. Один, другой, третий… Это о нас кострами весть подают.

Два дня стояли в небе дымки, потом исчезли и больше не появлялись.

Один из дружинников с тоской сказал Улебу:

— Миновать бы пороги! А то ровно камень гнетёт плечи.

— Гнетёт! — отозвался Улеб. — Тяжко! Сердце изныло по родным местам!

Они замолчали. Молча выгребали на быстрину́ воины. Печенежских костров не видно было нигде.

Прошёл ещё один день. Ладьи приблизились к острову Хортице.

Утром они стали огибать его с юга, где Днепр, стеснённый высокими скалами, мрачен, как горное ущелье.

Дикий камень всюду загораживал солнце, и вода казалась от этого чёрной; чайки в тишине носились над нею. Гулко звучали голоса дружинников — эхо летело от скалы к скале.

В полдень почти миновали остров. Ладьи скользили мимо последних утёсов, где река была неглубокой, так что летом её переходили вброд[9].

Здесь было ещё пустынней и тише. Каменистое дно просвечивало на стрежне. Большие голые камни торчали из воды. И вдруг ожили и загудели скалы.

Колпаки печенегов замелькали на кручах. Кочевники подняли свои стяги и затрубили в трубы, сделанные наподобие бычьих голов.

С высоты со свистом полетели печенежские стрелы.

Русские схватились за луки, прикрылись щитами, но печенеги уже были везде: вверху и внизу, справа и слева. Одни, кинувшись вброд, взбирались на торчавшие из воды камни, другие же устремились к ладьям вплавь.

Часть дружинников стала поворачивать вспять, стараясь уйти вниз по течению. Но не многим из них удалось это сделать — орда залегла на всём пути.

Князь кочевников Ку́ря стоял на скале. Скрестив руки, смотрел он на реку, где воины его вели жестокую битву. Печенеги неистово дули в трубы, и рёв их катился над водой, как гром.

Щиты и кольчуги не спасали дружинников. Кочевники поражали их стрелами отовсюду: с камней на середине реки и с отвесных утёсов.

Стрела ударила Святослава. Она вошла в грудь, пробив железную сетку, и застряла в сердце. В этот миг рука его спустила в последний раз тетиву.

«Князь пал!» — пронеслось над рекой, и сотни голосов отозвались: «Уже нет в живых Святослава!»

Ещё крепче сжали свои мечи русские, отражая натиск хищной орды.

Но она наседала.

Вскоре все воины на второй ладье были убиты, и печенеги взяли труп князя…

Из черепа Святослава они сделали чашу, оковали её золотом и пили из неё на пирах брагу.

Вспоминая об этом отважном воителе, они говорили:

«Пусть дети наши будут похожими на него!..»

Дорогие ребята!

Ваши отзывы об этой книге присылайте по адресу: 125047, Москва, ул. 1-я Тверская-Ямская, 13. Дом детской книги.

Примечания

1

Ру́сское мо́ре — так в древности (в X–XI веках) называлось Чёрное море.

2

На месте древнего хазарского Итиля ныне находится Астрахань.

3

Касо́ги и я́сы — предки нынешних адыгейцев и осетин.

4

Ко́рсунь — русское название Херсона, или Херсонеса Таврического, древнего города на юго-западном берегу Крыма. Развалины Херсонеса обнаружены вблизи нынешнего Севастополя.

5

Базиле́вс — у древних греков военачальник, позднее царь; базилевсами величали византийских императоров.

6

Сараци́ны — арабы.

7

Доросто́л — ныне Силистрия.

8

Остров Евферия — так в древности назывался остров Березань.

9

Брод этот — на Днепре, по южную сторону острова Хортица, недалеко от того места, где ныне Днепрогэс.

Content

Рассказы
о
Древней Руси

Лидия Обухова Давным-давно

О ЧЕМ ЭТА КНИГА

НА ПРИБРЕЖНОМ ХОЛМЕ

ЗАВИДИЧИ

ЛЕСНОЙ ПОЖАР

БРАТИЛО УХОДИТ

ДУБОК-РЫБАРЬ

МИЛАВА

ЛЕГЕНДА О ВИТЬБЕ-РЕКЕ

ЧЕСТЬ И МЕСТО, СТАРШИЙ БРАТ!

КОВАЧ

ЗА ЖЕЛЕЗНЫМИ КАМНЯМИ

ВСТРЕЧА

«СТАНЬ МНЕ ЖЕНОЮ, КРАСНА ДЕВИЦА!»

БРАТИЧИ

Владимир Муравьёв На ладьях в тридевятое царство

ДЕД ОВСЕНЯ И ЕГО ВНУК ВАСЮТА

ДЕРЕВО ДЛЯ ЛАДЬИ

КАК ЛАДИЛИ ЛАДЬЮ

В НОВГОРОДЕ

ВАСЮТА НАНИМАЕТСЯ В РАБОТНИКИ

В ДАЛЬНИЙ ПУТЬ

ВОЛОК

КИЕВ

ЧТО НАДУМАЛ ГОРДЯТА ДАНИЛОВИЧ

ПОРОГИ

КРАРИЙСКАЯ ПЕРЕПРАВА

БОЙ

ВАСЮТА СПАСАЕТ ГОРДЯТУ ДАНИЛОВИЧА

ТРИДЕВЯТОЕ ЦАРСТВО

В ГОРОДЕ

ДРУНГАРИИ

ВАСЮТИНО СЧАСТЬЕ

БЫЛИНА

ДОМОЙ

Георгий Шторм Подвиги Святослава

1

2

3

Примечания