А. Афанасьев

В ПРОДАЖЕ ИМЕЕТСЯ РОДИНА

Щепоть земли с родины дело, конечно, обыкновенное. Но, когда грузчики, нанятые свезти вещи на вокзал, обнаружили на балконе у клиента целых три чувала родной земли, они очень и очень удивились.

— Гляди-ка, там-там! Чего это они, землей торгуют? — насмехался старший грузчик (тот, что весь в наколках, как в стальном панцире, — по кличке Железный Феликс).

— Родной землей? Да еще как! — хмуро отбрехивался молодой, засовывая нехотя руку в чувал, как бы прицениваясь. А он был неглупый, этот грузчик, — может, потому и носил псевдоним Там-Там (по имени передового вождя прогрессивного племени, которое вот-вот встанет на наш путь). Феликс вздыхал:

— Взять меня, я б так продал. Да только кто ее купит?

— Родину-то? — был ему тихий голос из глубины квартиры.

— Ну, да, родину, родину… — подтвердил Феликс злой, похмельной скороговоркой и заключил чувал в сердечные объятия.

— А я бы так купил.

Тут Феликс уронил чувал от неожиданности, и они с Там-Тамом, не сговариваясь, закричали:

— Почем платишь, хозяин?

Закричали-то в шутку, естественно. Однако ответ им был серьезный дан.

— Как отдать, пятачок с десятины, — молвил твердо хозяин, являясь из глубины и сплетая веревочку. — А всего бы лучше, господа грузчики, по договоренности.

Было в хозяине весу не менее девяти пудов, увенчанных громадным, цвета старой меди, головным куполом. Из купола умно глядели спокойные прозрачные глаза.

— Иван Иванович, — представились девять пудов запросто и сжали Там-Таму руку так, что пальцы у того захрустели на всю квартиру.

Поторговались господа грузчики из приличия, но уже вскоре не вытерпели, толкнули родину по дешевке. Положил им Иван Иванович не слишком. Но, принимая во внимание состояние товара, они даже поразились неразборчивости хозяина. И тут Там-Таму, бывшему интеллигентному человеку, как частенько бывало, пришла в полубезумную с похмелья голову неординарная идея. Хозяин, умело закладывая на веревочке петельку, тотчас принял предложение. Притом обещал не скупиться.

— Ведь как, друзья, в Священном писании, в книге Моисеевой, сказано? — простер хозяин величаво руку над их головами и, как бы благословляя громким голосом: — И сказал Бог: сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая!

— Это, — говорит, — так, к вашему неученому сведению. А вообще, — добавляет, — господа грузчики, торгуйтесь, как со мной, для приличия. Но за ценой не стойте, платите, сколько у продавца душа запросит. Товар, говорит, деликатный, родина как-никак!

Сказали так. И уже потом только затянул петлю на веревке.

Свезли они чувалы на вокзал. Рассчитались с хозяином наскоро. Даже выпивку господа грузчики почти проигнорировали, сразу почесали скорой рысью, а к концу недели скупили пол-Москвы. В редком доме им отказывали. Правда, порой оживлению торговли застарелые предрассудки препятствовали.

В одной квартире нарвались на пожилого генерала (он вышел к ним в пижаме и в штанах с лампасами). В ответ на их предложение генерал хотел просто удушить Там-Тама.

— Вы от кого, гады, орудуете? — хрипел генерал, стремясь сцепить пальцы в замке.

— Да подождите вы, товарищ… командующий! — растерялся Там-Там, хоть и слабо, но помнивший, что является офицером запаса. — Мы от фонда мира орудуем! А родину скупаем… для нужд интернационала! Или вы против него?

Но генерал от ответа уклонился. Не отвлекаясь от своего занятия, он скомандовал:

— Настя! Здесь пришли бандиты! Спусти сейчас же Амина с поводка!

Амин ответил лаем и рыком откуда-то из чрева квартиры. Господа грузчики растерзания ждать не стали. Когда Амин прибыл в прихожую, они уже катились из подъезда, сбивая друг друга с ног.

В другой квартире, в доме напротив, на горе чемоданов сидели два немолодых еврея — видимо, братья, — собирались ехать и теперь ждали чего-то: может, такси.

Феликс им мигнул и обратился с вежливым вопросом к старшему брату:

— Родины, извините, не имеется на продажу?

— Это вам ка-кую? — насторожился старший, наклонился и чуть только не упал с горы.

— А гони сразу все, — загорячился Феликс, посчитав сделку состоявшейся. — Хороший, однако, башиш! Гуляй будем! Выпивай будем! За товар не беспокойся! В хороший руки отдаешь!

Феликс, вероятно, их принял за горцев. Он языком зацокал, пальцами защелкал и, поддавая по кадыку, завращал белками в возбуждении. Тогда один из горцев слез, кряхтя, со своей горы. Подошел и плюнул прямо перед сапогом у Феликса.

Там-Там задумался над такой загадкой и только хотел поинтересоваться, а сколько бы сам горец дал, но несдержанный Феликс оскорбился невпопад, завизжал: «Бей нацию!» — и тем самым все испортил.

Огорченный Там-Там принужден был вывести Феликса в коридор. Выводя, Там-Там сделал хозяевам заявление, как иностранцам:

— Не берите, товарищи, Феликса в голову. Это в нем один жизненный инстинкт. Это только при царе бушевали враждебные вихри.

А выйдя за дверь, постучал головою Феликса о стену.

— Уймись, старый черносотенец, — увещевал он, стуча головой (да так, что у Феликса разлетались в стороны жидкие седые волосы). — Еще раз завизжишь про политику, вышвырну из дела!

На третий день им надоело бегать, и они решили учредиться. В исполкоме их направлению деятельности особенно и не сопротивлялись. Один, правда, сперва заюлил:

— А что, — прижмурился, — уже и такое разрешили?

— У нас теперь все разрешено! И ни-че-го не запрещено! — дал ему между глаз цитатой Феликс.

А Там-Там представил с упреком разъяснение:

— Да вы чего здесь, товарищи. На периферии, и то вовсю торгуют. А вы, в столице, и тянете до сих пор?

Короче, к вечеру уже им выделили помещение: бывший ларек по приему посуды. И когда они (получив во всех учреждениях инструкции) приблизились к нему, у ларька хулиганила толпа с большими рюкзаками и чемоданами.

Проинструктированный Там-Там врезался в толпу с криками:

— Граждан, отъезжающих за рубеж, попрошу в сторонку! От остальных соотечественников прием родины в порядке живой очереди!

Отделенные граждане со своим положением, конечно, не смирились.

— Это с какого времени в стране произвол? — приперлись к прилавку два принципиальных старичка в предреволюционных толстовках.

— А вот вы у нас по групповой пойдете, — шепнул им через прилавок догадливый Феликс. — Мы вас сейчас оформим как за попытку организации!

А Феликс сказал:

— А ну, чешите отсюда, курвецы. А не то шары поколю немедля! — приставив поочередно к старичковым шарам два пальца.

И они, расстроенные, как подошли, так и отошли к своим баулам.

— Сказано вам: запрещено! — суровым голосом прокричал Там-Там, указывая тут же направление к черному ходу. Отделенные граждане, снимая убогих и больных, ломанулись куда им было указано.

— Деточки! Деточки! — кричала с земли, из-под сапог, какая-то сшибленная старушка. — Вы мне хоть живот не топчите! Дайте, деточка, я отползу…

Однако деточки отползти не дали. И если б не Феликс, сделали б старушку с землей заподлицо. Феликс очень вовремя выхватил бритву из кармана и лишь только полоснул ею перед носом передних граждан, остальные ждать не стали, их как бы смыло в унитаз.

— Звери, ну какие все оказались звери! — сетовал Феликс, предоставив первую помощь пострадавшей и выстроив отделенных граждан друг другу в затылок дышать. — Вы чего, мать родную не пожалеете? Вам чего, только б наперед всех родину продать?

С этими удивленными словами Феликс брезгливо чистил о штанину обгаженный кровью боевой клинок, не замечая, однако, что обе очереди встретили его информацию с молчаливым одобрением.

А дальше начался шмон по всем правилам текущей эпохи. «Ваши документы!» — неприступным голосом требовали господа грузчики. И говорили с угрозой: «Та-ак! А какие у вас свидетельства иль доказательства, что означенная в паспорте Вешаловка еще имеет место на белом свете?» Тогда очередник поспешно представлял двух-трех свидетелей. Господа грузчики обводили мысленным взором несчастную Вешаловку, щупали ее пальцами, колупали ногтем, затем морщились от предполагаемого дурного запаха и отшвыривали в угол небрежным жестом. Там, в углу, из этих Вешаловок уже образовались целые корявые вороха. Феликс и Там-Там отирали наскоро руки о грязные халаты и проставляли озябшими пальцами в ведомости цену.

— Да побойтесь вы Бога! — вскрикивал очередник, обнаружив много нулей в ведомости и слишком мало монет в собственных руках.

— Ка-ко-го тебе Бога? — безумными глазами оглядывал Там-Там очередника. — Вы родиной торгуете, мы ради вас идем на разные нарушения, а вам, за все хорошее, еще и Бога подавай на сдачу?

А Феликс, как обычно, обходился вообще без разъяснений. Феликс только приставлял «козу» к шарам, и строптивый клиент, временно ослепнув, подписывал в ведомости любую цену. Разницу Там-Там объявлял либо подоходным налогом, либо вкладом в Фонд мира.

— Вы чего? — хрипел на очередь Феликс. — Аль вам родина мила стала? Аль вы голодной Африке помогать отвыкли?

Дело потихоньку пошло. Все эти Вешаловки и Волчьи Овражки господа грузчики как семечки щелкали. Хуже было с городами. Со столицами особенно тяжело. Очень ценились Теплый Стан, Видное, Новогиреево, Бирюлево. Но таких было буквально по пальцам посчитать. Нет, конечно, с предложениями косяком шли. Но стоило копнуть поглубже, и выяснялось: все — приезжий люд, без корней.

Зато не было отбоя от центральных районов. В конце концов, они были даже вынуждены объявление вывесить:

«Р-ны Арбата, пр-та Калинина, Лиговки, Невского, Крещатика — в связи с окончанием тары — не предлагать!!!»

Один прорвался из Останкина и все нажимал на соседство Шереметевского дворца.

— Ты, может, еще в том дворце родился? — крутил пальцем у виска Там-Там. — Да ты погляди сначала, какие на дворцы расценки!

И совал ему под нос прейскурант на винно-водочную тару. Но не успевал останкинский житель ознакомиться с предложенными расценками, его уже оттирал следующий.

— Зачем вы мне здесь нечестно делаете?! — спрашивал следующий обычно у Там-Тама.

— А СССР — тюрьма народов? — уточнял Там-Там.

— Тюрьма, — признавался чистосердечно вошедший.

— Так поищи такую тюрьму, где тебе сделают честно!..

Как-то обнаружили они конкурента. Феликс шел как раз. Видит, сидит у магазина полный мужчина средних лет, в летной куртке, фетровых бурках, с точильным станком, на станке плакат: «Точу ножи, электробритвы починяю, родину продаю-покупаю!» Феликс как дал ему сразу с носка, все причиндалы перекувырнул, пригнул сапогами на толстую грудь. Топчет его, рвет ногтями щеки и кричит:

— Еще раз, свинина, здесь увижу, так в землю закопаю живьем!

Ничего, больше этого, в бурках, не видали. Не пришлось закапывать.

За товаром, по условию Ивана Ивановича, самосвалы колоннами к концу недели приходили. По большей части с ненашими, нездешними номерами. И грузчики, похоже, были на них не из наших. Так как лопотали не по-нашему. Держались ненаши грузчики тоже особняком. Бывало, станут особняком и меж собой по-своему «дыр-дыр-дыр!». Случалось, угощали наших охотно сигаретами или шоколадом. Говорили: у вас здесь трудности, мы их вполне понимаем, потому и помогаем изо всех сил. Ну, и наши грузчики сперва подачки с радостью брали. А потом видят: они сигареты эти ихние и шоколад с такой же охотой нашим собакам расшвыривают. И брать перестали, наотрез отказывались. Ну а наши собаки, те ничем не брезговали, брали, что попало, и шоколадом, и сигаретами, и ихней водкой. Смотришь, какая-нибудь наша собака к вечеру уже до посинения нажралась, с ихней сигареткой в клыках под кустом валяется, ноги раскорячила, вся растелешилась — один стыд, а также срам. Ненаши грузчики, увидев это, сразу и пальцами на лежащую показывают.

— У, лярва! — пнет такую пьяную собаку с досадой Феликс. А та рыгнет в ответ с гордостью, вполне понятной.

— Я те не лярва! У меня имя собственное есть! Жучка я!

Одна такая Жучка, недоглядели, прибилась в конце концов к ним. И сколько ни гнали, ни били ее по спине (то палкой, то просто совковой лопатой) — от наших к ненашим не пошла. Хотя, сучка, с руки у них питалась.

— Ты предатель народных интересов! — бежал за ней с совковой лопатой Феликс, если обнаруживал подобную картину с похмелья. А Иван Иванович — коли наезжал к тому моменту — стоял себе на дворе, расставив слоновьи ноги. И, подозвав, гладил по голове вздрагивающего Феликса:

— Да не нервничай ты так, Феликс Наумович. Как сказано в Писании? Там сказано: праведников постигает участь нечестивых, а нечестивые получают то, что заслужили праведники. И это суета! Потому нет лучшего для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться!.. Так сказал Экклезиаст. А я по-другому говорю: не все ли равно, из каких рук сытно питаться? Главное в жизни, ребята, диктует поджелудочная железа!

И так часто им это Иван Иванович повторял, что они, в конечном счете потеряли в его слова всякую веру.

— Вы передергиваете Писание! — пробовал уже возражать ему Там-Там. — И про нашу с вами жизнь там совсем другое сказано. Все мы как псы, Иван Иванович, так как постоянно возвращаемся на свою блевотину.

— Вот это про нас! — удостоверял сказанное Феликс.

Нет, Там-Там не потерял способности шевелить мозгами. И теперь он, хоть и с усилием, нередко что-нибудь даже про народ подумывал. «А может, так далеко с ним зашло, что не только у нас с Иван Иванычем, но и у всего народа эта железа подлежит удалению?» — закрадывалась пугающая мысль в его тяжелую с утра голову.

Однако такого удаления не понадобилось: в начале зимы исчезли все девять пудов Ивана Ивановича. Пал первый, еще чистый снег, и они брели, потерянные, по сугробам, к бывшей Красной, а теперь Белой площади. (Феликс шагал с Там-Тамом, а в отдалении, но не отставая от них, трусила Жучка.) Вокруг здания бывшего Моссовета сосредоточивалась толпа с топорами, с газовыми ключами, в фуфайках. Напротив башенным краном стаскивали с коня Юрия Долгорукого. «Что они творят?» — удивился Феликс. «Демонтируем остатки ошибочного государства!» — ответствовал ему интеллигентного вида человек, в очках, в светлом кашне хорошей шотландской шерсти и в грубых рукавицах (он тут, верно, исполнял роль прораба). Они побежали от прораба, но он успел им гневно выкрикнуть вслед: «Да здравствует демократия!» И наподдал пинком в зад улепетывающую Жучку. А через улицу вторая толпа с топорами и криком «ура!» демонтировала штурмом здание. К моменту, когда они приблизились, здание было полностью демонтировано и той же толпой взято под охрану. На флагштоке, из руин, торчал новый флаг. Под флагом гигант в фуфайке, с растрепавшейся бородой прибивал к стене какую-то табличку. Это, видно, был командир здешней сотни, и восторженный Феликс тотчас пожелал вступить в ряды его повстанческого отряда.

— Да уж не еврей ли ты? — заподозрил гигант нечистое, поймал мощной рукой Феликса за голову, привлек к груди, а другой проворно замерил ему нос плотницким метром. Судя по гулу в толпе, нос у Феликса оказался нестандартный.

— Сам! Сам еврей! — помня смутно уроки Там-Тама, по-своему обиделся за нацию Феликс, гигант же набрал воздуха в легкие и приготовился было прокричать в толпу с насмешкой: «А может, я крещеный!» Но Феликс ему не дал, ударил головою в пах. И пока гигант с воем обрушивался на свой отряд, юркий Феликс выскользнул из-под топоров и ускакал верхом на Жучке.

Жучка единым духом вынесла его к Кремлю. Пролетая мимо бывшего Госплана (ныне Биржа Соцтруда), Жучка и Феликс чудом не пали смертью храбрых. В этом месте одна стенка билась с другою стенкой. Одна стенка, в приличных пальто, протестуя, пыталась поджечь спичками чучело — в ветхом френче, в выцветшем картузе и с мочалкой, изображающей не то бороденку, не то усики. Другая стенка, также в приличных пальто (с криком: его не вынесли, это воскресение из мертвых!), стремилась этим чучелом в своих интересах овладеть. Совместными усилиями они быстро разодрали чучело на две части; чучело предсмертно, благим матом заорало, однако не успело вывернуться и распалось в мелкий серый прах: лишь туча едкой пыли взвилась победно над толпой. Тотчас начался всенародный чох, причем чихали наперегонки обе стенки, тысячами заходились так, что многие от одного чоха и падали, тогда только увидев падающие тела, здоровенный молодец в форменной шинели вдруг радости заплакал и с протяжным и сладостным стоном: «А вот вам и наступила эра отрезвления!» — принялся молотить дубинкой по головам как направо, так и налево.

Как потом говорили, первый взмах дубинкой все и восприняли в качестве главного, окончательного сигнала.

Вдоль кремлевской стены, но поспевая, бегали еще какие-то люди с гробами. Одни гробы они раскапывали, другие в освободившиеся ямки закапывали. Затем поступала внезапно новая партия, тогда пристраивали поспешно ее, опять и опять разрывая свежие могилки. Поодаль группа иностранных бизнесменов в спортивных трико, преодолев восемь тысяч километров бездорожья, неторопливо праздновала благополучное прибытие в Москву. Здоровые, розовощекие, они были так взбудоражены этим фактом, что не замечали ни гробов, ни танков, броню которых они заливали советским шампанским — щедро и неосмотрительно.

А со стороны бывшего Исторического музея (ныне, временно, Государственная дума) со скрипом, воплем и плачем ввозили орудийный лафет. На лафете, в деревянной старинной, приспособленной для этой цели клетке (видно, взяли из музея напрокат) заключалась в цепях группа видных советских граждан, в числе которых Ивана Ивановича все узнали первым. В народе еще долго потом говорили, что он на какой-то обидной мелочи погорел, хотя занимался солидными земельными операциями.

Он был бос. Внушительный вид его оставил. Похудел Иван Иванович не менее, чем на сто килограмм. Лишь купол лба по-прежнему светился красной медью, да глубоко запавшие внимательные глаза, как и раньше, работали спокойно и неутомимо. Казалось, глядя на него: такой не потеряет головы и на плахе.

Меж тем лафет туда и подвозили. Только здесь Иван Иванович несколько забеспокоился, лицо его заметно побледнело. И когда на глаза ему попались Феликс с Жучкой, он было дернулся, но сдержался. Не выдал ни их, ни себя. И, даже обнаружив в толпе Там-Тама, лишь пошевелил беззвучно губами: «Там-Там… Анатолий Анатольевич, милый мой!»

И вдруг во всю мощь громадных легких запустил над площадью:

— А-аа, вашу мать, комуня-ки!..

И рухнул на колени:

— Дорогие мои. — Крупный подбородок у него набок своротило, Иван Иванович плакал, не сдерживаясь, навзрыд. — Дорогие, не выдайте. Я вам все-все оставлю!

Кому требовалось, те в толпе учуяли: неспроста Иван Иванович так заговорил. Они и произвели в народе шевеление, какие-то проворные дяди забегали по рядам. Там-Там зорко высмотрел вдалеке давешнего гиганта. Тот двигался от человечка к человечку, заглядывая в лица, небрежно отшвыривая стоящих на пути. «Ментом!» — зло зашептал Там-Там, и они, прячась за танками, побежали к краю площади.

Над Лобным местом, над сгрудившейся массой, как бы трагически возвышался второй их знакомец. Тот самый прораб, в светлом кашне и очках в роговой оправе — всем видом показывая, что возведен на это место силой обстоятельств: либо насильно, либо случайно. «Неужели и его?» — пронеслась догадка в голове у Жучки. Когда же он, нервно поправив очки, еще неуклюже, в первый раз махнул топором, — танковые моторы взревели, и толпа оглохла сразу, так и не познав, не расслышав человеческого вопля, долго ею ожидаемого.

Следовало срочно бежать. Это Там-Там понял, едва они сунулись ночью к своему ларьку (с целью уничтожения документации). Спасло их то, что впереди пустили Жучку. В засаде ее сцапали, немного бока намяли. Правда, не надругались, даже не изнасиловали. Однако это Жучку не остановило.

— Твари вы, а не мужчины, — кричала на них Жучка, зализывая раны и оправляя юбку на бегу.

— А ты женщина, можно подумать, — сказал, переводя дыхание, Там-Там.

— Пусть я не женщина. Но и вы псы одной со мной породы! — заклеймила Жучка и в темноте врезалась лбом в невидимое препятствие. Они приостановили свой бег, вгляделись. Над ними возвышалось, уходило в темное небо гигантское панно. По низу было выведено крупными буквами: «Да здравствует революция в уме человека!» Чуть выше располагался сам человек. Он сидел, как бы горестно охватив ладонями лоб, — вероятно, от сильной головной боли.

На Павелецком висели их портреты. На фото они выглядели как два новых члена Политбюро. Поскольку Жучкиного портрета вывесить не успели, ее и отправили за билетами. Феликс был москвич, а Жучка безродная. Потому решено было всем вместе ехать на родину к Там-Таму, скрываться в деревне у его матери.

На станции их не встретил никто. Хотя где, спрашивается, их следовало встречать, коли и станции не было? Вместо вокзала имелись только горы щебня.

— Боже ж ты мой! — обращался к кому-то вверх бредший мимо пожилой железнодорожник с закрытыми, будто слепыми глазами. — За такое короткое время целая великая держава — и превратилась в кучу говна!

— Хе-хе! — заметила торговка, сидевшая на одной из таких куч (торговала она здесь, в голой степи, как ни странно, импортными презервативами). — Иль тебе, Нилыч, не надоело буробить? Ты купи лучше мой товар!..

Но Нилыч в ответ не проронил ни звука. Не открывая глаз, он рухнул в разверстый пожарный колодец. Жучка заглянула туда с беспокойством. Из темноты поглядывали сношенные казенные подметки.

— Эй, вы, не нервируйте там его, — заворчала торговка. — Нилыч уж какой день места себе не найдет.

— Кажется, нашел, — вздохнула Жучка. И они двинулись в город. Точнее, туда, где город прежде был, а теперь находилось одно чистое поле. Вдали какие-то люди в ярких желтых спецовках мастеровито разбирали оставшееся: церковь. Вокруг ничего больше не было, кроме, правда, парковой гипсовой фигуры. Прямо у нее под гипсовыми ботинками сидел нищий детина, заросший до глаз грубым седым волосом. Детина читал желтую от прошедших лет газету. Перед ним лежала солдатская шапка. На дне шапки блестели монеты, и, похоже, не отечественные. Там-Там развязал рюкзак и высыпал на снег ворох толстых денежных пачек.

— Сенькюверимач! — поблагодарил нищий вежливым кивком. И попросил подать валютой.

— А по-русски нельзя? — обиделся Феликс.

— А по-русски можно пить и плакать, — пожаловался нищий и развез по щетине грязную слезу.

— Кто ты? — гавкнула в задумчивости Жучка.

— Я здешний секретарь райкома.

— А где твой райком? — не сдержался и вник опять Феликс, — так, будто он срочно в постановке на учет нуждался.

— Райкома нет, — скупо молвил нищий. — Все ушло. На уплату долгов отправлено. На той неделе разобрали здание. Одна вот эта фигура и осталась.

Нищий потрогал без интереса пачки с деньгами, зевнул и добавил для порядка:

— Мы, конечно, наводили справки. Так нам сверху разъяснили: в Москве какие-то сволочи наш район продали.

Там-Там отвернулся, выругался и побежал в направлении своей деревни. Феликс и Жучка побежали следом, нищий тоже пристал к ним. «А как же фигура?» — полюбопытствовал Феликс, решив, что нищему поручено сторожить ее, последнюю.

— Да я думал, хоть иностранцы приберут ее на сувениры, — оправдывался нищий на бегу. — А она, оказывается, на хрен никому не потребовалась!

Деревни, естественно, не было. Куда ни кинь глаз, всюду была белая, абсолютно ровная плоскость.

Подчистую.

Только один предмет и обнаруживал прежнюю жизнь: дорожный указатель с надписью: «К-з «Светлый путь», торчавший кверху острием из сугроба. То есть, если верить его последнему указанию, светлый путь пролегал теперь прямиком в серенькие, словно тесовые, небеса.

А тут они услышали, как скрипит снег. По белой равнине тащились три или четыре старухи, волоча на веревках из последних сил большой фанерный ящик. Временами они останавливались, садились на ящик, доставали какие-то пузырьки, прикладывались, отдыхали. И волочили свою ношу дальше.

— Переезжают, что ли, бабки? — прищурился болезненно Феликс, ощутив, как в первый раз заныло то место, где располагалась в детстве душа.

— Ага! — пошутила некстати Жучка. — Куда тут переедешь-то, на тот свет?

— Эх, беда, надо бы помочь бабушкам! — проснулся в нищем секретарь райкома и, засунув руку под свой солдатский бушлат, тайно перекрестился.

И они приблизились к процессии. Ящик был самый обыкновенный, из-под спичек (видно, бабушки увели со свалки за магазином). На одном боку его еще даже трепыхалась от ветра фабричная наклейка. А на наклейке черными печатными буквами было написано: ГИГАНТ.

— Куда, товарищи бабушки, вашего Гиганта доставить? — спросил шутливо секретарь, свободно забрасывая ящик на плечо (а он оказался совсем легоньким).

— На покой, куда ж еще? Всем нам давно туда пора, — пояснила коротко главная старушка.

И не успели они вдуматься в сказанное, старушки достали псалтырь и дружно грянули в три голоса. Их пронзительные голоса трепетали и плакали под тесными небесами, прощаясь как бы и с подружкой, и с самими собой навсегда. Там-Там зашатался, пораженный: до чего все-таки под ним ослабли ноги?

Так шли они час, или два, или еще сколько — Там-Там не помнил. Несли ношу по очереди. И хотя не была она тяжела, Там-Там к концу стал кашлять и падать и завалился было с ящиком в снег. Впрочем, тут же, неподалеку, была вырыта в снегу ямка. И Там-Там успел, поставил ящик на самый край.

— Чего, соколик? — посочувствовала старушка.

— Не держит, — сознался Там-Там и, весь сжавшись, спросил у нее шепотом: — А вы не знаете случайно, где найти Грачеву Марь Васильевну? Она, кажется, ровесница вам…

— А чего ее искать? Тут она, твоя Марь Васильевна, и есть! — хлопнула старуха варежкой по фанерному ящику. — Вот, Толя, какого мы Гиганта хороним…

А старушки все расслышали и загалдели:

— Возрадуйся, Мария: сын твой приехал! Сын!

— Счастлива мать, когда сын ее проводит в последний путь, — вздохнула главная старуха и задумалась.

Content

А. Афанасьев
В ПРОДАЖЕ ИМЕЕТСЯ РОДИНА