Питер Грин

КАРАЮЩИЙ

МЕЧ

УДОВОЛЬСТВИЙ

Роман

Посвящается Кристине и Ежи Пиетклевичам

Istud inter res nondum judicatas, qualis Sulla fuerit.

Seneca[1]

Последний соблазн — особо тяжкое преступление:

Совершать правые дела, руководствуясь неверными мотивами.

Т. С. Эллиот

«Будучи воспоминаниями наипрославленнейшего Луция Корнелия Суллы[2] Счастливого, любимца Венеры, консула и диктатора, триумфального полководца, спасителя Рима, рожденного в году шестьсот шестнадцатом и умершего в шестьсот семьдесят шестом году от основания города[3], эти мемуары были расшифрованы и представлены сенату и римскому народу Луцием Лукуллом, душеприказчиком покойного, и Корнелием Эпикадием, свободным человеком».

Эти слова я, Луций Корнелий Сулла, зная о своей смертельной болезни, посылаю в Рим, Римскому сенату и гражданам Рима. Пусть живые учатся на примере моих пороков и добродетелей. Возможно, те, кто еще не родился, вернут Вечному городу его былую славу и поразмыслят над тем, чего он требует от тех, кто служит ему. Судьба моя, Венера, и вы все, высокие божества, защищавшие мою доблесть, как наказали вы мою гордыню, так же дайте мне сил закончить этот мой последний долг перед моей страной!

Глава 1

Иногда в эти теплые октябрьские дни, когда поля в Кампанье[4] становятся бурыми, или перед рассветом, когда фонари ночных рыбаков танцуют, словно горящие булавочные головки, в бухте в направлении Мизенума[5], я воображаю, что шрамы исчезли с моего лица. И хотя я поклялся Венере, что слова, которые пишу, будут правдиво описывать мою жизнь, я тут же ловлю себя на лжи — гордыня подводит меня задолго до того, как я начал свой труд. Шрамы? Если уж на то пошло, это те самые шрамы, с которыми я родился, а отнюдь не те, что заслужил в сражениях. Эти неискоренимые алые пятна покрывают мое лицо, точно винный осадок дно и стенки сосуда. Помню, как мальчишкой я тер пемзой свои щеки и лоб, пока не растирал до крови, но ничего не менялось — я был клеймен, словно раб.

Пока я пишу, по улице спускаются с полей телеги, запряженные волами, белесыми от пыли, скрип их ярем на ухабах, которому вторят окрики рабов, хорошо слышен в доме. Урожай был отличным, мои новые закрома ломятся. В них нет ни одной купленной меры пшеницы. Я воплощаю собственноручно то, что пытался сделать по всей Италии Тиберий Гракх: стал земледельцем, возделывающим собственную землю.

Славную усадьбу я выбрал: рыхлая, богатая вулканическая почва, плуг глубоко врезается в нее; хорошее летнее пастбище на холме; рощи, где всегда можно вспугнуть вепря. Еще год назад я ездил верхом со своими ветеранами; в седле сидел тяжело, но уверенно и прямо, держа в руке копье и зорко высматривая кабана, как и двадцать лет назад. Потом настал день, когда я потерял сознание прямо в седле, объезжая в полдень сонные виноградники вдоль небольшого ручья, название которого я так и не узнал, в пяти или чуть более милях от Кампанской дороги.

Мне повезло, что я взял старую кобылу, которая знала меня. При первых спазмах, сжавших мое сердце, я упал вперед на ее холку, пальцы мои вцепились в пышную гриву. Кобыла, должно быть, остановилась сама по себе, потому что, когда я очнулся, мы были на прежнем месте и цикады приглушенно гудели и стрекотали на том же пыльном платане над рекой. Только тени переместились дальше, чем я мог себе представить.

Весь дрожа, я спешился. Пот градом катился по моему лицу, а сердце билось, ударяясь о ребра. Я подошел к ручью, чтобы омыть лицо, и, когда вставал на колени, заметил свое отражение на поверхности — дно было чистое, усыпанное гравием. На мгновение мне показалось, что эти пятна, эти шрамы — да, шрамы — верное слово — исчезли. Но это был всего лишь обман, иллюзия. Просто все мое лицо пылало, став почти таким же алым. Я чувствовал покалывание крови под кожей. В мучительной досаде даже расплакался, но не из-за того, что смерть подала мне свой первый знак, а скорее потому, что мелькнувшая во мне было надежда не оправдалась.

Когда я успокоился, а боль несколько ослабла, то вновь взобрался на коня и неспешно поехал домой. К тому времени, как я добрался до границы имения, уже стемнело, и мой личный слуга с кучкой рабов, несущих факелы, отправился на поиски. Я улыбнулся про себя и на мгновение коснулся ладонью того самого места, где, как я теперь знал, жалящие ножи выжидают лишь момента, чтобы вонзиться. Потом крикнул в темноту, и факелы поплыли в темноте в мою сторону.

Когда я въехал, Валерия ждала у ворот атриума[6], съежившись от ночного воздуха, с накинутым на плечи плащом, заколотым под горлом большой брошью из оникса в золотой оправе, сверкающей в свете и тенях, отбрасываемых факелами. Я хорошо знал эту брошь — то был мой первый подарок, который я выбрал и сразу же купил у ювелира в Субуре[7], когда мы прогуливались вместе, без сопровождения слуг, в летнем солнечном сиянии. К моему счастью, был разгар лета, и сомнения и разочарования римской зимы и римских врагов еще были впереди.

Рабы побежали впереди, огонь струился с их факелов, наполняя воздух дымом и резким запахом горящей сосновой смолы. Пока мы шли, казалось, сила и молодость вливались в меня через ладонь Валерии, легко покоившуюся на моем плече. Впереди светились огни виллы, где поднялась большая суматоха и суета — готовились нас встречать. Валерия улыбнулась мне, когда мы вошли в высокий белый таблинум[8]. Но рот ее выдавал страх — мягкие губы были крепко сжаты.

Валерия вошла со мной в спальню, грациозная и осанистая, несмотря на пятимесячную беременность. Она смотрела, как рабы снимают с меня одежды для верховой езды, моют и умащают мое тело, наряжая в греческую тунику и тяжелый шерстяной плащ. Меня била легкая дрожь, и я велел поставить светильник поближе. Я не намеревался ложиться в кровать. Я знал, что и Валерия, и рабы ждут, что я позову своего личного лекаря, но не осмеливались предложить это сами. Даже в недомогании я испытывал упоение от чувства своей абсолютной власти.

Тем не менее моя власть над Валерией — величина переменная, столь же тонкая, сколь и утонченные чувства, которые пробуждает во мне сама Валерия. Если я и черпаю из нее жизнь, в чем сознаюсь без труда, то, по крайней мере, я увековечил миг нашего счастья, и не только в ребенке, чье рождение, возможно, и не суждено мне увидеть, но и в неловкой попытке поймать ртутную ясность наших взаимоотношений в мои словесные сети.

Это не лучший способ возвратить ей мой долг, но существуют такие долги, которые даже самый богатый в Риме человек, каковым я до сих пор остаюсь, заплатить не в состоянии.

Теперь, когда рабы были отпущены, а я отложил фатальное обследование своим лекарем на потом (зачем проявлять столь нескромную поспешность узнать неизбежное?), мы сидели, не произнося ни слова, и нас переполняло это новое и ужасное подозрение. Затем Валерия приблизилась ко мне и своими длинными пальцами ласково обвела отметины на моем лице — широкое лилово-синее пятно над левым глазом, полосу с неровными краями, делящую мой нос у переносицы и распространяющуюся от ноздри до скулы, и наконец — что хуже всего — жуткое пятно, идущее от левого уголка губ по челюсти и вниз, к мускулам моей шеи и придающее мне вид блюющего пьяницы. Когда она сделала это — а моя кожа все еще чувствовала тепло ее прикосновения, — то сказала, что я все еще в долгу перед своей страной и что я должен записать правду о своей жизни и об изменениях в Риме, о которых я знал и как хозяин, и как слуга.

Слушая ее, я думал об обуглившейся нити, на которой, как гласит легенда, висит жизнь Мелеагра[9]. Потом мой взгляд переместился к сосновым поленьям в большом светильнике — пламя сменило янтарный цвет на мягкое рыжеватое свечение, и вклинились в огонь белые хлопья пепла.

«Очень хорошо, — думал я. — Принимаю сей знак».

Но пока я ничего не говорил Валерии. Позвал рабами велел подложить побольше дров. Пламя, тепло мерцая, метнулось вверх, к позолоченному потолку.

Перед огнем огромная лохматая гончая, слишком старая теперь для травли, насторожила уши и медленно повернула к нам свою пятнистую морду, Пес дышал с трудом, глаза его затянуло пленкой, будто снятым молоком. Еще семь лет назад мы охотились с ним в Греции, в чащах Киферона[10]. Я почувствовал, как время просачивается сквозь пальцы, утекая будто последние песчинки в песочных часах.

Ночь — коварный враг, она ловко погружает в сон своих самых неутомимых стражей. Валерия, которая обычно спит как младенец, засыпая сразу и крепко, в ту ночь тревожно металась и ворочалась час за часом, пока полное изнеможение не закрывало ей глаза, но через несколько минут вновь просыпалась, вскрикивая в каких-то болезненных кошмарах. Я прижал ее к себе, убаюкивая, словно она и в самом деле была младенцем, гладил по волосам неловкими скрюченными старческими пальцами. Но Валерия так и не рассказала мне, что ей снилось.

Долго, уже после того, как Валерия погрузилась в беспокойный сон, — пока первый луч узкой полосой не проник через ставни, а пастухи не принялись перекликаться друг с другом на утренней дойке, — я лежал с открытыми глазами, стараясь свыкнуться с мыслью, что через несколько месяцев или, возможно, через год, если буду предусмотрителен, мне предстоит оставить этот мир. Странно, но мои мысли в ту ночь не заполняли воспоминания о прошлом величии. Я лишь листал свою короткую жизнь с Валерией на вилле — катание по усадьбе верхом на лошадях по утрам или прогулки по чащам вокруг Аверна[11], ленивую полуденную рыбалку на соленых озерах Кум[12], пирушки по вечерам (когда старые друзья приезжали в гости), и разговоры до утра, и полные комнаты для гостей изо дня в день.

Всю помпезность и величие публичной власти я оставил добровольно, и теперь Смерть — коварное божество, с которым я жил рука об руку в течение многих лет, — понимает, что я буду горько негодовать ее приходу в момент моей нынешней отставки; что потерю этих простых удовольствий пасторальной жизни, нежданного чуда поздней любви, вечеров скорее, чем дней, я вряд ли смогу перенести.

После этой ночи Валерия ни словом, ни поступком не напомнила о моей болезни. Лишь ее стремление угождать мне, нетерпение проводить каждый час, свободный ото сна, вблизи меня, придумывая какие-нибудь новые удовольствия, говорили о том, что на ее мысли, так же как и на мои, легла тень.

Через день после приступа мой лекарь маленький, худой, лысый афинянин, называвший себя несколько тщеславно Эскулапием и обладавший всеми приемами саморекламы и гибкостью, столь характерными для его народа, — осмотрел меня с головы до ног. Это была неловкая и смущающая процедура: я лежал на кушетке со стоящим рядом светильником, слегка дрожа, отводя глаза от своих обнаженных конечностей. Не знаю более неприятного зрелища, чем сильное, мускулистое тело, которое начинает дряхлеть от возраста, потворства собственным прихотям и болезней. Лучше уж истощение, чем белая плоть безделья.

Когда лекарь закончил, а мой раб снова стыдливо прикрыл меня туникой и тогой, я осведомился:

— Ну, Эскулапий?

Тот сложил свои худые ладони вместе.

— Диктатор достиг почтенного и достойного возраста шестидесяти лет в восхитительном здоровье… — начал он.

Я резко перебил его:

— Эскулапий, я больше не диктатор, и у меня нет времени для твоей лести. Я страдаю от болезни. В чем она состоит? И как долго осталось мне жить?

Он ничего не ответил, заморгал своими черными глазами, а его пальцы — сильные и нервные пальцы хирурга — переплелись вместе.

— Ты боишься стать глашатаем плохих вестей, Эскулапий? Ты служил мне так долго, так неужто не понял, что я — человек справедливый?

Тогда он потуже запахнул свое синее с красным облачение — свидетельство своей профессии — и сказал:

— Мой господин Сулла, ты не щадил своего тела, ни как солдат, ни как… — Он на мгновение заколебался.

— Ни как мужчина, ищущий удовольствий?

Его чопорность забавляла меня.

— Именно так, мой господин. Как многие мужчины, обладающие большой физической силой, ты жил, не соизмеряя своих сил. Я предупреждал тебя в Афинах, когда ты только нанял меня…

— И еще много раз с тех пор.

Это было правдой. Я пренебрегал его советами, безразличный к своему телу, пока оно исправно служило моим нуждам.

Эскулапий кашлянул и сказал:

— Симптомы безошибочные. Возможно, если ты захочешь умерить свой образ жизни несколько больше…

— Не захочу. Теперь, подозреваю, слишком поздно, даже если бы я и захотел. Но я не сожалею о своем выборе.

Его недоверчивый взгляд встретился с моим. Я быстро попросил:

— Скажи мне природу этой болезни.

Эскулапий зачастил длинными фразами на жаргоне Гиппократа. Слушать его было не слишком приятно, и потому не стану навязывать это описание потомкам.

— Как долго мне осталось, Эскулапий?

— Мой господин, если ты будешь избегать излишеств и следовать моим предписаниям, тебе остался год, с позволения богов. — Он отвел взгляд.

Год!

Теперь, когда все сказано и приговор произнесен, бесконечное спокойствие снизошло на меня. «Да, — рассуждал я (но безо всякого страха), — на этот раз мне надо быть осторожным. Год — это слишком малый срок для того, что предстоит мне сделать. Прошлое должно быть искуплено, будущее же следует накапливать, подобно тому как скупец копит золото».

Я улыбнулся тщедушному врачевателю:

— Ты поставил правильный диагноз.

К моему удивлению, лицо его сморщилось, и Эскулапий разразился неожиданным приступом слезливости, открыто рыдая и не сдерживаясь, в манере, типичной для всех греков. Потом, немного успокоившись, он сказал, утирая слезы и неловко глотая слова:

— Прости старика, господин мой Сулла! Но даже греческий раб способен проливать слезы по тому, кого он любит.

Тут он собрал свои инструменты и вышел, оставив меня в задумчивой позе у светильника. Рабы, поджидавшие у двери, таращились на него, но виду не подавали. Они были хорошо вышколены.

Я прошел к южной колоннаде, где солнце уже начало нагревать каменные плиты, и некоторое время стоял, погрузившись в раздумья. До меня доносились запахи конюшен и болтовня девушек-рабынь у лотков для стирки. Я слышал мычание и топот коров, неспешно спускающихся с пастбищ. Вдалеке, ближе к морю, тянулись ровные ряды виноградников. Я перевел взгляд на остров, где оливковые деревья серебром отливали на фоне ласкового осеннего неба. Поле за полем, границы стерни казались светлыми. Мой взгляд опустился вниз, туда, где вдалеке поднималась дымка над гаванью Путеол[13], а дальше, в гавани, — крошечные белые и коричневые точки, свидетельствовавшие о том, что на смену ночным рыбачьим лодкам в море вышли прогулочные суда. В последнюю очередь я с неохотой глянул на северо-запад. В сотнях миль от этих синих холмистых горизонтов лежал Рим и ждал, приложив тысячи ушей к земле, новостей от меня. Я глубоко вдохнул сентябрьский воздух. Потом подозвал мальчика-раба и послал его в покои Валерии, сказать ей, что я сделал то, что она просила. Но о словах Эскулапия не упомянул.

Комната, выбранная мною для своей работы, просторна, и в ней легко дышится. С открытым портиком, выходящим на холмы позади Кум. Альковы полны книг, которые собирал я в своих походах. Большинство из них печально потрепаны и разорваны, покрыты пылью, пятнами от вина и каплями свечного воска — бич интендантства, когда армия на марше. Моя старая охотничья собака лежит в своем углу и наблюдает за мной, пока я пишу. Она — наглядное напоминание о том, что дни мои сочтены.

Как погребальный костер не оставляет ничего, кроме пепла, так и жизнь моя сузилась до ничтожной стопки бумажных листков, разбросанных по письменному столу, — результат раскопок моего преданного секретаря Эпикадия в старых шкафах и военных сундуках. Однако, по мере чтения, воспоминания возвращаются ко мне, день гаснет незаметно, и я все больше осознаю, что истина всегда где-то за пределами тех слов, которые мы пишем. Возможно, она и новее недосягаема, а сами эти слова — лишь оболочка, нужная для того, чтобы наши истинные чувства, которые мы облекаем в них, сделались сносными.

Конечно же, гораздо труднее пытаться вспомнить не знаменательные общественные события, а мелочи повседневной жизни. И в этом большая вина историков — они на страницах своих летописей выделяют битву или закон, отделяя их от сложных эмоций, личной вражды или предубеждений, незначительных, непосредственных амбиций и желаний, которые, сочетаясь друг с другом, и составляют в конечном счете видимый образ неизменных конфликтов.

Но когда стариков подводит память, мы все больше полагаемся на историков, рассказывающих нам о прошлом, и, таким образом, невольно начинаем верить вместе с ними, что лишь те события, которые они записали, единственно правдивы и важны. Нам, да и им тоже, не мешало бы быть мудрее, если мы пытаемся найти мотивы своих поступков и поступков наших предков в предметах менее возвышенных.

Почему же мы пренебрегаем календарем нашей молодости, беспечными часами, проведенными в гимнастическом зале или за письменным столом, дружбой в юности, которая может повлиять на всю нашу дальнейшую жизнь? Где в наших публичных анналах место женам, или любовницам, или куртизанкам, которые влияли на наши решения, или где место тем, кому мы мстили лишь за то, что их влияние на нас иногда было слишком очевидным?

Жизнь, вся человеческая жизнь — дело личное, а не общественное, иррациональное, страстное и по большей части скучное. Когда мы оглядываемся назад, то выбираем из прошлого лишь то, что желаем запомнить, и уже сам факт выбора говорит за себя.

Тогда как же мне начать? Я, Луций Корнелий Сулла, происходя из славного и древнего римского рода, родился в шестьсот шестнадцатом году от основания Рима, когда Публий Корнелий Сципион и Децим Юний Брут были консулами, — слова верные, но недостаточные. Я родился с голубыми глазами и золотыми волосами, но повитуха уронила меня из страха перед злыми духами, когда увидела огромное алое родимое пятно у меня на лбу и подбородке. Под своими редеющими волосами, которые давно больше не золотые, я до сих пор могу нащупать пальцами слабый шрам, полученный при падении. У меня точеные римские черты лица — прямой нос, до сих пор не крючковатый, высокие скулы, твердо очерченный рот. Но дети плебеев, среди которых я рос, обычно с криками убегали к своим мамашам, когда я пытался поиграть с ними.

Я был рожден в самом худшем из всех наследий — в аристократическом семействе, скатившемся до дурной славы. Наша ветвь великого рода Корнелиев когда-то была почитаемой, даже выдающейся. Но один из моих предков — по-моему, несправедливо — был публично опозорен, и с тех пор имя «Сулла» означало все то, что римское патрицианство презирало, — нужду, нерадивую праздность, скандальное забвение. И течение трех поколений ни один Сулла не стал магистратом[14].

Мой дед в попытке сломать эту гнетущую, позорную традицию истратил больше денег, чем мог себе позволить, на предвыборную кампанию на государственную должность. В результате мой отец, лишенный как амбиций, так и мозгов, обеднел до того, что поселился в убогих апартаментах трехэтажного дома на самой бедной стороне Авентина[15]. Тем, кто полагает, что Сулла Счастливый, Сулла-диктатор или даже Сулла-плантатор пишет свои бесконечные воспоминания в роскоши виллы в Кампанье, — тем я скажу: узнайте запах нищеты. Этот запах всю жизнь преследует тех, кто познал бедность, и никакие богатства Креза не могут вычеркнуть его из памяти.

Мои первые связные воспоминания в основном сводятся к двум вещам — нескончаемому шуму и невыносимой вони. Наше жилище состояло из двух комнат — стены были покрыты кусками влажной, отваливающейся штукатурки, пол — неровные толстые доски поверх скрипучих, изъеденных древоточцами балок — выходил прямо на общую лестницу, глубокую, словно колодец. В этих двух комнатах мы жили, ели и спали. У моей матери была грязная стряпуха-нубийка, от которой воняло хуже, чем от протухшей свинины и зловонной заплесневелой капусты, которые она подавала нам на стол. Даже сегодня в ночных моих кошмарах мне снятся не битвы и не смерть, в своих снах я снова и снова ползаю по этим неструганым, грязным доскам, занозив себе колени, а неотвязный запах клопов и тараканов стоит у меня в ноздрях.

Мой отец редко выходил из дому. Он часами валялся на кровати, которую делил с моей матерью (хотя и стряпуха-нубийка с ее тяжелыми грудями и толстыми ляжками время от времени тоже оказывала ему постельные услуги), играл на флейте, читал Энния[16] или просто спал — он мог проспать до восемнадцати часов кряду. Зимой мы задыхались от вони светильника — если, конечно, могли позволить себе древесный уголь. Единственное окошко, выходившее в узкую заднюю аллею, было закрыто тонкой потертой занавеской из коровьей шкуры, и единственной альтернативой было замерзнуть до смерти.

Сегодня я почти с навязчивой скрупулезностью забочусь о том, чтобы мои покои были просторны и хорошо проветриваемы.

В разгар лета вонь мочи, фекалий и разлагающейся пищи была столь же невыносима. Существовало лишь два способа избавляться от мусора: выбрасывать в чан под лестницей, который, наполненный с верхом, не выносился в течение двух недель кряду, или выбрасывать отбросы прямо из окна. Поскольку большая часть слуг была столь же ленива и омерзительна по натуре, как наша грубая нубийка, можно представить, что творилось в аллее.

Это было соседство не из тех, к которому любой высокородный римлянин мог бы нормально относиться. Население дома в основном состояло из сводников, портовых грузчиков, мелких лавочников, бедных плебеев, шулеров и им подобных. Эти грязные придурки со своими доброго слова не стоящими женщинами каждый вечер и большую часть ночи горланили песни, хлестали вино, блевали, ссорились и занимались жестокой любовью в каждой комнате нашего рахитичного жилища. Таков был Рим, в котором я вырос.

Читая день спустя написанное, я удивился собственной честности. Факты; один шепот о которых мог стоить жизни сплетнику, осмелившемуся сделать лишь намек на это, теперь записаны, чтобы их мог прочесть мир. Смерть должна забавляться своей властью. И я размышлял, вызывая в памяти воспоминания, что еще мог бы открыть о себе, на удивлений самому информированному и самому злонамеренному критику. Мгновения преувеличенного наслаждения самыми острыми страданиями, непреднамеренные акты жестокости, муки суеверных предрассудков, ненависть к самому себе, глупость и отчаяние — фактически все, что человек, дабы сохранить свое сомнительное самоуважение, складывает в потаенное хранилище ума, которое лишь доказывает свое превосходство в снах, — все эти забытые и тщательно скрываемые воспоминания в последние недели заполонили мое сознание.

Стыд саморазоблачения не коснулся меня — ничто из того, что я пишу, не будет опубликовано при моей жизни. Даже Валерия не увидит этих воспоминаний до моей кончины. Только Эпикадий настоял на праве их прочтения, по его объяснению, из-за погрешностей стиля, но я полагаю, что дело не в том — он столь же любопытен, как старая дева, на которую и похож. Он никак не прокомментировал прочитанное, но его молчание, тонкие поджатые губы и то, как он перебирал свои бумаги, сказали мне все необходимое. Среди образованных людей есть некое неприятие абсолютной правды.

Мое детство, когда я срываю защитную оболочку, с годами выросшую и окружившую мой мозг, и беспристрастно рассматриваю факты, выглядит одной острой и почти ничем не облегчаемой болью. Я очень рано познал муки зависти, стыда и ненависти. Зная, что происхожу из знатного рода и ничем не хуже любого римлянина, тем не менее я страдал от порока, с которым был рожден, и удушающей бедности, которая подавляла мое развитие. Сцены, о которых я не вспоминал больше пятидесяти лет, мелькали перед моим мысленным взором: пьяная женщина, поймавшая меня на темной лестнице однажды вечером — мне тогда вряд ли было больше девяти-десяти лет, — обдала зловонным дыханием и оскорбила прикосновением своих похотливых цепких рук; тошнотворный позор, когда я лежал лицом в грязи, со ртом забитым навозом, и был не в состоянии дышать, в то время как какой-то неотесанный сын портового грузчика выворачивал мне руку за спину; шепоток насмешек и перстов, указующих на мальчика, бывшего не только забавой, равной карликам или двухголовым телятам, которых любой мог увидеть в ярмарочных балаганах, но еще хуже — деградировавшим представителем высшего класса, неуклюжим потомком расточительного родовитого патриция.

Полагаю, ни один мальчишка не любит школу, и я не был исключением из этого правила. Стыд от моего пятнистого лица был ничто в сравнении с тем стыдом, что я испытывал, когда старый домашний раб, принадлежавший еще моему деду, умер и отец заменил его, сопровождавшего меня в школу, кривоногим, косым финикийцем. Появление этого создания в школе — и в ослепительном свете факела перед рассветом — было будоражащим воображение зрелищем, сигналом к бесконечным непристойным шуткам и неизбежной драке, в которой моя залатанная туника, и так уже наполовину превратившаяся в лохмотья, рвалась еще сильнее и пачкалась. Тем, кто презирает меня сегодня за то, что я расхаживаю в иноземной шелковой тунике и алом греческом плаще, и упрекает памятью о домотканой сермяжности моих предков, пошло бы на пользу представить, какой эффект производила на подростка такая вопиющая бедность.

Я питал угрюмую ненависть как к своим соученикам, так и к по-свински жестоким учителям, которые элементарные зачатки грамматики, арифметики и поэтики вбивали в мою голову посредством битья по ладоням и спине, что лишь отдалило мое открытие греческих поэтов — и особенно Гомера — и понимание того, что на свете есть места хуже моего дома и люди, более отвратительные, чем мой отец, который конечно же в весьма раннем возрасте обучил меня греческому в своей собственной манере и с присущими только ему ошибками.

Одним из самых плохих моих воспоминаниё является наш темный, унылый класс в холодно ноябрьское утро, мои покрытые цыпками руки, синие от холода, потемневшие от дыма бюсты Пакувия и Ливия Андроника[17], смотрящие на меня от стены, и маленький, лысый и злой старикашка на помосте, сгибающий и разгибающий тростниковые розги в своих огромных костлявых пальцах. Он бил меня чаще остальных, частично потому, что я не пользовался уважением в классе, а поскольку он был тираном, то знал преимущества, получаемые от услуг сыновьям знати, частично из-за моей защитной надменности, но по большей части, я теперь думаю, из-за того, что он ненавидел меня за мое обезображенное лицо, видя в ней искаженное отражение собственной черствой и бесплодной натуры.

Однако, когда я смотрю на эти юные годы, то вспоминаю и хрупкие моменты радости. Моя мать, худая, измученная женщина, от которой пахло печалью, как от осеннего леса, я полагаю, все время чувствовала тайную вину за мое обезображенное лицо и по-своему проявляла ко мне нежность. Я помню, как однажды, когда мне было около трех лет, она дала мне изящную маленькую лошадку и колесницу, вырезанные из дерева, которые она наверняка выторговала задешево у какого-нибудь бродячего уличного торговца, развозящего свой товар на тележке, и ее удивление, когда я плакал не переставая, неловко прижимая игрушку к себе. Этого я не могу забыть — эта лошадка стоит теперь, когда я пишу эти строки, на моем письменном столе, немного потрескавшаяся, матово блестящая от частого прикосновения. Она все еще служит напоминанием о тех смутных эмоциях, которые я ощущал, получив этот подарок.

Но все приятные моменты моей жизни, по большей части, протекали в одиночестве. Я всегда был рад ускользнуть из душной комнаты с Авентинского холма и затеряться в многолюдной анонимности Рима, гуляя в кварталах, где меня никто не знал, где, прикрыв лицо полой плаща, я мог быть незамеченным. Иногда я проходил с паломниками и купцами под эхом откликающейся аркой Капуанских ворот, куда, скрипя колесами, подъезжали повозки земледельцев из близлежащих деревень, груженные продукцией для продажи: капустой, или луком-пореем, или мерками с пшеницей, чечевицей и луком. Волы — пыльные и медлительные, с капающей с губ слюной и дымящимся навозом, которого наперебой домогались мелкие арендаторы земель по соседству, чтобы удобрить хилый урожай салата или чеснока. Иногда я выбирал мастерские ювелиров, серебряных дел мастеров, сапожников и портних, теснившиеся на узких улочках, пересекавших Субуру. Иногда — запруженную народом набережную Тибра, благоухающую смолой, пенькой и пряностями, где огромные груженные зерном корабли из Африки разгружали свой груз, а воздух наполнял громкий разноязыкий гомон.

Летом я обычно уходил за городские стены, гуляя в сонный, жужжащий полдень, пока все вокруг спят, проходя мимо могил вдоль Аппиевой дороги[18]. Мои сандалии вздымали пыль, я вдыхал запах полей — яблок и тимьяна — или запах спелой пшеницы, вытесняющий пыльную вонь, порожденную тесным городским убожеством. Но чаще всего я выбирал старую, густо размеченную вехами дорогу, ведущую к подножию Палатина[19] (его белые дома казались мне такими же недостижимыми, как Олимп), и поворачивал на Священную дорогу[20], проталкиваясь сквозь толпы надушенных бездельников, пробираясь между мусором и повозками, отталкиваемый к стене локтями рабов, шатающихся под тяжестью огромных кувшинов с вином. Мое обоняние поочередно то очаровывал аромат шипящего мяса в харчевнях, то оскорбляли омерзительно воняющие потроха, оставшиеся около каждого храма от дневной жертвы богам, над которыми роились мухи и от запаха которых переворачивался желудок.

Неизбежно ноги приводили меня к Форуму[21] — даже в свои юные годы я был зачарован этим зримым памятником римского могущества — древними храмами Сатурна и Согласия, Рострами, увешанными щитами поверженных врагов, судами и колоннадами базилик, где аргентарии[22] и менялы делали свое дело, где декламировали адвокаты и риторики, где контракторы ожидали последних новостей от своих деловых партнеров в Азии. Иногда я видел жреца Юпитера, ведущего своего украшенного венками жертвенного вола к этому благородному храму, который возвышался над Римом от Капитолия и чьи почерневшие руины в дни моей великой славы мне пришлось восстанавливать. Иногда я стоял в толпе, когда проходили консулы, суровые и достойные, со своими ликторами[23] во главе шествия.

Странно вспоминать, что измененный вид, который присущ Форуму сегодня, во многом дело моих рук: ведь это я построил великую Регистрационную палату и Базилику Эмилия, замостил площадь, плиты которой были истерты моими великими предшественниками. Передвинув памятники, я сильно перепланировал это священное и историческое место, но не из духа тщеславия, как часто намекали, а скорее из гуманности, почитая предшественников, этих простых и негибких государственных деятелей, завещавших Риму традицию служения, эту суровую преданность общественному долгу, что и является самым ценным нашим наследием.

Если сегодня этот дух утрачен, загублен вожделением богатства, чем отмечен этот век, коррумпирован теми, кто скрывает свое корыстолюбие под благовидным и ханжеским идеализмом, в том нет моей вины. Я провел свою жизнь в борьбе, против этой болезни — немногие предвидели так, как я, последствия правления, которое позволяло реальной власти попасть в руки предпринимателей, людей, чьи закаленные характеры подточили взятки амбициозных демагогов. Такова трагедия Рима в наше время — падение моральной ответственности. Я считал, что один человек, то есть я сам, сможет искупить этот недостаток. Я ошибся. И в этом — моя личная трагедия.

Маски моих предков, треснувшие и обгоревшие, смотрящие на меня сверху вниз, когда я пишу эти строки, будьте свидетелями тому, что я честно служил вам и Риму и что путь, который я выбрал, был путем справедливости!

Глава 2

Мне было пять лет, когда Тиберий Гракх, народный трибун, был убит на Капитолийском холме, и я был фактически свидетелем его смерти.

Кто такой был Гракх? Как он изменил мой мир?..

Я закусил зубами стилус[24] и уставился на темно-коричневые поля. Смотрел, пока Эпикадий не принес мне свитки старинных документов. Он говорит мало, лишь время от времени с надменным видом сдувает пыль с пальцев и со своей тоги. Он не позволяет простым рабам прикасаться к столь ценным бумагам.

Вокруг меня свидетельства: жизнь и смерть Тиберия и Гая Гракхов, их законодательные акты, их слова, политические манифесты, их греческое образование, их идеализм, их глупость, их кровавое наследие, приведшее Рим к гражданской войне. Все это предано бумаге, упрощено, лишено страсти летописцем или риториком. Народные трибуны!

Революционеры!

Как мне докопаться до истины?

Сегодня утром мне вдруг отчаянно захотелось прибегнуть к некромантии, вызвать эти мятежные скелеты из мрака могил и вытрясти из них слова истины, которые посыплются из щелкающих челюстей. От безысходности я стал злиться, почувствовал, как под кожей заколола кровь, а глаза налились кровью.

Осторожнее, Луций!

Я позвал Эпикадия, который неловко спустился с библиотечной лестницы с тяжелым свитком по юриспруденции под мышкой.

— Да, господин?

Солнечный свет косым лучом упал на его серьезное греческое лицо, на впалые щеки, ровно надвое поделенные носом, острым и тонким, как горные кряжи, однажды виденные мною в Галлии. Его седые, тонкие, прозрачные, словно дымка, волосы аккуратно приглажены и прилеплены к загорелому черепу. Глаза у него — на удивление зеленые, раскосые и блестящие. И снова в памяти возникла картина: я еду верхом по берегу Роны с ее холодными, как лед, водами, похожими на стекло. И стоит весна.

Эпикадий ждал, понимая мое настроение, лицо его было умиротворенным. Но зеленые глаза из-под тяжелых век следили — как я думаю — за каждым возникшим у меня воспоминанием, как мальчик наблюдает вечером за мелькающими в глубине среди тростника рыбками, перегибаясь через нагретые солнцем перильца мостика.

Я призвал свои растекающиеся мысли из убежища прошедшего времени, и они со скрипом подчинились.

— Эпикадий, — спросил я, — этот человек, Гракх, что ты о нем думаешь? — И видя, что старик колеблется, продолжил: — Я хочу знать твое мнение, твое искреннее мнение.

Эпикадий повернулся с едва заметной улыбкой на губах.

— О котором из Гракхов ты говоришь, господин мой?

— О старшем брате, Тиберии.

— Он был героем, господин мой Сулла, — заявил Эпикадий с повергшей меня в удивление горячностью. — Он умер ради народа. Он был настоящим трибуном[25].

— Неужели ты веришь в подобную чепуху, Эпикадий?! — вспыхнул я. — Он умер ради собственных идей. Ему всегда было наплевать на народ. А что касается настоящего трибуна…

Я замолчал, переводя дыхание. Эскулапий оставил для меня отцеженное снадобье в чаше для вина, и при знакомом приступе боли под печенью я быстро осушил ее содержимое. Спокойно. Мне нужно сохранять спокойствие.

— Что касается настоящего трибуна, — произнес я медленно, голова моя все еще была занята документами, которые я до этого изучал, — он был такой же трибун, как мой пес. Мой дорогой Эпикадий, как по-твоему, кто такой трибун?

— Защитник прав народа, — ответил Эпикадий не задумываясь.

— Точно. Он представляет народ в сенате. Гракх бросил вызов сенату. Он воспользовался своим правом вето безответственно, он вводил законы силой. И поставил себя в оппозицию к законному правительству. И ты называешь такого человека трибуном?

— Да, мой господин, называю. Хорошо, что такая оппозиция возможна. Многие люди, а не только один, могут устроить тиранию.

При этих словах я на мгновение замолк, думая не о Гракхе, а о собственных двух бурных годах: о верховном посте владыки[26], который я занимал, что вызвало грозный прилив ненависти, об отказе от него, в конце концов, об обращении к себе, о болезненном ощущении поражения. Я закашлялся, слезы выступили у меня на глазах. Мокрый кашель стучал по грудине, словно жрец Кибелы[27] стучит по своему барабану одним длинным ногтем большого пальца так, что натянутая кожа испытывает приступ боли.

— Гракх — автор земельной реформы, — презрительно сказал я, — Гракх — идеалист.

Эпикадий смотрел на меня взволнованно и понимающе.

— Вижу, господин, тебя преследуют привидения.

— Эти привидения преследуют весь Рим, Эпикадий. Они все еще волнуют наши сердца.

Я медленно вышел на колоннаду, и Эпикадий двинулся следом за мной. Вдалеке, словно льдинки, вторя нашим словам, на козах звенели колокольчики. Солнце нагрело мозаичный пол в широких чистых пролетах между колоннами, с полей доносилось ритмичное песнопение сборщиков колосьев, и несколько пчел издавали громкое жужжание над цветочными клумбами. Глубокий сельский покой окружал нас, легкий ветерок теплом овевал наши лица.

Я спросил:

— Люди ожидали, что он станет императором?

Эпикадий бросил на меня пронзительный взгляд.

— Они ожидали этого и от других, — сказал он.

Он вытащил золотую монету из кошелька на поясе и стал перекидывать блестящий диск из руки в руку.

— Ловкий трюк, — заметил я.

Прекрасно знал, что монета была с моего собственного монетного двора, с чеканными снопом колосьев и изображением Суллы, диктатора, генерального триумвира, стоящего в своей колеснице позади стремительно рвущихся вперед коней.

Его молчание осуждало меня.

Потом Эпикадий сказал:

— У Тиберия Гракха хватило смелости действовать сообразно своим принципам.

— Его действия были совершенной глупостью. Его проект земельной реформы невероятно непрактичен. Он не хотел видеть ничего, кроме моральных проблем.

— А какие еще бывают проблемы?

Слабое облачко тумана наплыло на солнце.

— Эпикадий, ты все-таки грек, — заметил я.

— Ты делаешь мне честь, мой господин.

Он оскалился, словно череп, свет подмигнул с его тяжелого золотого кольца с печаткой.

Мы завернули в конец колоннады.

— Его скорее отличает глупость, чем благородство, — продолжал я. — Я допускаю это. Только глупец может дать убить себя так, как убили Гракха.

Эпикадий возразил:

— Он был убит римскими сенаторами, мой господин Сулла, палками, булавами и голыми руками. Его растерзали, как собаки рвут вепря! Он показал, что благородство, так же как и самосуд, присуще толпе…

— Ты же этого не видел! — в ярости воскликнул я. — Ты этого не видел, иначе ты не был бы так словоохотлив, рассуждая об идеалах. Ты был в безопасности в Афинах и говорил, говорил, говорил — ничего, кроме слов, абстракций. На словах ты можешь доказать любую теорию. Я же — видел, я — действовал. Я знаю, что такое смерть!

Эпикадий уставился на пейзаж Кампаньи, напоминавший лоскутное одеяло. Он ничего не ответил. Мои мысли унеслись далеко назад, пробираясь сквозь годы, к тому ясному июльскому утру.

Я не мог спать. Ночь была удушливая, родители ссорились, мать плакала. Я свернулся клубочком в углу темной комнаты, ощущая жару и безысходность. Ближе к рассвету они, утомленные ссорой, наконец погрузились в сон. Я выскользнул из квартиры и сошел вниз по слабо освещенной винтовой лестнице на улицу, навстречу первому лучу солнца.

Помню, в воздухе стоял легкий туман, день обещал быть жарким, но жара еще не наступила. На улицах происходила какая-то необычная деятельность, все были на ногах, все, казалось, спешили к Форуму и Капитолию.

Народ собирался голосовать за Гракха, повторно выбирать его народным трибуном. В первый раз за многие годы народ Рима почуял свою силу.

Толпа становилась все гуще и все более и более возбуждалась. Я слышал, как вновь и вновь почти с религиозной надеждой произносилось имя Тиберия. Огромные волосатые мужчины, пропахшие чесноком, потом и незабываемым кислым запахом, который я впоследствии всегда моментально узнавал. То был запах злой, возбужденной толпы, которая увлекала с собой меня, спотыкающегося и перепуганного, туда, где широкая тесная масса сторонников Гракха толпилась на открытом пространстве между Капитолием и сенатской курией[28].

Толпа бурлила, я чувствовал себя плохо и почти терял сознание. Слышались разъяренны выкрики, одобрительный ропот и обвинительные речи. Я ничего не понимал. Потом послышалось бряцание медных дверей, открываемых настежь, и высокий лающий вопль многочисленных глоток, который, даже для моих детских ушей, сильно отличался от звуков, издаваемых толпой плебеев.

Сенаторы решили ответить насилием на насилие. Вооруженные ножками стульев, оторванными досками, всем, что попало под руку, они высыпали со своего собрания в курии, готовые убивать, словно обычная банда головорезов.

На время, в течение которого можно было сосчитать до десяти, установилась мертвая тишина.

Оглядываясь назад, я все же верю, что, если бы все эти сенаторы во главе с консулами вышли вооружившись не чем иным, как собственным непререкаемым авторитетом, того, что случилось в тот день, и того, что за этим последовало, можно было бы избежать.

Но одна истина была моментально понятая каждым присутствующим: эти патриции ничуть не выше той толпы, на которую они наступали. У них не было намерения восстановить порядок — они взорвались жестоким актом мести.

Люди кинулись бежать, слепо, лишь бы подальше от свирепствовавшей бури в центре. Поползли нелепые слухи: Гракх сверг своих коллег-магистратов превосходящими силами, он будет единственным трибуном, его сторонники двинулись на Капитолий. Я с трудом пробрался к угловому контрфорсу ближайшего здания и прижался к нему, пока взрослые мужчины устремились мимо меня со страхом в глазах, ничего не видя, шарахаясь, будто овцы, когда волк рыщет за ограждением овечьего загона. Мир порядка и определенности, в котором я жил с рождения, независимо от того, как жалко и несчастливо было мое место в нем, неожиданно стал распадаться на моих глазах.

В первый раз я увидел, как проливается кровь, в первый раз услышал жуткие, несдерживаемые крики раненых мужчин. Я смотрел, не в силах сдвинуться с места или закрыть глаза, с пересохшим ртом, конвульсивно сжимающимся желудком, пока трещали кости, выпучивались глаза и кровь пятнала белые тоги и серые камни мостовой. Я никогда не верил — но теперь я видел это, — что человек может прыгнуть на другого и ожесточенно топтать ногами его грудную клетку, яростно пиная его в лицо, пока не обнажились кости и оно не покрылось неровными, пропитанными кровью обрывками плоти, а в конце стал бить по черепу деревянным поленом, пока тот не раскололся и мозги — ужасно, они должны быть серыми, — мягкой массой не вытекли на землю. Я хотел закричать, но горло мое перехватило, словно его сжимала гигантская рука.

Теперь все набросились на Тиберия, карабкаясь друг по другу, чтобы добраться до него. Он попытался бежать, вывернувшись из тоги, когда дюжина рук схватила его, но тщетно. Рыча, будто волки, они настигли его, палки и подбитые медными гвоздями подошвы[29] опустились на его вздрагивающее тело. Мне казалось, что удары нацелены на мои собственные бесформенные конечности. Но в этот момент ужаса и отвращения я почувствовал пугающее, неконтролируемое чувство жажды убийства, которое знает охотник, когда готовится убить зверя, словно я сам был среди этих потерявших рассудок от вида крови сенаторов, я тоже бил, терзал и топтал ногами имеете с ними. Тогда рука на моем горле ослабла, и я снова стал ребенком, плачущим слезами боли и страха, вдруг ощутившим потребность в материнской груди, в чем-то знакомом и добром, что могло бы стереть эту кровавую реальность, это жуткое откровение жестокости и смерти.

Меня бросило в дрожь, хотя солнце стояло теперь высоко над моей головой и тепло, поглощенное камнями, уютно поднималось с земли. Я услышал, как Эпикадий говорит:

— Это был прискорбный пример, беспрецедентный в римской истории. Сенаторы убили трибуна.

— Вся ситуация была беспрецедентной, — отозвался я со злостью.

— Вижу, ты уже решил, что напишешь, мой господин.

Эпикадий повернулся, чтобы войти в дом, а потом добавил, словно передумав:

— Скажи мне… Если ты, конечно, помнишь… каков он был с виду?

— Этого я никогда не забуду! Высокий, худой, черноволосый, с глубокими складками, залегшими на щеках. Он редко улыбался и ужасно страдал от лихорадки.

Эпикадий кивнул, словно я подтвердил какую-то известную только одному ему теорию.

За полем мой вилик[30] шел, словно краб, на своих очень кривых ногах в сопровождении крестьянина и верного слуги. Вид его улучшил мое настроение.

Оставшись в одиночестве, я шагал по колоннаде, и мои шаги отдавались эхом. Я размышлял об умершем уже человеке, который, путешествуя по обширным плантациям Этрурии, почувствовал сострадание к рабам, закованным в цепи, об идеалисте, отдавшем жизнь за свои идеалы, о непрофессиональном политике, сбитом с толку греческими универсалиями, о предводителе толпы, который, как теперь я понял, достиг после смерти своей цели разрушить старый Рим наших предков.

Мой вилик радостно поздоровался со мной, и мы немного поговорили об урожае, о том, что необходимо сделать по усадьбе в преддверии зимы. Я слушал расслабившись. Потом, поддавшись импульсу, спросил:

— Скажи мне, твой отец говорил с тобой когда-нибудь о Тиберии Гракхе?

К моему удивлению, он рассмеялся. Его покрасневшее от ветра лицо сморщилось под седой, жесткой, как проволока, копной волос.

— Конечно, господин.

— И что он говорил о нем?

— Ну, господин, что, если бы Гракх добился своего, мы все теперь пропали бы, потому что он разбирался в сельском хозяйстве не лучше младенца.

Я в свою очередь рассмеялся:

— Твой отец — мудрый человек, вилик. Передай ему мои слова.

Он ушел в недоумении, но довольный, а я вернулся в просторную уютную комнату, где меня поджидали мой письменный стол и нерешенные проблемы моей жизни.

После Тиберия — Гай.

Гай Гракх, проживи он еще пятьдесят лет, не забыл бы и не простил смерть своего брата. То, что Тиберий начал из сострадания, Гай закончил как жестокий акт мести. Он обладал приводящим в ужас даром терпения, индивидуализма и абсолютной непримиримостью.

Я был мальчиком пятнадцати лет, когда Гай Гракх в свой черед стал народным трибуном, и и неоднократно видел его костлявые руки и черные глаза, утихомиривающие толпу, ревущую на Форуме; мелькание белого, когда он вышагивал взад-вперед вдоль помоста, нервно срывая тогу с одного плеча; его прерывающийся голос, достигающий резких нот в гневе или сострадании.

Гай прекрасно знал, что имеет склонность повышать голос до визга, и во время публичных выступлений держал при себе раба, который дул в дудку, издавая низкую ноту, по которой Гай ориентировался. Вне трибуны он был сама любезность — мне казалось, даже чрезмерно, — обращаясь одинаково ровно с толпами подрядчиков, чиновниками по общественным работам, мелкими политиками, литературными отщепенцами и всякого рода сбродом, который толкался во дворе дома Гракхов.

Его поведение на людях отличалось какой-то избыточной приветливостью, чтобы быть искренним. Он оставил свой большой дом на Палатине, чтобы жить среди рабочих с Велабра[31]. Я не могу забыть свою бессловесную ярость, когда, будучи еще мальчишкой, услышал о том, что этот трибун-аристократ действительно предпочел унизить себя до жизни в хлеву, в то время как я изо всех сил пытался выбраться оттуда. Этот поступок был совершен им не из истинной скромности, не было человека, обладавшего скромностью меньшей, нежели Гай. Им двигала высокомерная убежденность, что он — посланный небом демиург[32], в чьих руках глина, из которой сотворен Рим, должна рассыпаться и принять совершенно иную форму. Его занятость самим собой мешала ему видеть, что индивидуалист должен поставить своей задачей укреплять, а не разрушать общество, в котором он живет.

После триумфальных выборов — шумного и мятежного события — его пламенные речи стали больше походить на разглагольствования греческого демагога, нежели на призывы римского магистрата. Верхушка сената, помня конец его брата, не делала попыток пресечь подобное поведение. Было очевидно, что при любом удобном случае Гай подставит под меч и свою шею. Сенаторы цинично поджидали неизбежной ошибки, акта насилия, который обратит шумного, но законного трибуна в подлого врага Республики. И ждать им оставалось недолго.

В те дни, в пятнадцатилетием возрасте, я оставил нелюбимое ученье и посвятил себя в своей бедности досужей жизни римского аристократа. Мой отец вступил в небольшое наследство от дальнего родственника — слишком большое, чтобы потратить его на выпивку, но слишком маленькое, чтобы в значительной степени изменить наше материальное положение. Если бы тогда не заболела смертельно моя мать, не думаю, что он добровольно обременил бы себя переездом из убогого жилища, где мы так долго прозябали, в крошечный домишко, купленный неподалеку. По современным стандартам это был бедный дом — на первом этаже находилась лавка, которую мы сдавали торговцу зерном, и я живо помню, как к скрипучей лестнице через мешки с овсом по ночам прокладывал себе путь, — запах мякины и пыли стоял в моих ноздрях, — и лавочника, похрапывающего в уголке на своем пыльном соломенном тюфяке.

Моя мать умерла шесть месяцев спустя после нашего переезда. Когда мы с отцом и братом стояли вокруг ее ложа, чтобы отдать последний долг, с факелами, шипящими в изголовье и изножье смертного одра, я не чувствовал скорби. Годами она страдала; страдания запечатлелись на изможденной, застывшей в горькой покорности маске, глаза которой неловко закрыл мой отец. Страдания своей безобразностью и неприятностью могут изгнать любовь, они могут даже изгнать сострадание. Единственным моим чувством тогда было угрюмое презрение.

После поминок отец слегка захмелел и сидел, сгорбившись над светильником, в комнате, где за несколько часов до того лежало тело моей матери. Теперь, когда от него благополучно отделались, казалось, камень свалился с его плеч, и не только одно вино сделало его голос отчетливым, но и уверенность в себе. Теперь я думаю: неужели она настолько подавляла тривиальный, беспечный склад его ума, что одно только ее присутствие лишало его энергии и жизненной цели?

Теперь же он поджал свои толстые губы, откинув назад черные, начинающие седеть волосы со лба. Я изучал его лицо с холодным отвращением. Наша ветвь рода Корнелиев сохранила в заметной степени крутой лоб, точеный нос и высокие скулы, характерные для всего рода, хотя светлые волосы и голубые глаза, которые я унаследовал от деда, имели тенденцию пропускать поколение. На лице моего отца гладкие плоскости, образующие челюсть и скулы, были перегружены жирной, бледной, плохо выбритой плотью. Нос его был покрыт склеротическими прожилками, усиленными пьянством. Кроткие глаза не выражали ничего, кроме какого-то бараньего потакания своим желаниям. Я сидел напротив него с нетронутым бокалом вина на столе.

— Было бы разумно жениться снова, — заявил отец безо всяких эмоций, — я в самом деле полагаю, что мог бы… — Он смолк.

Мне внезапно пришло в голову, что он наверняка годами вынашивал идею обзавестись наследницей. Я выпил, чтобы не выказать презрения, которое, несомненно, отразилось бы на моем лице. Это было дешевое вино, кислое на вкус, соответствующее как нельзя больше моему настроению. Но отец не обратил на это никакого внимания — наслаждаясь уютным теплом светильника, он наполнял свою утробу спиртным, постепенно впадая в свое обычное состояние одурманенной бездеятельной абстракции, когда дни проходят, не отличимые от ночей, строя планы, на которые полагался все больше и больше.

— Нам скоро нужно будет подумать и о твоей женитьбе, Луций.

Его мысли все еще занимали брачные союзы, возможность обзавестись большим домом и восстановить нашу утраченную честь. Характерно, что именно женитьба была тем единственным способом, который мог прийти ему на ум. Потом он взглянул на меня прямо, его бледные, выцветшие глаза засветились под мясистыми веками.

— К тому же ты не урод. Хорошая добыча для любой девушки, если бы не…

Он замолчал, собираясь с мыслями, сосредоточенно хмурясь.

— Многие женщины сочтут за честь выйти замуж за представителя рода Корнелиев, Луций. Выйти замуж за одного из Корнелиев…

Его голова упала ему на грудь, дыхание стало хриплым. Через мгновение он уже спал.

Неделю назад, когда осенние ветры стали прохладными, а опавшие листья толстым слоем легли в рощах Кампаньи, в моем уединении посетил меня Метробий.

Вот уже несколько дней не было никаких внутренних болей, и мне хотелось убедить себя, что я на пути к выздоровлению. Я даже оставил свои воспоминания, провел счастливый полдень в седле, вернулся домой раскрасневшийся в приятной усталости к вкусному ужину, который был не в состоянии переварить со времени моего первого приступа. Эскулапий, старый ворон, с тревогой качал головой, и разумеется, в часы раннего утра боли возобновились. Эскулапий дал мне лекарство, Валерия сидела у моего ложа, пока я дремал на высоких подушках.

В середине утра ко мне снова вернулись некоторые силы. Я проснулся и читал, когда появился Метробий, чтобы вместе со мной пополдничать. Валерия услыхала, как заскрипели колеса, когда его повозка остановилась во дворец и напомнила мне не без некоторого раздражения, что мне нужно развлекать гостя. Она не питала симпатии к моим старинным театральным друзьям. Подозреваю, что к ее патрицианской инстинктивной неприязни добавлялось женское неприятие гомосексуальности[33]. Она удалилась в свои покои и оставила нас беседовать наедине.

Метробий величаво вошел в мои покой, наряженный в расшитую шелковую тунику и сандалии с красными ремешками. Легкий греческий плащ небрежно свисал с одного плеча[34]. Тяжелый гиацинтовый запах наполнил помещение. Я откинулся на подушки, остро ощущая собственное отекшее лицо и угасающие жизненные силы. Метробий был, как всегда, чисто выбрит, бритва прошлась и по его хорошо сложенным плечам и ногам. Его волосы, все еще густые и богатые, были выкрашены в отвратительный красный цвет. Умелое и умеренное использование косметики скрасило черты его худого лисьего лица; лишь глаза, черные и блестящие, выдавали усталую мудрость и презрение. Его пальцы сверкали тяжелыми перстнями.

Я предложил ему стул, но он отставил его и опустился на мое ложе. Нелегко сознаваться, но я почувствовал укол зависти — ведь ему было почти семьдесят пять лет!

— Луций, мой дорогой, как я рад тебя видеть! В Риме до меня дошли волнующие слухи. Рад убедиться, что слухи, как всегда, оказались преувеличены.

— По всей видимости, слухи справедливы, — уныло возразил я.

Метробий вздохнул и пригладил волосы.

— Знаешь, Луций, завидую тому, что ты удалился на покой. Спокойная жизнь в деревне, свежий воздух, подальше от всей этой суеты и интриг…

— Чепуха! Если тебя лишить Рима хоть на месяц, ты умрешь со скуки.

— Не исключено, Луций, не исключено.

Он выглядел слегка сбитым с толку.

Я с трудом придал себе сидячее положение, вспотел, устал и, ненавидя Метробия за его легкое изящество, бросил:

— Когда ты наконец возьмешь себе за труд быть со мной тактичным? Я действительно начинаю верить, что неизлечимо болен.

— Тактичным?

— Похоже, ты воображаешь, что я отказался от диктаторства под давлением? Поэтому и расписываешь мне александрийскую картину радостей сельской жизни. Ты и представить себе не можешь, чтобы кто-то добровольно предпочел Кампанью Риму…

— Мой дорогой Луций, какие бы другие болезненные симптомы ни проявлялись у тебя, очевидно, обидчивость — один из них. Обыкновенная вежливость…

Я утер свой вспотевший лоб.

— К черту вежливость! Ты — старый стервятник, Метробий. Нет, не нужно чистить перья таким преувеличенным способом. Все в Риме только и ждут твоего последнего сообщения о состоянии моего здоровья. «Он долго не протянет». Скажу тебе по секрету… я так и слышу, как ты произносишь эти слова. На самом деле я уже слышал, как ты их говоришь.

В этот момент Метробий действительно здорово походил на стервятника.

Он сказал, осторожно меняя тему:

— Я слышал, что Помпей намеревается…

— Меня не волнует, — прервал я, — что намеревается или замышляет сделать этот несносный юнец. Хочешь досадить мне?

— Конечно нет, дорогой мой. Вероятно, я просто оговорился. И тому виной этот пьянящий сельский воздух.

Метробий ухмыльнулся.

Я устало откинулся на спину. Волосы Метробия на фоне прозрачного неба в открытом окне были шокирующе красными.

— Выкладывай свои новости.

Я вдруг стал говорить и думать с усилием.

Метробий задумался.

— Похоже, сегодня я только и делаю, что задеваю за живое, Луций. Мне следует быть осторожней. Теперь посмотрим…

Я сморщился при этих медицинских терминах, они вызвали во мне воспоминания о болезненном осмотре, которому раньше подверг меня Эскулапий.

— Ах да! — торжествующе начал Метробий. — О твоем преданном поклоннике, Луций. Конечно же.

Хорошо поставленный голос актера придавал словам едва ощутимую, но безошибочную иронию.

— Он теперь самый популярный магистрат. Он предложил народу зрелище боя быков со слонами. Мы, бедные актеры, едва ли можем состязаться с этим.

Я ничего не ответил. Метробий посмотрел на меня с явным любопытством.

— Говорят, он будет, назначен душеприказчиком после твоей смерти.

Я не был сбит с толку.

— Иногда слухи оказываются правдой. Можешь сообщить своим друзьям — своим влиятельным друзьям, Метробий, — что к тому же я назначаю его опекуном своих детей.

— Очень интересно, мой дорогой. Очень интересно.

Я знал, что под маской вежливости он пытается прочесть какой-то скрытый политический подтекст моего заявления.

Я позвонил в колокольчик, стоявший рядом. Тут же возник раб.

— Прости, Метробий, но мой лекарь — пока временно, уверяю тебя, — приговорил меня к постели. Надеюсь, ты не возражаешь, если мы разделим трапезу здесь?

Метробий улыбнулся, немного устало, но без возражений пересел на кушетку, поставленную для него рядом. Нам подали скромный обед — цыпленок с салатом, хлеб с фруктами, бутылка легкого неаполитанского вина. Я с удовольствием отметил, что Метробий питается еще более избирательно, чем я. Значит, стройная фигура стоит ему определенных усилий.

Он болтал с легкой злостью о наших общих друзьях в Риме, небрежно осведомился о здоровье Валерии и восхвалял, возможно с излишней подчеркнутостью, грубую простоту моего рациона. Время от времени его взгляд с любопытством блуждал по кипам документов у моего ложа.

Когда трапеза была закончена, Метробий произнес совершенно другим тоном:

— Ну, Луций, теперь к делу. Я не льщу себе, что ты позвал меня просто затем, чтобы узнать последние сплетни. Чего ты хочешь от меня?

— Твоего мнения относительно одного человека.

— Понятно. Мне сказали, ты пишешь мемуары.

Теперь Метробий открыто рассматривал документы.

— Что заставило тебя подумать, что я способен помочь тебе?

— То, что ты жив, в отличие от других. Ты пережил Мария и Цинну, похоже, переживешь и меня. Иногда я подозреваю, что ты обладаешь большим политическим чутьем, чем любой из нас.

— Лесть, мой дорогой. Мое единственное правило в политике — никогда не заниматься политикой. И кто этот человек? Скорее всего, я ничего не смогу тебе рассказать.

— Не стану совершать неблагоразумных поступков, — сказал я. — Даже умирающий человек уважает доверие.

Метробий оценивающе посмотрел на меня.

— Интересно, это ты-то умирающий? Это уж слишком, Луций. Я тебе не верю.

— Можешь не верить.

Я взял свиток с записью речей и законов Гая Гракха и передал ему:

— Вот этот человек.

Если Метробий и был удивлен, то не показал этого.

— Да, — наконец сказал он, — да, ты прав, конечно. Все события нашей жизни ведут к нему.

Он встал с кушетки и принялся расхаживать взад-вперед по комнате, не глядя на меня. Несмотря на тепло, исходившее от светильника, он потуже запахнулся в плащ.

— В действительности это весьма банальная история, мой дорогой, если очистить ее от всех эмоциональных прикрас и политических догм. Гай Гракх был ребенком, который перевернул лампу и поджег дом. Мотивы этого ребенка относительно не важны, а вот сгоревший дом — это факт.

Метробий вытянул руки над светильником и скосил глаза на дым от ровно горящего угля. Неожиданно он стал выглядеть на свой возраст.

— Я знаю этот сгоревший дом слишком хорошо, Метробий. Мне пришлось его восстанавливать.

Он метнул в меня быстрый насмешливый взгляд.

— Очевидно, очень скучная задача, Луций, поскольку ты оставил ее выполненной лишь наполовину.

— Я еще не умер, Метробий. Выбирай слова!

— Ты больше не диктатор.

Последовало неприятное молчание. Метробий повернулся к своей кушетке и задумчиво отхлебнул вина. Я приказал себе успокоиться. Давление моей крови медленно ослабевало.

Метробий сказал:

— На все поступки Гая подвигло острое желание мести. Нет никого столь безжалостного, как патриций, выступающий против себе подобных.

Я согласно кивнул:

— Допустить до власти обывателей и предпринимателей, дав им контроль над судами, например, было последним ударом по своему сословию, финальным актом мести людям, которые насмерть затоптали ногами его брата.

— В этом есть смысл. И это объясняет его глупость.

— Глупость? Интересно. Я полагаю, он знал, против чего идет. Когда ему не удалось стать трибуном, переизбранным на второй срок, его единственной надеждой было использовать толпу. Как обычный гражданин, он не имел шансов бороться против сената.

Я зашелся в долгом спазме кашля. Потом спросил:

— Ты полагаешь, он это предвидел?

Метробий пожал плечами:

— Возможно. Это ничего не меняет. Он пытался переделать Рим, но лишь непоправимо расколол старую глину. То же самое можно сказать обо всех революционерах. О да, сенат победил — тогда. Гай умер общепризнанным мятежником. У него не было выбора. Но его смерть была лишь первой главой новой истории. И ты, мой дорогой, так и не преуспел в написании ее конца.

Я подумал о долгих муках гражданской войны, отвратительной ненависти и соперничестве, о забытых традициях наших великих республиканских предков. Я видел трупы, разрушенные сельскохозяйственные сооружения и угодья, напыщенных демагогов. Я заглянул в будущее. Из этого неясного миража молодые, самолюбивые, амбициозные лица смотрели на плоды моих трудов с презрением. Да, глина растрескалась. Неужели и я обманывался, веря, что могу выполнить роль гончара?

— Спасибо, Метробий. Я запомню твои слова. Извини, если покажусь тебе резким, но я очень устал.

Это было правдой: сильная усталость навалилась на меня, и предупредительные вспышки боли зашевелились в моей груди.

— А-а-а, аудиенция закончена.

Метробий поднялся и отвесил мне глубокий поклон:

— Прими мои искренние пожелания скорейшего выздоровления. Мне будет жаль видеть, что Рим лишится твоих мемуаров. Особенно после того, как я, можно сказать, вложил в их создание свою скромную лепту. Передавай мое почтение жене.

— До свидания, Метробий. Надеюсь, ты посетишь меня еще.

Я закрыл глаза.

— По первому твоему требованию, Луций.

Я слышал, как его тихие шаги направились к двери и шорох занавески на выходе. Когда он ушел, тишина зазвенела в моих ушах, словно в меня вселилась лихорадка.

Потом я лежал на спине на роскошном ложе в смутных сумерках, пока зимняя темнота не сомкнулась вокруг меня, катясь словно смерть с Тирренского моря. Мысли мои уносились прочь от больного тела, державшего меня здесь и заставлявшего влачить это жалкое существование, занятые воспоминаниями о тех последних часах катастрофы, которые предшествовали смерти Гая Гракха. Образы и сцены, полузабытые, полувымышленные, сменялись в моем мозгу, вспыхивая разом со вспышками ламп, когда раб, которого я не видел, тихо вошел в комнату и стал их возжигать.

Вначале был день: грозовой рассвет, потоки воды хлестали и сбегали вниз по улицам. Еще с полуночи толпы собирались на Форуме, не в состоянии спать. Открытые светильники освещали выжидающие лица людей, многие ожидали сражения за великого бывшего трибуна в его последней, безнадежной схватке с наемниками сената. Он воспользовался любыми уловками в конституции, но этого было недостаточно. Гай Гракх не был больше магистратом, а лишь обыкновенным гражданином Рима, и римский сенат готовился обрушить на него свое возмездие. Если он и готов был рисковать собственной жизнью и головами своих сподвижников, то ради того, чтобы избежать ареста и позорного приговора, равно как и ради ожиданий осуществления успешного переворота с помощью насилия. Он был лишен всего, кроме своего имени.

По мере наступления ночи напряжение медленно нарастало. Утром последует призыв магистрата разойтись, неповиновение, будут нанесены первые удары — отчаянное возобновление последней, безнадежной борьбы против властей. Теперь же здесь было лишь ожидание и уверенность, не высказанная, но разделяемая всеми, что сенат победит, как всегда, и все, что бы ни сделал Гракх, окажется тщетным.

Однако конфликт, разразившийся сразу после рассвета, закончился столь же резко, едва оборвались струи дождя, оставив улицы влажными, с поднимающимся от них туманом — улицы, по которым несчастные беглецы, скользившие и спотыкающиеся на покрытой грязью мостовой, были загнаны до смерти в зловонных аллеях. Последнее, что слышали их уши, был рев неуправляемой толпы, безразличной к тому, что кровь, ими пролитая, принадлежит людям, боровшимся во имя простого народа. Все, чего требовалось толпе, — утреннего развлечения, отвлечения от арены, жертвы ее необдуманной истерии. И это был последний и самый веский аргумент против идеализма Гракха.

Тяжело дыша в ночном кошмаре, пригрезившемся мне, я увидел стрелы сенатских наемников-критян, взвившиеся вверх, выгонявшие последних выживших повстанцев Гракха из храма, где те обрели было убежище; увидел наконец и самого Гракха, идущего нетвердой походкой, опираясь на плечо преданного раба, вниз по длинной улице, ведущей к свайному мосту через Тибр. Шлюхи и лавочники выглядывали из окон, подбадривая его криками (словно он был победителем состязания в беге, а они зрителями), делая вид, что не слышат его отчаянной безысходной просьбы дать ему коня, и возвращаясь к сплетням и домашним делам, едва он миновал их дом; и снова беспечно выглядывали лишь затем, чтоб посмотреть на толпу, хлынувшую в погоню.

Теперь темнота стала полной: в каком-то из домов хлопали ставни на ночном ветру, но мысленным взором я все еще видел отрубленную голову Гракха, несомую на острие копья — грязную и окровавленную — к самой сенатской курии, слышал крики и стоны, которые спустя еще несколько дней доносились из подземелья, где мучители и палачи трудились над оставшимися в живых приверженцами Гракха.

Но за всеми этими воспоминаниями стоял тот мальчик, который видел другую, похожую сцену за десять лет до этого и чувствовал, как к его горлу поднимается жажда разрушения, душившая милосердие и справедливость.

Глава 3

В год смерти Гракха поля были тучны темной волнующейся пшеницей, а амбары с верхом полны. На виноградниках гнущиеся ветки подпирали палками — столь тяжелы и обильны Пыли гроздья. Но беспечные мальчики, танцующие в виноградном сусле, обрызганные винным осадком, смеялись, поворачиваясь под бой барабанов и пронзительные звуки флейты, были отмечены печатью смерти самим этим действом празднования жизни в ее древнейшем проявлении.

Три амфоры такого вина до сих пор хранятся в моих подвалах, покрытые пылью, запечатанные воском, растрескавшимся вокруг горл. Им, пожалуй, предстоит выстоять еще лет десять до тех пор, пока они полностью не утратят свой аромат. Одну, даст Бог, я разделю со своими друзьями, а кому оставлю в наследство оставшиеся две? Кто, как не я, помнит ужас и красоту того года, видевший, как запечатывали эти амфоры?

Тем временем Рим вернулся к видимости обманчивого мира и покоя. Храм Согласия сиял своей свежей мраморной облицовкой. Патриции и обыватели хотя и ненадежно, но сохранили общественные приличия. Однако, несмотря на смерть Гракха, его закон был хорош в одном важном аспекте: суды оставались в руках группы амбициозных предпринимателей. Хотя нечего было надеяться на то, что они не станут пользоваться своей властью себе на пользу. В конце концов, перед глазами у них пример сената.

Когда мне было около восемнадцати, мой отец вновь получил наследство от какого-то дальнего родственника, и мы переехали в довольно сносный дом на улице Субура недалеко от Капуанских ворот. Впервые в жизни я освободился от привычного запаха бедности, который преследовал меня даже во снах. Однако ненависть моя к отцу ни в коей мере не уменьшилась. Он не сделал ровным счетом ничего: Фортуна коснулась его небрежным крылом, а он вел себя так, словно во всем этом была его заслуга — получая поздравления от тех друзей, которые еще остались ему верны, покупал новые тоги из тончайшей калабрийской шерсти и расхаживал по Форуму, где его нельзя было встретить в течение многих лет.

В день, когда мы устроились в нашем новом доме, я отправился в публичные бани в старой одежде, неся с собой греческую тунику, шерстяной плащ и мягкие замшевые сандалии, которые только что купил. Когда я разделся догола, то заплатил банщику, чтобы он избавил меня от этих мерзких отрепьев моей прежней жизни и сжег их в печке. Я попарился в парной, ощущая, как сходят грязь, мерзость и нечистоты моего прежнего «я». Омывшись в бассейне, я вверил себя по очереди рукам массажиста и цирюльника и наконец, выбритый и пахнущий благовониями, надел платье, что предназначалось мне по праву рождения, и вышел на свет Божий. На некоторое время я забыл о своем лице, но случайные быстрые удивленные взгляды прохожих вызвали во мне приступ гнева — гнева, а не стыда. Я ощупывал пальцами отменный запас монет в своем кошельке и впервые в жизни ощущал себя хозяином собственной судьбы. Специальная оговорка в завещании, обогатившем моего отца, касалась выделения мне отдельной суммы, не большой, но достаточной, чтобы прожить. И это было лишь начало.

Огибая Капитолийский холм, я вышел на Марсово поле[35] как раз в тот момент, когда театральное представление заканчивалось. Зрители шли, беседуя, мимо меня в направлении пивных заведений на Велабре. Мне пришлось прикрыть нос углом плаща, когда знакомый резкий запах пота и чеснока оскорбил мое обоняние.

Когда я добрался до грубо сколоченного временного деревянного театра, он почти опустел. Два плотника стучали молотками, из большой палатки, воздвигнутой за сценой, доносился гул голосов, внезапно прерываемый пронзительными взрывами смеха. Вот уже больше года, с тех пор как закончил учебу, я посещал почти все представления, даваемые в городе. Я знал Теренция и Невия[36] почти наизусть! Но до этого случая никогда не осмеливался приблизиться к самим актерам, — несмотря на невысокую репутацию, которой пользовались они в обществе, мне казалось, что эти люди принадлежат другому миру. Однако теперь без задней мысли я подошел к палатке — полог входа был откинут — и заглянул внутрь.

Там за круглым столом сидело четверо: трое мужчин и женщина. Одного я тотчас же узнал. Квинт Лутаций Катул в то время был известен скорее как поклонник Сципионического литературного кружка[37], чем как на удивление некомпетентный военачальник, с кем позднее мне выпало несчастье служить. Теперь он сидел, осанисто склонившись над столом, словно какой-то усталый герой — его длинные пальцы были переплетены, шелковый плащ накинут на худые плечи, — и слушал с выражением благовоспитанной скуки, как трое других болтали о представлении, только что закончившемся. Нос его был почти столь же длинным, как и пальцы, а лицо такое же желтое, как и тщательно причесанные волосы.

Он определенно находился в неподходящей компании. Смех, что я слышал, явно исходил от молодого актера, который теперь говорил, — худощавого, рыжеволосого юноши, омерзительно накрашенного, все еще разодетого в разноцветные шелка, которые он носил на сцене. Женщина была полной и средних лет. Ее изысканный наряд бросал вызов богатству, ее кольца, косметика, ее безошибочный греческий акцент выдавали куртизанку.

Но мое внимание привлек третий собеседник. Он сидел немного в стороне от других, недвижимый и молчаливый. Его лицо замерло в гротескно преувеличенной ухмылке, оно могло бы с таким же успехом принадлежать раскрашенной статуе. Лишь глаза, темные, глубокие и близко посаженные, быстро бегали по сторонам. И лишь тогда я понял, что на лице его маска, но не обычная театральная маска, которая видна самому далеко сидящему зрителю, а второй лик — тонкое, пластичное изделие, облегающее контур лица, скрытого под ней. Выражение ничего не выдавало, однако я чувствовал каждую перемену настроения, отражающуюся в некоей непостижимой манере этого безразличного ко всему человека, сидящего между Богом и миром. На мгновение его взгляд задержался на мне, потом он отвел глаза, взор его стал туманным, а потом он уставился вниз, где две руки рассеянно играли с другой, точно такой же маской, ощупывая и комкая ее.

В этот момент и другие почувствовали мое присутствие, разговор смолк. Все внимательно уставились на меня, но без удивления, словно я был припоздавшим долгожданным гостем. Мне показалось, что все они знают меня и что в этом месте масок я ничего не могу утаить.

— Входи, мой дорогой. Входи, — сказала женщина зычным голосом, словно это было самым естественным поступком в мире.

Я шагнул через полог палатки и встал перед ними. Атмосфера захватила меня — я не чувствовал ни страха, ни смущения. Катул повернул голову, оглядел меня с головы до ног и сказал рыжеволосому:

— Я знаю этого юношу. Он ходит на каждое театральное представление в Риме.

Катул провел рукой по чисто выбритому подбородку.

— Ты — юный Луций Сулла.

И это не было вопросом.

Женщина подбадривающе улыбнулась:

— Присаживайся, Луций. Выпей вина.

Она наполнила чашу и пододвинула ее ко мне.

Я оказался в мире, который едва начал понимать. Меня приняли как нечто само собой разумеющееся, предложили вина, женщина, которую я никогда прежде не видел, называет меня по имени. Я нерешительно уселся на скамью к ним лицом, словно заключенный перед судьями, и отхлебнул из чаши. Женщина указала на рыжеволосого актера, который смотрел на меня с живым интересом, и произнесла:

— Меня зовут Никопола. А это — Метробий.

— Я видел, как ты играешь, — сказал я ему.

Это было правдой, но до этого момента я его не узнавал. Вне сцены он казался старше, менее манерным и отстраненным.

Женщина по имени Никопола улыбнулась:

— Пять лет назад я в течение недели ходила смотреть его каждый день. После этого пригласила его на ужин. Вечер обманул мои ожидания, но с тех пор мы стали добрыми друзьями.

Изумление было написано на моем лице. Никопола довольно рассмеялась, и ее большие темные глаза вспыхнули. Катул снова принял свою отрешенную героическую позу, но наблюдал за моим смущением со злорадством. Человек в маске вперил свой немигающий взгляд в мое лицо. Он сидел справа от меня, с обезображенной стороны моего лица.

— Ты интересуешься театром, Луций? — спросила Никопола.

Я кивнул. В этот момент мне почему-то трудно было ответить.

— Понятно.

Теперь и она уставилась на меня с явным любопытством. Последовало короткое молчание.

Мужчина в маске сказал:

— Я еще не представился. Мое имя — Росций. Квинт Росций[38].

Голос его был печальным и спокойным, совершенно не подходящим тому, кого уже называли великим комическим актером.

Теперь я почти не мог вынести смущения — я чувствовал себя обнаженным, выставленным напоказ со своим физическим недостатком перед этими странными людьми, которые принимали все и которых ничто не могло удивить. Однако в некотором смысле я в первый раз пришел к согласию с самим собой.

Не сводя с меня глаз, Росций одним быстрым движением сорвал с себя маску и положил ее на стол. Я увидел высокий лоб под густыми черными кудрями, подвижный смешливый рот, высокие скулы. Это было запоминающееся, даже благородное лицо. Но насмешкой Судьбы все эти черты были обезображены таким ужасным косоглазием, что глаза его чуть ли не сходились вместе у носа, что придавало ему вид глупого, беспомощного, окосевшего от вина идиота. Он улыбнулся мне. И улыбка с трудом пробилась сквозь его живую маску, которая была гораздо ужаснее той, что он только что снял.

— У нас с тобой много общего, у тебя и у меня, — сказал Росций, и его голос был таким же ласковым, как и прежде.

Так мне открылась новая жизнь, или, скорее, в некотором смысле я впервые начал жить по-настоящему. Оглядываясь назад, ясно вижу, что мотивы, которые привели меня в компанию актеров и им подобных — хотя вкуса к этому я никогда не терял, — происходили непосредственно из неприятия меня людьми одного со мною сословия или, точнее, сословия, к которому я принадлежал по праву рождения.

Здесь, в этом искусственном мирке внутри окружающего мира, ни одна из нормальных санкций не могла быть использована. Однако он ни в коей мере не был открытым обществом. Многие, что были богаче и более выдающимися, нежели я, хотя и льстили актерам в лицо и выступали в качестве покровителей, никогда не пересекали ту невидимую границу признания. И наоборот, когда актер делал попытку разорвать этот магический круг, подняться в том самом обществе, которое аплодировало, но не признавало его, он терял свою власть и беспристрастный взгляд.

Три года назад я пожаловал Росцию золотое кольцо патрицианства и очень сомневался в мудрости своего поступка. Тогда же последовало предложение, что он может даже стать сенатором, если только никогда больше не появится на сцене. Я благодарен глупцу, который установил такое жесткое условие. Оно привело Росция в чувство, вероятно, он и умрет на сцене, играя одну из своих любимых ролей. Он вознагражден состоянием, и это справедливо. Актер должен быть выше общественных амбиций.

Актер презирает своих зрителей так же, как они пренебрегают им, он рисует для них анатомию их неосознанных глупостей, и они аплодируют ему за то, что он приписывает себе их наиболее позорные и нелепые поступки и свойства. Надевая маску, он теряет себя, потому что становится одновременно и судьей и священником, безличным и отстраненным. Поэтому неудивительно, что мир актера чужд и самодостаточен, что эти вольноотпущенники, греки и отбросы общества, связаны вместе определенной моделью поведения, которая ничем не обязана их патронам или, конечно, городу или стране, в которой им случается осесть. Их единственные корни — в них самих, их единственная мудрость — их передающееся из рода в род знание чванливых человеческих притязаний, амбиций, желаний, страхов и слабостей. Сама безответственность их поведения, их шутки, понятные только им самим, абсурдная враждебность, циничное самолюбование и утонченное выставление себя напоказ являются сами по себе молчаливой критикой мира, который они постоянно представляют и обнажают, но к которому не питают никакой лояльности. Однако они никогда не забывают о собственной уязвимости: любой магистрат — хотя он редко пользуется подобной привилегией — все-таки может по своему желанию их выпороть. Это — справедливый закон.

Для меня самым большим соблазном этого мира была присущая ему способность видеть общество, к которому я принадлежал, со стороны, судить его, возможно, цинично, но без предрассудков моего сословия. На бесконечных обедах и увеселительных вечеринках я слушал театральные сплетни об общественных делах и государственных деятелях, эти уничижительные подробности научили меня сначала тому, что сексуальные наклонности человека или его личные слабости могут значительно повлиять на его поведение в должности магистрата. Это был полезный урок, и я никогда его не забывал.

Хитроумные советы моих друзей из театральной среды не раз спасали мне жизнь, но ведь самосохранение — в их среде природный инстинкт. Их нелегко соблазнить расхожими сантиментами или непринужденными, запоминающимися фразами. Актеры выслушают сентиментальные излияния за вином или в постели, и они говорят им больше, чем приглаженная речь, произнесенная в сенатской курии двенадцать часов спустя. Диктатор, сенат, обыватели, толпа, мир или проскрипции, цензорство или мятеж — им все равно. Пьеса изменяется в соответствии с аудиторией, время от времени она может быть отменена в пользу медвежьей травли или гладиаторских боев, но каждому мастеру необходимы моменты релаксации и иллюзии. Актер, если он знает свою роль, переживает многочисленные катаклизмы, которые боги и люди могут припасти для страдающего человечества.

Это был мир, который постоянно удивлял меня, мир, в котором с рабом-композитором на пиру обращались как с равным, где с молчаливого согласия появляется консул, мир, где куртизанки, такие, как Никопола, ведут свое хозяйство, устраивают щедрые приемы и обращаются со своими гостями противоположного пола на равных. Конечно же не кто другой, как Никопола познакомила меня со многими влиятельными людьми, которых я до этого знал только в лицо, на ее званых пирах о рангах забывали.

Когда я пишу эти строки, то ясно представляю Никополу — невысокую, пышную, ее волосы, все еще густые и темные, ее пальцы блестят кольцами, она передвигается среди своих гостей в платье из сирийских шелков, надушенная и накрашенная, — хозяйка, которая чувствовала бы себя дома, как можно было подумать, скорее в Антиохии[39], чем в Риме.

Иногда, не так часто, она принимала меня одного в своем высоком белом городском доме на склонах Квиринала. Я заставал ее возлежащей на ложе в садовом портике, полуспящей, убаюканной спокойным журчанием фонтана. Мы обычно обедали вместе — именно ей я обязан своим первым знакомством с изысканными винами и заморскими блюдами, — потом мы обычно разговаривали, бесцельно и в свое удовольствие, около часа, после чего меня отпускали, не категорически, но в манере, предполагающей, что излишество — вещь нежелательная и что дружба лучше произрастает при не столь частых, как того диктует привычка, встречах. Но я все время чувствовал, что Никопола наблюдает за моим развитием, поджидая, когда, по ее суждению, настанет момент для какого-то свежего хода.

Итак, я плыл по жизни образованного бездельника — существование, которое теперь, похоже, стало целью любого молодого щеголя в городе. Я еще не узнал опасности обладания небольшого дохода: достаточного, чтобы несколько смягчить жестокую необходимость зарабатывания прожиточного минимума, но недостаточного для фундамента карьеры государственного деятеля. Юноше, которому еще не исполнилось и двадцати лет, столь праздная атмосфера не могла не дать плодов: я жил в вечных театральных представлениях, пирах, гимнастических упражнениях, прогулках по Форуму, в термах. Время, будто пальма первенства, бросалось на ветер в полночь и чудесным образом восстанавливалось на следующий же день.

В этот отрезок времени — а он длился около трех лет — мы с отцом оставались в натянутых, хотя внешне дружеских отношениях. В них образовалась брешь, глубокая и непоправимая, но ни один из нас не желал обсуждать это открыто. Мой отец обладал желанием слабого человека избегать малейших неприятностей, и он все еще лелеял, как выяснилось, планы относительно будущего нашего дома. Я, с другой стороны, вне зависимости от своих личных чувств, все еще придерживался присущего каждому римлянину с детства уважения к главе семейства. Восстать против отца — в некотором смысле восстать против богов, всего религиозного уклада нашего общества, а я не был еще достаточно зрелым, чтобы осмелиться на такой шаг.

Однажды зимним вечером, сразу после моего двадцать первого дня рождения, мой отец позвал меня и сообщил, что намеревается снова жениться. Он сидел в кресле у светильника (было ужасно холодно), выбритый и подстриженный, с бутылкой доброго вина у локтя и пристально следил за моей реакцией после того, как огорошил меня этой новостью, полуприкрыв отяжелевшие веки. Это заявление не было для меня сюрпризом. Он довольно часто обсуждал свое намерение и за последние месяцы частенько запирался с гостем, которого так мне и не представил, — со смуглым, строптивым деловым человеком, носившим золотую цепь состоятельного обывателя, весь вид которого свидетельствовал о непритязательном праведном образе жизни.

Я вежливо осведомился об имени будущей жены отца.

— Ее имя Элия Лэмия.

А потом добавил с редким всплеском сухой иронии:

— Возможно, ты знаком с ее семейством.

Наверное, моя реакция отразилась на моем лице. В какой-то гадкий момент я подумал, что мой отец устроил все это, чтобы намеренно задеть меня. Ведь именно так восстанавливалось состояние нашего семейства: через приданое, присвоенное вследствие женитьбы на представительнице плебейского дома торговцев и купцов.

— Я, как послушный сын, обязан выразить свои поздравления и наилучшие пожелания, — автоматически вырвалось у меня.

Никогда еще эта древняя формальность не звучала с большей неискренностью.

Мой отец не выказал никаких признаков обиды при этих холодных образцах голого минимума уважения — он мог бы, в конце концов, ожидать большего. В неловком молчании, за этим последовавшем, я ждал, когда он отпустит меня. По его лицу мне стало понятно, что последует кое-что еще. В этих выцветших голубых глазах промелькнуло торжество, удовольствие человека, который после многих лет унижения сам становится хозяином положения. В первый раз в жизни меня поразило то, что отец ненавидит меня столь же сильно, сколь ненавижу его я сам, что мои юношеские амбиции были насмешкой над его потраченной впустую жизнью, что мое обезображенное лицо день ото дня вызывает в нем раздражительное отвращение, коренившееся в чувстве вины.

— Она вдова, — сказал отец своим вкрадчивым, блудливым стариковским голосом. (Хотя он тогда не был еще стар — на десять лет моложе, чем я сейчас.)

Отец все еще осторожно прощупывал почву для высказывания всего, что было у него на уме.

— Мы несколько раз встречались. Это будет замечательный союз.

Он быстро облизал пересохшие губы, словно предчувствие плотских удовольствий становилось слаще из-за богатства.

— Вы понравитесь друг другу, Луций.

Я ждал, когда же он дойдет до сути.

— Возможно, мне следует прояснить ситуацию получше. У нее есть дочь от первого мужа, достигшая брачного возраста…

Тут я все понял.

— Нет! — инстинктивно закричал я, утратив способность контролировать себя. — Нет! Я не могу. Я не хочу…

Его хмурые мохнатые брови сдвинулись к переносице. Наступал миг его торжества.

— Не хочешь, Луций?

— Это же… — Я чуть было не сказал «инцест», хотя, конечно, этого и в помине не было: закон не запрещал подобных союзов.

К тому же я знал и был уверен, что мой отец тоже знает, что я ненавижу и страшусь не самого брака, хотя он и спланирован за моей спиной, а именно мысли о женитьбе — интимности, обнаженности, незащищенности.

— Конечно, ты удивлен, — произнес мой отец, пристально вглядываясь в меня. — Тебе необходимо время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Через неделю состоится встреча и официальная помолвка.

Неужели его свадьба должна была состояться при условии, что ее дочь тоже выйдет замуж? А что еще могло бы придать ему этого непривычного чувства превосходства, этой решимости настоять на своем любой ценой, если не вероятность потерять все, ради чего он плел интриги? Никакое презрение ко мне не произвело бы в нем столь значительной перемены.

— Хочу напомнить тебе, — продолжал он, обретая храбрость в собственных словах, — что я до сих пор имею на тебя право. И почему тебе презирать меня? Ты должен быть благодарен, ибо нашлась женщина, которая хочет выйти за тебя замуж.

Теперь, когда все было сказано, я успокоился. Зная, что побежден, что мне придется согласиться — так сильна была во мне тогда дисциплина, — я лишь горько ответил, принимая его ненависть и оправдывая ее:

— Девушка меня еще не видела.

Мой отец моргнул и поджал губы.

— Ты тоже еще не видел ее, — заявил он. Потом передернулся и завернулся в тяжелую тогу потуже. — Ты сделаешь так, как я тебе велю, Луций.

Я вышел, ни слова не проронив в ответ.

На следующее утро я сделал то, что никогда не делал до этого, — послал записку Никополе, прося о свидании наедине в тот же самый день. Ответ доставили час спустя. Он был прост: «Приходи в полдень. Я буду ждать тебя».

Я добрался до Квиринала, едва переводя дыхание. Мой плащ намок, сандалии забрызгались грязью. Шел дождь. За вымокшими платановыми деревьями дом Никополы казался печальным и серым.

Я нашел ее на ложе, возлежащей на подушках. Большой замысловато украшенный светильник рядом с ней источал сладкий запах горящего дерева. Когда я вошел, она улыбнулась и протянула руки, приветствуя меня, но лицо ее под скромным слоем косметики выглядело усталым и осунувшимся.

— Ну, Луций, — сказала она. — Мне следует считать за честь, что ты посетил меня в такую погоду.

Было ли это отражением моего собственного возбужденного состояния, или же я действительно почувствовал под небрежными словами напряжение, оживление и ласковое выражение лица при виде меня, чего я никогда прежде не замечал? Она позвала раба и попросила принести подогретого вина. Некоторое время мы пили в молчании.

Наконец она сказала ласково:

— Если это избавит тебя от некоторого замешательства, мой дорогой, скажу, что мне известны планы твоего отца.

Я быстро поднял глаза, чувствуя стыд оттого, что ничего не могу скрыть от нее.

— И как долго ты об этом знаешь? — осведомился я.

Никопола пила медленными глотками. Возможно, она рассчитывала следующий свой ход.

— Дольше тебя, Луций.

— Тебе следовало бы сказать мне…

Она покачала головой:

— Нет. Любое решение, которое ты примешь, должно быть твоим, и только твоим. И если я верно о тебе сужу, это решение — вне зависимости от того, как сильно ты хочешь скрыть этот факт от себя, — уже принято.

Несмотря на то что в комнате было довольно тепло, мне вдруг стало холодно.

— Ты очень молод, — сказала Никопола. — Я не обольщаюсь — я знаю, ты пришел в ожидании услышать слова, которые придадут тебе смелости пойти против воли отца.

Я молчал — это была правда.

— Неповиновение — это акт, который должен предприниматься холодно и расчетливо, а не сгоряча. Законы могут нарушаться и составляться человеком, который научился им повиноваться и знает, почему они были введены.

Никопола сжала руки вместе. Тяжелые кольца блеснули в свете огня.

— Когда ты молод, Луций, ты борешься против тирании времени. Каждый день — это вечность, которая сдерживает твое нетерпение. Я давным-давно переболела той болезнью, какой сейчас болеешь ты.

— Но ты же женщина! — глупо возразил я.

— Женщины тоже страдают. Неужели ты не знаешь этого? Оказывается, ты гораздо незрелее, чем я о тебе думала.

Наши взгляды встретились. Мне показалось, что и она тоже надела маску — маску превосходства, ожесточенного опытом, маску издевки и насмешливого презрения. Однако в ее глазах все еще читались страдания, о которых она говорила, а доброжелательная теплота, которую я ощущал, противоречила ее словам.

Никопола отвернулась, часто заморгав глазами, и положила конец нашей беседе. Взяла зеленое яблоко из вазы у локтя. Именно в этот самый момент, смотря на локон темных кудрей над ее белой шеей, которую еще не коснулись морщины, на вздымающиеся щедрые холмы ее грудей, на все ее сильное и готовое принять мужчину тело, но и (однако тогда я не мог подыскать слов, чтобы описать то, что я видел) невысказанную беззащитность, подразумевающуюся в ее жесте, одинокую, готовую на самопожертвование душу, до которой ни один мужчина из тех многих, что были с ней, не смог достучаться, — тогда впервые я понял, что желаю ее, что через наши долгие деликатные взаимоотношения всегда проходила нить этого желания.

Думаю, Никопола моментально почувствовала, что со мной происходит. Она снова оглянулась назад, быстрым точным движением, браслеты на ее руках звякнули. Она приняла решение. Она осмотрела яблоко со всех сторон на вытянутой руке и спросила:

— Хочешь его съесть, Луций?

— По доброй воле, нет.

Мой изменившийся, незнакомый голос шел из охрипшего горла.

— Оно незрелое, верно? Как и ты, Луций, — сказала она злым и резким тоном. — Ты не можешь быть иным, чем ты есть. Нет легких путей к свободе. Ты должен согласиться и с этим, так же как согласиться со своей будущей женитьбой.

— Я соглашусь, — пообещал я помимо своей воли.

— У тебя годы впереди, чтобы подготовиться к ответственности общественной карьеры. И тебе они потребуются. Каждый день ты будешь узнавать что-то новое. Не будь нетерпеливым, не волнуйся, что у тебя мало денег. Для хорошего человека деньги всегда найдутся, вот только хорошего человека найти нелегко. Ты понимаешь?

Я с глупым видом кивнул.

— Очень хорошо. Если ты осознал, что не знаешь ровным счетом ничего, это хорошее начало. Помни, когда выдвинешься в этом странном высшем свете, что жена консула зачастую может помочь тебе больше, чем сам консул. Помни, что тебе нужно завязать дружбу с людьми своего поколения, а не с теми, кто сейчас у власти. И прежде всего помни, что в той жизни, которую ты себе избрал, нет места жалости.

Никопола холодно уставилась на меня.

— «Пусть ненавидят, лишь бы боялись»[40]. Если ты преуспеешь в жизни, дорогой, тебя будут ненавидеть. Никогда не забывай об этом. Ты будешь ломать людей, так же как нарушать законы, и безо всяких угрызений совести. Так ты еще хочешь идти по этому пути?

Живые детские жестокие воспоминания о смерти Тиберия Гракха внезапно вспыхнули в моей памяти. Вот плата за промахи. Но какова альтернатива? Бесцельная жизнь, которую я теперь веду, — медленное, поверхностное движение к безвестной могиле, — жалкое существование? Я подумал о могилах, располагающихся вдоль Аппиевой дороги, — четко вырезанные в камне имена патетичны в своей безвестности.

— Да, — ответил я, и мой голос не дрогнул. — Хочу.

Но когда я смотрел на нее, находящуюся невыносимо близка ко мне, так, что запах ее духов щекотал мне ноздри, смешиваясь со сладким запахом светильника, мое новообретенное желание сквозило в холодных словах, которыми она — как мне казалось, из боязни собственного глубоко спрятанного порыва — поставила барьер между нами. Я подался вперед и положил руку на ее плечо и, теперь весь горя, сказал:

— Но ты же об этом знаешь! Ты знала все наперед, до того, как я пришел. Ты знала…

Никопола отодвинула свое плечо быстрым, но ласковым движением. Ее дыхание слегка участилось, но она сказала холодным, насмешливым тоном:

— Я не столь мудра, как ты себе воображаешь, мой дорогой. И это ты тоже узнаешь со временем. А теперь ты должен идти. Я ожидаю других гостей. Но я рада, что ты зашел.

Я в смущении поднялся на ноги:

— Когда я увижу тебя снова?

В первый раз она заколебалась. Наконец сказала:

— Это ты должен решить, Луций. Это одно из тех решений, которые должен принять только ты. Но не раньше твоей свадьбы. Думаю, ты поймешь, когда наступит время. А может, оно и вовсе никогда не наступит.

Никопола поднялась с ложа и подошла к шкафчику, стоящему в углу комнаты. С одной из полок она взяла затейливо выполненную маленькую фигурку Аполлона и вручила ее мне. Я повертел ее в руках, удивляясь терпеливому мастерству, которое превратило обыкновенный обломок слоновой кости в божественный образ со всем присущим ему великолепием. На подставке была изящно начертанная надпись. Всего три слова: дельфийский девиз.

— «Познай самого себя», — прочитал я вслух и покачал головой.

Неужели мои двадцать лет так ничему меня и не научили?

— Я никогда прежде не дарила тебе подарков. Хочу подарить сейчас это. Ни один человек не может бороться в одиночку, Луций. Ты об этом еще узнаешь.

Никопола умолкла. В первый раз она показалась неловкой, неуверенной в себе. Я стоял перед ней, держа фигурку, зная, что должен уйти, но не решаясь оставить ее.

— Прощай, мой дорогой, — сказала она и отвернулась. — Желаю тебе счастья в браке.

Я хотел было ответить, но не мог ничего сказать. С унылым видом я вышел, даже не попрощавшись.

Глава 4

Прошлой ночью в неясном и путаном кошмаре я в первый раз увидел Элию с тех пор, как она умерла. Она явилась мне такой, как в тот день, мы были помолвлены, — слабая, разгневанная и отрешенная, черты ее бледного лица острые и бескомпромиссные, руки сложены в подоле, а черные волосы гладко зачесаны назад и завязаны узлом на шее. Она посмотрела на меня в моем сне так, как смотрела в жизни: ее темные глаза сдерживали непреклонную ненависть дикого животного, пойманного в ловушку грубой силой, и говорили о характере, который невозможно сломить обычным физическим насилием. Она была в некотором роде зеркалом, поднесенным к моим собственным тайным слабостям, постоянным напоминанием о ноше, которую я был вынужден нести, — она обнажила рану, которая месяц за месяцем воспалялась. Если я и могу простить своему отцу все остальное, но простить его за то, что он заставил нас быть вместе, не могу. Способности обдавать холодом и неумолимой мстительности, за которые Рим ненавидит и боится меня сегодня — гораздо сильнее, чем могла предвидеть Никопола, — я научился у мастера этого искусства.

Мой отец на праздновании нашей помолвки был доволен, и на то у него была причина. Когда мы с Элией встретились в первый раз, родственники и друзья обступили нас толпой, чтобы поздравить. Он стоял рядом со мной и внимательно следил, не желая упустить момента злорадного торжества, когда Элия встала со стула с помощью своей матери и неуклюже заковыляла на изуродованной ступне, как подстреленная на болоте и охромевшая птица перед охотником. Когда она впервые увидела в кругу смеющихся и шутящих гостей лицо мужчины, за которого должна была выйти замуж, холодное молчание красноречиво говорило о том, что никакого мостика симпатии никогда не может возникнуть между нами. Мы — жертвы грязной шутки — смотрели во все глаза друг на друга в молчаливом ужасе. Но стандартные слова были произнесены, я взял ледяную руку Элии в свою ладонь, и нас обручили.

В долгие часы возлияния, которые последовали за этим, мы сидели рядом, ни разу не заговорив друг с другом, в то время как гости объедались и поднимали в нашу честь тосты все менее и менее разбавленным вином. Подарки, которые по требованиям обычая я должен был сделать своей будущей жене, лежали на краю стола нераспечатанными. Только один раз я взглянул на левую руку Элии — обручальное кольцо, обвивающее тонкий палец, казалось силком, который был накинут на нас обоих, молчаливым знаком тюремного заключения. Говорят, что этот палец выбран из-за того, что тонкий нерв идет от него именно прямо к сердцу.

Мы поженились месяц спустя, в унылый декабрьский день, обещавший снегопад. Изысканный праздничный наряд, в котором была Элия, — короткая туника с двойным бантом, шафрановый плащ, огненно-красная вуаль, венок из майорана и вербены, водруженный на ее высокую искусную прическу, — все это сделалось бессмысленным от явного усиления ее самоотстраненности. Она казалась куклой, фигуркой, которую сельские жители развешивают на ветвях деревьев и украшают безделушками — колокольчиками, ленточками или кусочками блестящего металла, который звенит и шелестит на ветру.

Мой отец и его невеста, наоборот, почти до пародии свели своим энтузиазмом каждый ритуал, предписываемый процедурой венчания. Прорицатель не заколол для них жертвенную свинью, как сделал это для нас, — счастливые и пьяные после двойной свадьбы, они переступили порог своего нового дома, пока флейты пронзительно визжали на улице, а дети в свете дымящихся факелов обстреливали их орехами. Нам были предназначены лишь немногочисленные добрые пожелания, но никакой подвыпившей толпы, провожающей нас до порога, не было. Если бы даже наши гости инстинктивно не чувствовали в нашем двойном уродстве злого предзнаменования, они все равно бы отступили под моим гневом и болезненным презрением Элии.

— Где ты, Гай, там и я, Гайя[41], — сказала она.

Произнесенные тонкими бескровными губами Элии с такой подавленной ненавистью, что наш брак почти казался публичным скандалом, эти знакомые слова обряда, казалось, передают квинтэссенцию нашего вынужденного союза. Где ты, Гай, там и я, Гайя: я — твоя тень, твоя болезнь, — как и ты, моя — пересаженная на тебя в чудовищной нежеланной интимности. Когда мы добрались до дома, который купила нам ее мать, я должен был, по обычаю, поднять Элию на руки и перенести через порог.

— Нет, — сказала она совершенно спокойно, но ее маленькое личико застыло и стало белым, как мел, под венком, а тело напряглось. — Не тронь меня. Не прикасайся ко мне!

Факельщики и подружки невесты сперва переглянулись друг с другом, а потом посмотрели на меня. За моей спиной послышалось сдавленное хихиканье. Вспотев, я поднял ее сильными руками, как поднял бы годовалую овцу на базаре. Элия застыла, словно в припадке каталепсии, глаза ее были закрыты. «Ты — сильнее меня физически, — говорил этот поступок, — ты можешь силой заставить меня сдаться у всех на глазах. Но не обольщайся. Ни один поступок, сделанный не по доброй воле, не несет истины».

Но тогда я был слишком молод и зелен, чтобы понять это. Я отнес Элию в спальню, мой гнев, граничащий с позором, которому она публично подвергла меня, превосходил лишь жестокость и разрушительную мощь моей несдерживаемой мужской силы. Когда за нами наконец закрылась дверь, я бросил ее на брачное ложе, надеясь сделать ей больно, разбить это каменное выражение лица, заставить страдать, если она не подчинится. Между нами лежала такая огромная разделяющая нас пропасть отчаяния и одиночества, которую вряд ли кому-нибудь удалось испытать.

Мы с Элией оставались вместе пять лет. Мне казалось, что суть страданий — скука, бесконечное повторение день ото дня, месяц за месяцем мелких стычек, гадких из-за отсутствия в них гармонии и неизбежности, от чего в конце концов могли устать и самые сильные умы. Фатально легко смириться, нарастить шкуру вокруг одной проблемы — точно так, как, по словам Эскулапия, у раненого солдата образуется защитная ткань вокруг зазубренного острия стрелы, которое невозможно удалить, не вызвав смертельного кровотечения.

Наша дочь Корнелия родилась через полтора года после нашей свадьбы. Элия перенесла роды точно так же, как перенесла и причину, вызвавшую их, как переносила все, что касалось меня, — с тихой отстраненностью неподчинения, которое ни на мгновение не давало мне забыть о непрерывном соревновании, чья воля сильнее. Возможно, в тот момент наши отношения могли бы улучшиться, при условии небольшой нежности и доброй воли. Невозможно жить в близости с другим человеком, на любых условиях, не узнав его лучше, хотя этот процесс — не что иное, как притирание двух отрезков металла до образования единой поверхности. Я полюбил свою дочь с того момента, когда мне положили ее на руки — смуглое, черноволосое, торжественное создание, которое не плакало и не шевелилось, а вдруг обратило свои черные глаза на меня и улыбнулось улыбкой, похожей на всплески солнечного луча на воде, когда он касается поверхности и мгновенно исчезает. Держа ее на руках перед дверью комнаты Элии в присутствии повивальных бабок, я приготовился сделать еще одну попытку найти для нас с Элией нейтральную почву, завязать новые отношения, где наша дочь была бы связующим звеном. Но старая нянька сказала мне, что Элия не желает меня видеть и, похоже, не беспокоится, жива ли ее дочь или нет.

И в тот момент я прекратил это соревнование и смирился с ситуацией, которую так и не сумел изменить.

Теперь я в определенном смысле благодарен Элии — она закалила мой характер. Но в те годы меня мало заботила перспектива старости. Я часто удивлялся, почему не развелся с ней, ведь сделать это было довольно легко. Возможно, я не хотел лишить себя удовольствия от мысли, что в любой момент могу прибегнуть к ее же оружию и сделать ей больно. Пренебрежение придавало новую остроту моему негодованию, а моя ненависть становилась все глубже, потому что на какой-то краткий миг почти превратилась в любовь.

Я ничего не знал об Элии — совершенно ничего. Я наблюдал за ней в ее женских делах, за тем, как она разговаривала с рабами, в постели. Она никогда не менялась: лишь, возможно, морщинки вокруг рта от холодного презрения становились чуть глубже по мере того, как месяцы сменяли друг друга. Она старалась холить как можно меньше — часами сидела на одном месте, прямая, неподвижная, со сдвинутыми изогнутыми бровями, платье ее было аккуратно расправлено, чтобы скрыть восковую обезображенную ногу. Выходила она редко, но лишь в носилках. Я пока мог позволить себе такую роскошь, но это была единственная уступка, которую она принимала от меня, кроме крыши нал головой и еды. Когда же ей приходилось ходить из комнаты в комнату, мучительно хромая и опираясь на палку, она была уязвимой и знала об этом.

Ни сразу же после родов, ни после того, как она окончательно оправилась от них, Элия не проявила ни малейшего интереса к своей дочери. Именно я менял мокрые пеленки Корнелии и занимался всем, что было необходимо для ее воспитания. Тело малышки было совершенным, а гладкость ее красивого личика я ощупал легкими прикосновениями пальцев, в удивлении, что не обнаружил никаких проявлений физических недостатков. К тому же я тешил себя тем, что черты ее лица уже тогда свидетельствовали о ее происхождении из рода Корнелиев. А по мере того как девочка медленно росла, я видел, что мои молитвы о ее здоровье исполнялись выше всех моих ожиданий.

Возможно, частично из-за этой глубокой неудачи в своей личной жизни персональные амбиции теперь управляли всеми моими действиями. Я забыл слова Никополы о моей будущей карьере. Много времени я проводил на Форуме, усердно избавляясь от недостатков своей внешности и происхождения. Я льстил там, где лесть могла принести мне пользу, и со смехом глотал редкие завуалированные оскорбления. Я стал полезен многим влиятельным людям, и мой список приглашений стабильно рос, как по количеству, так и по важности приглашавших. Я стал вращаться как равный в среде магистратов и бывших правителей и прокладывал путь к верхам общества, очаровывая их жен.

Уроки, которые я получил от Метробия и Росция, не прошли даром. Очарование, тактичность, твердость, цинизм, юмор — все было втянуто в игру. Через некоторое время мне осторожно дали понять, что, когда настанет время, я смогу стать приемлемым кандидатом для государственной службы.

Все это время я не часто виделся с Никополой. Полагаю, она намеренно устраивала все так, чтобы мы могли встречаться только в общественных местах. Помня о том, как мы расстались, я не делал попыток возобновить наши близкие взаимоотношения. Мы лишь от случая к случаю вели краткие беседы в присутствии других на пиру или на представлении какой-нибудь пьесы, но я убеждал себя, что искра все еще дремлет в глубинах лих глаз с тяжелыми веками, и только.

То, что мы встретились снова, я могу приписать лишь той самой неопределенной силе, которую люди называют Судьбой — богиней, которую, как я считал, человек придумал лишь для скептической персонификации собственных непредсказуемых прихотей, тайных импульсов, которые неожиданно выплывают откуда-то из темноты.

Однажды в конце лета я проснулся теплой ночью и увидел, что лунный свет, устремившийся в темноту нашей комнаты, остановился на фигурке Аполлона, стоящей в нише стены. Ночь была теплая, Семихолмье передо мной лишилось своих обычных красок — лишь серебро и чернота чередовались с покоем. Внезапно я понял, что должен пойти к Никополе. Это внезапное желание наполнило меня не столько возбуждением, сколько успокоением. Это было не решение, а лишь простое согласие. Я спокойно оделся и завернулся в плащ. Ставни все еще были открыты, и я видел темные глаза Элии, которые она не сводила с меня.

На мгновение ее губы приоткрылись, словно она хотела мне что-то сказать. Я остановился и от удивления не мог сдвинуться с места. Потом маска безразличия снова появилась на ее лице, она закрыла глаза, не произнеся ни слова. Я вышел в лунный свет.

Дверь во внутренний сад дома Никополы была открыта настежь, и темный ночной ветерок волновал сборки занавески, задувая в дом. Я прошел через перистиль[42] — шаги моих ног в сандалиях тихо отдавались по изысканному мозаичному полу, — а потом стал подниматься по лестнице в темноту, туда, где спала Никопола.

Я стоял перед дверью в ее комнату и глубоко дышал, лишь легкая азиатская ширма, поставленная в дверном проеме, была между нами. Если в первый раз я не колебался, то теперь медлил, но не из страха или неуверенности в себе, а из-за мысли, что Никопола может быть не одна. А почему бы ей не быть? Разве ее жизнь остановилась из-за того, что Луций Сулла спустя пять лет решил посетить ее при свете луны?

И я прошел, минуя ширму, в комнату.

Когда на следующий день я вернулся домой поздно, управляющий сказал мне, что Элия в постели с легкой лихорадкой и не желает, чтобы ее беспокоили. Тогда я не обратил на это особого внимания. Спустя два дня, которые я провел почти полностью вне дома, расстроенный управляющий пришел ко мне и стал просить, чтобы я позвал лекаря. С ним была и личная служанка Элии, угрюмая иссохшая старуха, почти такая же молчаливая, как и ее хозяйка. На их лицах читался явный страх, который передался и мне. Я со злости отругал их за потерю времени и послал самого управляющего за лекарем. Потом, несмотря на протесты старухи, вошел в комнату Элии.

Она не отвернула голову и не закрыла глаз, а уставилась, не отводя взгляда, прямо на меня. Я был потрясен переменой, происшедшей с ней за такое короткое время. Лицо ее покрывала восковая бледность, но светлые капли пота блестели у нее на лбу, губы были сухими и растрескавшимися. Она всегда была худой, но теперь, казалось, плоть полностью сгорела на костях, оставив лишь плотно облегающую кожу, натянувшуюся на черепе. Ее глаза болезненно мерцали и на мгновение встретились с моими, словно ища чего-то, что так и не могли найти, а потом закрылись.

Я молча вышел. И тут же столкнулся со своим управляющим, вернувшимся с лекарем, с которым я был немного знаком. Мы обменялись короткими приветствиями, и старуха повела его к Элии. Мы с управляющим остались с глазу на глаз.

— Как это произошло? — спросил я.

— Внезапная лихорадка… — промямлил тот и отвел взгляд.

Я подошел к нему ближе с намерением вытрясти из него правду и ненавидя себя за это, опасаясь того, что могу услышать, но все равно не в силах сдержать слов:

— Говори правду или я сдеру с тебя шкуру! Лихорадка. Да. Но не обычная лихорадка. Эта старая карга знала об этом еще три дня назад. А ты! Неужели госпожа Элия подкупила тебя, чтобы ты молчал?

Он ничего не ответил. Я поднял было руку, чтобы ударить его, но сдержался. Элия действительно просила его ничего мне не говорить. Значит, она хотела умереть. А теперь он перепугался, что она и в самом деле умрет. Но лихорадка? Как она заразилась ею? Что еще она просила скрыть от меня?

Лекарь вышел из комнаты, грустный и бледный. За ним стояла и слушала старуха с перекошенным от страха лицом.

— Надежды на то, что нам удастся ее спасти, нет, — заявил лекарь безо всяких соответствующих случаю оптимистических фраз и попыток утешить. — У нее тяжелое воспаление легких. Она перенесла шок и переохлаждение и заболела тяжелейшей речной лихорадкой.

Я уставился на него, ничего не понимая.

— У нее нет сил сопротивляться болезни, — покачал головой лекарь. — И я не думаю, что у нее есть желание выжить.

Его глаза были полны живого любопытства.

— Я дал ей пилюли, которые облегчат ее страдания. Я буду приходить каждый день. Но ничего не поделаешь. Возможно… — Он замялся, увидел выражение моего лица, а потом передумал. Уныло поклонился и ушел.

Я повернулся к своему управляющему.

— Значит, она пыталась наложить на себя руки, — сказал я.

Я почти чувствовал холод воды, прилипшие водоросли, мягкую грязь и скользкое речное дно.

— Я не знаю, господин, — сказал он беспомощно. — Она куда-то ушла ночью. Раб у дверей видел ее. Какие-то неотесанные крестьяне принесли ее домой перед рассветом. Сказали, что она упала в Тибр, а они ее спасли. Я хотел сразу же послать за лекарем, но старуха остановила меня. Предупредила, что хозяйка пришла в сознание и строго-настрого запретила это. И тебе не велела говорить. Все происшествие должно быть забыто. Что я мог поделать? Откуда мне было знать, что может случиться такое?

— Да, — ответил я автоматически, почти не слыша его слов, — откуда тебе было знать. А вот мне бы следовало знать!

— Господин?

— Ничего. Иди к себе.

Элия умерла через три дня около полуночи, так и не заговорив снова. Я был в комнате с ней, когда ее затрудненное в забытье дыхание прервалось и больше не возобновилось. В смерти, как и в жизни, она осталась загадкой, сама ее смерть с ее мучительной неопределенностью так сильно подорвала мою самооборону, как не могло ее недружелюбие при жизни. Неужели она следила за мной той ночью? Неужели в этой холодной натуре оставалось место для ревности? Неужели стремление обладать, желание и даже любовь скрывались за маской безразличия? Знать об этом мне не дано. И все-таки, неужели она не всегда ненавидела меня? Этот вопрос эхом отдавался в моих пустых комнатах.

После смерти Элии весь мой дом с его напряженной тишиной, казалось, осуждал меня. Рабы говорили тихими голосами. Умерла не только Элия.

По мере того как мой ум медленно успокаивался, я стал ощущать настоятельное желание, которому больше не мог противостоять, — вернуться к Никополе. На этот раз ночь была темная и облачная с надвигающейся в воздухе грозой. Я сунул под плащ тяжелый кинжал. Страж у дверей поприветствовал меня, когда я прошел, и я спиной почувствовал его любопытный взгляд — он знал, куда я иду, и был оскорблен и одновременно удивлен.

«Это будет неплохим поводом для сплетен, — угрюмо думал я, шагая по улице. — Пусть себе думают, что хотят».

Однако позднее Никопола не была столь же безразличной, как я. Она выслушала в молчании, как я умолял ее жить со мной открыто, заботиться о Корнелии, оставить жизнь, которую она вела до этого. Это были прерывистые, наивные речи. Когда мои неуверенные заикания замолкли, она, сказала очень ласково:

— Луций, мой дорогой, не будь глупцом. Мне сорок один год. Я была куртизанкой всю свою жизнь. Такой поступок разрушит твою карьеру еще до того, как она началась. Ты вернешься в свой дом, когда я закончу говорить с тобой. Ты помиришься со своим отцом и его женой. Она позаботится о Корнелии и одарит тебя своей дружбой.

Теперь Никопола смотрела на свои руки, где блестели золотые кольца, а не на меня.

— В тебе еще нет твердости, Луций. Разве ты забыл, что мать Элии и сама не отличается здоровьем?

Это было правдой, она страдала болезнью сердца, вызванной, как я подозревал, излишествами роскошной жизни, в которые ударился мой отец, а она добровольно последовала за ним.

— Ты знаешь о том, что она может оставить свою собственность по завещанию?

Глаза Никополы вопросительно вспыхнули.

— Я не думал…

— А следовало бы! Нет причины, которая помешала бы тебе унаследовать состояние твоей мачехи.

Я почувствовал в горле комок желчи: хуже моего инстинктивного отвращения было осознание, что я слышу истину, и именно из уст Никополы.

— Оставь меня теперь, Луций! И не навещай до тех пор, пока Рим не забудет о смерти твоей жены. Ты в ответе не только за свою совесть и страсти.

Никопола грустно улыбнулась, оглядывая меня с головы до ног.

— У тебя никогда не будет недостатка в деньгах, — сказала она, и в ее голосе прозвучали одновременно и горечь, и любовь.

Тогда я вышел вон, опустошенный и усталый. Никопола знала меня лучше, чем я знал себя самого. Наверное, она предвидела это, как предвидела мои желания — фаталистично, как нечто, заслуживающее гнева, а не скорби, но предсказуемое и принимаемое.

Когда я взобрался на Эсквилин, забрезжил рассвет, ясное небо было бледно-лимонным.

Солнце вставало, затопив Капитолийский холм золотым сиянием. На углах улиц неопрятные девушки наполняли ведра из фонтанов, а старухи выглядывали из окон и перекликались друг с другом. Я повернул к своему дому. Войдя, послал раба с запиской к отцу и сообщил торжественной, спокойной девчушке с широко раскрытыми глазами о том, что ее мама умерла. Рев и шум уличной жизни разросся до утреннего пика, и в конце концов я заснул.

Глава 5

Когда человек устает от жизни и постепенно умирает, прошлое меняет свою личину, принимая форму тех самых меняющихся, но волшебных облачных островов и воздушных замков, которые детское воображение когда-то видело на залитых солнцем осенних небесах, или становится серией отдельных, но взаимосвязанных картин, таких, как убранство стен в комнате, где я пишу эти слова.

Мне было тридцать один год, а моей дочери Корнелии почти десять, когда меня избрали военным квестором[43] и отправили в Северную Африку, чтобы служить в кампании против Югурты.

Картина, которая остается живой в моей памяти, представляет собой молодого человека, каким я был тогда, высаживающего на берег Аттики[44] свои военные отряды и коней. Африканское солнце нещадно палит, запах лошадиного навоза и соломы смешивается с соленым морским бризом и отвратительным зловонием гавани. На причалах суетятся меднокожие аборигены — мавры или нумидийцы — и черные негры с юга. Меня направили к полководцу, которого я едва знал, — деревенскому солдафону, чья навязчивая идея о строгой дисциплине зиждилась на яростном отвращении к людям благородного происхождения. Пока я и мои потные центурионы-всадники выгружали на берег последних лошадей, солдаты падали рядом с ними, а интендант со своими помощниками присматривал за разгрузкой провизии и снаряжения, моей единственной мыслью была мысль о предстоящей поездке за те низкие красноватые холмы, туда, где в Западной Нумидии мой будущий начальник, Гай Марий, все еще охотится за своим хитрым и неуловимым врагом.

Многое произошло, в результате чего весной того года я оказался именно там, куда прибыл тогда. Что касается моих личных дел, скажу лишь вкратце, что я принял совет Никополы и помирился со своим семейством. Моя мачеха, которая, несмотря на все усердие моего отца, осталась бездетной, умерла от остановки сердца около двух лет назад. Когда огласили ее завещание, оказалось, что она оставила почти все свое состояние мне. Мой отец, чье здоровье также не улучшилось оттого, что он разбогател, так расстроился при оглашении завещания, что с ним случился удар. Он частично поправился и предпринял даже несколько слабых попыток оспорить мое наследство; но лечение холодной водой по совету модного врача-грека вскоре сделало любую подобную юридическую казуистику излишней.

Он был захоронен в той же могиле, что и его жена, а я зарабатывал общественную репутацию сыновней преданности, прочитав над ним похоронный панегирик[45]; я сумел неплохо выдержать соболезнования моих наиболее близких друзей, включая и Никополу, искренне одобрившую мой широкий жест. Она сама была больна; ее сотрясал непрекращающийся кашель, и она сильно похудела. Казалось, она постарела за одну ночь; однако жила она все в том же самом темпе и теперь отчаянно цеплялась за удовольствия молодых.

Пока я писал, тихо вошла Валерия. Я закончил предложение, с демонстративным негодованием отложил перо после слова «молодых» и улыбнулся ей.

Она разглаживала складки паллы[46] по своему раздувшемуся животу. Ее окутывал мягкий кокон спокойствия.

Я сказал:

— Я никак не найду подходящей причины, по которой ты вышла за меня замуж, Валерия.

Она выглянула в окно с открытыми ставнями:

— Пойдем погуляем немного в саду, Луций. Ты достаточно поработал.

Мы медленно прогуливались по выровненной четырехгранными балками дорожке, вдоль которой в водоеме, отделанном разноцветной мозаикой, карпы плыли к отражениям обрезанных раскидистых яблонь. Персики зрели у южной стены, случайно сбитые ветром плоды гнили в траве.

Я снова спросил:

— Почему ты вышла за меня, Валерия?

Она притворилась, что размышляет. Солнечный свет отражался от ее черных, блестящих, будто металлические, волос.

— Очевидно, потому, что ты — самый богатый человек в Риме…

Я пнул ногой падалицу; от этого она разорвалась на гнилые кусочки.

— И другой причины нет?

— Разве этого недостаточно? Ну, вероятно, нет. Очень хорошо, тогда, Луций, мне придется польстить тебе, притвориться и сказать, что на меня произвело впечатление твое военное мастерство, твое искусство политика…

— Избавь меня от подобных излияний.

Валерия приняла скромный вид:

— Как прикажете, господин.

Потом внезапно притянула мою голову обеими руками и поцеловала с трепетной нежностью.

Я гладил ее волосы, ослепленный солнечным светом, мои мысли возвращались к тому дню — как давно это было? Год назад? Два? Какая теперь разница?! Перед моим мысленным взором предстала яркая сцена. Полдень. Арена. Запах кропи, поднимающийся от песка. Я болел за гладиатора-фракийца, и тот победил с большим преимуществом. «Диктатору везет, — подобострастно перешептывались вокруг. — Сулла Счастливый». Откинувшись назад, наклонив чашу с вином, я смотрел на солнечное сияние через пурпурный край. Ряд над рядом, толпа топала ногами, требуя следующей схватки.

Вокруг меня сидел довольный собой расчетливый народец, люди с хорошей родословной, изысканные. Бич ударил за решеткой: мне ничего не стоило бы всех их скрутить в бараний рог одним лишь своим гневным взглядом. Я смеялся про себя.

Последовали обеспокоенные взгляды. Диктатор соизволил быть довольным? Возможно, мы могли бы разделить с ним удовольствие?

Да, действительно, мои дорогие: я мог бы всех вас казнить там, внизу, если бы мне пришла в голову такая прихоть.

Они, изящные и достойные, перешептывались, тихо шипя, словно лебеди. Смотрители засыпали серебряным песком пятна крови. Гладиаторы были наготове. Я сидел, как скала, в этом море отвратительных раскрасневшихся лиц и узнавал печать похоти в безвольных ртах, амбиции в трепещущих ноздрях, корыстолюбие, презрение, слабость, ненависть.

Мой блуждающий взгляд был ослеплен, пойман смеющейся темноволосой женщиной. Голова откинута назад, шея — ионийский[47] мрамор, блеск золота в ушах.

— Конечно, я знаю ее, мой господин, — раздался голос подобострастного царедворца. — Валерия. Да, Валерия, я уверен. Дочь Мессалы. Имелся муж. Мертв? Думаю, нет, мой господин. Развод. Возможно, месяцев шесть назад. Очень видная женщина, мой господин Сулла.

Очень видная женщина!..

Лицо это заворожило мой взгляд, ослепило. Ее глаза встретили мой взгляд спокойным, откровенным ответным взглядом, в нем читалась томная улыбка.

Гладиаторы были расставлены попарно, раздался звук труб. Сталь звякнула о сталь. Толпа ревела и жаждала крови.

— Мой господин, — шептал тот же голос, — она идет сюда.

Когда она шла, слышался шелест тяжелого шелка: желтый шелк, цвет глаз льва, льва, загнанного охотниками с копьями и с собаками, рычащими и пытающимися схватить его за горло.

До меня, перекрывая резкий запах крови и шафрана, донесся приятный, сладкий аромат. Белая рука, на которой мерцал один гигантский опал, выдернула пурпурную нить из моего плаща.

— Не гневайся, диктатор! Я выдернула эту нитку, чтобы иметь долю в твоем счастье.

Неужели она приворожила меня или привязала ту нить к какому-нибудь образу или магическому колесу? Гладиаторы сражались и умирали; я мало обращал на них внимания.

Скрюченные яблони стояли рядами — ветераны многих кампаний. Бриз внезапно подул на листья: зашептались сухие голоса.

«Я стар, — снова думал я, — и скоро стану просто говорливым сверчком, а не человеком: Тифон, женившийся на Эос[48]».

Валерия взяла меня за руку, и мы в молчании пошли назад к дому.

Теперь я должен написать о Югурте, черном нумидийском царе, воине пустыни, некогда римском союзнике, ставшем потом самым хитрым и опасным врагом Рима.

Когда мне было четыре года, Югурта служил со Сципионом в Испании военачальником местных всадников. Хотя ему едва исполнилось двадцать, он тогда своей храбростью и тактическими навыками заслужил славную репутацию, что поставило его над большинством его римских коллег. Во время нашей встречи ему было пятьдесят, но он все еще сохранил сильную и мускулистую фигуру юноши: часами охотился в пустыне на львов, сбросив половину своего возраста. Контраст между этим худым сильным правителем и теми дряблыми хапугами-торговцами, которых мы, как предполагалось, защищали от него, между ним и их интересами был таким очевидным! Эта война ни в коей мере не была справедливой. Кажется парадоксальным, но обыватели, которых я ненавидел, определенно дали мне в первый раз, косвенно, конечно, шанс отличиться.

Хитроумные аргентарии в их среде годами были заинтересованы в Нумидии. Дядя Югурты, старый царь, учредил большую колонию римских предпринимателей в Цирте, столице, и обычно сидел и с удовольствием слушал не первой свежести воззрения о литературе или философии, в то время как на заднем плане заключались выгодные сделки. Когда он умер, ясно, что Югурта, незаконный сын его брата, не имел ни малейшего намерения позволить двум законным наследникам трона встать на его пути. Одного из них он просто убил в его же собственном доме, другого победил в генеральном сражении.

Этот оставшийся в живых очень благоразумно бежал из страны. С оптимизмом невинно пострадавшего он прибыл в Рим и представил свое дело на рассмотрение в сенат. Югурта, который заметил определенную склонность к коррупции в Риме еще во время службы в римской армии, послал богатые подарки тем своим старым друзьям, которые теперь были в сенате, рассудив весьма верно, что большинство сенаторов мало заботило, кто правит в Нумидии, пока границы и соответственно их собственные инвестиции были в безопасности.

Все же даже среди патрициев имелись некоторые, что очевидно сохранили моральные принципы. Скавр, глава сената, человек с репутацией незапятнанной честности, который возвысился от бедности до высокого положения в обществе лишь благодаря своим способностям, поддерживаемый некоторыми из своих друзей, категорически высказался против Югурты, сочтя его обычным авантюристом и преступником. Большинство же, чьи карманы ломились от нумидийского золота, выразили полную готовность поддержать Югурту как царя, но Скавр вынудил его пойти на компромисс. Царство должно быть поделено. Убийство, совершенное Югуртой, однако, было благополучно забыто, а Скавр собственной персоной был направлен в Африку, чтобы заключить с ним договор.

Мне снова пришлось сделать перерыв в работе, на сей раз из-за визита моего бывшего офицера, который остается моим самым близким другом, — Луция Лукулла. Он все еще элегантен, несмотря на располневшую фигуру, хотя изначально золотисто-каштановые волосы теперь слегка побила седина, а суровые черты лица несколько оплыли от хорошей жизни.

Само собой разумеется, мы стали говорить о Югурте: мертвый нумидиец завладел моим живым умом и серой тенью шествовал по моим неспокойным снам. Чего я никак не мог предвидеть, так это ту слепую моральную правоту, с которой Лукулл осудил его. Это обострило ту невысказанную вину, которую я ощущал в течение многих лет из-за собственных деловых отношений с Югуртой, что привело нас с Луцием к явной ссоре гораздо ближе, чем когда-либо за всю нашу продолжительную дружбу.

Наконец, раздраженный выше своих сил успокоительной верой Лукулла в то, что мы действовали из благородных побуждений, и движимый внезапным необдуманным желанием ранить его республиканский идеализм, я воскликнул:

— Никакой Африканской войны не должно было быть! Мы не должны были воевать с Югуртой!

— Что ты имеешь в виду? — спросил Луций с некоторой горячностью. — Югурта был убийцей и предателем, узурпатором…

— Точнее, влиятельным разбойником, который был в состоянии защищать наши африканские торговые колонии. Пока его люди не вышли из-под контроля и не разорили гнездо римских предпринимателей в Цирте, обыватели и слышать не хотели о нем ни одного плохого слова.

Лукулл держал свою чашу обеими руками, смущенно глядя на меня.

Я неуклонно продолжал:

— Африканская война была войной беспринципной. Моральные принципы не играли в ней никакой роли — разве что имели цель убедить нашу невежественную чернь в том, что Римская Республика все еще отстаивает свои честь и веру.

Лукулл вспылил, разъяренный:

— Но Скавр-то! Скавр был честным человеком. Он осудил Югурту — имеется запись его речей…

— Его переговоры с Югуртой были несколько особенными в том случае, как по-твоему? Конфиденциально он согласился поддерживать его — разве это не странно для человека, который строго придерживался республиканских принципов морали? Но конечно, он делал это ради Республики…

Лукулл отчаянно замотал головой, не согласившись со мной, а я захихикал.

— Мой дорогой мальчик, посмотри, каково тогда было наше положение. Германские племена сосредоточивались на северных границах, в стране — финансовая нестабильность. Мы вынуждены были поддерживать дружбу с Югуртой, даже если бы он убил двадцать своих родственников.

— Но наша честь!..

Я возразил жестоко:

— Наши благородные сенаторы были в таких долгах у купцов и аргентариев, что задумываться о чести им было недосуг. Конечно, когда варвары Югурты перебили наших купцов в Цирте — другое дело.

Я погрузился в молчание, вспоминая сцену, когда утомленный гонец — последний из длинной эстафеты, — запыхавшись, прерывающимся голосом докладывал на Форуме об этой резне и вывесил краткий официальный отчет об этом. Тогда никого не волновала честь Рима.

Лучше всего мне запомнилось, как аргентарии и финансисты толпились вокруг этого доклада — шла бешеная продажа африканских акций по бросовым ценам, отправка гонцов в порты, сытые голоса, разгневанные и испуганные, требующие войны, войны любой ценой.

Я сказал:

— В тот день сенат потерял свою реальную власть над предпринимателями. Ему так и не удалось восстановить ее полностью.

Лукулл ничего не ответил, его лицо с застывшими в ненависти чертами выражало решимость. Я подверг сомнению его самые непререкаемые убеждения: недрогнувшую веру в аристократические традиции. И моя неудача в этом так и осталась невысказанной, камнем повисла между нами.

Я продолжил, и мои слова граничили с презрением:

— Это была вина самого сената, от начала до конца. Их руки чесались от вожделения, жажды денег, но по причине собственного воспитания сенаторы не имели даже самых элементарных понятий о финансах. Они были некомпетентны, они брали взятки, они бросались общественными деньгами направо и налево…

Лукулл сказал:

— Неужели ты из всех людей защищал предпринимателей?

— Конечно нет, хотя предпринимательство более важно, чем признают риторики. Легко быть снобом в отношении торговли, мой дорогой Лукулл, когда имеешь унаследованные доходы.

Его губы сжались в попытке справиться с гневом.

«Только очень дорогому другу, — думал я, — человеку, которому я полностью доверяю, я могу говорить такие слова».

— Ты не веришь в древние традиции Рима, Луций? — спросил Лукулл.

— Именно из-за веры в традиции я и презираю этих глупых аристократов: они продали себя финансистам, они потеряли свое право управлять страной.

— Глупых? — сказал задумчиво Лукулл. — Да, полагаю, они были глупыми.

Я встал и тяжело зашагал по комнате, с трудом выдавливая из себя слова:

— Глупые?! О, да простит тебя богиня Венера, Лукулл! Они считали себя настолько выше других, что даже не видели, что происходит вокруг. Они не могли бы понять, что после резни в Цирте единственным желанием аргентариев было выдворить Югурту из Нумидии и превратить ее в прибыльную провинцию. Они неумело вели свои закулисные дипломатические переговоры, пока вера общества в их честность не была полностью подорвана…

— Неужели мы должны строить нашу политику в соответствии с прихотями плебеев?

Лукулл теперь действительно был рассержен.

Я сказал:

— Самый влиятельный в мире человек может некоторое время игнорировать общественное мнение. Но не всегда же! Эта мечта аристократов несбыточна, нравится тебе это или нет.

И опять мертвый груз прошедших двух лет повис между нами. Я помудрел лишь из-за собственных ошибок. Каждое произнесенное мною слово могло бы быть направлено против меня.

Я видел болезненное недоуменное сострадание в глазах Лукулла и любил его, потому что даже в этот момент гнева он не стал меня в чем-то упрекать.

Я сказал:

— Была задета гордость народа. Гай Гракх оставил наследство сословной ненависти. Она некоторое время тлела, потом вспыхнула снова против Югурты. Ты предлагаешь игнорировать эту ненависть так же, как ее игнорировали те сенаторы. Если что-нибудь и может погубить тебя, так это твой аристократический темперамент…

— Я горжусь тем, что я — аристократ.

— Умерь свою гордыню знанием, что и твоя власть имеет пределы. Этот Рим — не такой, каким он был даже пятьдесят лет назад. Теперь всем правят деньги — деньги и легионы, которые можно купить на эти деньги. Твое патрицианское превосходство и безразличие ничего не значат, если ты не можешь их пересилить.

Лукулл ушел час назад, еще более уязвленный и сердитый, чем я когда-либо знал его, а я остался, чтобы не только выстоять перед отголоском его упрямого негодования, но и перед теми проблемами, которые он так горько прояснил мне.

Воровство, коррупция, упадок, уменьшение римского престижа — аргентариям легко было обвинить сенат во всем этом во время той ничтожной Африканской войны. Они ловко вложили свои деньги. Небритые уличные ораторы произносили напыщенные речи против сената, пьяная толпа швыряла в консулов камнями; пена негодования плавала по поверхности котла, который был Римом.

Но Меммий[49], коррумпированный трибун, порождение финансистов, высказал милую их сердцу мысль привезти Югурту в Рим, чтобы он высказал собственную версию о своих недавних переговорах со Скавром. Никто не сомневался, что Югурта скажет правду, все были в предвкушении удовольствия от его скандальных откровений. Одним ударом это обеспечило бы моральное оправдание вторжения в Нумидию — римское правосудие должно осудить этого преступного бандита — и бросить вызов честности аристократов. Нумидия стала бы провинцией, и политическая репутация зажиточных граждан повысилась бы.

Они вычислили, что Югурта, естественно, наверняка будет обвинять сенатских дипломатов в закулисных махинациях. Одно его присутствие подхлестнуло бы патриотический гнев его варварской дерзостью. А если бы он отказался прибыть, тогда появлялся готовый прецедент для новой карательной экспедиции: его отсутствие могло быть сочтено не только признанием вины, но и преднамеренным оскорблением сенату и всему народу Рима.

Война спокойненько — и с выгодой — продвигалась вперед. От этого предложения, как и предвидел Меммий, оказалось непросто отказаться, и в Африку был послан один старший магистрат с личной охраной и эскортом. На Форуме среди судей и сенаторов возникла тихая паника; но они утешали себя бодрой уверенностью в том, что Югурта ни за что не осмелится приехать.

Он приехал весенним днем, небо над кривыми улочками, переполненными людьми, синело, деревья за Тибром все еще были зелеными и пока не пыльными, не увядшими от летней жары. Весь Рим отложил речи или инструменты и дружной толпой спустился к Остийской дороге, чтобы посмотреть процессию Югурты за стенами города. Он шел пешком позади римской серпоносной колесницы, центурионы маршировали рядом с ним и его собственной варварской свитой.

Мы с Никополой стояли рядом с Остийскими воротами, толпа нажимала нам в спины; мы находились так близко, что я мог бы протянуть руку и коснуться его. Югурта был одет в грубую тунику, но осанка у него была царская, прямая и бесстрастная, он шел легким, неутомимым шагом охотника.

Югурта показался мне самым суровым человеком из всех, кого мне когда-либо доводилось видеть. Его лицо под шапкой вьющихся черных волос было вырезано словно из острых гранитных граней, упрямый рот, нос, сильный и семитский, короткая борода только подчеркивала прямую линию подбородка. Его тело состояла из костей и мышц; казалось, будто африканское солнце выжгло и испарило плоть.

Его жгучие, немигающие черные глаза с холодным презрением осматривали толпу и величественные здания впереди. И не был он никаким разбойником, призванным к римскому правосудию, а деспотичным пустынным Миносом[50], который увидел нас и счел людишками бесхребетными, продажными, обуреваемыми страстями, недостойными его внимания, способными лишь на постыдные соглашения да на ложь из-за своего безразличия. В его понятиях о чести нашему образу жизни не было места. «Познай самого себя» — гласил его девиз; только он сам мог знать себе цену без угрызений совести и принял от слабого и трусливого наследника царство, которое принадлежало ему по праву силы и меча.

Я услышал, как у Никополы перехватило дыхание, когда Югурта проходил мимо; он смотрел прямо на меня, оценив меня одним быстрым взглядом, как оценил бы коня или быка, не изменив выражения лица, пока рассматривал мое безобразное, словно облитое сизой краской лицо и весеннем солнечном свете. Тут он прошел; однако мне все еще казалось, что я видел, как тень улыбки озарила это вытесанное из гранита лицо, словно он узнал меня, хотя мы никогда не встречались, что заставило меня почувствовать, будто мы были товарищами по заговору против этой вопящей толпы, будто мое место с ним, не с ней.

Но Югурте так и не представилось удовольствия сообщить римскому народу простую правду о своих сделках с его аристократическими правителями. В последний момент один из трибунов в курии сената наложил свое вето: Югурте не было позволено говорить.

Я никогда не забуду то выражение сардонического презрения, с которым Югурта встретил этот незамысловатый маневр, — и эта весть быстро распространилась в толпе, которая собралась, чтобы послушать его признания. Народ ругался последними словами и требовал отмены вето. Но некоторое время спустя, поскольку ничего не происходило, крики стихли до недовольного ворчания, и от скуки и презрения люди с краев толпы начали потихоньку расходиться.

Снова был предотвращен публичный скандал и кризис, который положил бы конец сенату — дипломатия одержала победу, и аристократы могли поздравить друг друга. Но это была временная победа, вновь полученная благодаря высокомерному попранию народной воли. Тогда толпа рассеялась, но она соберется снова.

Однако худшее было еще впереди. Недавно избранный консул, Спурий Альбин, человек известный и честолюбивый, чьим единственным желанием была военная слава: поговаривали, что он мечтал о триумфе, — в отличие от большинства своих коллег, не имел ни малейшего желания видеть Югурту восшедшим на престол Нумидии официально: Нумидия была отдана в распоряжение Спурия, и он любой ценой добивался успешной и зрелищной военной кампании. Бродя по Риму в поисках какой-нибудь замены Югурте, он наткнулся на полоумного нумидийского князька по имени Массива[51], который сбежал из Цирты после знаменитой резни. Альбин принялся обрабатывать членов сената, чтобы те дали свое согласие на провозглашение этого слабоумного болвана царем, прекрасно зная, что Югурта будет бороться против такого заявления изо всех сил. Югурта, видя, что напрасно тратит время в Риме, устроил убийство Массивы. Он не делал себе особого труда скрывать свою причастность к этому; с презрением аристократа он выдворил убийцу из страны, а затем уехал и сам со всей своей свитой. За городскими воротами, как мне рассказывали, он остановился, оглянулся и заметил: «Вот продажный город, который скоро погибнет, если найдет себе покупателя».

Через месяц Альбин со своей армией высадился в Африке. Я продвигался, косвенно, но неизбежно, к своему решающему моменту.

Потратив всю свою энергию на долгие записи, я сижу в одиноком унынии, пока раб поправляет и зажигает лампы. На моем столе ясное пламя, ложно успокаивающее, отделяет меня от приближающейся ночи. Прошлого не изменишь, Луций, оставь все как есть, ведь и ты скоро умрешь. Наслаждайся несколькими месяцами, оставленными тебе, черпай силу в любви, которую ты обрел, познай спокойствие, что коренится в дружбе. Прими отсрочку, которую тебе предоставили боги.

Я не могу.

Прости меня, Лукулл: ты предложил мне сердечность, лояльность, привязанность, а все, что я могу дать тебе в ответ, — горечь неудач, эгоистичную привязанность к мертвому прошлому, сердитые вопросы и самооправдание.

Прости меня, Валерия: ты предпочла любить не человека, а пустую оболочку, которая осталась от человека, сердце которого Рим, словно какая-то вредная Медуза[52], превратил в камень на службе ему и которое в конце концов разбилось. Мне нечего предложить тебе, кроме прошлого: я существую лишь в прошлом.

Фортуна, верховная богиня, верни мне молодость, которую я растратил, имей ко мне сострадание!

Я не знал ничего, кроме реальности страданий, миража амбиций. Я слишком стар, слишком суров, чтобы понять этот мир. Теперь меня не изменишь.

Пока я писал, стемнело. Пламя лампы все еще ровно горит, но скоро закончится масло. Я умру, как умерла Никопола в том суровом январе, превратившись в кашляющий, измученный призрак, отчаянно цепляющийся за чахоточные нити жизни, едва теплившейся в ней.

Из всех благородных жителей Рима, с которыми она водила знакомство, я был единственным, кто следовал за ее похоронной процессией. Когда я получил оставленное ею наследство, то продал дом на Квиринале, опасаясь воспоминаний, которые всегда будут вызывать ее дружественный призрак, и заперев секретную дверь собственной уязвимости. Старые связи были разорваны, я сделал свой выбор. Достиг решающего момента, когда нужно было действовать. Был ли я готов к этому или нет, решать Нумидии и Марию, крестьянскому генералу, злому гению Рима.

События последующих двух лет, рассматриваемые ретроспективно, сталкиваются друг с другом с нарастающей скоростью, словно колесница, несущаяся вниз с холма, выйдя из подчинения возницы, испуганного и слабого, позволяющего своим коням следовать за ее безудержным курсом; пока откуда-то с обочины не шагнет массивная мрачная фигура Мария, неотесанного и бескомпромиссного, и не поймает, и не сдержит коней за узду, и не остановит их стремительный бег грубой силой. Жестокость Мария и грубые амбиции создали напряжение в нашем обществе; насколько, мы только теперь начинаем понимать, а сам он никогда и не подозревал до того дня, когда, больной и озлобленный, он наконец ослабил свою железную хватку.

Африканская кампания началась катастрофически. Альбин потерпел сокрушительное поражение в пустыне, в окружении ночи, сдав свою армию на позор и осмеяние темным нумидийцам Югурты. Трибуны в Риме увидели в этом удобный случай. Они создали комиссию — независимую от сената, — чтобы рассматривать случаи коррупции и некомпетентности в высоких сферах. Комиссия была юридически оформлена, и сенат оказался бессилен.

Я часто задаюсь вопросом, было ли удачей или судьбой, что после такого бедствия командование в Африке перешло к Квинту Метеллу. В первый раз сенат выбрал более чем компетентного генерала. Истории, которые я услышал о Метелле позднее, когда командовал его людьми в Африке, все говорили об одном. Он был неподкупен; с этим согласны были даже самые ею заклятые враги. Он был замечательным приверженцем дисциплины, но все-таки сумел сохранить за собой на удивление высокую популярность.

Когда размышляешь о тех условиях, в которых он нашел введенные войска, это удивляет еще больше. Метелл стоял перед проблемой, которая могла бы ввергнуть любого слабого человека в отчаяние. Лагеря были загаженными и неукрепленными: караульной службой пренебрегали; солдаты, лагерная прислуга и обозные убивали время, грабя деревни, угоняя скот и рабов и обменивая их на продовольствие и вино у иноземных купцов. Его два легата, Марий и Рутилий Руф, которые позднее стали моими близкими друзьями, оба служили со Сципионом в Испании: через какие-то три месяца они втроем превратили эту толпу в дисциплинированную армию.

Однако, несмотря на всю свою активную деятельность в военной кампании — а он преследовал Югурту по всему его королевству, — Метелл так и не вступил в схватку с этим неуловимым врагом и нес тяжелые потери, пытаясь припереть его к стенке. И притом ему не помогали амбиции Мария. Никто в Риме не знал, что происходит за кулисами, когда через год Марий возвратился в город, чтобы выставить свою кандидатуру на должность консула. Ходили слухи о постоянных ссорах между ним и Метеллом, о тайных соглашениях с предпринимателями в Аттике и в Риме, пророчества, что Марий должен достичь самого высокого доступного ему ранга. Город наводнили письма от различных видных граждан Северной Африки с жалобами на некомпетентность Метелла и с требованиями передать командование Марию.

Я впервые увидел Мария во время его избирательной кампании, хотя не был знаком с ним лично, пока не попал в его лагерь в пустыне годом позже. В то время он был дородным, седеющим мужчиной около пятидесяти, чрезвычайно широким в плечах, неловко скроенным, с огромными неуклюжими руками, которые никогда не знали отдыха. Его лицо, как заметил один острослов, было столь же широким, как и его плечи: толстый нос, широко расставленные серые глаза, тяжелые челюсти и массивный ровный лоб. Однако он не был особенно высок. Каждая линия тела говорила о его деревенском воспитании; его голос был резок и груб; он выглядел так, словно был бы более счастлив, возделывая землю мотыгой, нежели командуя людьми в баталиях. Было ясно, что он будет избран консулом почти единогласно: первый человек незнатного происхождения, который достиг того звания за сорок с лишним лет. Что за этим последовало, было еще более неожиданным. На народном собрании декрет сената, облекающий Метелла полномочиями командующего в Нумидии в течение следующего года, был отменен всенародным голосованием, и Мария избрали генералом на его место. Сенат, теперь совершенно напуганный, ратифицировал это назначение.

Во время того же самого собрания была выдвинута и подтверждена кандидатура Луция Корнелия Суллы, временно назначенного младшим военным квестором; и вышеназванному Луцию Корнелию Сулле было поручено собирать конницу в виде налога по всей Италии и как можно скорее переправить ее в Африку, где поступить со своими людьми под командование Гая Мария, по воле сената и народа избранного консулом и генералом. Выцветший патент, коричневый и потрескавшийся, с потерявшимися печатями, лежит передо мной, пока я пишу; мне немного потребовалось времени, чтобы расшифровать точную формулировку декрета.

Глава 6

— Сколько времени тебе потребовалось, чтобы добраться до Аттики? — осведомился Марий.

Он носил полную броню — генеральскую броню — даже под нумидийским солнцем, и его грубо вытесанное лицо было покрыто каплями пота. За ним я мог видеть сухое, растрескавшееся русло реки Мулухи[53], тянущееся далеко к морю.

— Десять дней, генерал.

Он внимательно посмотрел на меня, его серые глаза, слегка покрасневшие от пыли и ветра, презрительно оглядели мою фигуру: еще один невежественный, изнеженный аристократ. Однако он, казалось, не замечал никаких изъянов на моем лице. Когда я вошел в его палатку и отсалютовал, он не выказал ни удивления, ни отвращения; и все же было понятно, что он не способен скрывать своих чувств и, естественно, не прилагает ни малейших усилий для этого.

— Ты мог бы быть здесь через неделю. Ты уже отрапортовал о своем прибытии в лагерь непосредственно мне?

— Нет, генерал.

— Почему нет?

— Я привел тебе тысячу людей и столько же лошадей, генерал. А также большое количество припасов и оснащения на мулах. Моим первым долгом было разместить людей в лагере, позаботиться об их питании, а лошадей и мулов напоить и обеспечить фуражом. Я считаю, что твой интендант занижает норму зерна.

И Марий, и высокий, поджарый легат, стоящий позади него, уставились на меня в откровенном изумлении. Я прекрасно знал, что Марий надеялся, что я перепоручу все своим центурионам легионной конницы, тем самым дав ему возможность прочитать мне лекцию об обязанностях так называемого старшего офицера.

Однако он ограничился словами:

— Откуда ты это знаешь?

— Из греческого руководства по тактике конницы, — ответил я, и это была чистая правда.

Марий почесал рукой переносицу.

— Это — мой легат, Авл Манлий, — представил он, больше не касаясь тактики конницы.

Мы с сухопарым верзилой обменялись рукопожатиями.

— Через час у нас ужин. Ты найдешь, что наша пища вряд ли походит на ту, к какой ты привык в Риме.

Прищуренные, налитые кровью глаза пристально наблюдали за мной.

— Свежий воздух пустыни улучшил мой аппетит, — ответил я, отсалютовал и вышел из палатки вместе с Аилом.

Начало смеркаться; большая скала с крепостью казалась черной на фоне закатного солнца. Марий разбил свой лагерь на склоне холма над рекой строго традиционным способом: наверняка он принимал участие в полевых упражнениях. За рвом стоял квадратный палисад, вкопанный усилиями сверх моего воображения в каменистую почву. Палатки и склады были размечены с точностью искушенного геометра. Четверо лагерных ворот были соединены двумя открытыми улицами, которые шли между палатками, аккуратно рассекая квадрат поперек.

Собственная палатка Мария стояла в точке пересечения этих улиц. Я отметил высокие способности Мария как полководца Авлу. Его худое лицо сморщилось в усмешке.

— О, Марий — замечательный военачальник, — отозвался он.

Авл пристально посмотрел на темнеющую равнину. В воздухе стоял пронзительный писк москитов.

— Замечательный в смысле дисциплины и тактики. Что же касается стратегии…

Голос его был весел и приятен.

В тишине проревела труба — происходила смена караула; костры мерцали под котлами, и запах готовящейся пищи ударил мне в ноздри. Мои ноги все еще болели от долгой езды верхом и бивуаков: ничего кроме скал и пустыни все время да лишь случайных убогих деревенек из глинобитных хижин; бесконечное наблюдение за горизонтом, нет ли врага, разведчики, посланные вперед и по флангам, желтая змея, извиваясь, переползающая дорогу перед моей кобылой, которая замерла от ужаса.

Авл сказал:

— Эта кампания — неосуществима.

— Да? — Я постарался, чтобы мой голос звучал невыразительно.

— Завоевание городов, осада крепостей в конце концов закончатся ничем. Это не Италия. Пустыня безгранична. Она может поглотить Югурту всякий раз, как он того пожелает.

Я думал о змее; она была цвета самой пустыни, невидимая, пока недвижима.

— Я убеждал Мария скорее вернуться к побережью. Он же хочет зимовать здесь, в пустыне.

Наши ноги громко хрустели по каменистой почве. Я ничего не ответил — пусть Авл говорит.

— Мы впустую растрачиваем наши силы. Не могу описать, как отчаянно мы нуждаемся в твоей коннице.

Он дружеским жестом положил руку мне на плечо.

— Есть только один способ выиграть эту войну и положить ей конец: захватить Югурту собственной персоной.

Авл на мгновение прервался, а затем добавил:

— Но сделать это нет никакой возможности.

На это я никак не отреагировал.

— Почему бы Марию не воспользоваться слегка дипломатией? — воскликнул Авл. — По крайней мере, мы не потеряли бы так много людей, а Югурта казнил бы какую-нибудь полдюжину послов…

— Нет! — прервал его я не подумав, запах пустыни вскружил мне голову. — Ты — не прав!

— Ты так считаешь? А как же Бокх?

Он указал на противоположный берег реки, туда, где вдалеке мигали походные костры соплеменников мавров.

— Мы извлекли пользу из союза с ним — насколько он для этого годен — год назад, но твои друзья в Риме так благоволили к Югурте, что выдворили царя за границу, несмотря на то что он был тестем Югурты. Теперь наши шпионы сообщают нам, что они объединили свои силы, Бокх и Югурта. Симпатичная парочка.

Авл вдруг замолк и посмотрел мне в лицо.

— Теперь ты понимаешь, насколько опасно наше положение?

— Понимаю, — ответил я.

— Прости. Я знаю, что ты чувствуешь. Но если ты желаешь сражений, то получишь гораздо больше желаемого и скорее, чем ты себе, вероятно, представляешь.

Он взял пару кубиков для игры в кости из мешочка на талии и потряс их друг о друга в руке.

— Этот обратный марш к побережью… — сказал он. — Ты полагаешь, Югурта позволит нам уйти с миром? Особенно теперь, когда с ним мавры?

Мимо прошла группа солдат с факелами; неровный свет осветил лицо Авла, показав его холодные полуудивленные глаза.

— Даю шесть к четырем, — сказал он, и кубики загремели в его руке, — что колонна вообще не достигнет Аттики. Нам повезет, если мы доберемся до Цирты, и если мы сделаем это, то лишь благодаря твоей коннице. Возможно, ты принес с собой удачу, Сулла. Ты, конечно, произвел благоприятное впечатление на Мария. Ты добрался до нас благополучно, прежде чем Югурта двинул свои войска. Ты, может быть, сумеешь и благополучно отвести нас назад.

— А Марий об этом знает?

— Конечно. Марий знает почти все о том, что тут происходит, но большую часть он намеренно игнорирует, а особенно возможность ведения переговоров.

— Возможно, он поступает мудро, — заметил я. — Его предшественникам переговоры принесли немного пользы.

— Марий считает себя непобедимым, — продолжал Авл, словно я ничего и не говорил. — У него при себе есть сирийская предсказательница, и он непоколебимо верит каждому ее слову. К счастью, старая карга не предрекает ничего бедственного.

Затрубила труба, призывая нас к ужину. Какое-то мгновение я просто всматривался в темноту заостренных марокканских холмов, ощущая опасность (как ощущает ее животное), понимая теперь причину построения квадратного палисада, что возвел Марий между нами и ужасами ночи. И все же в моем сердце жило стремление к испытаниям, которые ждали впереди.

Марий отказывался сниматься с места почти месяц. Сначала Авл раздражался, слушая сообщения разведчиков и дезертиров, разуверившихся в Бокхе, о том, что Югурта предложил ему треть Нумидии, если тот захватит римлян или вытеснит их из Африки. Но скоро стало ясно, что Марий знает, чего хочет. Он нещадно муштровал и изнурял своих людей, заставляя Авла, мучительно страдавшего от потницы и солнечных ожогов, работать, не щадя себя. Я и сам ежедневно пребывал в седле от восхода до заката, отрабатывая маневры конницы со своими когортами, управляя колесницами, наступая, перестраиваясь. Мой голос стал хриплым и резким от крика, горло пересыхало от пыли, которую мы поднимали облаками, пускаясь в галоп, жара стояла над скалами, хотя, по нашим подсчетам, была уже осень.

Я все это время отдавал себе отчет о разведчиках Югурты — белые заплаты на скалах свободных, трепещущих на ветру одежд, — наблюдающих за каждым нашим движением, готовых сообщить о моменте, когда наша длинная колонна двинется из безопасной пустынной крепости и лагеря. Над нашими головами в небе зависли ястребы и канюки, ожидая, как говорили солдаты, дани, однако казалось, что они заранее чуяли запах крови беспомощных жертв, распластавшихся среди камней. В полдень при стоящем в зените солнце тени от их распростертых крыльев передвигались бесшумно и угрожающе через сухие, глубоко растрескавшиеся, грязные речные отмели.

Но наконец, после бесконечных колебаний, Марий двинул войска. Затянувшиеся ужасы того марша назад к Цирте все еще свежи в моей памяти и порождают кошмары, которые время от времени появляются от стресса или уныния, а еще чаще — с самого начала моей болезни, все еще будят меня в холодные рассветные часы: дни и ночи в поту, которые, казалось, тянулись вечно, в ходе марша к бесконечному горизонту пустыни; пыль, безжалостные камни, от которых хромали и люди, и лошади.

Когда орды мавров и нумидийцев с гиканьем бросились вниз с холмов на своих легких, быстрых пони, напав на нашу колонну в первый раз, уже смеркалось. Наши разведчики едва успели предупредить нас прежде, чем враги оказались уже среди нас, разгоняя мулов с багажом, рубя и пронзая легионеров, когда те предприняли попытку образовать линию защиты. Поднялась полная неразбериха, отчего я чувствовал не страх, а гневное отчаяние: цепь, по которой передавались приказы, была нарушена, я вынужден был действовать на свое усмотрение.

Вопя, словно дикарь, я уводил галопом прочь свою первую центурию, выкашивая широкую полосу в рядах мавров; потом развернулся и ударил с тыла туда, где наши отряды сражались в некотором подобии порядка в надвигающейся темноте. Я никогда не забуду белозубую ухмылку мавра, которую видел сквозь поднятую мной пыль, когда тот бросился на меня, и как исчез его белозубый оскал вместе с головой, когда мой меч полоснул его шею, завибрировав после резкого удара в моей руке, и от отдачи меня откинуло в седле назад.

В этот момент я поймал взгляд Мария. Он ехал с моей второй центурией и сражался как простой солдат, поскольку не сумел сделать так, чтобы его команды слышали другие. Он крикнул мне что-то, мне послышалось слово «холм». Я вспомнил скалистый бугор, который заметил час назад; его еще было видно. Нашей единственной надеждой было отступить к его вершине.

Едва не лишившись голоса от крика, я собрал оставшуюся часть своей конницы и напал на нумидийцев. В воздухе стоял гром копыт, лязг мечей, ударяющихся друг о друга, высокое предсмертное ржание распоротых коней. Мы прорвались и скакали без оглядки до вершины первого холма в гряде. Я принял командование на себя и занял второй; и через мгновение, перекрывая шум неразберихи внизу, до меня донесся подобный реву быка рык Мария.

Стало совсем темно. Постепенно крики немного стихли; и следом послышался безошибочный звук шагов легионеров на быстром марше. Дисциплина Мария доказывала свою ценность. Подошла колонна, Марий ехал верхом во главе спокойно, словно на параде. Теперь из общего звука можно было выделить звон брони, царапанье гвоздей подошв сапог о скалистую почву, хриплое дыхание уставших людей. Внизу, на равнине, мавры и нумидийцы разжигали походные костры; стало ясно, что мы полностью окружены. Когда враги начали свой боевой ритуальный танец, завывания и улюлюканье доносились до вершин холмов.

Фактически это празднество варваров и спасло нас. Марий приказал основной массе войска спать там, где остановились солдаты, лишь сохранять строгий сомкнутый строй. Он распорядился больше не подавать трубой сигнал к смене караула. Издавать любые звуки было строго запрещено. Один бедный парень, раненный в пах, которого вынесли с поля боя его друзья, ужасно стонал; Марий приказал заткнуть ему рот кляпом. С наступлением ночи танцы дикарей становились все более энергичными, а крики — все громче. В ночном воздухе висело эхо от глухого стука барабанов аборигенов; в нем ясно слышался сильный, природный, местный мирный дух.

Но к рассвету, как и предвидел Марий, походные костры замерцали и исчезли, барабанный бой прекратился, варвары уснули.

— Дисциплина, — сказал Марий Авлу и мне, пока солдаты с трудом пробуждались от усталости, сутулясь под тяжестью своей поклажи. — Дисциплина поможет нам выбраться отсюда. Это — то, чем мы отличаемся от варваров, Авл.

И когда он ухмыльнулся, слой пыли и засохших капель крови на его лице стал растрескиваться. У него был выбит зуб. Казалось, он пребывает в превосходном настроении.

— А теперь мы устроим этим дикарям побудку, — сказал он и отдал приказ, чтобы каждый рожок и каждая труба, какие только есть у нас, прозвучали одновременно, а людям приказал прикрываться щитами, когда они бросятся вниз в атаку.

Когда мы закончили нашу кровавую работу, скорее похожую на бойню, чем на бой, а немногие оставшиеся в живых враги, менее пьяные, чем остальные, сбежали к холмам, Марий — как был весь в крови — послал за своими интендантами и инженерами. Оглядывая их налитыми кровью глазами, он приказал:

— Мы станем здесь лагерем на день, а выступим ночью. Лагерь должен быть построен согласно строгим армейским инструкциям.

Никто не проронил ни слова и не двинулся с места; голос Мария разносился далеко через головы группы офицеров, столпившихся вокруг его лошади, а смертельно уставшие легионеры смотрели на него, опираясь на свои копья, тупо и недоверчиво. Позади громко орали и хлопали крыльями стервятники в драке за мертвые тела, и небо, теперь посветлевшее, было полно пуха, выпавшего из их хлопающих крыльев.

— Интенданты дадут мне отчет о наших потерях в обозе и провианте — большая часть потерянного должна быть возвращена, если она не уничтожена, — а также о вражеском оружии и захваченной добыче. Эти трофеи[54] будут храниться под печатью, пока мы не доберемся до Цирты, а затем поделим их, как предписывает традиция. Я также жду рапортов от декурионов и центурионов о наших потерях — убитыми или ранеными — в пределах часа. Понятно?

Лица, покрытые коричневым слоем пыли, смешанной с кровью, выразили согласие.

— Хорошо. Я уверен, что через два часа лагерь будет разбит.

Он отпустил всех жестом и спешился. Его ординарцы уже ставили ему палатку, а я видел, как инженеры принялись размечать участок лагеря своими цветными флажками. Но Марий направился к обозу, где в открытом фургоне старуха-сирийка, Марта, сидела, скрестив руки и ноги, уставившись в никуда, безразличная ко всему происходящему вокруг. Ее отнесли на носилках к его палатке доставили наедине с ним, пока не был вбит последний столб, не был вырыт последний фунт земли и пока часовые не встали на стражу в воротах лагеря. Лишь тогда Марий вышел, чтобы присоединиться к своим солдатам в общем приготовлении пищи и обезоружить их недовольство своим, как всегда, грубым и жестоким юмором, который был так сродни их собственным шуткам.

Но после сражения у холма наша долгая борьба началась всерьез: казалось, у Бокха и Югурты было нескончаемое подкрепление. День за днем наш рацион истощался; воду было трудно найти, и она часто оказывалась солоноватой. Наши калиге изнашивались от грубой каменистой почвы, наши кони были полуголодными и вялыми. Югурта и Бокх легко двигались у нас по флангам, невидимые, — если бы не случайный отблеск металла среди скал или одинокий разведчик, галопирующий далеко у горизонта. Постоянное ожидание нападения неуклонно отражалось на состоянии наших нервов. Кружащиеся замысловатые воронки и столбы до неба пыльных бурь застилали дорогу и почти ослепляли нас. Стервятники все время хлопали крыльями у нас над головой в ожидании следующего пира.

Они пировали три раза до того, как ворота Цирты закрылись за нами, и с каждой битвой тощий квадрат, которым мы двигались, стягивался все у́же и у́же из-за потери людей, а моя когорта всадников на правом фланге — на самом уязвимом месте — редела все больше и больше. Однажды мы чуть было не захватили Югурту собственной персоной: я увидел знакомую высокую темную фигуру, отчаянно пробивающуюся через толпу наших солдат, и бросился за ним; но было слишком поздно: он все-таки прорвался, и мавры со своими отравленными копьями бросились на его защиту. Чувства мои притупились от зловония крови и гноящихся ран, от невыносимых воплей искалеченных людей, от медленной агонии отступления, от собирающих падаль больших птиц, от обглоданных ими скелетов, оставленных незахороненными, которые отполируют и выбелят ветры пустыни. Я сражался, скакал и потел, бездумно и бесчувственно исполняя свои обязанности, лишь удивляясь, что еще жив и не ранен.

Последнее большое сражение произошло, когда Цирта была уже фактически обозрима, всего в миле-другой от ее стен. Мы видели город, возвышающийся над низким горным хребтом, с его пальмами и башнями, волами, медленно бредущими с полей, женщинами, видимыми в прозрачном воздухе, которые прохаживались по стенам, будто ничего не случилось, будто мы и не возвращались из пустыни, где каждый день вставали и каждую иссушающую ночь ложились в обнимку со смертью.

Нас заманили в ловушку, когда наша колонна продвигалась по узкому проходу. Скалы, крутые и предательские, находились на наших флангах, места для маневров конницы едва хватало. С откосов посыпались стрелы и копья с шипящей паклей, и вряд ли хоть одно из них не сумело найти цель в наших сопротивляющихся, ослепленных пылью рядах. Тогда мы стали прокладывать себе дорогу на открытую равнину, горные козлы с большими рогами наблюдали за нами, вспугнутые и обуянные страхом, с самых высоких скал. Как только мы выбрались из ущелья, легкие кони нумидийцев отрезали нам отступление. Но никакого отступления и быть не могло.

Солнце палило сквозь пыль; мы страдали от мучительной жажды. Тогда по рядам прошелся шепоток:

— Дождь, сирийка обещала дождь! — И с юга поднялись ливневые облака и обрушились на нас, несомые ветром, который забил нам рты пылью, ревел и завывал по мере приближения. Небо стало черным, разрываемое лишь вспышками мечеобразных молний; полил дождь, сначала падали лишь отдельные крупные капли, пока нумидийцы разворачивались и снова неслись в атаку, а потом опустился косой и шумный занавес воды, которая оглушала и радовала нас. По земле неожиданно побежали ручьи; каналы заполнились, вода потоками ринулась вниз со скал. Мы подставляли лица и рты под жгучие струи небесного водопада.

Через несколько минут я понял, что эта буря спасла нас. Мавры больше не могли бросать свои копья, поскольку они у них были без петель и скользили в руках, пока они целились; а большие щиты из слоновьей кожи, которые они несли, пропитались водой и стали слишком тяжелы. Враг дрогнул и остановился, его подвела в этих неординарных условиях нестрогая дисциплина; и я подозреваю, что мавры еще и суеверно боялись грома, оглушительные раскаты которого разрывались у нас над головами.

В этот критический момент ко мне подскакал Марий. Вода разлеталась от копыт его лошади, на его лице отражались зеленые грозовые небесные вспышки. Я думал, что он отдаст приказ отойти к городу; но мне следовало бы знать его лучше. Сквозь грохот грома, шум дождя и звуки сражения я разобрал лишь одно слово:

— Атакуй!

Тут он поскакал к Авлу на левый фланг, и легионеры хрипло закричали «ура!», когда он проезжал мимо. Где-то послышались трубы, ужасно взревев в дожде; и тут же строй усталых солдат поднялся в атаку.

Я имел честь участвовать в этой последней битве. Мой манипул, казалось, слился с конями в одно целое — стал одним животным, приготовившимся к убийству. Мы пронеслись через ряды всадников Югурты, почти не встретив сопротивления, промчались далеко от фланга, развернулись и ударили его с тыла, не натягивая узду, рубя и разя по пути. Когда мы слегка приостановились, чтобы вновь развернуться, я увидел, что Марий и Авл захватили кучку марокканских лучников и пеших солдат и гнали их перед собой копьями, будто стадо свиней. Через полчаса мы отодвинулись от края катастрофы к самому большому разгрому врага за всю нашу военную кампанию.

Как только люди Югурты развернулись и побежали, битва была закончена. Я преследовал их конницей, пока не начало смеркаться и наши лошади не покрылись пеной, а наши руки не заболели, убивая врагов, пока не стало понятно, что Югурта сбежал от нас. Только тогда под вызвездившим теперь небом мы поскакали устало назад, пар валил от нашей намокшей одежды. Мы возвращались туда, где над стенами Цирты виднелись появившиеся огни, не заботясь о добыче, оставляя другую добычу — трупы врагов — хищным птицам, которые так долго ее поджидали.

Позднее, той ночью, когда солдаты были расквартированы и накормлены, когда у обоза и боевых машин была выставлена охрана, а караулы удвоены, мы с Марием и Авлом сидели за столом в доме Мария с кувшином хорошего итальянского вина. На улицах было немного шума; люди были слишком истощены даже для того, чтобы напиться допьяна. Мы непринужденно расслабились, наслаждаясь невероятно приятным ощущением оттого, что хорошо поели, лежим на мягком ложе и нам не нужно стоять в ночном дозоре.

Авл молчал, ласково касаясь рукой длинного, грубо перевязанного пореза поперек щеки. Марий, который ничего не пил с тех пор, как мы оставили лагерь под Мулухой, теперь сидел, осушая чашу за чашей одним большим глотком, подобно варварам, которых мы победили. Перед ним лежали рапорты о потерях, восковые таблички, исцарапанные неуклюжими цифрами центурионов. Он перетасовывал их туда и сюда на столе, деревянные рамки щелкали под его пальцами.

Наконец Марий поднял глаза и сказал:

— Мы потеряли третью часть наших сил убитыми. — Его голос был нечленораздельным и неприятным. — Каждый десятый ранен.

Он посмотрел на Авла, который все так же молчал.

— Не допускаю, что я рассудил неверно. Тем не менее… — Он прервался, переворачивая табличку в руке. — Авл, ты знаешь о таких вещах. Возможно ли, чтобы царь Бокх отправил к нам теперь послов?

— Я буду очень удивлен, если он не воспользуется случаем. — Голос Авла был мрачен.

— Если это произойдет, мы будем вести переговоры. Но Бокх первым должен сделать шаг к переговорам. Наше достоинство… — Рот Мария скривился.

Он пил новую чашу вина, и, когда откинул голову назад, веревочные мышцы его горла раздулись. Тогда он тяжело рухнул вперед на стол, разбросав таблички, вытянув одну руку, сраженный напряжением, усталостью, реакцией и вином, которое глотал так непринужденно.

Марий лежал совсем не двигаясь, словно поваленное дерево — дерево, которое скорее сломается, чем согнется. Я смотрел на него холодно, взвешивая степень его промаха. В моем сердце не было ни привязанности, ни лояльности к нему, да и не было никогда: только уважение к его воинским способностям, презрение к его бестолковости, настороженность к его предрассудкам.

В то же мгновение я понял, что мог бы лишить Мария доверия и славы, когда настанет удобный момент, и что больше не стану колебаться, как не колеблясь опустил бы свой сапог на скорпиона. Мое изуродованное лицо горело в ночном воздухе. Тогда я посмотрел на Авла. Тот сидел в молчании, ощущая теперь себя хозяином, чувствуя себя непринужденно в мире, который он понимал.

После того как Марий был отнесен в кровать охраной, Авл посмотрел на меня с участием в пристальном взгляде, его лицо при свете ламп осунулось и помрачнело еще больше.

— Бокх не станет пренебрегать такой возможностью, — сказал он. — Скоро его послы будут здесь у нас. А тогда…

Он щелкнул пальцами, зевая, и потянулся на сиденье.

— Тайная миссия в Марокко, я полагаю.

Я улыбнулся и кивнул, в уверенности, что Марий доверяет мне и что, если Авл поедет в Марокко, я наверняка буду послан вместе с ним; в уверенности, что в присутствии Бокха уроки, что я получил от своих театральных друзей, не пройдут даром.

Теперь оставалось только ждать.

Пять дней спустя прибыли долгожданные послы от Бокха, и, как я и предвидел, нас с Авлом послали вести переговоры в Марокко. Сам Марий довольствовался тем, что держался в тени. Его податливая натура, лишенная всякого воображения, уже оправлялась от шока отступления. Он проводил все время, деловито тренируя легионеров, вербуя вспомогательную конницу, восстанавливая боевые машины, делая припасы продовольствия. Перед тем как нам отправиться выполнять свою миссию, он уже обсуждал новую кампанию против ключевой крепости на юге: Югурта полностью укомплектовал ее одними римскими дезертирами, и это, казалось, тревожило чувство собственного достоинства Мария. Я никогда не знал человека, который бы верил более одержимо в военное достоинство Рима, я время от времени задавался вопросом даже тогда: уж не повредился ли он слегка в уме?

Мы отправились по северо-западному пути к Нумидийскому заливу, чтобы избежать любого возможного контакта с Югуртой, и были встречены эскортом мавританской конницы сразу, как только перешли границу. Бокх оказался благообразным старым жуликом. Древний и высохший, с удивительной, крашенной в красный цвет бородой, он считал своей явной и единственной заботой оставаться в дружественных отношениях с тем, кто бы ни правил Нумидией. Вчера это был Югурта; завтра это могли быть мы. Я убедил Авла в собственном превосходстве риторического опыта, пока внимательно выслушивал все его предложения; в результате вести переговоры досталось мне.

Это был милый фарс, которым наслаждался и Бокх, и я. Я подчеркнул величие и милосердие Рима, который протянул ему руку дружбы после такого его проявления враждебности; он с достоинством возразил, что Рим отклонил его предложение дружбы и что он только защищал себя. После многочисленных церемонных поклонов и пиров мы согласились забыть прошлое, и Бокх обещал послать еще одно посольство в Рим через Цирту. Неделю спустя мы отбыли, нагруженные подарками. Я прекрасно понимал, что, как только мы уйдем с дороги, Югурта, определив, куда ветер дует, подкупит приближенных Бокха, чтобы те убедили его передумать; старик в значительной степени склонен занять позицию того, кто предложит ему больше.

Когда мы вернулись, Марий, во всяком случае, казался довольным развитием событий. В то время мне пришло на ум, что это дружелюбие могло быть вызвано тем фактом, что период его службы почти закончился и что ему придется предложить римскому электорату нечто намного более солидное, если он желает быть консулом во второй раз. Как теперь стало очевидно, он нуждался в Югурте: живом, в цепях, чтобы тот шел по улицам Рима позади его триумфальной колесницы.

Движимый необходимостью, Марий наконец понял, что с помощью продажного Бокха он мог бы достичь этого гораздо быстрее, нежели с помощью плохо управляемой грубой силы.

Одного он не сумел понять, что человек, который в действительности захватит Югурту, в сражении или с помощью переговоров, будет тем, кто получит настоящее доверие Рима, будь он триумфатором или нет. Когда разнеслась весть, что сенат готовится ратифицировать договор о дружбе и союзе с Бокхом «в случае, если он их достоин», стало ясно, что под этим подразумевается, что Югурта был ценой того мира, успеха Мария в политике и сохранения достоинства Рима. И как только условия были переданы Бокху, тот тут же написал просьбу, обращаясь именно ко мне, о проведении переговоров, по его словам, как меры осуществления наших общих интересов. Марий, который никогда не считал меня ничем иным, как преданным офицером с некоторыми навыками в дипломатии, сразу же дал свое согласие.

До того дня я не знал, насколько близок был Бокх к тому, чтобы предать меня, а не Югурту. Потом я слышал, что он провел всю ночь перед фатальной встречей в поту нерешительности, шагая взад-вперед по тенистым коридорам своего дворца, созвав совет лишь для того, чтобы только распустить его, не сказав ни слова. Он должен был встретиться с Югуртой на холме рядом с границей: приятное место (в отличие от остальной бесплодной местности) и с неплохим запасом воды — скалы обильно поросли деревьями. Когда занялся рассвет, Бокх велел привести меня в палатку совета и сказал, что на этой встрече будет устроена засада и чтобы я доставил Югурту под охраной, которую привел с собой. Я удивленно всматривался в его морщинистое лицо, пытаясь угадать правду и прекрасно понимая, что он, возможно, сделал точно такое же предложение и Югурте.

После длительных переговоров, давления и закулисных интриг казалось, будто моя жизнь, так же как и мой успех, зависит от того, как упадут кости, от случайного решения старика. Но я не мог позволить себе показывать ни колебаний, ни страха.

Прекрасным осенним утром наша кавалькада спустилась вниз по извилистой кружной дороге к холму. Далеко на равнине позади тонкого коричневого потока Мулухи показалось облако пыли там, где ехал Югурта со своими людьми, чтобы присоединиться к нам.

Я посмотрел на рощу, зеленую и красивую в солнечном свете, и спросил себя, коснувшись пальцами маленькой фигурки Аполлона, кого поджидают сидящие в засаде убийцы. Но старый царь сидел в своих носилках за закрытыми занавесками и не подавал никаких знаков. Странная засада, где все заинтересованные лица знали правду, но не знали собственной в ней роли.

Итак, мы с Югуртой сошлись лицом к лицу снова, и на мгновение на холме воцарилась тишина, пока мы обменивались взглядами, узнав друг друга. Я так и не увидел, как Бокх подал сигнал; лишь понимание, что его предали, отразилось на лице Югурты — пантера, разворачивающаяся в западне, услышав, как лязгнули за ней решетки. Послышался топот бегущих солдат, грохот стали, крики боли, когда резали невооруженных охранников Югурты. Два больших негра взяли его под руки, и через мгновение на его запястьях и лодыжках уже были оковы. В тяжелом воздухе висел тошнотворный запах свежей крови, а Югурта улыбался мне, снова улыбкой соучастника, равного среди рычащей толпы. Он стоял в своих цепях, не возмущался и не двигался, ожидая моей команды. Он пошел на риск и проиграл. Говорить больше было не о чем. Никакого гнева, никаких взаимных обвинений в предательстве — это удел маленьких людишек. Я понял, что Бокх стоит у моего локтя, ожидая похвал и поздравлений. Я медленно отвернулся от одинокой фигуры, лишившись удовольствия от собственной победы, беспокоясь лишь о том, чтобы сделать все, что нужно, быстро и без унижения. Я заплатил высокую цену за это мгновение…

Глава 7

Если я пришел к пониманию, что Фортуна играет большую роль в людских судьбах, то карьера Мария в этом отношении служит тому поразительным примером. Ясно, что только военный кризис мог бы обеспечить его выборы на следующий год, и когда в конце лета разнеслась весть об удручающем бедствии в Галлии, казалось, будто сами боги следили за жизнью Мария. Битва при Аравсионе[55] была не только самым прискорбным поражением, которое Рим потерпел со времени Каннов[56]; она продемонстрировала самую удручающую некомпетентность. В приватном письме Метробий описывал панику, охватившую город. Границы были нарушены, триста тысяч германских варваров сосредоточивались для спуска в богатые долины Северной Италии. Многие деловые люди спасались бегством из столицы.

Вскоре после этого прибыла официальная депеша, сообщающая Марию, что в его отсутствие он избран на должность консула повторно и назначен главнокомандующим в Галлию. Он должен закончить дела в Африке и привести свою армию домой до наступления зимы. В сухом официальном языке депеши имелся намек на триумф. Я с допустимой долей сердечности поздравил Мария: удивительно, как чувствителен был этот грубый крестьянин к малейшему намеку на критику, как наивно он реагировал на самую неприкрытую лесть. Работа закипела с головокружительной скоростью (с каждым кораблем уже стали прибывать агенты предпринимателей, чтобы возобновить свои дела с того места, на котором застала их война), и в конце октября, когда первые зимние бури ожидались уже через пару недель, мы погрузили войско на корабли, следовавшие в Италию.

Нумидия была теперь мирной и дисциплинированной, и если сенат строго-настрого отказывался позволить превратить ее в римскую провинцию, то это не было виной ни Мария, ни финансистов, поддерживающих его.

Приятно было вернуться в Рим после двух тяжких лет, проведенных в пустыне. Узнать тех, кто сражался вместе с Марием, было легко по опаленным, потемневшим от загара лицам, которые так же явно указывали на них, как и плащи из плотной шерсти, в которые они кутались от суровостей римской зимы. Но у меня были очень веские утешения против холода, который снедал мои кости в течение тех нескольких месяцев досуга и выздоровления. Марий исключительно щедро вознаградил меня за мое дипломатическое предприятие и за обязанности, которые я выполнял в качестве начальника конницы; он желал, как я полагаю, косвенным образом пролить бальзам на свою совесть за ту зависть, которую он явно испытывал к моим достижениям. Я вернулся домой богатым человеком.

Произошли и другие изменения: моя дочь, теперь одиннадцати лет, выросла и превратилась в серьезную темноволосую красавицу; Метробий и Росций, не обеспокоенные необходимостью нести военную службу, приобрели в мое отсутствие богатство и известность на сцене. Когда я отыскал Метробия в его роскошном новом доме на Палатине, мне пришлось прокладывать себе дорогу через толпу клиентов и прихлебателей и вынести допрос властного привратника прежде, чем меня допустили к нему.

Но приветствия Метробия были веселы и сердечны, как всегда, он сжал обе мои руки своими изнеженными пальцами в кольцах с драгоценными камнями и потащил меня в сторонку, в маленькую личную комнатку, оставив своих выдающихся гостей обивать пороги в мраморном зале для приемов.

Я подробно расспрашивал его о событиях в Риме за время моего отсутствия, а проницательные глаза под пламенно-красной копной волос внимательно следили за каждым моим жестом, словно запоминали мой голос для будущей имитации.

— Тебе повезло, что тебя тут не было, мой дорогой, — говорил Метробий. — Город в последнее время — уже не такое мирное место, как прежде. Эта паника на севере — можно подумать, варвары действительно стучались в городские ворота, такое поднялось волнение… — Он усмехнулся. — Серьезно. Однако прими мои поздравления. Ты обработал Мария с весьма завидным тактом.

Метробий бросил взгляд на кольцо с нумидийской печатью на моей левой руке: это был подарок Бокха.

— Хотя не думаю, что Марию это пришлось по душе. Славное напоминание, каждый раз, как ты посылаешь ему письмо, ты не считаешь? Ну хорошо — у всех нас есть свои небольшие слабости.

Метробий предложил мне вина и, пока мы пили, болтал в своей легкой, быстрой и циничной манере.

— Скоро Марий окажется в очень неловком положении. Интересно, ты понимаешь, какую любопытную армию он создал? Все эти арестанты и городские бездельники превратились в солдат регулярных войск. И теперь такая армия отправится на север с тем же самым полководцем. Как ты полагаешь, что произойдет, когда кампания закончится? Кто собирается оплачивать этим людям их пособия и давать им землю, чтобы осесть? Марий. А откуда он все это возьмет?

— Сенат наверняка…

— Сенат только терпит Мария, пока тот ему полезен. Я слышал некоторые реплики на Форуме. Патриции боятся его ничуть не меньше, чем германцев. Чем скорее эта армия будет расформирована, тем довольнее они будут. А где гарантия, что она будет расформирована? Им не дает покоя то, что Мария поддерживают аргентарии, да и к тому же не только одни финансисты. Есть группа демагогов, которая моментально мчится к трибуне, как только кто-нибудь свяжется с бандитами, и разгромит любого, кого невзлюбит. Даже Гракх принимал это во внимание. Будто мы живем в Александрии!

— Откуда ты все это знаешь?

Метробий пожал плечами и улыбнулся.

— У меня есть уши, — сказал он, — и я шевелю мозгами.

— Но Марий?..

— Марий глупеет, как только оказывается вне поля брани, но он единственный, кто этого не понимает. Эти северные варвары сыграли ему на руку больше, чем он полагает. Оставьте Мария в Риме в течение года с популярными политиками, зарабатывающими на нем, и у нас начнется гражданская война. Положение серьезное.

— Ты и вправду так думаешь?

— Конечно. Спроси любого. Нет, вообще-то, если хорошенько подумать, будь осторожен, смотри, кого спрашиваешь.

Метробий подлил мне еще вина.

— Луций, мой дорогой, ты не возражаешь, если я дам тебе совет? Все же не ссорься с Марием. Твое положение в обществе еще недостаточно высоко. Отправляйся с ним на север. Сделай себе выдающееся имя на военной службе. Встань с ним на равных в общественном мнении. Поверь мне, в конце концов тебе от этого будет только лучше.

Метробий отмел улыбкой все мои вопросы и протесты, и эта тема нашего разговора была оставлена. Мы поболтали некоторое время о наших общих друзьях, посочувствовали бедному Катулу, который проиграл на выборах в консулы, обсудили новую манеру Росция, в которой он стал играть свои комические представления. Я пообещал отобедать с Метробием на следующей неделе и ушел, как только позволили приличия. Услышанное глубоко встревожило меня.

Марий праздновал свой триумф в первый день нового года[57]. Утро выдалось ясное, но холодное, и морозный иней искрился на подмерзшей почве. Улицы от Триумфальных ворот до Капитолийского холма были заполнены радостными толпами, приветствующими своего нового героя, крестьянского генерала с Альп, который был таким же трудящимся человеком, как и они. Случайному очевидцу, должно быть, казалось, что Марий достиг неприступных высот. Он восстановил чувство собственного достоинства Рима после беспримерного бедствия и скандала; теперь он выступал в качестве его сильного потенциального спасителя от еще более ужасной угрозы на севере.

Интересно, сколько из нас в то мартовское утро, притопывая от холода ногами и дуя на замерзшие до боли пальцы, поскольку триумфальная процессия продвигалась очень неспешно, догадывалось, каким скользким было то основание, на которое опиралась власть Мария, с какой высокомерной непринужденностью его тщеславие и продажные амбиции будут эксплуатироваться слабыми, но умными людьми, которых он мог бы уничтожить одним ударом своего мощного кулака?

Но в тот день все было овеяно славой: магистраты и сенаторы, идущие медленно впереди, белые и серьезные в своих официальных тогах, делали честь человеку, которого ненавидели, но не могли игнорировать; трубачи, военные трофеи — там было более трех тысяч фунтов[58] золота в одних слитках; аллегорические фигуры, изображающие простертую ниц Нумидию и торжествующий Рим, белые мычащие волы, предназначенные для принесения в жертву. И все-таки это было лишь предвкушение настоящего зрелища. Югурта, облаченный с жестокой издевкой в его же собственный царский плащ с яркими узорами, закованный в цепи, медленно тащился в процессии на простой телеге с впряженными в нее волами. Югурту после захвата в плен отправили в Рим и целый год содержали в одиночном заключении: мускулы его мощного тела сильно опали, и оно стало изможденным и костлявым. Вместо темной кожи его лицо было цвета древесной золы.

Толпа, жадная до зрелищ, нервно облизывая губы, слегка отпрянула назад, словно от утыканного копьями, но все еще опасного вепря. Тогда, внезапно отдавшись порыву, что было еще более устрашающе из-за предшествующего спокойствия, Югурта закинул голову назад и завыл, словно волк, его глаза налились кровью, слюна капала с уголков рта, он вцепился зубами в цепи, которые зазвенели, когда он поднял их. Всю дорогу до подножия Капитолия его безумные вопли перекрывали рев труб, и ликующая толпа замирала в молчании, когда его провозили мимо. Югурта все еще выл, пока его передавали палачам за мрачными каменными стенами Туллианской тюрьмы[59], и жадные руки сорвали плащ со спины и вырвали золотые серьги из кровоточащих, рваных мочек ушей; в течение шести дней, заключенный в сырую, затопленную водой темницу без еды и питья, Югурта боролся, словно животное, стараясь сохранить себе жизнь, пока, побежденный истощением, упав лицом в вонючую слизь и грязь, не захлебнулся.

Я сомневаюсь, что Марий думал о своей жертве, когда поднимался на Капитолий в одеждах триумфатора[60], в царской обуви, с лицом, окрашенным, по обычаю, в красный цвет, неся скипетр, корону и лавровый венок, с ликторами, идущими впереди, с ревом толпы, ублажающим его жаждущий славы слух. Я также не думаю, что смысл слов, которые шептал ему на ухо в перерывах во время процессии раб, как предписывает традиция, дошел до него полностью: «Помни, ты тоже смертен».

Марий, который оскорбил приличия, ввалившись в здание сената все еще в одеждах триумфатора, видел себя, по крайней мере хоть одно мгновение, императором, если не богом. Это было актом совершеннейшей глупости и тщеславия; и Рим не должен этого забывать.

Но все личные страхи и общественные разногласия были сметены опасностью, угрожающей от Галлии; и даже те, кто не был готов простить Мария, молчали, пока тот приступил к очередному обучению своей армии перед походом на север по весне. Я последовал совету Метробия и обратился к нему за должностью в войске; к моему вящему удивлению, старый солдафон не только пригласил меня, но и назначил своим легатом на место Авла. Марий объяснил, паря ноги в горячей ванне (он начинал страдать от расширения вен), что Авл предпочел городские удовольствия невзгодам военной кампании, определенно намекая, что я, будучи патрицием, являюсь исключением из общего правила. Итак, получилось, что после трех месяцев сравнительной роскоши я снова оставил столицу, на этот раз на целых четыре года вместо двух. И впоследствии я не жалел об этом решении: суждение Метробия, как это часто бывало, оказалось верным.

Первое, что мы узнали, когда пришвартовались в Массилии[61], была весть о том, что варвары вместо того, чтобы спуститься в Италию через Галлию и Лигурийские Альпы, двинулись на запад, через горные проходы в Испанию. Непосредственная опасность миновала, мы разбили лагерь и принялись ждать. Я был настроен на незамедлительную военную кампанию, теперь же впал в апатичное безразличие. Марий, наоборот, оставался таким же бодрым и энергичным, как всегда. Сомневаюсь, что ему приходила на ум мысль о том, что исчезновение этих мигрирующих вражеских орд могло ослабить его положение в Риме.

Прошло лето, затем проползла осень, и я становился все раздраженнее и нетерпеливее. Я прибыл в Галлию не для длительных упражнений в боевом искусстве в полевых условиях и высказал все, что думал, Марию. Я находил его невыносимым вне активных военных действий: неприветливым, ревнивым, угрюмым, авторитарным. До сих пор я приспосабливался к его настроению: Марий даже продвинул меня на должность военного трибуна за один незначительный набег, который я провел за несколько месяцев до этого. Вся трудность состояла в том, чтобы, зная его раздражительное тщеславие, сделать это событие достаточно незначительным. За пару недель до его отъезда в Рим для агитации за свое переизбрание характер его совершенно испортился.

Однако с наступлением зимы, пока мы топали ногами от холода в лагере и обсуждали неопределенные слухи, будто варвары наконец выступили в поход, до нас дошло известие, что Марий вновь избран консулом, но что Квинт Катул — познавший успех лишь с четвертой попытки — стал его коллегой и предложил положить ограничения свободы зажиточным гражданам.

Марий возвращался к командованию в Галлии, а Катул был назначен защищать восточный проход в Итальянских Альпах, выше Вероны. Как мне казалось, я сразу же увидел исключительную возможность. Катул был даже лучше старого друга; он был совершенно неопытным полководцем. Если только я смогу получить назначение на высший чин в его войске, на меня сразу же будет возложена непосредственная ответственность; а позднее, возможно, если он окажется достаточно некомпетентным, осторожно составленный рапорт может облечь меня как номинальными, так и фактическими командными полномочиями. Если же я останусь с Марием, то лишь смерть или гражданская война смогут заставить старика уйти в отставку. Соответственно я сделал формальное заявление о своем переводе в войско Катула ради нашей давнишней дружбы, и Марий дал мне разрешение с подозрительной готовностью. Это был один из немногих случаев, когда, будучи выведенным из себя, он оказался гораздо дальновиднее меня.

Катул приветствовал меня с дружеским энтузиазмом. Я не обольщался тем, что это исключительно из его привязанности ко мне. Он был все таким же любителем эллинизма, книжным и непрактичным, как всегда, и его армия состояла в основном из неопытных рекрутов. Я же был опытным офицером, обученным Марием новым приемам военного искусства, и состояние обороны и военных отрядов Катула повергло меня в уныние.

В последующие месяцы угрызения совести меня совершенно не мучили. Если я и намеревался использовать Катула в личных целях — и, возможно, освободиться из-под его начала, — то он в той же степени был готов пользоваться моими умственными способностями и приписывать себе чужие заслуги, будучи консулом. Наши амбиции в общественной деятельности, как ни странно, не оказывали никакого влияния на нашу личную дружбу: вероятно, две наши силы, действующие в противоположных направлениях, достигли равновесия напряженности.

Все то лето и зиму я трудился, словно раб, командуя полевыми военными учениями, выпрашивая у Рима поставок продовольствия, набирая вспомогательные войска из местного населения, организовывая патрулирование северных предгорий. Смотря ежедневно на величавые, заснеженные бастионы Альп, я молил о том, чтобы мне хватило времени приучить отребье Катула к дисциплине и превратить его в боеспособную армию до того, как варвары выступят в поход.

Обеспокоенные депеши, которые приходили из столицы, не придавали мне уверенности. Марий теперь совершенно открыто решил сделаться народным трибуном и агитировал за свое избрание на должность консула в четвертый раз с опасной помощью демагогов, чьи умонастроения он был не в состоянии постичь. Я рассудил, что варвары, в некотором смысле, были нашей гарантией безопасности. Пока существует опасность вражеского вторжения, пока Марий возвращается на север после каждых выборов, с Римом ничего не случится. Его консульство приобретет опасную окраску, как только его перестанут считать чрезвычайной мерой, когда Марию позволялось олицетворять новый Рим, где предприниматели пожимают потные руки толпе в фальшивой и бесчестной дружбе.

В ноябре кимврские и тевтонские племена устремились назад из Испании, чтобы форсировать, наконец, проход в Италию. Тевтонцы, прижатые на юге, вынуждены были идти через Галлию, где их поджидал Марий, кимвры спустились по горам к северу от нашей безнадежно ни на что не способной армии, появившись одновременно в дюжине мест.

Это были огромные, крепкие длинноволосые люди невероятной силы и выносливости, прирожденные горцы, способные скакать по горам, словно горные козлы, там, где ни один легионер не сумел бы пройти. Они тысячами наводнили проходы, появившись словно из-под земли. Наши разведчики доносили в изумлении, что враги скользили вниз по совершенно непроходимым ущельям и ледникам на своих широких полых щитах.

Ясно, нам пришлось отступить за реку. Все наши планы защиты оказались совершенно бесполезными, а разделять наши силы было бы равносильно самоубийству. Но даже река, раздутая от зимних снегов, не послужила препятствием для этих дикарей. Они, словно бобры, возвели через реку дамбу из стволов деревьев и больших куч земли.

Катул невнятно сетовал на позор отступления, и мы почти целый час ссорились в его палатке. Наше дыхание, словно дым, висело в морозном воздухе. В конце концов неохотно, но он уступил. Он не обладал талантом стратега, зато был упрям в делах чести. Катул настоял на том, чтобы ехать верхом во главе отступающей колонны, и я не сделал попытки оставить эту сомнительную привилегию для себя. Мы миновали тыловую стражу, охраняющую крепость у реки, и пошли маршем по заснеженным полям на юг к противоположному берегу По. Красное зимнее солнце висело на горизонте, деревья были черными и голыми, похожими на скелеты.

Здесь мы выстроили новую крепость и окопались; и здесь же мы получили вести о великой победе Мария в Аквах Секстиевых[62], где он вырезал сотню тысяч тевтонцев и насытил грабежами своих столько лет жаждущих награды легионеров. Долго после этого местные сельские жители огораживали свои земельные участки большими костями своих убитых соплеменников; у них даже было поверье, что нигде земля не дает такого богатого урожая зерна, как на пропитавшейся кровью почве этого памятного поля битвы.

Полагаю, я, как римлянин, должен был бы возрадоваться за Республику за этот ответный удар. Но в этом положении я чувствовал лишь холодный гнев разочарования: на самого себя, за то, что потерял — из-за своего собственного решения — большую часть доверия, которое так усердно зарабатывал; и на Мария. Я не столько завидовал его успеху, сколько злился за его предвидение, когда он разрешил мне присоединиться к войску Катула. Я недооценил и врага, и самого себя; я был вовлечен в позорное, если не неизбежное, отступление; и теперь именно Марий, радующийся победе, высокомерный и невыносимый, приведет своих ветеранов к По, чтобы завершить кампанию, в которой я потерпел неудачу. Кимвры, остановленные сильным зимним течением этой большой северной реки, ушли на запад, чтобы объединить свои силы для грядущего нападения; возможно, они поджидают вестей от своих товарищей по оружию, тевтонцев. Во всяком случае, когда Марий добрался до нашего лагеря из Рима в начале февраля, то обнаружил павшую духом армию, ожидающую его.

Удивительно, но он изменил своей привычке и довольно дружелюбно отнесся и ко мне, и к Катулу. Он скромно отказался от триумфа, который ему предлагали (хотя он не совершил ошибки насчет согласия на пятое консульство), сказав, что не станет лишать своих товарищей-полководцев причитающихся им почестей. Это, казалось, было вовсе не в его характере. Неужели Марий понимал, что битва лишь наполовину выиграна?

Хотел ли он удвоить славу своего успеха? Или уже планировал удар, который позднее направил против меня лично? В любом случае Марий вынужден был терпеть меня и вести себя со мной вежливо в преддверии новой кампании: если мы и придерживались единого мнения, то лишь в полной бесполезности Катула как командующего. Именно из-за этого последующий его поступок был столь досадным.

Так много было написано о битве при Верцеллах[63], которая в конце концов освободила Рим от угрозы варварского вторжения, что я колебался, стоит ли делать свой вклад в те многочисленные отчеты, которые уже находятся в обращении. Они варьируют от литературных измышлений гражданских историков до апологии Катула, написанной им ради самозащиты при агитации на должность консула. Пока я пишу, все эти труды лежат передо мной, и я не буду сверяться с ними. Я намерен поведать миру опыт единственного полководца, который непосредственно сражался в этой битве и носит шрамы от ран, полученных в ней, до сегодняшнего дня; который служил под командованием Мария и знал его планы.

Марий отказался от поспешного, преждевременного противостояния: слишком много зависело от результата. С ранней весны до середины лета мы, словно тени, следовали за варварами, наблюдая и выжидая, пока коричневые повозки обозов медленно продвигались извилистыми тропами по долине По. Мы лежали в их грязи и слепли от поднятой ими пыли; каждую ночь мы видели огни их походных костров и нюхали аромат жарящегося на углях мяса.

И все это время Марий непреклонно и целеустремленно продолжал обучать наше войско, стремясь умножить общие силы. Однако мне больше всего из этого похода запомнилась странная красота этой страны: болота, где журавли и бекасы пьют кровавый рассвет, камышовые чащи, где скрываются вепри. В тех обширных равнинах, где под летним солнцем болотную зелень медленно поглощает темно-коричневая пыль, а ручьи в своих гравийных руслах становятся лишь тонкой нитью жизни, все бури и невзгоды нашего похода вдруг исчезали в необозримом покое ночи, оставляя лишь несколько почерневших камней, мусор, который будет смыт первым же дождем, навязчивый запах мочи, и кухни, и человеческого присутствия.

В Верцеллах к концу июля, когда равнина с увядшими деревьями дышала жарой, Марий решил дать сражение. Но даже в этом критическом положении он не забывал о своих личных врагах: казалось, мысли его наполовину заняты Римом. На центуриатной комиции, проведенной в ночь перед сражением, Марий официально назначил меня и Катула командовать в центре, и после тщательного тактического совета было решено, что главный удар должен быть нанесен с флангов им самим и его новым легатом, Аквилием[64]. Аквилий был унылым, добросовестным, нечестолюбивым человеком: подобное оскорбление вряд ли могло быть рассчитано лучше либо представлено менее публично. Уголком глаза я наблюдал за лицом Катула: оно выражало скуку и презрение. Два моих старших центуриона раздраженно перешептывались друг с другом. Марий сидел и выжидал первого слова неподчинения. Его не последовало. Вместо этого Катул задал ему простой тактический вопрос на греческом. Марий, конечно, никогда в жизни не знал ни слова по-гречески: он считал свою невежественность достоинством. Он покраснел, что-то невнятно буркнул и распустил всех.

Снаружи разразилась летняя гроза; в паре миль от нас слышался бой взбесившихся барабанов кимвров. Я вспомнил бой других барабанов — нумидийцев во время нашего кошмарного марша от Мулухи до Цирты: это было плохим предзнаменованием.

Каждый ребенок знает, что сражение при Верцеллах было выиграно, а вот кем — это другой вопрос. Если я заявлю, что моя честность не позволяет мне унизить память Мария и еще меньше — раздувать собственные притязания на славу, и что я раз и навсегда вознамерился устранить ложь, которая, когда мы возвратились, распространялась по Риму злонамеренными политиканами, которые никогда в жизни не держали меча в руках, то прежде всего я хочу отдать должное войску, никогда не бывавшему в боях, легионеры которого оказались гораздо более умелыми вояками в этом отчаянном сражении, нежели превозносимые Марием ветераны.

Все дело в том, что планы Мария изначально были мертворожденными. Я помню то жаркое летнее утро, словно было оно вчера: клубящиеся облака пыли, режущее слух улюлюканье кимврской конницы, их шлемы, изображающие головы диких животных — медведей, львов и волков, с разинутыми, голодными пастями, — украшенные огромными гребнями из перьев; их длинные мечи и блестящие белые щиты. Их первый бросок с флангов увлек Мария в долгое преследование; копыта их коней подняли такую плотную пыль, что мы совсем потеряли связь. Позднее я узнал, что Марий провел много времени, блуждая туда-сюда со своими людьми, в полной растерянности и изумлении; но в тот момент я лишь видел огромную массу пехоты варваров, которая, волна за волной, медленно шла на нас, и ее передний ряд длинноволосых и тощих воинов был закован цепями, талия к талии, словно кучка рабов. Вокруг нас в замешательстве топталась конница: именно тут решалось, будет выиграно сражение или проиграно этой стене лязгающих, облаченных в железную броню, размалеванных в синий цвет гигантов.

Солнце светило нам в спину; мы были привычны к жаркому климату; мои солдаты обучены предельной выносливости. У них не было шанса обратиться в бегство при виде многочисленных орд варваров; каждый видел лишь врага напротив него, и ряды колебались вперед и назад в тесно спаянной стонущей массе. Кимвры, привычные к альпийским снегам, сильно потели; многие из них падали без чувств или замертво от жары, ведь слепящее солнце било им прямо в глаза. К тому же короткий меч доказал в бою свою ценность. Чтобы воспользоваться копьем или длинным ятаганом, не было места; можно было лишь бить и колоть, локоть к локтю, и люди падали там, где стояли, а потом их топтали ноги их же товарищей, когда те отступали назад. Воздух был наполнен отвратительным воем и криками, металлическим звоном мечей о щиты; небо потемнело от клубов поднявшейся пыли.

Варвары были сломлены почти в полдень, и мы отогнали их назад в лагерь, где обозные повозки образовывали круг, навес к навесу, — последнюю линию обороны. Здесь нас ждало ужасное зрелище: кимврские женщины, отвратительные в черном, с длинными сальными, заплетенными в косы волосами, убивали своих опозоренных мужчин, когда те обратились в бегство, спасая себе жизнь.

Наша передняя линия нападения резко остановилась от этого зрелища; мы изумленно смотрели, как ужасные женщины гонялись за своими мужьями, сыновьями и отцами с кухонными вертелами или сбивали их с ног копытами пахотного скота, который вырвался на свободу и в панике разбегался в разные стороны из загонов, ревя от страха. Я видел, как одна седовласая старуха вышибла у своего сына мозги поленом, а потом перерезала себе горло; молодая мать повесилась на оглобле, ее задушенные дети висели, привязанные к ее лодыжкам. Эта оргия самоуничтожения скоро охватила и самих побежденных воинов: некоторые с разбегу нанизывали себя на мечи, других затоптали и подняли на рога быки. Мой трубач, трубивший наступление, был едва слышен в этом адском шуме вопящих женщин и взбесившегося скота. Я был решительно настроен захватить пленников — поэтому, спешившись, сам пошел в атаку.

Именно тут, когда дневной свет почти угас, а зажженные факелы освещали искореженные трупы, кровь, грязь и сломанное оружие, Марий, который наконец-то покончил с конницей варваров, нашел Катула и меня. В воздухе стоял липкий, преследующий запах бойни, навоза и лошадей, а также отвратительный кислый дух женщин кимвров, благополучно загнанных с их выжившими мужчинами в загон, обнесенный частоколом, где прежде находился их скот. Марий посмотрел на наши окровавленные, перепачканные лица, на пленников, которых мы взяли, на груды захваченного добра, теперь под строгой охраной, на сложенное в кучи у обоза оружие, знамена и трубы варваров. Тогда он сказал Катулу, который весь день беспрекословно подчинялся моим приказам:

— Я должен поблагодарить тебя за помощь. Проследи, чтобы завтра вся добыча была отправлена в мой лагерь для распределения, как я прикажу.

Марий замялся.

— Можешь оставить оружие и знамена, — добавил он и зашагал прочь, тяжелый и неуклюжий. Под его сапогами хлюпала кровь людей, которых убили мы.

Глава 8

Итак, на тридцать восьмом году жизни я снова вернулся домой, в Рим, и опять видел истеричные толпы простолюдинов, которые собрал Марий в своей триумфальной колеснице, а их жены и дети приносили жертвы в виде еды и вина к его двери, словно он был богом. О Марии говорили как о третьем основателе Рима. Почувствовав облегчение от того, что он предотвратил опасность, люди не стыдились сравнивать его с Ромулом и Камиллом[65]. Катулу также был пожалован триумф: вернувшись в Рим, он сразу же перестал быть неспособным командующим, который был рад положиться на меня, как на своего старшего офицера командного состава, а превратился в благороднейшего из благородных патрицианского проконсула[66].

Для меня же не было ни триумфа, ни признания. Марий ничего не предпринял, чтобы избавить от пренебрежения своего потенциального конкурента, и за годы, проведенные за границей, мое влияние, которое я так мучительно приобрел, оставаясь в Риме, несколько поуменьшилось. Это было лишь благотворным напоминанием мне, что, в отличие от Катула, у меня нет неотъемлемого права по рождению быть принятым в обществе: за каждый пост мне нужно было бороться до конца. Сидя в своем одиноком доме, я мог бы лить слезы по тому суровому, безразличному миру, в который вернулся.

Мне пришлось смириться с тем, что в Риме я был чужим. За время моего отсутствия завязались новые дружеские отношения и сложились новые группировки, появились понятные лишь избранным шутки, смысл которых ускользал от меня на пирах; я чувствовал себя неловким и неотесанным, стыдился своей грубой силы, обретенной на открытом воздухе, привычки к лагерной жизни за годы военной службы, простого братства с воинами моих отрядов — всего того, чего мне стало не хватать для эмоциональной стабильности. В этом коррумпированном, ограниченном городе я снова почувствовал собственное уродство, о котором почти забыл за время своей военной карьеры; я имел время и досуг для размышлений, ища в лицах людей реальное или воображаемое пренебрежение.

Даже в глазах моей любимой дочери Корнелии, мне казалось, я видел ужас, который она не могла скрыть, когда смотрела на меня. В пятнадцать лет она была застенчива и нескладна, чувствительна ко всякому уродству, она балансировала на грани между девочкой и женщиной; и я старался не винить ее в том, с чем она не могла справиться. Когда я обнял ее после тех долгих четырех лет отсутствия и наклонился, чтобы поцеловать, она непроизвольно отшатнулась, страх и отвращение отпечатались на ее бледном, прекрасном лице. Я ничего не сказал, не сделал ни одного упрека. Да и что я мог сказать?

Я потерпел крах: неудавшийся солдат, неудачник в жизни. Я еще не пришел к согласию с самим собой: остро ощущал бездну ненависти, депрессии и отвращения к самому себе, на краю которой я все еще стоял, и лишь деятельность, вытесняя эти мысли, временно избавляла меня от всего этого.

На Форуме, в термах, на обедах или в театре все разговоры велись о попытках Мария обеспечить себе должность консула в шестой раз. Теперь, когда опасность, которая сделала этого грубого крестьянина спасителем нации, вдруг миновала, а людские умы были снова свободны от уродливых и деморализующих принуждений страха, многие позволили себе вспомнить, что такое длительное консульство Мария было незаконным, его политика — подрывной, а его нераспущенная армия представляла собой потенциальную угрозу. И все же, несмотря на то что велись многочисленные дебаты о традициях и моральных принципах, подобные вещи были лишь маской, прикрывающей лицо общества, перекошенное от страха и жадности.

С наступлением ранней зимы, когда я прогуливался по городу, признаки опасности читались столь же ясно, как первые признаки чумы. Ветераны Мария заполнили улицы: жестокие, грубые, пьяные солдаты, которые терроризировали гражданское население и толпились там, где происходило голосование, чтобы заполучить себе привилегии. Когда Марий не находился на своей новой вилле в Мизенах[67], потворствуя своему деревенскому вкусу (вкус роскоши он прежде никак не мог себе позволить), то запирался с радикальными ораторами из толпы, готовясь к предстоящим выборам.

Должно быть, им было не так уж просто управлять Марием. Он быстро оплывал жиром — только непрерывные физические упражнения держали его большую фигуру в форме — и начинал страдать явным и смехотворным образом от подагры. По возвращении он женился на уродливой, сорокапятилетней старой деве с лошадиным лицом; в его глазах такой союз был триумфом, так как его жена была аристократкой из благородного рода Юлиев.

Глупость Мария, когда он попытался действовать вне строгих кандалов военной дисциплины, служила темой для постоянных насмешек среди тех, кто превосходил его по социальному положению. В то же время она многих слепила, что составляло очень реальную опасность. Как можно было серьезно воспринимать угрозу военной тирании, когда потенциальный тиран был осмеян каждым послеобеденным острословом в Риме, а о его скудоумии красноречиво свидетельствовали надписи, выцарапанные на стенах общественных зданий? И оратор из него был не слишком хороший: казалось, Марий боялся критических замечаний из толпы на народном собрании больше, чем варваров, которых он победил. Марий заикался, запинался, краснел, как школьник, бесстыдно заискивал перед толпой. Его демократические покровители, должно быть, пребывали в недоумении каждый раз, когда старый дурак с одышкой взбирался на платформу. В сенате Марий был еще более уязвим: он вынужден был терпеть презрение тех, у кого патрицианское воспитание сочеталось с более острым, чем у него, умом.

Я наблюдал; я смеялся; я ничего не делал. Последняя военная кампания принесла мне еще больше богатства; по любым стандартам я был теперь состоятельным человеком, и мое богатство скоро преодолело те самые недостатки, которые сдерживали меня, когда я в первый раз вернулся в Рим. Я купил дом на Палатине; я умело и осторожно вкладывал капитал в Сицилийские плантации и Азиатские компании. Сам того не осознавая, я становился обывателем и погружался в унылую обывательскую жизненную рутину.

Память с возрастом незаметно смещает перспективу, отсеивая банальности и трагедии, концентрируясь на тех отдельных важных событиях, которые отмечают поворотные моменты в жизни человека или всего поколения. Точно так же и со мной. Дни, о которых я теперь пишу, были достаточно ужасны и сами по себе; но время и опыт сгустили эти впечатления. Мы забываем, что не так уж и много людей непосредственно вовлечены в события, которые формируют наше общество, что даже бунт или убийство лишь через определенные интервалы производят рябь на поверхности событий всей нашей жизни. В действительности жизнь в своем течении не в состоянии содержать избыток трагических событий; всегда есть работа в поле или в счетной палате. Смена времен года не будет ждать.

Бывает время, когда нация жаждет царя или диктатора, — время беспорядка и неуверенности, когда народ на коленях умоляет одного человека взять абсолютную власть над ним. В те дни именно таково было настроение народа. Народное собрате было коррумпировано и бесполезно; аргентарии заботились лишь о собственной прибыли. Абсолютная власть диктатора тогда могла бы восстановить нашу мораль, а также наше политическое здоровье.

Марий мечтал о такой власти; некоторое время и демагоги, и обыватели поддерживали его. Но в крайнем случае единственными аргументами Мария были меч в его руке и легион за спиной. Крестьянское тщеславие Мария, который был шестикратно облечен консульством, подвигло его снова претендовать на государственный пост; он был убежден, что сможет справиться сразу и с сенатом, и с толпой, и с обывателями при помощи своей неуклюжей лжи и откровенной интриги.

Результаты его махинаций были гротескны и трагичны. Марий совершал одну грубую ошибку за другой, хуже всего — он действовал нерешительно. Даже он начал понимать, что подкупленные ораторы из толпы, которые поддерживали его, люди, которые организовывали маленький бунт каждый раз, как принимался новый закон, возможно, имели изъяны для будущего. Но к этому времени сообщество предпринимателей (которые ненавидели бунты так же, как и Марий) постепенно переставало оказывать ему поддержку. Подобно Гаю Гракху, Марий вскоре обнаружил, что за ним стоит лишь городская толпа да пара-тройка мятежных трибунов, на которых он мог бы рассчитывать.

Сенат, только и ждавший удобного момента, увидел повод уничтожить своих демократических врагов одновременно с престижем Мария и затеял сделать из этого вполне законное зрелище. Марий был настолько глуп, что открыто скомпрометировал себя с трибуном Сатурнином — человеком, чье имя позорит летопись Рима; и когда Сатурнин предпринял не что иное, как вооруженное восстание против сената, Марию приказали как консулу подавить его.

Чувство долга подсказало, что он должен подчиниться. Марий арестовал Сатурнина и его мятежных товарищей лишь для того, чтобы их растерзала толпа. Это было гадкое дело, компрометирующее всех, кто имел к нему отношение; но на Марии оно сказалось катастрофически. Каждый знал, что он был другом Сатурнина; каждый понял, насколько он слаб, чтобы противостоять давлению сената. Марий показал себя неловким чурбаном, провинциальным выскочкой-центурионом, которым мог управлять любой умный человек; его авторитет (как казалось в то время) упал безвозвратно.

Но кровавый эпизод с Сатурнином имел другие, более тонкие последствия. С каждым нарушением закона в пользу насилия отрывался новый кусок от ткани нашего чувства собственного достоинства. Новый кризис разрешался грубой силой, и магистраты были бессильны, если не были вовлечены в преступление: это было медленным моральным самоубийством. Законы могут быть изменены и должны быть изменены, когда устаревают, но только посредством процесса в сенате и на народном собрании, а не в уличной борьбе, не шантажом и вооруженным терроризмом. Правда и закон — понятия абсолютные. Ими могут злоупотреблять и игнорировать их, но бесполезно притворяться, как многие притворяются до сего дня, что их не существует. Безответственная толпа не была столь нерасторопной, чтобы не понять свою силу.

В этом есть доля вины и нашей устаревшей конституции. Чего может один человек, вне зависимости от высоты его положения, достичь за один год неоплачиваемой должности? В то время я мечтал о том, что мог бы сделать первоклассный правитель, которому на неограниченный период были бы предоставлены полномочия и дана свобода переделать конституцию без права вето. Зачем притворяться, что я не считал себя тем, кому это по плечу? Ирония моей судьбы заключается в том, что мне был дан шанс, точно такой, о каком я мечтал, но я потерпел неудачу: не сумел им воспользоваться из-за своих слабостей и мелких амбиций, которые позволили маленьким, ничтожным людишкам уничтожить мою работу.

Но это пока еще в будущем.

На моем столе этим утром я обнаружил пожелтевшую табличку дневника, давно забытого, который Эпикадий откопал из какого-то тайника и специально положил туда, где я непременно должен был заметить его. Он не мог найти лучшего способа освежить мою память.

«День рождения Корнелии, — прочел я, удивленный небрежностью собственного почерка. — Зарезано два молочных поросенка для утреннего принесения жертвы богам. Рутилий Руф прибыл из Рима. Продолжительная беседа об опасной ситуации с италиками, сообщения о мятежах, обычные неприятности. Р. страстно выступает против финансовой коррупции за границей, неосуществимость обывательских судов. А также сделал приватное предложение, чтобы я второй раз женился. Столь же неловко, как и прежде, но с большей настойчивостью. Неужели я начинаю соглашаться с его доводами?»

По мере чтения я ясно припоминал эту сцепу. На вилле наступал вечер, августовский вечер, с густым ароматом тимьяна и клевера, полный знойных воспоминаний о полуденной жаре. Мы с Руфом прогуливались по саду между высоких живых изгородей из эвкалипта, под южной стеной, где было обилие персиков и тяжелых виноградных кистей. С близлежащего склона время от времени доносился лай овчарки, а пастух кричал или свистел ей в ответ.

Руф, суровый, сухой вояка лет шестидесяти, был моим коллегой в Галлии. У него — совесть республиканца и непреклонные понятия об ответственности воина. На первый взгляд у нас было мало общего; однако, вопреки всем ожиданиям, у нас установились сдержанные, серьезные дружеские отношения. Каким-то любопытным образом каждый из нас находил в другом те качества, которых ему недоставало.

— Здесь легко забывать, — сказал я.

Вечерняя звезда непрерывно мигала в темнеющем небе; из дома слышались звуки суеты, грохот и крики — мои рабы готовили на кухне пир в честь дня рождения Корнелии.

Руф кивнул, сжав свои узкие ладони за спиной, и посмотрел на ломаную линию холмов, простиравшихся далеко к горизонту.

— Если мы не предпримем никаких действий в ближайшем будущем, Луций, никто уже ничего не будет способен забыть. После Рима этот покой… — Он глубоко втянул в себя воздух.

Мы остановились на минутку, смакуя тишину. Где-то в деревьях ухала ушастая сова. Руф задрожал и быстро скрестил пальцы. Я никогда не думал, что он суеверен, и сказал ему об этом.

Он обернулся ко мне и ласково улыбнулся.

— Нет, — сказал он, — я не суеверен, просто о народе не думаешь, как об отдельных людях, не так ли, Луций? Особенно ты. Я чувствую, что здесь я могу говорить с тобой свободно. Ты довольно долго боролся со своими чувствами. Ты не настолько безразличен к моим идеям, как хочешь это показать. А что, если я скажу тебе, что в сенате сегодня есть люди, которых тошнит от коррупции, люди, которые предлагают править согласно тому правосудию, которое ты предпочитаешь презирать, что бы ты на это сказал?

— Во-первых, что они безумны, а во-вторых, что им никогда не выпадет такой шанс.

Почти совсем стемнело, я заметил, что под яблоней в траве светятся светлячки.

— Ты ошибаешься, Луций. Ты не прав даже в своих определениях. Это аргентарии и коррумпированные магистраты безумны. Как ты полагаешь, сколько может Сицилия или Азия кровоточить, пока не рухнут полностью? Сколько можно повышать цены? Сколько времени пройдет, прежде чем италийские союзники устанут требовать гражданских прав и возьмут закон в свои руки? Я не настолько ослеплен идеалами, как ты думаешь. По крайней мере, у меня хватает ума видеть, что Рим находится на самом краю катастрофы. Мы — словно крестьяне, истощившие свой земельный надел. Бесплодие мы уже имеем, за этим последует банкротство. Нам повезет, если удастся избежать хоть третьего и самого большого бедствия.

Руф погладил рукой ровно подстриженную зеленую изгородь, и прутья вернулись в свое изначальное положение с сухим треском.

— Самого большого бедствия?

— Гражданской войны, — пояснил он.

Снова заухала ушастая сова, и трепещущая от страха летучая мышь опустилась и издала пронзительный писк над фонтаном. Меня бросило в дрожь.

— Если бы Сатурнин был способен видеть последствия своей смерти, — продолжал Руф, — он мог бы считать себя щедро вознагражденным.

Это не лишено доли истины, однако в то время никто подобного и предположить не мог. Настроение общества менялось жестоко и впечатляюще. Марий действительно оказался настолько непопулярным, что предпринял шестимесячную поездку за границу, в Азию. Я напомнил Руфу об этом.

Он сказал:

— Такая реакция насилия против Сатурнина и всего, что он представлял, опасна сама по себе. Она оставляет путь открытым для наиболее реакционных и коррумпированных членов сената, чтобы установить правление, о котором они мечтали…

— Ты слишком высоко оцениваешь их могущество, Руф. Они продались финансистам, на чьих дочерях и сестрах женились. Аргентарии контролируют суды, сенаторские экс-магистраты были направлены — и по сей день направляются — в провинции в качестве губернаторов.

— Ты полагаешь, что между этими двумя фактами есть связь? — В его тоне слышалось явное отвращение.

«Странно, — подумал я, — какие отрицательные эмоции вызывает одно упоминание о власти денег в любом благородном аристократе».

— Очевидно, здесь есть связь, Руф: обычная торговая сделка.

Мы оба смолкли в темноте; оба, я полагаю, представляли одну и ту же сцену. «Мы высосем из провинции все, до последней капли крови, — бормочут аргентарии над своей чашей с вином, — и мы воздадим должное вашим губернаторам за их покорность. Пусть себе развивают чиновничью совесть в отношении финансов провинций, и они скоро почувствуют на себе, что суд, состоящий из предпринимателей, предъявит веские основания для судебного преследования, когда они возвратятся в Рим. Мы — все люди мира, — говорили они, — мы понимаем друг друга, наш долг помогать друг другу». А сенаторы мудро кивают и с достоинством попивают вино из своих хрустальных кубков, сознавая про себя собственное бессилие перед людьми, чьи деньги имеют больше власти, чем любая угроза насилия.

Рядом с нами в темноте возник, словно ночная бабочка, раб с факелом в руке и объявил, что госпожа Корнелия ожидает нас к ужину. Мы с Руфом медленно развернулись и зашагали назад к дому.

— В Риме есть люди, которые намерены уничтожить коррупцию, — продолжал Руф. — Ты, конечно, знаком с Квинтием Муцием Сцеволой?

Слышал его на суде. Я встречался с ним, возможно, на паре судебных разбирательств. (Немодная седая борода, длинный мощный нос, спокойный, ненавязчивый голос; сложение хилое, прямая осанка. Излагает дело, приводя собственные суждения.)

— А Ливий Друз?

Я попытался скрыть свое удивление.

Друз был моложе меня, чрезвычайно выдающийся, богатый и популярный аристократ, по общему мнению, сильный сенатор. Правда, в его семействе была радикальная, почти сципионическая линия.

— Я хорошо знаю Ливия Друза, — автоматически ответил я, вспоминая слова Руфа: «Просто о народе не думаешь, как об отдельных людях».

Мои слова ничего не значили; я не знал ни Друза, ни Сцеволу, ни Мария, ни Сатурнина, ни человека, который шел рядом со мной в темноте, — а хуже всего я знал себя самого. Я ощущал сильную усталость, чувствовал окутывающий меня покой, который, однако, как это ни парадоксально, обещал энергию и осуществление планов.

— Ты осторожен, Луций. Ты не сделал никаких замечаний. Но все же ты видишь, как я уверен в тебе сейчас. Я назвал тебе два имени. Ничто не мешает тебе предать их коррумпированным властям в Риме.

«Кроме меня самого», — подумал я, приходя в ярость от того, что меня подвергли такому испытанию, все же — снова — охваченный уверенностью и ясностью решимости. И Руф знает это. Он заглянул за маску. Из всех людей, которых я когда-либо встречал, возможно, он — единственный, кто сам не нуждается в маске. Улыбнувшись, он положил мне руку на плечо, когда мы подошли к ступеням колоннады и вошли в освещенную комнату, где ждала нас Корнелия.

После пира, когда Корнелия, вспыхнув от удовольствия при преувеличенных и старомодных поздравлениях Руфа, удалилась спать, Руф предложил, чтобы я снова женился.

— Твоя дочь скоро выйдет замуж, — заметил он, изящно потягивая вино и наблюдая за мной поверх края своей чаши.

— Ей всего восемнадцать.

— Это не ответ.

— Она застенчивая, но разборчивая девушка. Я не хотел бы принуждать Корнелию против ее желания.

— Она к тому же самая очаровательная хозяйка. Не сомневаюсь, тебе будет грустно, когда она покинет твой дом, Луций. Думаю, ты — человек одинокий.

Я молча размышлял над его словами. Неужели отчужденность присуща мне, а не Корнелии? Я почувствовал, как мое лицо вдруг закололо и загорелось под шрамами.

Тогда Руф сделал свое предложение. Он все хорошо рассчитал. Начал с того, что моя репутация — в настоящее время — дело мое; но когда я достигну более высокого положения, она станет общественным достоянием. Я ответил ему, что не имею ни малейшего желания выслушивать нотации о морали.

Руф сказал:

— Как-то однажды ты предположил, что во мне больше эпикурейского, нежели стоического. Возможно, ты был прав. Меня заботит твое счастье, Луций. Ты не можешь продолжать вести такую жизнь, да я и не думаю, что ты и сам того хочешь. Твое место с нами, в Риме, среди единомышленников. Ты рожден для власти и ответственности. Общение с актерами и куртизанками — лишь жест вызова. Закрыться в сельском поместье — значит признать поражение. Верь мне…

Я хотел было вставить слово.

— …Верь мне, я не недооцениваю ни твоих трудностей, ни твоей чувствительности. Я считаю, что ты — человек несчастный. Ты же мой друг! Я хотел бы видеть тебя счастливым.

— И как ее зовут? — спросил я, взбалтывая темный осадок на дне своей чаши.

— Клелия, — ответил Руф и добавил насмешливо: — Она — истинная патрицианка; ее род восходит к одному из товарищей Энея[68], и у меня нет сомнений, что именно ее предок переплыл Тибр, когда Порсена[69] осаждал Рим. Надеюсь, ты не считаешь это недостатком?

— Она красивая? — безразлично осведомился я.

— Твои вкусы гораздо более эллинистические, нежели мои. Она — римская матрона.

— Клелия, — повторил я.

Согнув левый локоть, я выплеснул муть из своей чаши в кувшин, стоящий в центре стола. Это был ловкий бросок — ни капли не пролилось.

«Хорошее предзнаменование», — подумал я и впервые открыто улыбнулся Руфу.

Миниатюрный портрет Клелии был выполнен вскоре после нашей свадьбы. Этим утром я смотрел на него в первый раз за десять лет, вспоминая широко расставленные глаза и слегка расплющенный нос, красивую, высоко поставленную голову с неукротимой гривой черных вьющихся волос, которые потрескивали всякий раз, когда ее рабыня расчесывала их гребенкой. Мы всегда говорили, что там прячется ее ангел-хранитель. Художник был понимающим: он поймал суть мягкого и доброжелательного характера Клелии, ее жажду жизни, которая горела, а не тлела в ней, моральные принципы, которые нашли свое самое прекрасное выражение в понимании, сострадании, прощении.

Ей действительно есть что прощать.

Вертя негнущимися неловкими пальцами портрет в самшитовой рамке, я заметил, что время и здесь оставило свой отпечаток: краски утратили свою свежесть, множество мелких трещин начинают украшать сетчатым узором нарисованные черты. Как тогда время вылечило и саму Клелию — так размылось и исчезло все, что художник так и не смог запечатлеть. Я помню ее безмятежность и достоинство; атмосферу покоя, которую она вносила, которая была ей столь же присуща, как слабый аромат майорана ее одеждам; ее спокойную речь, учащающуюся от эмоций или смеха. Когда я думаю о Клелии, то всегда вижу ее на фоне летнего неба, прохлады в длинной тенистой колоннаде, аромата свежескошенного сена, веющего с полей: она сидит, как на картине, очищая кожицу с персика серебряным ножом, тяжелое кольцо на ее левой руке по мере движения вдруг ловит солнечный свет, рядом с ней лежит книга.

Почему мой ум выбрал эту картину для воспоминаний? Шесть лет нашего брака предложили нам немного моментов спокойствия или понимания, чтобы их вспоминать; общественные события сказывались на наших взаимоотношениях и погасили тот маленький огонек идеализма, который Руф разжег с таким трудом.

Клелия жива по сей день. В любое время, с тех пор как возвратился в Рим, я мог бы видеть ее; но понимание своего осознанного акта предательства, сознание того, что она поняла мои доводы для развода с ней и смогла найти им оправдание, сдерживало меня. Если она была непримирима в своем гневе, мне было бы легче; но разве моя вина уравновешивает ее невероятное всепрощение?

Клелия в моих воспоминаниях связана с другими призраками, живыми или мертвыми, от которых моя вина не может отделить ее, чью судьбу она разделила, а я отрекся: Друзом и Сцеволой, умерщвленными ножом убийцы; Руфом, изгнанным в Смирну[70], гордо ответившим отказом на мое последовавшее позднее предложение возвратиться. Дух надежды, общее дело связывало нас вместе в Риме некоторое время после моей женитьбы на Клелии. Сейчас трудно вспомнить, а еще труднее понять, что мы тогда чувствовали. Слишком многое произошло, что разрушило нашу веру; моя тень падает между умом, что диктует эти слова, и человеком, который жаждал власти.

Но образ Клелии ясно встает у меня перед глазами через убийства и разочарования, Клелии, какой она была в те первые месяцы нашего взаимного открытия и восхищения друг другом, когда мы вместе приступили к строительству нашего нового дома, и мой образ жизни был смягчен и изменен, чтобы соответствовать нашим общим желаниям. Я не могу, хотя это и может показаться странным, вспомнить нашу первую встречу, помню лишь, что при этом присутствовали Друз и Сцевола и что мы говорили больше о наших планах относительно Рима, чем о возможности брака. Конечно, в то время я не чувствовал никакого внезапного, все сметающего на своем пути желания к этой холодной зрелой женщине, чью руку я поцеловал из приличия. Я был, по словам Руфа, несколько эллинистичен в своих вкусах; и кроме того, в некотором смысле я расценивал Клелию не как личность, а как символ перемены в своем сердце. Если я женюсь на ней, то буду наконец принят в тот круг, осуждения которого я так долго боялся, чьим идеалам я завидовал и не принимал. Я женился не столько на женщине, сколько на образе жизни, поведения и самовыражения, в крайнем случае, на политическом кредо, ради которого я мог и умереть.

И все же через полгода я уже не мог представить то время, когда мы не были вместе. В первый раз в жизни я скорее сдался в плен эмоциональным отношениям, чем извлекал из них выгоду; моя общественная и частная жизнь переплелись теперь вместе в один новый образ существования, и Клелия не только делила со мной постель, но и разделяла мой образ мыслей.

Я узнал, что ее спокойствие обманно; что этот статичный внешний облик статуи в глубине страсти может подвергаться таким штормам, о каких ни одна куртизанка и не подозревала. Мое одинокое поглощение собой таяло в акте самоотречения, удовольствия в удовлетворении наших желаний: в долгие осенние ночи шрамы моей уязвленной гордости исчезали, глубокие раны начинали заживать. Лишь отметины на моем лице остались; и Клелия только долгое время спустя с характерной для нее честностью решилась спросить о них. Тогда она сказала мне безо всякого притворства, что сначала нашла их совершенно отвратительными.

Она сказала:

— Но я знала, что должна быть терпеливой. Любовь растет медленно, но все же в конце концов поглощает тебя всю. Твое обезображенное лицо — это часть тебя, Луций; я не могла принять это так долго. Это — часть твоего образа мыслей, чувств и веры, неотъемлемая часть Луция, которого я полюбила. Именно поэтому я больше не боюсь этого и не нахожу это отвратительным.

Вот таким образом она встречала все наши общие проблемы, с честностью, которая так далеко превосходила обычную прямоту и содержала больше сердечности, нежели непринужденная обходительность кокетства, которая всегда, или просто мне так кажется, скрывает презрительные оттенки: неуклюжий медведь, подкупленный медом. Клелия никогда не льстила и не подхалимничала; однако никто не мог бы лучше ее очаровать собравшихся гостей.

Я чувствовал некоторую растерянность, размышляя о том, как сообщить эту новость Корнелии; впитав театральные традиции, я опасался чреватых отношений между падчерицей и мачехой. Но мне не нужно было волноваться. С момента их первой встречи Корнелия полюбила Клелию молчаливой, преданной любовью. Больше того, они инстинктивно понимали настроения друг друга, и я осознал, нанеся удар разочарования собственному чувству самооценки, что многие черты своей застенчивой, темноволосой, красивой дочери я впервые узнавал глазами Клелии. Почему-то они были на удивление похожи; и Корнелия, которой теперь перевалило за двадцать, подчеркивала это сходство, подражая Клелии в речи, одежде и поведении.

Дом в каждой комнате носил отпечаток индивидуальности Клелии: не зачеркивая мою, но смешиваясь с ней. Более того, она обладала прекрасным чувством формы, которой недоставало моей беспорядочной любви к роскоши. Ее такт также способствовал преодолению самой нелегкой перемены моего образа жизни. Клелия никогда не выражала никакого неудовольствия относительно моих нерегулярных часов приема пищи и привычек и не обижалась на присутствие за моим столом таких людей, как Метробий. Но постепенно ее пример и влияние, глубокая страсть, которая возникла у меня к ней, стали давать мне все больше оснований пребывать скорее дома, чем где-либо еще; а абсолютная честность, с которой она относилась к Метробию, ее отказ показать уступчивость его злости или гневу в его личных намеках скоро заставили его искать менее смущающую компанию в другом месте.

«Бесплодные годы, — сказал я себе, — ушли навсегда; я нашел и точку опоры, и цель своей жизни».

Фортуна, должно быть, мрачно улыбнулась, услышав мои слова; и старик, которым я теперь стал, записывая их, эхом повторяет эту усмешку Фортуны. Потребовались годы горького опыта, чтобы понять, что человек не может измениться так легко, что его желания становятся беспомощны, когда им противостоит жестокая действительность его низменной натуры.

Что бы я ни делал, к каким бы идеалам ни прибегал, я не мог стереть уродство — отпечаток моей прежней жизни, уродство, внешним признаком которого было мое обезображенное лицо. Я был подобен какому-то чахлому деревцу, лишенному света, которое сделали бесформенным дующие с одной стороны ветры, которое безнадежно борется, чтобы тянуться вверх своими скрюченными и искалеченными ветками к дающему жизнь солнцу.

Как такой человек мог бы использовать дар абсолютной власти?

Что он должен думать о тех замечательных идеалах, которым фанатик или богатый дилетант потворствует с таким неутолимым оптимизмом? Может ли он видеть человеческую натуру как вовсе не пагубное и беспринципное отражение его собственного несчастного положения?

Глава 9

Приблизительно два месяца спустя после моей свадьбы Руф, Сцевола, Ливий Друз и я встретились, чтобы обсудить наши планы на будущее. Марий вернулся из своей поездки в Азию; думаю, что мы все слегка нервничали в ожидании того, что он скажет или как поступит. Он поселился в большом уродливом немодном доме около Форума, где мог, по его собственному выражению, находиться в центре общественной жизни Рима; но атриум его нового дома оставался огорчительно пустым. Большинство людей, сказать по правде, сочло этого страдающего подагрой краснолицего вспыльчивого старого крестьянина удручающим занудой; и немногие, конечно, могли бы тогда предсказать ужасы этого краткого возвращения его к власти.

Тогда на этой встрече Сцевола (который в конце своей жизни обратился за должностью претора и получил ее) сказал нам, что договорится, чтобы его сделали губернатором Азиатской провинции на установленный законом год после окончания его преторства. Он возьмет с собой Рутилия легатом, и их главной целью будет просто-напросто применять закон так, как он гласит, и уничтожать с абсолютной справедливостью коррупцию в финансовых кругах.

Мы с Руфом обменялись быстрыми взглядами. В мягком свете он выглядел моложе; казалось, рыжеватый оттенок его жестких волос все тот же, что и двадцать лет назад.

«Они состарились, — думал я, — оба, а Сцевола погружен лишь в себя и в свои юридические прецеденты. Смогут ли они выстоять против аргентариев и купцов провинции, если те объединятся?»

— Рутилий Руф останется в провинции после того, как закончится срок моей службы, — сказал Сцевола. — Он не возвратится в Рим до тех пор, пока не будет назначен преемник, а я лично позабочусь, чтобы он был соответственно защищен от любого незаконного судебного преследования.

Похоже, это было несколько прохладным утешением; мы все, я думаю, переживали приступ слабого разочарования. Первым заговорил Ливий Друз. Он — чистокровный аристократ, третий из богатейших людей в Риме, ему исполнилось тридцать лет. Он был единственным, если так можно выразиться, революционером из всех, с кем я встречался, который обладал чувством юмора в сочетании с весьма отменным личным изяществом.

Он наклонился вперед, подперев рукой подбородок, и сказал:

— Ну, теперь, когда это решено, может быть, мы сможем обсудить еще два вопроса, которые вызывают некоторое беспокойство?

Сцевола взглянул на него немного нервно. Прежде чем заговорить, Друз осторожно выждал, пока эта нервозность не станет очевидной всем нам. Тогда он сказал:

— Есть две вещи, с которыми согласится каждый разумный человек. Во-первых, суды необходимо каким-то образом отобрать из рук обывателей. Сегодня в Риме нет никакого правосудия: лишь одна политическая целесообразность. Пока положение дел будет оставаться таковым, ты, господин, — его большие светло-карие глаза уставились, не мигая, на Сцеволу, — с таким же успехом мог бы жечь свои юридические книги; а тебе, Руф, потребуется нечто большее, чем правосудие, чтобы защитить себя, когда ты возвратишься домой после своей службы. Вторым, и возможно более срочным, встает вопрос о гражданских правах италиков…

— Нет! — перебил его Сцевола со внезапной страстью и поднялся на ноги, дрожа от гнева, позабыв о том, что он юрист. — Я заявляю: нет! С нас хватит Гракховых методов. Ты говоришь, что в Риме нет никакого правосудия, а потом предлагаешь сломать самые связующие элементы нашей конституции. Кто шел за Гракхами и Сатурнином? Деревенщина, безответственные провинциальные неотесанные крестьяне. А ты уверен, молодой человек, что избирательные списки пестрят людьми, которые до сих пор не имеют никакого права на гражданство? Их юридическое положение совершенно ненормально…

В первый раз Друз выглядел по-настоящему разгневанным. Он прервал Сцеволу, и его неторопливый ленивый голос внезапно зазвучал резко:

— А если у нас будет италийское восстание в полном разгаре к тому времени, когда твой красивый, преобразованный избирательный список вступит в силу, наше положение тоже будет на удивление ненормальным, не так ли? Эти люди слишком долго ждали гражданских прав. Все, кто боролся за их требования в Риме, были убиты. Попробуй воспользоваться законными санкциями в качестве защиты от уловок… — Он замолчал, пожав плечами. — Мне жаль, Луций, — сказал он и постучал по чаше. — Прошу прощения, господа, я слишком возбужден.

Сцевола снова наклонил голову своим резким выверенным движением, так характерным для него. Но сделанного не воротишь; вскоре после этого, сославшись на свой преклонный возраст как на оправдание, он ушел. Я проводил его до двери, где сидели на стульях мои рабы, а факелы трепетали и вспыхивали в темноте.

Он пристально посмотрел на меня из-под своих косматых бровей и сказал после того, как благодарил меня за приятно проведенный вечер:

— Я полагаю, ты баллотируешься на претора?

— Да, — ответил я.

— Хорошо. Из тебя получится превосходный претор, судя по твоему поведению этим вечером.

— Почему? Я ведь только слушал, я ничего не говорил.

— А вот по этому самому.

Неожиданно и встревоженно старик усмехнулся и похлопал меня по плечу.

— Будь осторожен с теми, с кем общаешься, если имеешь политические амбиции. И не позволяй своим эмоциям обойти тебя. Вспомни о Гракхах и Сатурнине. — Он задумчиво хмыкнул и забрался в носилки.

Когда маленькая процессия побежала трусцой по улице, я вернулся к своим остальным гостям. Мы принялись за обсуждение с того места, где прервал нас Сцевола: Друз возражал и разглагольствовал, возбужденный сверх меры, чтобы воспользоваться достоинствами умного компромисса. Суды, гражданские права. Мы вертели и так и сяк, рассматривали их со всех углов. Но все время слова Сцеволы оставались в уголке моего сознания.

Сцевола и Руф устроили дела к своему удовлетворению и отплыли в Азию в начале нового года. Друз, в котором играла молодая сенаторская кровь, потратил кучу денег и заработал себе большую популярность, управляя колесницей чистокровных коней на скачках. Я же со своей стороны был сильно занят предвыборной агитацией на преторство.

В самой середине моей избирательной кампании я получил длинное цветистое послание от своего старого друга царя Бокха из Марокко. После неискренних любезностей, на которые эти иноземцы такие мастера, и многочисленных обеспокоенных вопросов о состоянии моего здоровья и обещаний щедрых подарков — пустынных львов, пантер и тому подобных зверей, помимо более длительных и ценных символов его уважения — писал он самоуничижительно, до него дошли вести о моем предстоящем возвышении на высокую официальную должность; может быть, я мог бы ходатайствовать перед всемогущим римским сенатом от его имени, чтобы сделать некоторый перерыв в выплате дани, помня ту службу, которую он сослужил Римскому государству в деле Югурты.

Мысленно ругнувшись, резко перейдя от умеренного любопытства к виноватому самобичеванию при упоминании того имени, я отбросил письмо в сторону. От него повеяло сухим легким мускусным ароматом — запахом коррупции.

Я в плаще и сапогах вышел из дому, зимний ветер хлестал мне в лицо. Я держал путь к Субуре, перед моим мысленным взором стояло белое, сморщенное, похотливое лицо старика с крючковатым носом (поражающее воображение на фоне крашеных красных волос и бороды), когда почти столкнулся с Метробием. Он затащил меня под портик от ветра. Это был прекрасный ноябрьский день: воздух был прозрачен, а небо — холодной безоблачной синевы.

— Ты избегаешь меня, Луций. Я обижен. — Его острые глаза сверкнули на меня с насмешливой угрозой. — Теперь, конечно, тебе придется заплатить штраф.

— Штраф?

— Львы, Луций, львы. И пантеры. Если к тому же еще и несколько слонов, я не удивлюсь.

На этот раз Метробий действительно застал меня врасплох. Я ничего не ответил.

— И не говори мне, что это — сюрприз. Пол-Рима говорит об этом двадцать четыре часа в сутки. Великолепный груз диких животных в Остии[71]; я не знаю, как хозяин порта управляется с ними. Вместо тебя, мой дорогой.

— Понятно.

— Не думаю, что ты понимаешь. Тебе теперь никогда не быть претором. Либо ты эдил[72], либо никто в этом году, Луций. Беспрецедентная выставка диких животных. Широкая популярность. Ты не будешь сожалеть об этом. — Метробий махнул рукой в насмешливом прощании и ушел.

Минуту я стоял там, где он оставил меня, переваривая его слова. Несомненно, он прав: мне придется тратить впустую в год на обычных пошлинах эдильства[73] и потратить обширную часть моего личного состояния, чтобы обеспечить именно тот вид публичных зрелищ, которого требует толпа. Немногие бедные люди, которые разбогатели, развивают филантропические вкусы, пока не достигнут той степени богатства, когда грехи перевешивают их стремление к самосохранению; я тоже не был исключением. И все же любая скупость нанесла бы мне непоправимый вред.

И снова улыбающееся, старое, злобное лицо Бокха вторглось в мои мысли. Бокх. Немного дипломатии, немного расплывчатых обещаний — и марокканское золото полилось бы рекой в мою личную казну. С его точки зрения, лучше уж щедро подкупить одно римское должностное лицо, нежели медленное бесконечное иссушение данью. Это было бы почти фатально легко. Все же, спускаясь в одиночестве по Аппиевой дороге, где по обе стороны располагались, словно вехи, большие могильные камни, я колебался. Но недолго. Ожесточенный осознанием своей подлой натуры, ненавидя себя не столько за сам поступок, сколько за страстное волнение, которое он во мне вызвал, я вернулся домой, закрылся в отдельной комнате и приступил к черновику конфиденциального письма царю Бокху.

Я оставил свое повествование и не касался его в течение нескольких дней. Погода переменилась, фальшивая весна выманила меня из дому на прогулки по часу за раз в моих садах за высокой живой изгородью. Эскулапий в нервном напряжении не знал, как мне угодить, усердно обслуживая меня. Фальшивая весна, да. Опираясь на палку, я смотрел на грозовые тучи, высоко простиравшиеся над заливом, вводя в заблуждение бледный ясный солнечный свет обещанием выживания. Теперь на улице дождь льет, словно прекрасный серебряный занавес, и, несмотря на все предостережения моего слуги, в комнате, когда я пишу, горят три светильника, и мне приходится время от времени прерываться из-за приступа кашля — холод скользит по моим артериям, одинаково парализуя и руку, и ум. От варежек, пледа и плаща мало толку: мое внутреннее тепло неумолимо тает.

Фальшивая весна: возможно, это — самое простое название тех нескольких лет, когда я работал с Рутилием Руфом, Сцеволой и Друзом, и оно смягчит истинность решения, которое я принял — хотя я и не признавал этого тогда и даже много позже, — когда написал Бокху. Говорят, характер человека может подвергнуться в некоторый критический момент его жизни радикальным преобразованиям, я не верю этому. Оглядываясь постоянно назад, я понимаю, что мой собственный характер был выкован, много раньше и безжалостно, в трущобах Авентина моим отцом, зверством и нищетой, в которой я провел свои молодые годы. Когда я женился на Клелии, когда присоединился к Друзу, я жил мечтой: стать человеком, каким я желал бы быть. Я играл эту роль настолько хорошо, что сам себя заставил поверить, что так оно и есть в действительности. Но железное лицо позади маски было тем же самым; и при первом намеке на опасность, безо всякой борьбы, маска была сброшена, и показалась моя неизменная суть.

Все же потеря была настолько велика, что я не могу писать о тех днях без того, чтобы вновь не выстрадать ту же самую умственную агонию. Можно оплакивать потерянную мечту более глубоко, чем потерю имущества, потому что имуществом мы владеем и наслаждаемся; мечта же в лучшем случае — подобие правды, и потеря ее, в конце концов, возвращает мир.

Я не говорил с Клелией о моей сделке с Бокхом; и именно поэтому я знал, что был все так же одинок, что единство духа, в которое я верил, было мечтой, от которой я очнулся, вернувшись к своему одиночеству и амбициям. Мы двигались и говорили как прежде, и все же мы были призраками или марионетками, говоря слова, которые, как мы знали, были бессмысленны. Я полагаю, Клелия поняла правду, прежде чем я об этом догадался, но она ничего не говорила — лишь смотрела и выжидала неизбежного в безмолвной агонии преданности. И неправда, что никакие аргументы, а тем более обращение к моей любви или великодушию, не могли бы тронуть меня. Это Клелия тоже знала.

Метробий оказался прав; я потерпел неудачу и не стал претором. Все же теперь, когда золото Бокха находится под печатью в моих крепких сундуках, я вижу, что, если бы я более щедро раздавал взятки — будь то львы или кое-что другое, — пост был бы мой. «Продажный город, — сказал Югурта, — который скоро погибнет, если найдет себе покупателя». Предназначено ли мне быть тем покупателем? Слова завладевали мной. Но все же — разрушение? Я тогда мыслил понятиями не разрушения, а спасения; и сегодня, когда труд моей жизни остался позади, я все еще колеблюсь объявлять окончательный приговор.

На следующий год я больше не совершил ошибки: мое избрание было неизбежным. Пока я шел, надев знаки отличия своей официальной должности, от Форума до Капитолия, чтобы принести жертву, как это полагается всем римским преторам, а мои шесть ликторов расчищали передо мной дорогу, приветственные крики толпы ревели у меня в ушах, и я размышлял: я знаю, сколько стоят ваши приветствия, до последнего медяка. Я знаю, за сколько была куплена каждая курия электората и через кого. Вы принадлежите мне, потому что я заплатил за вас. Югурта был прав. Тогда, смотря бесстрастно вперед, с лицом, мертвенно-бледным в солнечном свете, но все же спокойным в выражении суровости, присущей римлянам, которой я так восхищался в детстве, я поднялся по ступеням великого храма. После многочисленных беспорядочных осмотров внутренностей принесенных в жертву животных предзнаменования были объявлены превосходными.

Но я зашел немного вперед в изложении событий. В то время как я был все еще эдилом, проводя дни в спорах с владельцами цирков и школ гладиаторов о процентах и комиссионных, Сцевола вернулся в Рим из Азиатской провинции. Он, как и обещал, оставил Руфа вести дела, пока не пришлют нового губернатора. Не потревоженный толпами любопытных или рассерженных людей, которые попытались бы загнать его в угол на Форуме, он объявил о своем намерении выдвинуть свою кандидатуру на должность консула и удалился в свою частную резиденцию.

Я получил от Руфа несколько писем в течение предыдущих восемнадцати месяцев, описывающих удивительный успех их кампании по восстановлению справедливости в провинции.

«Сцевола уехал в Рим, — писал он, — и я некоторое время нахожусь в одиночестве. Ты не можешь себе представит Луций, жуткую деградацию и нищету этих людей, когда мы только сюда прибыли. Даже теперь наш труд далек от завершения: раковая опухоль распространилась слишком широко. Сначала к нашим попыткам относились с подозрением — они чувствовали, я полагаю, что эта демонстрация правосудия скрывала некие еще более беспощадные планы выжать из них последние капли. Как только они поняли непреложную истину — что у нас слова не расходятся с делами и что мы имеем власть в поддержку нашим словам, их расположение стало несколько затруднительным.

Но скоро, Луций, помощь потребуется мне: я жду ежедневно вызова в Рим, обвинения и привлечения к суду, сфабрикованной процедуры суда и неизбежного обвинительного приговора. Когда наступает такое время, мысль о том, что у меня есть друзья, такие, как ты и Клелия, поддерживающие меня, которые разделяют мою веру и встанут за меня, что бы ни случилось, утешает».

Эти письма, прибывающие нерегулярно, вынудили меня прибегнуть к чрезвычайным мерам особых прошений, чтобы успокоить свою совесть. Я клялся, что буду выбрасывать каждое последующее письмо непрочитанным, и каждый раз нарушал свою клятву. Листок притягивал мой взгляд с непреодолимой силой, и не было никакого спасения. «Если я буду претором, когда Руф вернется, — спорил я сам с собой, — то окажусь в более выгодном положении, чтобы ему помочь». Все же в душе я прекрасно знал, что Руф откажется от единственной помощи, которую я понимаю и мог бы оказать.

Однако даже мысли о Руфе были вытеснены у меня из головы на некоторое время тревожным поведением Сцеволы. Он развернул предвыборную агитацию на должность консула с грандиозным достоинством, присущим высокому жрецу; его избрание никого не удивило. Рим ожидал не отмеченного особыми событиями года. Тем не менее первое, что сделал Сцевола по вступлении в должность, — это провел закон о лишении избирательного права всех италиков, которые нелегально проживали в Риме, и о насильственном возвращении их в их родные муниципии[74]. Стало ясно, что пребывание в Азии с Руфом не изменило его мнения об этом особом предмете.

То, что мы с Клелией не обсуждали закон Сцеволы, стало верхом наших изменившихся отношений; каждый опасался, как я подозреваю, догадаться об истинных тайных мыслях другого. Но Друза такие сомнения не одолевали.

Он без предупреждения штормом ворвался в наш дом через пару дней после того, как этот законопроект вступил в силу. Его обычно тщательно запахнутый плащ был накинут криво, вьющиеся волосы в диком беспорядке, лицо горело. Мы с Клелией встретили его в атриуме, не в силах удержаться от смеха над почти ребяческим гневом, так отличающимся от его обычной холодной язвительной учтивости.

— Сцевола, — запинаясь, проговорил он, и затем снова: — Сцевола, — будто в самом этом имени была некоторая непристойность.

— Так, — сказал я, — Сцевола. Хочешь изобразить удивление?

Я позвал раба и велел ему принести вина и чашу с фруктами. Но Друз не успокоился, он принялся вышагивать туда-сюда по атриуму, и в то время, как он говорил, его сандалии слабо скрипели по черно-белым мраморным квадратам.

— Он, должно быть, выжил из ума, Луций. Предводители италиков долго терпели. Слишком долго. Теперь им показали кнут. Очень мило и благородно со стороны Руфа и Сцеволы насаждать римскую справедливость азиатам. Мы могли бы делать это гораздо ближе к дому.

Моя рука замерла на полпути, поднося вино ко рту, я увидел, что Клелия смотрит на Друза с глубоким сочувствием и восхищением.

«Я исключен из их мира, — подумал я, — и изуродовано не только мое лицо».

Но мгновение ревности было пересилено ощущением власти.

«Это — ложный мир слов, — сказал я себе, — и я могу его уничтожить».

— Ты прав до определенной степени, Друз, — вкрадчиво начал я.

И не упустил быстрой вспышки удивления в его глазах.

— Но, если можно так выразиться, ты путаешь причину со следствием.

Я откинулся назад на кушетке.

— Тебе не нужно притворяться и тратить напрасно сочувствие на те банды негодяев, что Сцевола высылает из города. Тебе, как и мне, прекрасно известно, что они готовы услужить любому человеку с деньгами, который может их нанять — для бунта, убийства да для чего угодно. Сатурнин, например. Или Гракхи. Или сенат, если плата соответствующая…

— Ты говоришь об этих людях, словно они животные.

— Таковы они и есть, в определенном смысле. За исключением того, что животные менее падки на взятки.

Друз вспыхнул:

— Они имеют человеческие права, и эти права последовательно игнорировались. Как еще право может победить в Риме, если не насилием? Это — вопрос принципа…

— Да будь они прокляты, твои принципы! — воскликнул я в сердцах, разозлившись. — Сцевола совершенно прав в одном отношении. Он очистил город от гнезда нарушителей спокойствия, что хороший консул был просто обязан сделать. К сожалению, он не потрудился подумать о последствиях своего акта. Все эти лишенные прав хулиганы вернутся домой. И можешь не убеждать меня, что их местные муниципии обрадуются, когда увидят их. Нарушитель спокойствия в любом месте является таковым.

Друз прекратил взволнованно вышагивать туда-сюда и посмотрел прямо на меня.

— Мне жаль тебя, Луций, — сказал он, к моему удивлению. — Я согласен со всем, что ты говоришь. Ты же знаешь, я — совсем дурак. Но это все сейчас неуместно. Полагаю, ты не можешь этого понять. Ты либо не можешь, либо не хочешь верить, что людям ничего не остается, как жить идеями. Я не сомневаюсь, что ты презираешь меня за такие мысли. В данном случае, что действительно имеет значение — так это то, что италики требуют участия в политической жизни города, которому они служили и помогали стать великим. Вот в чем суть; и если ты не признаешь ее таковой, то ты и все тебе подобные получите опасную и уродливую гражданскую войну[75] на свою шею.

Друз опустился на кушетку и отпил немного вина. Я смотрел на Клелию; ее лицо было белым и равнодушным.

— Если и будет гражданская война, — сказал я, — хотя я думаю, лучше называть это восстанием, то за нее в ответе будешь ты, и Гракхи, и все остальные непрактичные мечтатели. Ты говоришь о власти идей, и я согласен с тобой. Но никто из вас не обладает ни политическим, ни здравым смыслом гуманности, чтобы понять, каков может быть результат ваших идей. Вы — идеалистичные дети. Вы открываете клетку льва и вопите о неблагодарности, когда он набрасывается на вас, чтобы растерзать. Вы отказываетесь учиться на чужом опыте. Гракх мертв. Сатурнин мертв. Вы, вероятно, тоже погибнете. Я же предпочитаю жить. Живые люди с умом больше полезны обществу.

— Наша вера не умрет.

На красивом лице Друза было подозрительно возбужденное выражение.

— Хотелось бы мне разделять твою высокомерную уверенность в том, что ты знаешь, что лучше для твоих сторонников.

Внезапно я почувствовал усталость от этого бесполезного спора, бесконечного расхождения во мнениях, управляемого какой-то неясной силой, недоступной логике. Друз умрет счастливым в катастрофе, ответственность за которую ляжет на него, безразличный ко всему, кроме того, не попрал ли он свои принципы. Я находил атмосферу благородной педантичности просто невыносимой.

— Похоже, ты очень уверен в вероятности этого восстания, — небрежно заметил я. — Можно предположить, что ты состоишь в близкой связи с предводителями италиков.

Друз лишь улыбнулся, его самообладание теперь восстановилось; его выдало лишь быстрое изменение выражения лица Клелии. Значит, она тоже об этом знала, но не сказала мне.

— Послушай, Луций, — медленно заговорил Друз спокойным, рассудительным тоном, — я собираюсь представить тебе единственный аргумент, который ты понимаешь. Скоро, возможно, в следующем году или год спустя, я намерен добиваться должности трибуна…

— С программой реформы избирательного права? Сенат наложил бы на это вето. Кроме того, всем хватило одного Сатурнина.

— Я думал, ты согласишься, что я сторонник несколько большей умеренности, нежели Сатурнин. Сенат не настолько неблагоразумен, чтобы не видеть свою выгоду: он определенно одобрил бы мою судебную реформу. В любом случае, мой дорогой Луций, такие затруднения должны волновать тебя в последнюю очередь: ты, говорят, купил себе преторство, а я значительно богаче тебя. О, я наверняка стану трибуном — если, конечно, ты не распустишь слухов, что я, как ты выразился, состою в тесной связи с италиками.

— А почему бы нет?

— Потому что, Луций, ты ненавидишь гражданскую войну. Если меня изберут трибуном или если я буду убит при исполнении служебных обязанностей и мои законы станут недействительными, в любом случае произойдет восстание. Все это тщательно распланировано. Ты должен ценить меня, сенат должен ценить меня. Я — его единственная надежда на мир. Как трибун, я буду напоминать им об этом, но только тогда…

Друз встал и поправил складки своего плаща.

— Я должен идти. Полагаю, ты примешь во внимание, Луций, что человек идеи может также, при случае, проявить себя человеком действия и, хотя мне крайне неприятно признавать это, человеком интриги. До свидания, Клелия. Мы скоро снова увидимся.

Когда он ушел, в атриуме установилась тишина.

«Ты не прав, Друз, — думал я, рассердившись и расстроившись оттого, что не смог переубедить его, — ты не прав, не прав, но ты никогда не поймешь и не признаешь этого. Когда ты погибнешь во славе, то это я и мне подобные будут те, кто спасет то, что ты подверг опасности, и подберут разбросанные человеческие останки твоих высоких идеалов. Мы должны жить, Друз; только богатый провидец может позволить себе умереть».

Мы с Клелией посмотрели друг на друга в молчании.

Я был в середине срока своего преторства и работал усерднее, чем когда-либо в своей жизни, в основном выполняя судебные обязанности, когда Руф был отозван, как он и предсказывал, чтобы предстать перед судом обывателей, и ему были предъявлены обвинения, начиная от злоупотребления служебными обязанностями, кончая тривиальной некомпетентностью. Я держал его в курсе слухов, какие доходили до меня время от времени. Они были необнадеживающими. Руф, вероятно, получал некое сардоническое удовлетворение от разорения инвесторов, причиной которому был он; но интриги влиятельных финансистов, которые предпринимали меры к его судебному преследованию, не вызывали смеха.

Я отправился навестить Руфа, как только он вернулся. Он выглядел на десять лет старше. Его лицо было серым и осунувшимся, волосы значительно поредели и теперь были почти белыми. Все же в нем был какой-то неукротимый дух, энергия и веселость, которые я нашел неописуемо раздражающими. Я был привязан, искренне привязан к Руфу, но все же то, что он делал, было совершенно бесполезным. Его заключат в тюрьму или оштрафуют, его труд будет сведен к нулю через несколько месяцев. Какой был смысл во всем этом?

Я высказал ему кое-что из того, что было у меня на уме; он печально покачал головой.

— Ты не понимаешь, Луций. Это было начало. Что бы они со мной ни сделали, они не могут уничтожить этого. Рано или поздно другие люди последуют моему примеру.

Я объяснил ему, как мог бы помочь ему будучи претором и что я могу сделать как частное лицо, намекая на подтасовку списка судей, а также на возможный взаимный подкуп судебных заседателей. Как я и ожидал, Руф отказался слушать такие предложения. Но страстность и специфический тон его отказа внезапно дали мне понять, что он действительно хотел быть осужденным. Я не понимал почему, пока не оказался в заполненном зале суда и не услышал его благородную, почти сократовскую речь в свою защиту. В отличие от других, Руф верил в честь и справедливость: это, должно быть, было очевидно всем присутствующим, что он не сделал в Азии ничего предосудительного, кроме уничтожения той несправедливости, в которой повинными были его обвинители.

Руф, конечно, был осужден; сумма, на которую он был оштрафован, далеко превышала весь его доход, о чем он и не преминул сказать.

— Я понимаю, господа, что вам эта сумма, должно быть, кажется скромной, — не удержался он, чтобы не добавить. За чем последовал сочувственный смех.

— В этом случае, — сказал председатель суда, откормленный аргентарий с толстой шеей[76], который не любил шуток, когда они касались денег, — приговором будет изгнание в любую провинцию вне границ Италии на срок, какой суд сочтет нужным и до того, как решит возможным отозвать в Рим.

Некоторые выдающиеся граждане из Смирны и Митилены[77] сопровождали Руфа в Рим, чтобы помочь ему в беде и присутствовать на судебном разбирательстве. Через два дня по всему городу распространилась весть, что они предложили ему провести свое изгнание в качестве почетного гостя в провинции, которую он, как предполагалось, разграблял. Ничто не могло бы лучше подчеркнуть его невиновность: деловое сообщество, подвергнутое насмешкам по этому поводу на пиру, рассерженно защищалось.

Срок моей службы подходил к завершению. Я был назначен, по обычаю, губернатором провинции на следующий год. Поскольку моей провинцией оказалась по определенным причинам, которые разъяснились позднее, Киликия[78], так получилось, что мы с Руфом отплыли вместе: он — в ссылку в Митилены, я — к новой главе моей государственной карьеры. Хотя тогда ни один из нас не знал, что мы никогда больше не встретимся.

Глава 10

Митридат. Даже сегодня я не могу думать о нем без восхищения: Митридат Понтийский — убийца, великий царь, лукавый воин, непримиримый враг, тонкий интриган. Я завоевал его, но я не мог его победить. В то время как я сижу, умирая в сельском доме в Кампанье, он все еще трудится против нас, умело раздувая докрасна угли азиатского национализма, безжалостно и неумолимо, как всегда. Его греческие шпионы сообщат ему, когда я умру, и думаю, он будет сожалеть о моем уходе из жизни. Мы понимали друг друга. Я частенько подозреваю, что у меня с ним больше общего, нежели с моими соотечественниками.

Сцевола был делегирован сенатом тайно ввести меня в курс дела перед отъездом в Киликию. Он дал мне ясно понять, что моей главной задачей как губернатора будет наблюдать за действиями Митридата и сообщать о них. Поскольку, что бы ни происходило между Смирной и Евфратом, без Митридата, который прятался в тени, не обходилось, мой год службы обещал быть занятным.

Сцевола также дал мне несколько более определенных инструкций. Сенат уже начал свою сомнительную политику введения марионеточных королей в Азиатских провинциях, зависимых от Рима, — частично в противовес Митридату, частично ради внешней защиты от диких племен из Парфии[79] и Армении. К сожалению, люди, на которых пал их выбор, слишком часто оказывались марионетками не только по названию, но и по натуре.

Таким был и Ариобарзан. Мы поставили его на престол в Каппадокии за год-два до этого, но скоро он был изгнан в результате дворцового переворота. Каждый знал, что за этим изгнанием правителя стоял Митридат — царь Понтийский предпочитал собственных марионеток в соседних царствах, но доказательств тому не было. Ариобарзан сбежал в Рим, где стал досадным занудой, утомляя жалобами каждого сенатора, которого ему удавалось припереть в угол на Форуме. Официальная политика, однако, все еще не исключала его из своих планов, так что неудачливому сенатору приходилось скрывать свою досаду, ловко прикрываясь любезностью.

После краткой вступительной лести относительно моей репутации воина и успешной дипломатии с Бокхом Сцевола сказал, что мне приказано восстановить Ариобарзана, если необходимо то и силой, на троне Каппадокии. Мне выделялось лишь несколько римских отрядов; но несомненно, нанять вспомогательные войска на месте не составит труда. Когда я высказал сомнения в том, что на этих условиях моя задача возможна, он холодно напомнил, что мне вообще повезло, что я получил такое назначение. Напоминание о том, что меня принимали из милости за прошлые заслуги, было подобно щелчку бича. В глазах аристократов я, вероятно, был ничем не лучше Мария.

К тому же я был совершенно уверен, что одно только желание поставить Митридата на место было не единственной причиной, по которой сенат посылал меня в Азию. Мое назначение наверняка раздражало Мария, который питал к Митридату свои интересы и считал войну на Востоке единственным надежным способом вернуть себе утраченную власть. К тому же это было замечательным способом отделаться от меня. Я для него чрезвычайно опасен, поскольку был величиной неизвестной. Если я преуспею в этой задаче — хорошо, хотя нет сомнений в том, что в мое отсутствие будет сфабриковано обвинение в каком-нибудь преступлении, если не Марием, то кем-нибудь еще. Если я потерплю неудачу, то в любом случае я буду впечатляюще опозорен.

Тут мне ничего не остается, как расшифровать конфиденциальный отчет, который я послал сенату после того, как провел шесть месяцев в Малой Азии:

«Таким образом, вы видите, что ваши первичные инструкции выполнены. Я преуспел в вербовке отрядов с побережья Киликии и из самой Каппадокии. Они, определенно, проявляют желание служить, и при условии более щедрой политики, особенно в отношении торговли и налогов, которые были установлены в этих провинциях, потенциальная угроза от Митридата будет значительно уменьшена. Ариобарзан снова на престоле; но я не могу гарантировать, как долго он сможет удерживать свое положение без соответствующей поддержки Рима…»

«…тем временем, я предлагаю, на условиях своих полномочий, провести некоторое время в восточных царствах, проникнув, если возможно, до Евфрата. Необходимо собрать как можно больше информации. Несомненно, опыт говорит, что Митридат намеревается сделать себя, в конечном счете, господином всей Малой Азии. Возможно, что у него даже более высокие амбиции. Он обладает превосходной и хорошо обученной армией. Его огромные богатства позволяют ему давать взятки с непринужденностью и безнаказанностью. Его талант к дипломатическому притворству просто замечателен. И наконец, откровенно говоря, плохое управление, жестокость и коррупция в провинциях, которые находятся под контролем Рима, лишь способствуют появлению добровольных сторонников Митридата…»

Таков был официальный рапорт: высокомерный, вежливо дерзкий, открыто критический по отношению к деловому сообществу за границей, но по существу придерживающийся фактической истины. Чего я намеренно не стал упоминать до успешного осуществления, так это реальной причины для продвижения на восток к Евфрату. После кампании в Каппадокии — бурного, но истощившего силы события, в котором я многое узнал о партизанской войне, ко мне тайно приехал посланник от царя Парфии, дикой горной страны на восточных границах Азии. Несомненный мой успех убедил его, что теперь римлян следует воспринимать серьезно.

Месяцем позже на берегах Евфрата я встретился с Оробазом, послом парфийского царя. Я ушел с обещаниями царской дружбы и альянса. Это был заметный дипломатический успех; Парфия никогда прежде не имела никаких официальных контактов с Римом. Я устроил грандиозную демонстрацию римского достоинства, обращаясь с Оробазом как с высокопоставленным подданным, подобное отношение разделили со мной и мои ветераны-легионеры, которые стояли, застыв словно каменные, на страже, в то время как остальные падали ниц и целовали землю под ногами парфинянина.

Потом один халдейский астролог, которого они называли магом, вышел вперед и пространно стал просить через моего переводчика оказать ему честь предсказать будущее великого римского господина. Достигнув своей цели, я желал быть щедрым; да и кроме того, в этом субъекте было нечто, что произвело на меня впечатление, помимо его знахарства с курением фимиама, учености звездочета и знания счетных таблиц. Маг внимательно осмотрел мою ладонь, осведомился о дате моего рождения и тому подобных вещах. Потом принес жертву в присутствии всех нас в чаше над медной треногой и некоторое время царапал какие-то известные только ему вычисления.

Когда он закончил, то распрямился и принялся смотреть на меня в абсолютной тишине. Маг был высоким мужчиной с черной бородой лопатой и глазами цвета зимнего моря. Причудливая коническая шляпа, которая была у него на голове, увеличивала его рост. Но он явно чего-то испугался. В его глазах застыли опасение и страх. Однако он ничего не говорил, пока Оробаз, обеспокоенный, как я предполагаю, чтобы я не счел себя оскорбленным, не спросил его довольно резко, что он увидел.

— Мой господин, — наконец сказал маг, — этот римский незнакомец должен стать самым великим человеком в мире. Удивительно, что даже теперь он не соглашается, чтобы быть первым из всех людей.

После этого он отвесил земной поклон и удалился с наших глаз долой, а два его прислужника унесли инструменты его тайн.

Я спросил переводчика, точен ли был перевод. Тот поклялся, что точен, и Оробаз, который на удивление бегло говорил по-гречески, подтвердил его слова. После этого переговоры стали проходить в атмосфере вежливой разрядки. Я начал ощущать себя восточным монархом — так всем не терпелось мне угодить. Но я с удивлением заметил, что каждый раз, как Оробаз или любой другой парфинянин заговаривал непосредственно со мной и вынужден был смотреть на мое изуродованное лицо, они незаметно из предосторожности скрещивали пальцы от сглаза. Это помогало мне восстанавливать ощущение реальности.

Как можно было и ожидать, я скакал назад в Каппадокию исключительно довольный собой. (Лишь позже я узнал, что почтительное отношение Оробаза ко мне стоило ему головы по возвращении в Парфию; царь счел, что было оскорблено его достоинство, и выразил свое недовольство самым распространенным на Востоке способом.) Однако по прибытии я был возвращен к римской действительности. Среди прибывшей почты я нашел официальную депешу, отзывающую меня назад в Рим, чтобы предстать перед судом обывателей по поводу уже знакомых мне обвинений во взяточничестве и растрате. Ясно, мой откровенный официальный доклад об условиях жизни в провинциях достиг ушей тех, кому был предназначен; я полагаю, финансисты испугались, что я стану такой же досадной помехой для них, какой был Рутилий Руф.

Но я все еще размышлял о словах мага из Парфии. Заранее подготовленная лесть могущественного посла? Возможно. Все же я всегда подозревал, что Фортуна способна, по правде говоря, действовать посредством таких оккультных наук; и не может быть, чтобы этот астролог, какими бы высокопарными ни были его предсказания, коснулся самого потаенного нерва моих невысказанных амбиций. Со значительной долей оптимизма я принялся за приготовления к морскому путешествию домой. Обвинение, поджидающее меня, казалось незначительной, вызывающей раздражение мелочью, что будет отметена моим несгибаемым достоинством.

Я всегда ненавидел возвращения домой, со всеми этими показными чувствами и утомительным церемониалом, который они влекут за собой: объятия и расспросы, обмены подарками, болезненная передислокация физического и социального горизонта. Большая часть моей жизни прошла далеко от Рима. И хотя в молодости я открыто ощущал тягу к городским искушениям столицы, теперь я признаю, что мои возвращения из-за границы или из деревни были неизменно отмечены ростом нервного напряжения. Рим больше не был для меня источником многочисленных удовольствий, а скорее был вызовом, домом только по названию, обширной ареной для неустанной борьбы человеческих амбиций.

Здесь я был вынужден считаться с фактами, о которых в другом месте мог бы забыть или проигнорировать их. Я должен был признать неприятный факт, что традиции и прецеденты, которые оставили нам наши предки, больше не имели для нас никакого реального значения. Появилась новая вера, новые пути, новые люди. В Риме в те критические дни каждый должен был принять решение, с какой стороны бросать свой жребий, с кем быть: с сенатом или с так называемыми демократами. Это коснулось нас всех — и кризис вторгся как в личную, так и в общественную жизнь каждого. Оставаться в стороне было никак нельзя.

Я скоро обнаружил это и в моих отношениях с Клелией. Она была застенчива, серьезна и держалась обособленно, когда я вернулся в наш роскошный дом на Палатине; еще застенчивей, чем моя дочь Корнелия, которая на этот раз порывисто бросилась ко мне, грязному и пыльному с дороги, обняла за шею, поцеловала мое обезображенное лицо и сказала приветственные слова, которые натыкались друг на друга в их рвении достичь моих ушей. Сначала я отнес отдаленность Клелии на счет продолжительности моего отсутствия и не обратил на это особого внимания. Волноваться было не о чем; не было ничего, что пиры, любовь и близость моего присутствия не смогли бы рассеять через пару недель. Однако мне еще предстояло узнать, что наш брак не мог существовать в вакууме, не обращая внимания на общественные события, которые касались меня.

В первую ночь, что я провел в своем доме в Риме, Клелия не пришла ко мне в постель, сославшись на нездоровье. На следующее утро у меня была назначена неофициальная встреча со Сцеволой. Когда я уже было собрался уходить, она подошла ко мне и спросила:

— Это правда, что тебя отдадут под суд?

На ее лице отразилось неподдельное беспокойство; в этот момент мне показалось, что мы ближе друг к другу, чем когда-либо со времени той самой фатальной встречи с Друзом.

— Есть письменное показание против меня какого-то обывателя. Ты же знаешь, что значат подобные обвинения и чего они стоят.

Клелия серьезно кивнула.

— Рутилий Руф был и моим другом, как и твоим, — сказала она.

Такой ответ мне показался странным.

— Я не имею ни малейшего намерения отправляться в благородное изгнание, если ты это имеешь в виду.

Ее строгое патрицианское лицо внезапно утратило всякое выражение.

— Значит, ты не будешь открыто выступать против этого обвинения в суде?

— Есть выход получше.

— Я его знаю, — горько сказала Кделия. — Ложному обвинению будет противостоять коррумпированная взятка.

— Для благородной честности есть свое время и место.

— А разве сейчас время и место не самые подходящие? Я знаю, куда ты идешь. К Сцеволе. Получать поздравления сената за поддержку его подмоченного авторитета. Взять деньги, чтобы заплатить их твоим обвинителям, спуститься до их уровня. Ты можешь отрицать это?

— Превосходно сказано, моя дорогая, только немного грубовато…

— Такие поступки — сами по себе грубы.

— А я, следовательно, грубая личность. Ты предпочла бы, чтобы я последовал примеру Руфа. Но, как я уже однажды высказался, я предпочитаю жить для моей страны, чем умереть за нее. А что такое изгнание, если не смерть? Только название другое.

— Ты будешь жить, — сказала Клелия, — но ты будешь жить только ради себя самого.

— Есть причины и похуже.

Я накинул на плечи плащ и отправился на свидание со Сцеволой.

Эта встреча оказалась, должен признать, во многом такой, как и предсказывала Клелия. Судебный иск был прекращен. На встрече Сцевола присутствовал не один; был еще Филипп, старший консул, сухой, жестокий, практичный аристократ, который дал весьма ясно понять, что для меня найдется местечко в сенатской партии, если таков мой выбор. Это было то, что я давным-давно задумал; все же пока слова Клелии были неприятно свежи в моей памяти, я осторожно медлил, держась общей темы нашего отвращения к обывателям и их сторонникам. В частности, говорил Филипп, сенат горит желанием дискредитировать Мария. Царь Бокх, насколько он понял, сделал мне еще один подарок в виде большой золотой колонны, запечатляющей передачу Югурты в мои руки. Нет ли там упоминания о Марии? Хорошо. С учетом моих услуг сенат не будет против, если я пожертвую эту памятную колонну в храм Юпитера на Капитолии.

Это, как он, вероятно, знал, был именно тот жест, который был мне по душе, и я торжественно поблагодарил сенат в его лице за такую привилегию. Посвящение будет сделано очень скоро. Филипп удовлетворенно замурлыкал и начал осторожно зондировать меня по вопросу избирательной реформы, которая задела интересы италиков. Я как можно скорее направил разговор в другое русло. Каковы бы ни были мои амбиции, я еще не принадлежал ни к какой партии. Филипп понял намек и сменил тему, после одинаково неудачной попытки выяснить мое личное мнение о Друзе. Мы расстались друзьями. Но я, как всегда, недооценил слепую жестокость чувств организации.

Той ночью я взял Клелию силой. Вся моя вина, презрение и ненависть к самому себе, в которых я так долго себе не сознавался, вылились на нее в этом акте насилия. Словно я мог заставить ее согласиться с помощью моей превосходящей силы. И все же, сказал я себе, когда все было кончено и я отпустил ее, не сказав ни слова, в свою комнату, и все же, неужели ее согласие имело значение? Действия и их последствия — вот с чем надо считаться. Все остальное — ничего не значит.

Я спал плохо, меня беспокоили навязчивые и зловещие сны. Но я не сознавался, что моральное презрение Клелии действовало на меня. Она задела мою гордыню, но это лишь послужило укреплению моей воли. Если у меня и были сомнения прежде, я решительно отверг их теперь.

Глядя в зеркало на свое обезображенное лицо, мрачное и морщинистое при ярком утреннем свете, я, казалось, видел свое будущее более ясно. Но сомнение и отвращение все еще ныли у меня в мозгу, отказываясь успокоиться.

Ливий Друз был избран трибуном чуть менее чем месяц спустя, поддерживаемый сенатской партией, провозгласив своей целью сокращение власти обывателей в судах. О вопросе избирательной реформы даже не упоминалось — Друз явно научился некоторой осторожности. Но постепенно его положение становилось все более и более затруднительным. Обыватели, видя, что они могут потерять свое влияние в судах, препятствовали ему как только могли. Его италийские сторонники прибывали в Рим в постоянно увеличивающихся количествах и устраивали шумные публичные выступления. Всем и каждому было известно, что Друз контактирует с лидерами марсов и самнитов. Пару месяцев спустя любой дурак мог бы понять, что висело в воздухе. Тревожней всего было то, что Друз оказался эпилептиком. Однажды на публичном собрании он упал на землю корчась, с пеной у рта. Его противники не замедлили сделать политический капитал из его болезни.

В начале лета уже не оставалось никаких сомнений, когда однажды утром мы пробудились и услышали повергшее всех в изумление сообщение, что армия марсов находится фактически на расстоянии одного марша от Рима. На самом же деле оказалось, что они не затевали ничего более опасного, чем крупномасштабное выступление в поддержку Друза. Потребовалось некоторое время, чтобы утихла паника. Неделю или около того спустя консул Филипп получил анонимное предупреждение о том, что его замышляют убить на ближайшем публичном празднестве. Предупреждение вело к Друзу.

«Как характерно для него, — думал я, — повстанец, обремененный совестью, идеалист, неспособный скрыть следов».

Обывателям, основательно встревоженным симпатиями Друза к италикам, удалось свернуть консульские выборы, которые проходили приблизительно в это время, и добиться отзыва своих кандидатов. Друз начал проявлять признаки отчаяния, поскольку его влияние уменьшилось. На одном из народных собраний он фактически заткнул рот председательствующему консулу, чтобы предотвратить голосование по законопроекту. Едва ли оставалась хоть одна из уловок Гракха, которой Друз не был вынужден воспользоваться. Он был вынужден, как я подозреваю, принимать довольно много денег от сената для подкупа избирателей, чтобы прошли его предложения о судах. Теперь сенат, видя, по какому пути он идет к закону об избирательном праве италиков, прекратил свои подачки и с особой тщательностью стал следить за тем, чтобы методы Друза получили широкую огласку. Подобно Сатурнину, его отвергли обе партии. Подобно Сатурнину, его единственной надеждой теперь была толпа.

Друз начал понижать качество чеканки монет — как трибун, он контролировал монетный двор — и сделал довольно дешевое распределение хлебного пособия. Это пришлось по нраву городской черни и, вместе с изменениями в судах, подвигло состоятельных обывателей покончить с ним раз и навсегда. Они аннулировали все его законы, включая судебную реформу, по техническим причинам, поскольку Друз скрепил несколько законопроектов вместе и пропустил их через одно голосование. Услышав эту весть, Друз, говорят, лишь заметил в своей лаконичной манере, что они сделали свой выбор и будут пожинать последствия. По мере разворачивания событий это замечание было более чем оправданно. Тем временем Друз объявил, что он не намерен выставлять снова свою кандидатуру на трибунат. То, что он намеревался сделать, нужно было делать быстро.

О развитии всех этих событий я с жестоким злорадством сообщил Клелии: они прекрасно оправдывали мое отношение. Сочувствие, которое она питала к Друзу, переполнило чашу моего негодования.

«Не имеет значения, каких принципов они придерживаются, — убеждал я себя, — это самое что ни на есть непрактичное безумие: но принципы там были, реальные и бесспорные, принципы, которые я не мог разделить и из которых был исключен».

Каждый неправильный шаг, который делал Друз, был моим персональным триумфом в этом личном конфликте. Клелия не предпринимала попыток защищаться: именно это и подгоняло меня дальше. Она сидела, равнодушная, покорная и молчаливая, пока я высмеивал цели Друза и его характер. Само ее молчание было осуждением. Все же в течение этого времени я никогда больше не принуждал ее к любви. Я совершил проступок и сегодня могу сознаться в горьком стыде, который чувствую за то, что тогда сделал.

Но жизнь не могла течь так неопределенно. В своей навязчивой ненависти к Друзу, который сумел тронуть Клелию так, как мне никогда не удавалось и на что я не мог даже надеяться, я забывал о кризисе общества, к которому вели всех нас его действия. В то время как я был занят попойками и праздными удовольствиями, находя утешение в компании Метробия и его друзей от ужасов и пустоты своей личной жизни, Друз приближался к своей неизбежной трагедии.

Оставалось еще около месяца до окончания срока его трибуната. В его адрес следовали угрозы, и теперь он боялся за свою жизнь, не зная, кем будут оплачены услуги убийцы — сенатом или каким-нибудь предпринимателем. Он больше не появлялся на публике, но занимался своими ежедневными делами в своем собственном доме, который по вечерам теперь был заполнен всяческого рода прихлебателями.

Однажды Друз находился в зале приемов со своими сторонниками, которые столпились вокруг него. Вдруг он закричал, что ранен, и упал на пол. Сапожное шило было умело воткнуто между ребрами и проникло в сердце. Он умер через несколько минут.

Расследования этого убийства не было — слишком много людей были благодарны анонимному убийце. Но сплетники быстро распространили историю, что в этом виноваты аргентарии. Определенно, Друз едва ли мог бы умереть более своевременно.

«Действия, — снова размышлял я, — только действия идут в счет».

Я услышал эту новость на Форуме и вскоре вернулся домой, чтобы обрушить ее на Клелию. Теперь, когда Друз был мертв, я больше не чувствовал никакого триумфа, никакого чувства отмщения. Страсть ушла, оставив меня утомленным и вялым. Клелия выслушала мое сообщение, не проронив ни слова. Выражение ее лица так и не изменилось.

Когда я закончил, она спросила:

— Он что-нибудь сказал перед смертью?

Я кивнул.

— Он сказал: «Разве в Риме найдется другой такой, как я, человек?»

Я хотел придать фразе презрительную насмешливость, чтобы высмеять высокопарность Друза, которая не покинула его даже в момент смерти. Но я не мог этого сделать. Я произнес слова спокойно и торжественно, будто они были моей прощальной данью ему.

Тогда наконец слезы стали наворачиваться у Клелии на глазах. Она уронила голову на колени и заплакала не сдерживаясь. Я ласково обнял ее, и она не оттолкнула меня. На мгновение, хотя только на одно мгновение, наш союз был восстановлен.

Верно говорили, что Друз мертвый нанес больше вреда, чем Друз живой. Иногда я задаюсь вопросом: неужели он видел руку убийцы, приготовившуюся к удару, и ничего не предпринял, чтобы предотвратить неизбежное?

Потребовалось не слишком много времени, чтобы весть о его убийстве докатилась до сельских районов. Сначала все зловеще притихло. Потом стали доходить сообщения о тайной мобилизации, о великих клятвах вражды, которые приносили против Рима. Однако пока никаких действий не предпринималось.

Месяцем позже с ужасающей внезапностью разразилась буря. В Аскуле в Пицене[80] были найдены неопровержимые доказательства планов вооруженного восстания. Сенат, как всегда недооценивавший опасность, пока не стало слишком поздно, выслал претора с небольшой вооруженной охраной, чтобы переговорить с этой наглой деревенщиной и привести ее в чувство. Претор был убит вместе со своим легатом средь бела дня. Как только произошло это убийство, жители, понимая, что теперь им терять нечего, вырезали всех римлян, проживающих в городе. Италийская война, которую мы с Рутилием Руфом предвидели так давно, стала реальностью.

В пределах недели большинство муниципиев, за исключением Этрурии и Умбрии, повиновались призыву к оружию; марсы, самниты, луканы, — все легионы были подняты. Только теперь праздные циники в городе поняли, какая опасность им грозит, и в свою очередь начали вооружать собственные отряды. Их ни в коем случае не было много. Впервые мы начали понимать, сколько из наших легионеров принадлежало провинциальным государствам, которые теперь поднялись против нас. Эта беспокойная мысль породила в Риме отвратительную панику. Я помню, как один мужчина отрезал пальцы своей левой руки, чтобы избежать воинской повинности. Он был казнен через двадцать четыре часа после суда.

Всю ту длинную осеннюю ночь я пролежал с открытыми глазами, призванный наконец к практическим обязанностям, которые, как предвидел Друз, мне придется исполнять. Что бы я ни делал, я не мог оставаться в стороне. И если все, что я когда-либо делал или говорил, было ужасным самообманом, я знал, в чем состоит мой долг. Я принял твердое решение: в этом кризисе я — воин, солдат, и только. Свои знания и навыки я отдам в распоряжение своей страны. И не важно, что эта война была ненужным безумием, ускоренным убийством Друза; те, кто запланировал его смерть, должны пожинать последствия ими содеянного. Рим — это Рим, вне зависимости от того, насколько продажны его правители. И мне пришло в голову, что, если бы италикам избирательное право было бы гарантировано, Рим больше не был бы Римом, а стал бы не чем иным, как столицей Италии, его власть, уникальность и индивидуальность были бы потеряны навсегда, попраны огромным количеством его новых иноземных граждан.

Так я спорил сам с собой, мечась в бессоннице на жесткой постели.

— Что является твоей страной? — казалось, слышал я вопрошающий голос Друза. — Ты уверен, что не обманываешься, Луций? Кто ты такой, чтобы сражаться за город-государство, который никогда не принимал тебя, который все равно обречен, что бы ты ни делал? И каковы твои мотивы? Тщательно проанализируй их, если можешь. Честь, власть и авторитет будут завоеваны в этой войне лишь тем, кто выберет побеждающую сторону. Ты уверен, что не к ним ты стремишься?

Но с началом рассвета я выбросил эти вопросы из головы раз и навсегда. Через час, стараясь не разбудить Ютелию, я спустился к Форуму. Там поприветствовал консулов, которые уже трудились в охваченной паникой атмосфере над разрешением проблем мобилизации и снабжения, и предложил свои услуги полевого полководца. Теперь вопросов не стояло о социальном положении или политической лояльности: я был опытным офицером, и этого достаточно. Так я стал легатом республиканских сил, которые были, выражаясь словами официального воззвания, «подняты, чтобы подавить жестокое восстание среди италийских союзников». Я сделал свой выбор; каков бы ни был исход, я, по крайней мере, при деле.

За эти два года я пережил самую трудную за всю мою жизнь борьбу. Это была мерзкая, беспорядочная, отчаянная кампания, борьба без милосердия, тем более отвратительная, что происходила она на фоне знакомого окружения. Мы жгли италийские пшеничные поля и грабили города италиков; мы угоняли италийских мужчин, женщин и детей, чтобы продать в рабство на открытом рынке или уморить до смерти работой в качестве скованных цепью каторжников на плантациях наших частных усадеб. Мы не могли, не осмеливались задумываться над тем, что делаем. Легкая победа, возможно, сделала бы нас щедрыми; но в первые несколько месяцев мы оказались на грани поражения.

Все же, если быть честным, я должен записать, что находил эту войну радостной. Все мое будущее зависело от моего успеха в ней: она была самым большим вызовом, который когда-либо бросала мне Судьба, и я дорос до него, поскольку любой прирожденный игрок — это тот, кто ставит самые высокие ставки. А поскольку моими ставками были жизни людей, мне было не до сантиментов. Мои противники сделали столь же высокие ставки, как и я; и я знал, что не получу от них никакого снисхождения, если удар будет направлен против меня.

К моему удивлению, оказалось, что я снова был назначен служить под командованием Мария. Ничто другое не могло бы так подчеркнуть характер нашего всеобщего кризиса. Мы с Марием публично рассорились; посвящение колонны Бокха храму на Капитолии породило скандал первого порядка. Марий хотел подать на меня в суд, и его друзья из партии популяров подстрекали его на этот поступок.

Но теперь все было забыто. Марий тоже должен был во что бы то ни стало отыграться в этой войне; военный захват — это единственное, что он понимает, и я думаю, он был доволен, хотя и никогда не сознавался, иметь помощника, на которого мог бы положиться в критической ситуации. Теперь ему было шестьдесят семь лет, и он был далеко не в форме. Мы обменялись рукопожатиями со своего рода сдержанным уважением, и Марий сразу же, без упоминания о нашей личной ссоре, принялся обсуждать план кампании.

Сразу было ясно, что нам придется сражаться на двух фронтах — на севере и юге. На севере мы были должны защищать Рим от Помпедия Силона и его марсов; на юге было необходимо удерживать самнитов от вторжения в богатую территорию Кампаньи, которая снабжала нас по большей части зерном и давала значительный доход от арендных плат владельцев сельских угодий.

«Казна, — говорил Марий, — опасно тоща».

Подобная перспектива сулит мало хорошего. Два консула почти не имели опыта командования.

Последовали центуриатные комиции и бесконечные обсуждения. Наконец было решено, что мы с Марием возьмем шесть легионов на северный фронт, чтобы сдерживать наступление марсов. Нам дали неделю, чтобы ввести наши отряды в боевые действия.

В то самое время Сцевола сделал мне намек о том, почему меня послали служить с Марием. Полководцев не хватало, и выбор, самой собой разумеется, пал на Мария как на главнокомандующего; но Сцевола довольно ясно дал понять, что, если бы не критическое положение, ничто не смогло бы заставить ни ту ни другую партию наделять старика такими полномочиями.

— Вне поля битвы, — говорил Сцевола, — Марий совершенно ненадежен. Ты должен это понимать. А теперь, возможно, яснее, чем когда-либо. Он — скопище жестоких и неосуществленных амбиций. Возможно, только ты можешь справиться с ним. Я слышал, говорят, что в награду за свои услуги он ожидает должность консула в седьмой раз. Наверняка в день его рождения было знамение — семь воронов уселись на его колыбель, или что-то в равной степени невероятное, и теперь он думает, что настало его время.

— Понимаю, — сказал я. — Какая досада для всех, что он до такой степени обязателен.

Сцевола предпочел проигнорировать мой тон.

— Никто не предложит Марию консульство — по крайней мере, с благословения богов, никто не будет в состоянии дать его ему. Мы, определенно, никогда не мечтали об этом, несмотря на его прошлые заслуги. Да и, как я полагаю, наши деловые друзья тоже. Они не забыли его неудачу с Сатурнином. Марий еще сочтет себя обиженным человеком.

— Разве это имеет значение?

— Вполне возможно. Не забывай, Марий родился в Арпине[81]. Он был крестьянином всю свою жизнь. Я полагаю, что он связан какими-нибудь родственными связями с предводителем марсов Помпедием Силоном. Ты понял, к чему я клоню?

— Еще бы! Но я уверен, что ты ошибаешься. Марий никогда не станет предателем, не такой он человек. Как у всякого выскочки, у него страстное желание приобщиться к аристократии. Он сильнее придерживается традиций, чем ты, Сцевола…

— Будем надеяться. Но я думаю, нам всем было бы гораздо спокойнее, если бы вы по-прежнему находились в размолвке. Пожалуйста, не думай, что осторожное сообщение в Рим — конечно, в случае крайней необходимости — будет воспринято как тень, брошенная на твою лояльность. Ситуация отчаянная. Мы не можем позволить себе пойти на риск. И конечно… — он улыбнулся своей ласковой улыбкой, — мы сильно заинтересованы в содействии в твоем продвижении по службе. Я уверен, ты понимаешь.

Я все прекрасно понимал.

Неделю спустя мы с Марием скакали на север во главе наших отрядов, весенний солнечный свет вспыхивал на наших панцирях, первые зеленые побеги пшеницы показались в бороздах. Крестьяне, гнущие спину на своих отрезках, разгибались и смотрели нам вслед с тупым безразличием. Еще некоторое время, во всяком случае, продолжалась неспешная, терпеливая работа в полях и на виноградниках.

Я думал о своей жене и дочери, оставленных в одиночестве теперь в высоких мраморных покоях белого дома на Палатине. Наше расставание было торжественным и официальным: традиция, как всегда, предлагала формулу, которая могла бы перекинуть мостик и в самой невыносимой ситуации. Но ситуация осталась неразрешенной и неразрешимой. Я покачал головой и поскакал легким галопом вперед, пока не догнал Мария, а потом поехал с ним бок о бок. Воздух был холоден и чист, перед нами расстилались невысокие холмы и отвесные ущелья кантонов марсов. Марий повернулся в седле, приземистый и неуклюжий, и оскалился, словно пес, почуявший вепря.

Нравится мне или нет, но начавшаяся война породила между нами некое любопытное товарищество. Длинные месяцы, которые мы провели в Нумидии и Галлии, не прошли без следа; они не имели ничего общего с Римом и его мучительными проблемами, они существовали как нечто обособленное.

«Возможно, и есть ответ, — размышлял я, — разделять целеустремленную преданность Мария действию».

Я ответил ему веселой улыбкой. Но я не забыл последних слов Сцеволы.

Глава 11

Моя память, проигрывая это время уныния, вспоминает лишь отдельные картины, живые моменты радости или отчаяния. Я помню, как стоял однажды с Марием на берегу реки Лирис[82] холодным октябрьским утром, наблюдая за тем, как посиневшие окровавленные тела римских легионеров плывут по течению. Полководец, какой-то неопытный консул, вступил в сражение вверх по реке во главе неподготовленных рекрутов вопреки совету Мария. Он обладал всем горячим энтузиазмом штатского человека. Плывущие сейчас мимо меня были те, кого он вел через реку, но сколько из них достигли противоположного берега живыми?

Марий с дикарским наслаждением пошел на штурм лагеря победившего врага в полночь. Но ущерб нашему войску был уже нанесен. Это было не единственное, а одно из многих наших поражений, которые мы несли по неопытности высшего командования. Всю ту осень мы сражались на объятых пламенем полях, дым от которых лишал нас зрения, в виноградниках и фруктовых садах, никого не щадя и не прося пощады. Мы все еще вели бои, когда с Апеннин подули зимние бураны, мы преодолевали заснеженные ущелья, в нехватке людей и продовольствия, смущаемые противоречивыми приказами из Рима, сосредоточенные лишь на выживании. Но каким-то образом держали оборону. Весной мы наконец-то разбили племя марсов в решающем сражении, отогнав их по сельской местности до их огороженных живой изгородью виноградников. Наши лучники срезали их, когда те карабкались по стенам, спасая себе жизнь. Я все еще был со всадниками, хотя нам пришлось убить треть наших коней ради пропитания в голодные дни наступившей зимы, и мы с криками скакали по каменистым полям в погоню за выжившими. В тот день было шесть тысяч павших.

— Нет триумфа без марсов или над марсами, — процитировал Марий, когда все было кончено. — Этой поговорки мы больше не услышим.

Несколько дней мы отдыхали близ Лаверны[83], в нескольких милях от италийской крепости Корфиний[84]. Италийцы, как мы слышали, учредили собственный сенат с консулами и преторами, точно как в Риме.

«Даже в неповиновении, — думал я, — они признают наше превосходство».

В Лаверне мне был подан еще один знак Судьбы. Огромный столб желтого огня устремился в небо и бил в течение двух дней, пока не угас. Гадатели предсказывали, что правительственную власть возьмет в свои руки человек редкой храбрости и необычной внешности и избавит Рим от всех его бед. Кто еще мог быть этим человеком, как не я? Именно это и шепнул мне один из предсказателей по секрету. Он поведал, что моя храбрость была непревзойденной, а желтый огонь со странными красновато-алыми языками пемзы, которые он выплевывал вверх, несомненно намекал на мои непокорные светлые волосы и родимые пятна, — и попросил извинения за прямоту, — которыми боги в своей мудрости сочли приемлемым отметить меня. Я дал ему золота и заставил пообещать не объявлять всем того, что он мне сказал. Потом я принес жертву Фортуне, покровительствовавшей мне богине, которая в момент кризиса привела меня в Нумидию и Каппадокию и которая не оставляла меня и сейчас.

Вскоре после этого случая произошло странное событие с Марием при встрече с Помпедием Силоном. Возможно, они вспомнили о своем кровном родстве — казалось, они вели военную кампанию точно так же, как проводили бы соревнования по борьбе в сельской местности — испытание умения без враждебности. Однажды вечером обе армии встали лагерем на противоположных берегах реки Сульмон. Было начало лета, и Марий в течение нескольких недель избегал столкновения, пока тренировал свое подкрепление и выстраивал колонну с провиантом. Зимние месяцы заметно состарили его — сидя у своей палатки в угасающем весеннем солнечном свете, он вдруг показался мне усталым стариком.

Я лежал на спине в траве, наслаждаясь прохладным вечерним воздухом, когда услышал, что кто-то с противоположного берега позвал Мария по имени. Это был сам Помпедий. Марий встал и спустился вниз к речному берегу. Несколько минут они разговаривали друг с другом, как двоюродные братья, встретившиеся после долгой разлуки. Потом Помпедий крикнул:

— Если ты и в самом деле такой великий полководец, каким стараешься казаться, Марий, выходи, сразимся завтра!

За чем последовал взрыв смеха слушающих этот разговор марсов.

Марий тотчас же сразил его ответом:

— Чепуха, Помпедий! Если бы ты был великим полководцем, то заставил бы меня вступить с тобой в сражение, когда я предпочел бы этого не делать.

Некоторые из наших людей спустились на берег, чтобы посмотреть, что происходит, и встретили ответ Мария одобрительными возгласами. Некоторое время спустя они начали выкрикивать приветствия марсам на противоположном берегу. В конце концов Марий и Помпедий согласились о перемирии на ночь, и Помпедий с достаточно большим количеством своих воинов перешел через реку и присоединился к Марию за ужином. Это было самым необычным случаем со времени начала войны.

В полночь марсы вернулись в свой лагерь, и перемирие закончилось, однако сражения не последовало. На следующее утро марсы ушли. Это дало мне пищу для размышлений. В конце концов я составил конфиденциальный рапорт о происшедшем и отправил его нарочным Сцеволе в Рим. Не стоит пренебрегать, как говорил сам Сцевола, удачным случаем. А Марий становится слишком стар в любом случае для невзгод такой войны.

К концу лета северная кампания почти закончилась. Была очень волнующая неделя в июле, когда казалось, что Этрурия и Умбрия, до сих пор нейтральные, поднимутся на поддержку италиков. Это подвигло сенат на то, чему он многие годы сопротивлялся, — он предложил гражданские права без ограничений любому италийскому государству, которое не находилось в состоянии войны с Римом. Волнения в Этрурии и Умбрии утихли за одну ночь — их жители сотнями стояли в очередях перед местным претором, чтобы дать присягу верности, и Рим заполучил не только новых граждан, но и ценное подкрепление для своих усталых армий. Лучше уж этруски и умбрийцы, чем иноземные отбросы общества, которыми мы были вынуждены усиливать собственные легионы до сих пор, — критские лучники, греческие купцы, пираты из Киликии, патрулирующие морские пути. Но я начал тогда осознанно сомневаться: за что же мы все-таки воюем?

Вскоре после этого, когда непосредственная опасность миновала, Марий был вызван в Рим и отстранен от командования по причине слабого здоровья, что вызвало его отчаянные протесты. Приказ был передан лично его преемником, который также привез назначение, превращающее меня в главнокомандующего в Кампанье в продолжающейся войне лукан и самнитов, которые не проявляли никаких признаков уступок. Если Марий и подозревал, что эти два события взаимосвязаны, то не подал виду.

По пути через Рим я пару дней провел со Сцеволой. То, что я услышал, вселяло надежду. Мой рапорт был хорошо принят, мои военные подвиги повсюду встречали похвалу. Главнокомандующий в Кампанье — это ключевое назначение. Если я и тут преуспею, то консульство будет за мной, стоит мне захотеть выставить свою кандидатуру.

Если я захочу! Теперь, когда я виделся со Сцеволой в его спокойном доме, вдали от грубой походной жизни, мне казалось, что вся моя жизнь была лишь подготовкой к этому великому моменту. Я поблагодарил его в соответствующей случаю скромной манере, стараясь изо всех сил, чтобы торжествующие нотки не прозвучали в моем голосе, когда произносил благодарственные слова. Сцевола был достаточно вежлив, чтобы не обращать внимания на то, что было очевидно каждому. Но он знал людей.

На следующий же день, после головокружительного круговорота административной работы, которая задержала меня до наступления утра, я отправился в Кампанью.

С Клелией, пока был в Риме, я не виделся.

Теперь этот демон правил мной, а я в свою очередь управлял своими легионерами. Даже тогда, мне кажется, я начинал понимать, что именно здесь, среди этих покрытых шрамами сражений ветеранов и шустрых молодых новобранцев, и есть настоящая власть: не на Форуме с его штатскими интригами и бесконечными бесцельными разговорами. Именно мне были преданы мои отряды, а не некоей неосязаемой власти, которую они не в состоянии понять. Я хорошо знал этих людей: я не питал относительно них никаких иллюзий. Они будут сражаться за своего командира, они совершат марш-бросок на край света за добычей. И в этом была вся их простая правда.

К тому же неожиданности им были по душе. Справедливость, как таковая, им надоела. Они ценили личный контакт, сильный характер, даже случайную преднамеренную несправедливость. И потому я относился к ним более реалистично.

Поэтому моя дисциплина насаждалась по моей личной прихоти, а не по традиции и не в соответствии с прецедентом. Если я был способен при случае убить человека за кражу курицы из курятника, то с тем же успехом мог отпустить его с шуткой за более серьезный проступок.

Пример тому имел место почти немедленно после того, как я принял командование на юге. Мы развернули операцию по побережью Неаполитанского залива, где несколько важных городов, включая Помпон[85] и Стабии[86], все еще выступали против нас. Я планировал нападение на Стабии сообща с небольшим приморским отрядом всадников. В день перед атакой моряки и морские пехотинцы взбунтовались против своего капитана (который, я должен признать, был особо неумелым офицером) и убили его.

Я оказался в неловком положении — кораблей не хватало, а людей, которые составляли команды, имелось очень немного. Я вовсе не был намерен проигрывать сражение из-за удовлетворения римских понятий воинского этикета. Я сам отправился на борт корабля с несколькими моими лучшими центурионами. К тому времени мятеж исчерпал себя. Думаю, каждый ожидал, что его повесят. Вместо этого я собрал всех их вместе и сказал, что если им не терпится кого-нибудь убить, то у них в скором времени появится такая возможность. Завтра они возглавят атаку. Если преуспеют, могут считать дело закрытым. Если нет — мы с центурионами переглянулись и ухмыльнулись друг другу.

Мы захватили Стабии еще до полудня. Флот, как я отметил в отчете о сражении, особенно отличился.

Но опасность в Кампанье никоим образом не миновала. Самый искусный полководец самнитов, который когда-либо был на полях сражений, Клуэнций, остановил мое наступление у склонов Везувия. Его отряды были укреплены силами галлов — тех самых огромных мясников, которые доставили нам с Катулом столько неприятностей в нашей Альпийской кампании. Два следующих дня мы сдерживали их, стоя спиной к морю, а гора дымилась над нами, словно рассерженное божество. Наутро третьего дня, пока мы держали оборону, я понял, что еще одного подобного противостояния нам не выдержать.

Именно тогда Фортуна — причудливо замаскированная — снова приложила руку к моей судьбе. Один из галлов, чудовищный негодяй огромного роста, вышел между рядами и бросил вызов любому римлянину сразиться один на один без оружия. При мне находился отряд марокканских легковооруженных солдат — еще одно доказательство терпеливой дружбы Бокха; и я вспомнил, что один из этих марокканцев, небольшой скрюченный тип, почти карлик, был, вопреки всем ожиданиям, чемпионом в рукопашной борьбе.

Я вызвал его и спросил, примет ли он этот вызов. Наградой в случае победы будет золотой слиток. Он кивнул и осклабился, дурачась передо мной и потирая свои крошечные ручки. Потом он припустил в поле и встал перед галлом. Волна смеха прокатилась по отрядам Клуэнция. Пока эта забавная парочка приседала друг перед другом, я передал приказ своим центурионам в мгновение ока приготовиться к атаке.

Мой марокканец не разочаровал меня. Как только галл протянул к нему вперед и вниз свои огромные ручищи, карлик увернулся, подставил ему подножку и, бросившись вперед, увлек великана на землю. Когда галл свалился, марокканец рубанул ребром ладони ему по горлу, а другой рукой схватил за шею. Находясь на приличном расстоянии от борющихся, я услышал треск, когда хряснули позвонки богатырского хребта галла.

В течение секунды никто не двинулся с места: только маленький марокканец, ставший вновь смешным на открытом поле между двумя армиями, плясал и ликовал над поверженным врагом. Тогда галлы громко взвыли и стали отступать в задние ряды, их золотые нарукавные повязки горели на солнце, а самих воинов обуяла внезапная суеверная паника. В этот момент замешательства и неразберихи я подал сигнал. Моя конница рванулась вперед, пехота бросилась вслед за нею.

Это было вовсе не сражение: это было настоящее бегство. Мы преследовали их по открытой местности до окруженного стеной города Нолы[87]. Жители очень благоразумно открыли для них одни из внешних ворот. Воины-галлы бросились туда, сшибая друг друга с ног и вопя, а мы в это время, подоспев, нанесли им удар с тыла. Двадцать тысяч самнитов, включая Клуэнция, пали в этой бойне до наступления ночи, и мы прекратили атаку. Я сам сражался в первом ряду и устал убивать.

Той ночью при свете факелов мои люди, немного навеселе, пронесли меня на плечах вокруг лагеря с криками «ура!» и короновали победным венком из травы. Такого знака удостаивается всеобщим голосованием лишь полководец, рисковавший своей жизнью на поле сражения.

Война двигалась к кульминационному моменту, и мои люди понимали это. Времени для расслабления не было, больше не было никакой возможности передохнуть и восстановить здоровье. На следующий день мы сделали марш-бросок, оставив Нолу позади, по Аппианской дороге в сердце самнитской территории. Мы передвигались по сельской местности ночью, избегая армии, блокировавшей наш путь, обходя ее с тыла и нанося сокрушительные удары. Три дня спустя мы уже штурмовали мятежную цитадель Бовиан[88]. Восставшие были лишены поддержки. Теперь стоял лишь вопрос о длительной осаде городов-крепостей, которые будут сопротивляться, пока изнуренные голодом не сдадутся. Моя задача была выполнена.

За месяц до того, как я должен был вернуться в Рим, чтобы стать кандидатом на должность консула, произошло событие, которое я могу приписывать лишь таинственному Провидению, всегда наблюдавшему за мной. Мое предназначение двигалось к завершению; и из всех людей именно Митридат вложил мне в руки инструмент, с помощью которого я достиг своей цели.

На полях сражений у меня было мало времени, чтобы интересоваться зарубежной политикой. Человеческий разум, возможно, милостью богов способен в критические моменты концентрироваться лишь на одном. Я слышал донесения, что Митридат вновь принялся за свои старые игры, но мало обращал на них внимания. В Капуе[89], однако, где были расквартированы мои отряды на отдых, которого они давно заслуживали, я получил приватное письмо от Сцеволы, резко возобновившее мой интерес к изобретательному понтийскому царю.

Я пробегал глазами аккуратно написанные строчки. Митридат снова занял Каппадокию и аннексировал Вифинию[90]; римский чиновник, посланный восстановить порядок, был схвачен, подвергнут пыткам и предан смерти; каждая отдельная провинция Малой Азии была захвачена и покорена. Митридат выступал освободителем народа от римских ростовщиков и налогов. Греция восстала и добровольно присоединилась к нему. Но что это?.. Я читал заключительные параграфы медленнее, шок смешался с волнением.

«Две недели назад, — писал Сцевола, — Митридат организовал массовую резню и вырезал всех римских ставленников в Азии. Рабам сулили свободу, если они поубивают своих хозяев, а должникам — освобождение от половины долга взамен голов их кредиторов.

Это было выполнено, Луций. Сто тысяч римских граждан было вырезано в Азии — мужчины, женщины и дети. Их топили, жгли, забивали в толпе до смерти, разрывали на части в храмах, убивали в их собственных домах. Ничего подобного еще никогда не случалось за всю нашу историю.

За один день мы потеряли не только наш неизмеримый престиж, но и весь доход с восточных областей. Несколько обанкротившихся финансистов не слишком встревожили бы меня; но после Италийской кампании казна почти пуста.

Ни у кого нет никаких сомнений относительно того, что следует предпринять. Азию должно вновь завоевать любой ценой. Необходимо найти армию и полководца, чтобы ею командовать. И ты должен стать этим полководцем. Никто другой не годится для выполнения такой задачи. С Марием покончено, однако многие представители партии популяров могут потребовать именно его. Твои выборы — событие предрешенное. Сферы командования, насколько мне известно, распределены консулам по жребию; но я не сомневаюсь, что в таком критическом положении жребий выпадет так, как нужно. Я умоляю тебя, Луций, мой дорогой, вернуться в Рим по возможности быстрее. Все теперь зависит только от тебя».

Наконец-то я понадобился им, этим гордым патрициям, которые презирали, хотя и всячески использовали меня. Значит, они предварительно обратились к Марию. Но, в отличие от Мария, я не имею ни малейшего намерения, когда кризис минует, ослаблять ту власть, которой они меня наделили. Мне было сорок девять лет — сорок девять лет терпеливой работы, проглоченных обид, перенесенных оскорблений. Теперь с помощью Фортуны они в моих руках. Теперь я наконец держу ключ, который впустит меня в привилегированный круг римских патрициев как человека равного, даже превосходящего их, а не как зависимого.

Судьба? Предусмотрительность? Я держал письмо в руках и размышлял. Снаружи мои легионеры пели на улицах, подвыпившие и торжествующие. Восточная кампания даст им то, чего они жаждут: добычу, богатство, шанс успеха, о котором они и мечтать не смели. Взамен я имею несомненную их преданность. Если я поведу, то, куда бы мне ни вздумалось их вести, они последуют за мной. Мне был дан знак. Я не стану пренебрегать им.

Итак, в шестьсот шестьдесят пятом году от основания города я, Луций Корнелий Сулла, стал консулом в Риме. Двенадцать ликторов маршировали передо мной, неся в руках фасции[91] с воткнутыми в них боевыми топорами — символы власти, чтобы по моему повелению пороть или рубить головы. Раб в моей колеснице шептал, как он шептал Марию: «Помни о том, что ты смертен». Выборы были отмечены странными предзнаменованиями: внезапно, как гром среди ясного неба, раздался резкий трубный глас на пронзительной и мрачной ноте. Этрусские мудрецы предсказали изменения, наступление новой эры. И они говорили истинную правду.

Сцевола и его влиятельные друзья хорошо проделали свою работу. Моим коллегой по должности консула был Квинт Помпей Руф, дальний родственник того самого Помпея, которого сегодня люди называют великим. Он был моим ровесником, патрицием из древнего рода и человеком безупречной преданности. Когда публичные церемонии и жертвы закончились и толпа рассеялась, мы со Сцеволой отправились к Помпею домой, чтобы отпраздновать наше назначение в узком кругу.

Атмосфера в Риме была еще хуже, чем я ожидал: за границами превалировало неприятное чувство истерии. Простые люди под угрозой государственной несостоятельности подозревали, что их хлебное пособие может стать первой роскошью, от которой избавит их аристократическое правительство. Аргентарии, стоящие перед личным разорением, отчаянно пробовали востребовать непокрытые долги и при необходимости не пренебрегали силой. Они, как и все остальные, стремились увидеть возврат Риму Азиатских провинций, но прекрасно отдавали себе отчет, что не увидят своих потерянных денег, если я буду тем, кто это осуществит. Если бы консульство выиграли их кандидаты, они послали бы в Азию полководца по собственному выбору. С такой же неизбежностью было очевидно, что этим человеком стал бы Марий.

Но несмотря на все их усилия, поддерживаемые опасно большой частью городской толпы, мы с Квинтом Помпеем теперь занимали места на государственной службе. Тем не менее я не питал никаких иллюзий насчет того, что наши противники смирятся с поражением.

Держа это в уме, я улыбался Помпею, ощущая наш невысказанный альянс против значительно превосходящих сил противника.

— За успех на Востоке, — сказал я, поднимая свою чашу.

— Пусть жребий укажет на мудрость богов, — отвечал мне Помпей.

Мы все выпили. Сцевола улыбался в свою чашу.

— Боги — покровители Рима дадут городу полководца, в котором он нуждается, — сказал он.

Помпей покачал головой.

— Богам придется сделать выбор, — заметил он своим сухим, саркастическим тоном. — Я с трудом могу представить, что наши просьбы — единственные, с какими к ним обращаются сегодня. Возлияния польются из самых маловероятных источников. Не сомневаюсь, наши предприниматели внезапно почувствуют неожиданную склонность к благочестию.

— А Марий? — спросил я, наблюдая за ним.

— Марий конечно же будет молиться, если только он знает молитвы. Это его последний шанс. Не думаю, что он выскажет какие-то сомнения. Найдется много людей, готовых предложить ему самую действенную и настоятельную поддержку.

— Помпей прав, — сказал Сцевола. — Марий хочет командовать на Востоке, как никогда в жизни. Я не сомневаюсь, он достиг бы прекрасного соглашения с финансистами в обмен на обещание ему консульской должности в седьмой раз. До меня дошли кое-какие слухи…

— Но ведь консулы — мы, — заметил я насмешливо.

— Консулы — вы. Согласен. Но насколько ваша власть в состоянии противостоять вооруженной толпе?

Это было тревожащим эхом моих собственных размышлений в Капуе. Я ничего не ответил.

— Спроси Помпея о его друге Публии Сульпиции, — продолжал Сцевола. — Сульпиций — человек, за которым мы должны следить. Не так ли?

На лице Помпея появилось раздражение. Сульпиций был элегантным аристократом, которого избрали трибуном, чтобы поддерживать интересы патрициев. В последнее время он, как полагали, перешел в партию популяров.

— Публий Сульпиций больше мне не друг, — заявил Помпей.

Сцевола отхлебнул вина.

— Преклоняюсь перед твоим решением, — сказал он. — Мне говорили, что этот молодой человек — подобно многим молодым людям в наши дни — в больших долгах. Мне также говорили, что он пришел к некоей интересной договоренности с Марием и финансистами. Он должен предоставить Марию командование на Востоке. Каким образом — можете себе представить. Взамен Марий оплатит его долги, когда выиграет кампанию. А аргентарии, естественно, вложат некоторые средства в повторно завоеванные провинции.

Последовало неловкое молчание.

— Мы считаем, что консулы должны поддерживать закон и порядок, как дома, так и за его границами, — ласково заметил Сцевола.

Мы все рассмеялись.

«Но будущее, — подумал я, — будет, вероятно, вовсе не таким уж и смешным».

Когда около полуночи наша компания распалась, мы со Сцеволой остались с глазу на глаз.

Ночь была прекрасна, и мы шли ленивым шагом по пустынной улице, рабы с факелами — позади и впереди нас на почтительном расстоянии.

— Скажи, какого ты мнения о хозяине, у которого мы были в гостях? — попросил Сцевола.

Он заложил руки за спину и опустил глаза к земле.

— Я буду рад иметь такого коллегу.

— Превосходно. Надеюсь, он не обманет наших ожиданий. Может быть, если послушаешь моего совета, ты вступишь с ним в более близкие личные отношения?..

— Каким образом?

— У Помпея есть взрослый сын. Я встречался с этим молодым человеком. Он произвел на меня благоприятное впечатление.

Луна выглянула на мгновение из-за рваного края облака, бросая холодные тени на дома с закрытыми ставнями. Но лицо Сцеволы оставалось равнодушным.

— У меня есть дочь, — сказал я.

На какое-то мгновение перед моими глазами возникло лицо моего отца во время моей собственной первой брачной церемонии, хитрое и полное злобы. Усилием воли я отбросил видения прочь.

— Тебе холодно? — спросил Сцевола.

Я задрожал, туже запахнул плащ и отрицательно покачал головой.

— Это замечательное наблюдение, — сказал я. — Поздравляю.

— Ладно. Тогда, если ты не против, я могу взять на себя смелость переговорить с Помпеем. Думаю, эти новости доставят ему удовольствие.

Наши медленные размеренные шаги отдавались от булыжной мостовой.

Я сказал, тщательно подбирая слова:

— Этот вопрос касается также и меня лично. Я и сам снова намереваюсь жениться.

Сцевола кивнул:

— Ты не удивил меня. Я предполагал — нечто подобное вполне может произойти с тобой.

В темноте я почувствовал, как загорелось мое лицо. Сцевола знал меня, как никто другой.

— Не сомневаюсь, что у тебя есть соответствующие основания для развода с твоей теперешней женой, — сказал он.

— Она бесплодна. Я желаю наследника.

— Это, конечно, прекрасно подойдет. Я полагаю также — пожалуйста, прости мою дерзость, — что ее личные убеждения могут причинить тебе некоторые затруднения в твоем нынешнем положении. Она, к примеру, подруга Публия Сульпиция, я верно полагаю?

Я кивнул.

— Да, я понимаю. Думаю, смогу пообещать тебе, что жрецы не выступят против развода на основании, о котором ты заявил. Полагаю, у тебя на уме имеется другая кандидатура на место жены?

— Если она захочет. Она вдова. Не молодая, но я и сам уже не молод.

— И родовитая, — ласково добавил Сцевола, — она должна быть из хорошего рода, Луций. В твоем вкусе в подобных делах я не сомневаюсь. Вероятно, с лучшими связями, чем твоя нынешняя жена?

— Да.

— Цециллия Метелла, — сказал он как бы про себя.

Я был искренне поражен.

— Откуда ты знаешь? Я же ни с кем не говорил об этом!

— Это не так уж и трудно. Если бы я был на твоем месте, — а мне ничего не стоит поставить себя на твое место, Луций, — то сделал бы такой же выбор. Вдова Скавра. Дочь и сестра консулов. Представительница самого выдающегося рода в Риме.

— Ты мне поможешь? — Теперь я оставил всякое притворство. Это была искренняя просьба.

— Да, я помогу тебе. Не думаю, что это будет уж слишком трудно, но не теперь, Луций. И есть веские причины помочь тебе. Рим в смертельной опасности. В такие времена мы все должны идти на риск ради своих убеждений. Полагаю, мы понимаем друг друга.

Мы остановились у подножия Палатинского холма и повернулись друг к другу лицом.

— Я оставлю тебя здесь, — сказал Сцевола. — Спи спокойно, консул. Рим теперь под твоей охраной.

Ирония, имевшая место в тех удостоенных временем словах, казалось, повисла в ночном воздухе, когда он торопливо уходил от меня — худая тень за дымящимися факелами его рабов.

Сын Помпея оказался, как и говорил Сцевола, наиприятнейшим молодым человеком. Ясно было также, с момента их первой встречи, что его сердечность и искренность произвели на Корнелию глубокое впечатление. Все страхи, которые могли бы возникнуть у меня, исчезли — стоило лишь увидеть ее лицо, когда она говорила с ним; глаза, сияющие от удовольствия. Ее бледное рефлексивное спокойствие превратилось в оживление. Я никогда не подозревал, что она способна на что-то подобное.

«Такое редко встречается, — думал я, наблюдая за ними, так приятно поглощенными друг другом, — чтобы общественные обязанности и личные привязанности объединялись с таким неподдельным согласием. В браке по расчету есть, по мнению наших мудрых предков, довольно много здравого смысла. Молодые люди легко наносят друг другу раны. Зачастую они не видят, в ком заключается их настоящее счастье. Если я и пренебрегал Корнелией, Фортуна так устроила дела, что теперь я компенсировал все недоданное ей».

Клелия восприняла этот брак точно так же, как она воспринимала теперь все в наших отношениях — с настороженной и официальной вежливостью. Она готовила Корнелию к ее новой жизни со спокойным умением, не проявляя ни эмоций, ни сожаления. Словно зная мои мнимые убеждения, она пародировала покорность и компетентность матроны Старой Республики. Она вела огромный дом так, что даже Катон[92] не смог бы найти изъяна. Что бы я ни приказал, выполнялось безо всяких вопросов — Клелия никогда не противилась мне открыто. Но как муж и жена мы были фактически уже давно в разводе. Наша жизнь вошла в традиционное русло отдаленной любезности с моей стороны и достойного повиновения — с ее.

«По крайней мере, — убеждал я сам себя, — она расстанется со мной без сожалений».

Наше несходство было столь глубоко, что для нее не оставалось места — даже если бы она того и пожелала — в той новой жизни, что открывалась для меня. Я сначала опасался за те близкие и нежные отношения, которые установились у нее с Корнелией. Мне вовсе не хотелось ни уничтожать их, ни делать ее врагом моей единственной дочери. Но Корнелия была погружена в переживания и мечты первой любви; она за один короткий месяц неожиданно выросла из той поддержки, что оказывала ей Клелия и от которой она так долго зависела.

Когда я разводился с Клелией, сожаления, которые Корнелия высказала, были, или казались, небрежными; она, возможно, ощутила лишь потерю своей старой приятельницы, не больше.

Молодой Помпей и Корнелия поженились спокойно, без вычурных церемоний, спустя приблизительно три месяца после моего избрания консулом, и переехали в небольшой, но приятный домик на Квиринале. Я лично выбирал этот дом и отвлекался от исполнения срочных общественных обязанностей, которые тогда занимали меня, контролируя художественное оформление и совещаясь с художником-этруском, которого сам нанял расписывать фрески. Этот дом был моим свадебным подарком, и счастье на лице моей дочери, когда она в первый раз вошла в него, было достаточной наградой за мои труды и боль. Теперь на короткое время мы с Клелией остались один на один.

Вскоре после этого Сцевола назначил мне встречу в его доме вечером определенного дня, чтобы обсудить вопрос, в котором я был лично заинтересован. Мне сразу стало ясно, что это за вопрос. Хотя я и был консулом, хотя и обладал вместе с Помпеем верховной властью в Риме, я чувствовал какую-то нервную нерешительность, сухость в горле — все признаки, какие давали о себе знать перед генеральным сражением, — пока шел на встречу по узким улочкам.

Когда я пришел, она уже была там со своим отцом и разговаривала тем самым высоким, высокомерным голосом с нотками сардонического юмора, который никогда впоследствии не переставал задевать и возбуждать меня. Она была высокой, крепкого сложения женщиной с точеным носом, присущим всем представителям рода Метеллов, с длинными умелыми, почти мужскими руками. Ее кожа загорела до коричневого цвета, как у простой крестьянки; ее сапфировые глаза, когда я подходил к ней, встретили мой взгляд, оценивая меня с юмором и знанием, словно я раб или конь. Ее наряд был самым прекрасным из тех, какие только мог дать ей Рим; она носила его с небрежным безразличием, которое лишь усиливало ее властную и породистую стать. Ее отец, стоящий рядом с ней в одеянии духовного лица, казался бледным скромным отражением этой великолепной и властной женщины.

Сцевола вышел вперед и взял меня за руку.

— Луций, — сказал он, — я имею честь представить тебе Метелла Далматия, верховного жреца в Риме.

Я поклонился старику, и тот склонил голову в церемонном, но все же учтивом поклоне. Мы уже встречались принародно на церемониях, последовавших за моим избранием, но никогда не разговаривали приватно.

— А это — его дочь, Цециллия Метелла, вдова Скавра. Консул Луций Корнелий Сулла.

Она протянула руку и пожала мою ладонь крепким рукопожатием. Она не опускала глаз. Ее рыжеватые вьющиеся волосы были, вопреки моде, коротко подрезаны, почти как у мужчины.

— Здравствуй, консул. Полагаю, ты был знаком с моим мужем?

— Время от времени мы сталкивались с ним по делам, госпожа.

Наконец она убрала свою руку, всю сверкающую тяжелыми кольцами.

— Я помню, он хорошо о тебе отзывался.

— Слишком много чести для меня слышать такие его отзывы. Он был великим человеком. Выдающимся римлянином.

Метелла подняла широкие брови в насмешливом удивлении.

— Ты так считаешь? Он был исключительно проницательным старым жуликом, и тебе это прекрасно известно. Он умер в своей постели. Точнее, в моей. Весьма достойное достижение в Риме. Ты, должно быть, первый, кто признал это.

Непроизвольно мы оба рассмеялись. Старый Метелл выглядел слегка потрясенным. Сцевола внимательно следил за нами, но ничего не сказал. Интересно, сколько ей лет? Тридцать пять? Сорок? Это с резкими чертами насмешливое лицо патрицианки, вытянутое, слегка лошадиное, не выдавало никаких эмоций. Но ее индивидуальность освещала его каким-то невероятным обаянием. Брак с этой женщиной был бы поединком воли, постоянным вызовом и стимулом. Она — женщина с мужским сардоническим характером. Я почувствовал, что сердце мое заколотилось сильнее.

Метелла сжала руки и переводила взгляд с одного на другого совершенно непринужденно.

— Что, вам обоим нечего сказать? Вы меня удивляете. Мы знаем, для чего мы здесь. Консул, — она смерила меня своим смелым взглядом с головы до ног, — желает на мне жениться. Ну, я теперь познакомилась с консулом. Такое предложение кажется мне весьма подходящим. В действительности это должно оказаться небезынтересным предприятием.

Сцевола, который пребывал в некоей личной задумчивости, теперь хлопнул в ладоши, подзывая раба. Когда мы пили тост за помолвку, я заметил, что Метелла, стоящая рядом со мной, была только чуть ниже меня ростом; а я мужчина высокий. Она осушила вино одним большим глотком и разбила чашу о противоположную колонну.

— За твое здоровье и честь, мой господин, — сказала она мне.

Тогда я взял кольцо, которое приготовил, и надел ей на палец. На мгновение ее рука сжала мою — сильная рука собственника.

В третий раз в жизни я был обручен. Но этот брак обещал быть чем-то очень отличным от предыдущих двух.

Когда я поставил в известность Клелию о своих намерениях, ей было нечего сказать, в значительной степени ее реплики свелись к обычным в таких случаях выражениям согласия. Не было никаких упреков, никаких обвинений в жестокости, какими обычно пользуются женщины, занимающие менее высокое положение, в последней попытке исправить то, что, как они знают в глубине души, не подлежит восстановлению. Она даже извинилась тихим спокойным тоном за то, что не сумела подарить мне наследника.

— Я понимаю, насколько дорого тебе это желание, мой господин, — сказала она. — Буду молиться, чтобы твой следующий брак дал тебе то, в чем ты испытывал недостаток в предыдущем.

Если и был в ее словах скрытый намек, я предпочел его не замечать. И все же на душе у меня лежала тяжесть, и я пытался облегчить ее щедрыми и дорогими подарками, гораздо превосходившими в щедрости те, каких требовал обычай. Я был почему-то тронут и хвалил Клелию за преданность, верную заботу, любовь к Корнелии. Она терпеливо слушала, сложив руки под грудью.

— Желания моего господина — мои желания, — сказала она и официально попросила моего разрешения удалиться. Прежде чем уйти, она поцеловала мне руку.

На следующий день Клелия оставила дом, где мы прожили вместе шесть лет, и возвратилась в свою семью. Она взяла с собой девушку-рабыню, которая была ее личной служанкой с тех пор, как мы поженились — и все. Одежду и драгоценные украшения, которые я дарил ей, она оставила. Выждав, сколько требовали приличия, я порвал или продал все это. Не хотел, чтобы хоть одна вещь оставалась в доме, которая могла бы напомнить мне о ней.

Как и предсказывал Сцевола, никаких возражений не возникло при моем ходатайстве о разводе, и я женился на Метелле, как только позволил закон. Это было знаменательное событие, одна из самых щедрых свадеб, какие только видел Рим за последние пятьдесят лет. Семейства патрициев заполнили мой дом, когда церемония была закончена: представители родов Метеллов, Юлиев, Клавдиев, Валериев, мужчины и женщины, в чьи дома меня вряд ли бы допустили еще пять лет тому назад. Пока я сидел рядом с Метеллой и отвечал на их тосты за мое здоровье и удачу, то мрачно улыбался про себя. Они пили за спасителя — спасителя от Митридата, от финансистов, от чудовищных и бунтарских устремлений простолюдинов. Скоро они узнают, что человек, которого они приняли в свое общество, был не только спасителем.

Симпатия, которую я чувствовал к Метелле, когда мы встретились с ней в первый раз, скоро оказалась гораздо более глубокой и более тонкой связью, чем я мог надеяться. В некотором отношении Метелла была сильнее меня: цинична, проницательна, непочтительна, со вкусом к роскоши, который соответствовал моему, и холодной аристократической жестокостью, почти превышавшей мою.

Метелла была глубоко чувственна и могла бы возбуждать меня до такого подъема страстей, какого я не испытывал со времен Никополы. Мое обезображенное лицо, от которого и Элия и Клелия съеживались, казалось, пробуждало в ней положительно удовольствие, которое не имело никакого отношения ни к жалости, ни к состраданию. Образ жизни, в котором она была воспитана, отразился на ней — она была развращена и испорчена; но то, что в мужчинах считалось слабостью, в ней было огромной силой. Она признавала во мне силу и отвечала на нее.

Во время нашей свадьбы по Риму распространялись бесчисленные, на удивление грубые пасквили, вдохновленные, без сомнения, Марием и его друзьями. Главная тема их состояла в том, что, несмотря на то, что я, возможно, и заслуживаю должности консула, женился я на женщине гораздо выше меня по положению — или наоборот, что у Метеллы извращенный вкус. Сначала я злился, но Метелла высмеивала меня. Она собрала все эти ядовитые вирши и принялась читать их с явным удовольствием. Она была настолько выше обыкновенных людей всю свою жизнь, что могла позволить себе забавляться их оскорблениями; она относилась к ним так, как относилась бы к капризам ребенка или к какому-то домашнему животному, над которыми она насмеялась бы и простила. Ее они не могли ранить так, как ранили меня; и эта уверенность придавала мне силы.

Глава 12

По мере того как шли месяцы моего срока официальной службы, становилось ясно, что мне потребуется вся помощь, какую только Фортуна сможет мне оказать. Согласно законам, я не мог принять командование в Азии, пока не закончится срок моего консульства; и действительно, необходимо было довольно продолжительное время, чтобы собрать обученную армию. Я прекрасно знал, что Сульпиций и Марий сделают все, что только в их силах, чтобы я никогда не мог уехать из Рима. Я знал, что Марий обнаружил, что именно кроется за его отзывом из Италийской кампании; к нашему военному соперничеству добавилось негодование старика по поводу того, что он считал моим личным предательством.

Однако сильнее всего следовало опасаться Сульпиция. Теперь, вот уже некоторое время будучи трибуном, он беспрепятственно потворствовал неприкрытому насилию. Он расхаживал по улицам в окружении шести сотен телохранителей из молодых бездельников — сыновей финансистов и купцов, к которым он обращался зловеще, как к своему антисенату. Несмотря на свои огромные долги, он имел нахальство предлагать, чтобы любой сенатор, долг которого превышал определенную сумму, был смещен со своего места в курии. Вскоре Сульпиций принялся открыто агитировать за Мария как полководца в будущей Восточной кампании.

По мере приближения дня голосования общественные беспорядки усиливались. Каждая встреча на народном собрании прерывалась стычками наших сторонников с толпой приближенных Сульпиция, нападающих друг на друга. В конце концов ситуация настолько вышла из-под контроля, что мы с Квинтом Помпеем приняли экстраординарные меры, предложив юстиций[93] на религиозных основаниях. Под этим подразумевалось, что день выборов конечно же будет автоматически отложен и даст нам небольшую передышку, чтобы подготовиться к следующему броску.

Но Сульпиций оказался гораздо проворнее нас. На следующий же день после объявления юстиция вооруженные толпы все еще разгуливали по улицам, и большинство владельцев лавок благоразумно закрывали ставни и входные двери. Обычная жизнь в городе фактически замерла. Рано утром охрана сообщила нам, что огромная толпа собралась у храма Диоскуров[94]. Возникла опасность беспорядков. Воспользуются ли консулы своими правами высших гражданских магистратов, пойдут ли восстанавливать порядок?

Мы с Помпеем отправились вместе, наши ликторы расчищали нам дорогу. Сын Помпея тоже пошел с нами, почти лишившись дара речи от гнева, вызванного непочтительностью, проявленной по отношению к его отцу. Каким-то образом нам с трудом удалось подняться по ступеням храма, чуть выше толпы, и мы попытались заставить их нас выслушать.

Это было почти невыполнимо. Все время крики и издевки прерывали нас. Потом, так же внезапно, как начался, шум утих. В толпе установилась абсолютная тишина. Я увидел, как Сульпиций в сопровождении нескольких своих товарищей-трибунов прокладывает путь к нам.

Они остановились у подножия лестницы храма, пожирая взглядами наших ликторов. Тогда Сульпиций поднялся к нам и голосом, который слышен был даже на Капитолии, потребовал, чтобы мы отменили юстиций и провели выборы, таким образом выполнив волю народа. Народ одобрительно завопил. Некоторые из тех, кто был поближе, стали напирать позади Сульпиция и его друзей. Я увидел, как в утреннем солнечном свете сверкнул кинжал.

Все могло бы обойтись без насилия, если бы сын Помпея не вышел из себя. Он стал выкрикивать оскорбления толпе — те самые презрительные оскорбления, которые может себе позволить только аристократ, — и повернулся со сжатыми кулаками к Сульпицию. Возможно, народ подумал, что их герой вот-вот будет убит; но не важно, каков был мотив, огромный бородатый тип высунулся из толпы и нанес удар кинжалом точно в горло молодому человеку. Как только тот упал, люди, стоявшие позади убийцы, обошли его, чтобы добраться до Помпея и до меня.

Я осмотрелся вокруг в поисках своих ликторов, но они были уже на некотором расстоянии от меня, защищая спасавшегося бегством Помпея. Еще несколько секунд, и будет слишком поздно что-либо предпринимать. Сульпиций подхватил меня под руку с одной стороны, его товарищ-трибун — с другой, и они вывели меня через вопящую толпу в тихий переулок. Никто и пальцем ко мне не прикоснулся. По крайней мере, моя консульская должность все еще имела некоторую власть над толпой; или, возможно, они доверили Сульпицию сделать все, что было нужно.

Привели меня в дом Мария. Меня втолкнули через уличную дверь и напугали рабов, бросившихся врассыпную по коридорам, как только мы вошли. Сульпиций рывком открыл дверь и втолкнул меня в нее. Другой трибун остался за дверью.

Комната была слабо освещена и благоухала тонким ароматом тлена, словно логово дикого зверя. Когда мои глаза привыкли ко мраку, я увидел, что Марий сидел передо мной на низкой кушетке с плоской бутылью вина рядом, волкодав свернулся у него в ногах. Чуть выше по стенам мерцали его военные трофеи.

Марий встал, тяжелый и тучный, и подошел ко мне, опираясь на палку. Он хромал, приволакивая одну распухшую ногу. Он придвинул свое покрытое щетиной, с красными прожилками лицо крестьянина близко к моему, и я почувствовал запах чеснока, выпитого вина и кислоты, которая была Марием.

— А-а-а, — протянул он. — Благородный консул. Великий полководец. Человек, который победит Митридата.

Его желтые зубы оскалились на меня. Сульпиций стоял близко ко мне, все еще держа меня под руку.

— Слушай, Сулла, — сказал Марий. — Я собираюсь сделать тебе одно очень простое предложение. Если ты вернешься на Форум и аннулируешь юстиций, который вы объявили, мы тебя отпустим.

— Понятно. Тогда ты проведешь выборы толпы и объявишь себя законным главнокомандующим в кампании против Митридата. Предположим, что я откажусь от твоего предложения?

Его слезящиеся глаза, покрасневшие и дикие, сверкнули, как пара скрещенных кривых восточных сабель.

— Если ты откажешься, мы убьем тебя, Сулла. Здесь и сейчас. Если бы это было только личное дело, я убил бы тебя так или иначе. — Его огромные руки сжались в кулаки, а потом разжались. — Но это не личное дело. Это дело, касающееся Республики. И не важно, какой ты человек, я не стал бы по доброй воле убивать римского консула.

«Марий сильнее придерживается традиций, чем ты, Сцевола».

Это были мои собственные слова. И я подумал так, внезапно поняв, что было на уме у спятившего старика — его собственные любопытные, но устаревшие понятия о личной чести. Для него невообразимо, что я, консул, стану действовать по принуждению. Он был уверен, что я откажусь. Я мог видеть это по его глазам. И тогда он убьет меня с чистой совестью.

«Однако я тебя удивлю, Марий», — подумал я, и холодная ненависть медленно сжалась в комок у меня за грудиной.

Вслух я сказал:

— Ты не оставляешь мне никакой альтернативы, верно? Ведите меня назад на Форум. Я отменю декрет, как ты того требуешь.

Марий недоверчиво заморгал глазами. Я был прав.

— Что?! — выпалил он своим зычным голосом крестьянина. — Что?!

— Я отменю юстиций, — повторил я.

— И ты еще называешь себя патрицием! — воскликнул он. — Ты — грязь с Авентинского холма! Ты трус!

Марий наклонился вперед и намеренно плюнул на мою обезображенную щеку. Большой комок его слюны повис на моем лице, словно слизняк. Сульпиций сильнее сжал мою руку. Я не двигался.

— Ведите меня на Форум, — сказал я. — Я ясно выразился. Здесь мне больше нечего делать.

Марий не сказал ни слова; он стоял будто какая-то огромная обезьяна, качая своей косматой головой из стороны в сторону. Сульпиций потянул меня за рукав и вывел из дома, где нас поджидали сопровождающие. В поле зрения не было ни одного сенатора или его охраны: пускай себе Сулла сам о себе заботится, не важно — консул он или нет.

Я много раз говорил, что гораздо легче умереть за свою страну, чем жить за нее. Тогда я бы мог легко умереть и заработать посмертно репутацию героя у горстки аристократов за то, что придерживался их кодекса чести, в то время как они скромно сидели по домам. Но смерть — это не лучший способ отомстить, а я, пройдя через годы ожесточения, научился терпению в своей ненависти. Умрут Марий и Сульпиций, а не я. Но умрут они, когда я сочту нужным, ради моего удовольствия. Я еще был консулом.

Этим единственным оскорблением, которому нет прощения, Гай Марий разрушил мои последние сомнения, но вложил мне в руку меч. Даже тогда, я думаю, ему не приходило в его пьяную, придерживающуюся старых традиций голову, что при необходимости я отброшу в сторону те законы, которым он лицемерно поклонялся. Если бы у него возникла подобная мысль, он ни за что не отпустил бы меня тогда.

Я сделал то, что был вынужден сделать. Я аннулировал свой декрет о юстиции, как того требовал Сульпиций, не обращая внимания на торжествующее улюлюканье и насмешливые выкрики, которыми были встречены мои слова. Я мог позволить себе ждать. Каждое оскорбление, каждое унижение моего достоинства будет отмщено сполна. Тогда я возвратился к себе домой, сообщить новости Метелле и осуществить нелегкую задачу — сказать Корнелии о том, что ее муж мертв.

Корнелия восприняла смерть молодого Помпея очень тяжело: она ходила уже беременной, и ее нервы были натянуты. Я попробовал было успокоить ее, как умел; но признаюсь, я всегда бываю неуклюж и жесток, когда сталкиваюсь с проблемой подобного рода, да и что я мог поделать?! Корнелия, как оказалось, почему-то обвинила меня в этой трагедии. Возник соблазн рассказать ей правду, что Помпей был несдержанным зеленым глупцом, который получил по заслугам, и что именно он непосредственно в ответе не только за то, что и моя жизнь оказалась в смертельной опасности, а я сам подвергся оскорблениям Мария, но и за то, что подви́г Сульпиция на последний отчаянный поступок. Однако я сдержался. Беременные женщины не самые разумные из живых существ.

И все же в моем сердце остался горький осадок, когда я уходил от нее. Отношения, которые мы с таким трудом наладили, в один день были попраны и не подлежали восстановлению вновь. Корнелия больше не могла ни о чем думать, кроме смерти мужа: заплаканная и тяжелая, она отвернулась, когда я попытался поцеловать ее на прощанье. К тому же я был вынужден оставить ее на попечение Метеллы, которая была потрясена, узнав (о чем в конце концов Корнелия проговорилась в своем горе), что моя дочь ненавидела Метеллу столь сильно, сколь она любила Клелию. Но другого способа обеспечить ее безопасность не было.

Как только стемнело, я выехал из города через неохраняемые ворота, скрывая лицо в складках своего капюшона. Ни один из вооруженных охранников не встал у меня на пути; ни один всадник не преследовал меня, когда я скакал галопом по белой Аппиевой дороге. Пусть Марий и Сульпиций наслаждаются своим моментом триумфа — им осталось недолго. Дав мне возможность уехать из Рима, они совершили ошибку, которая уничтожит их.

Я ехал все время на юг, где в Капуе меня поджидали мои шесть легионов: ветераны, кем я командовал во время италийской кампании, которые, как я был уверен, не подведут меня теперь.

Мой неожиданный приезд в Капую, в одиночестве, на охромевшем коне, сразу же вызвал самые дикие слухи, распространившиеся по всему лагерю. Мои старые легионеры высыпали на улицы и приветствовали меня, когда я направлялся к командирам. Чья-то грубая рука сунула мне в руку кожаную флягу с вином, и я благодарно выпил глоток. Вокруг меня повсюду рос гул громких, нетерпеливых, вопрошающих голосов. Я покачал головой и ничего не сказал, кроме:

— Завтра. Я поговорю со всеми вами завтра.

Я думал, что в этих казармах не возникнет никаких неприятностей.

Но с моими старшими офицерами, которые все как один были из семей патрициев, все обстояло по-другому. Они приветствовали меня довольно вежливо, но, определенно, были сдержанны и подозрительны. Мой поступок казался им абсолютно неконституционным. В конечном итоге я все-таки был консулом и находился еще при исполнении служебных обязанностей. И самое место мне — в Риме.

Той ночью я собрал их всех вместе на приватный разговор и сообщил им столько, сколько счел нужным, что в действительности было всей правдой о случившемся за прошедшие двадцать четыре часа. О чем я не сделал никаких упоминаний, так это о моих планах на будущее. Я повествовал о произволе, от которого пострадал, о серьезных оскорблениях моего консульского достоинства, об анархии, воцарившейся в городе. Они выглядели достаточно потрясенными, но все еще не совсем доверяли мне. Я объявил о своем намерении обратиться к своим отрядам на следующее утро и распустил их, не дав задать вопросов.

Времени для церемоний не было. Теперь я почти не сомневался, что Сульпиций проведет через народное собрание декрет о передаче моей армии Марию. Самое позднее к полудню следующего дня прибудут делегаты, чтобы лишить меня полномочий главнокомандующего. Я не мог быть уверенным в моих офицерах; я был вынужден полагаться лишь на солдат. Они меня не подведут. Достаточно намекнуть, что Марий может предпочесть взять своих ветеранов на Восточную кампанию. Легионеры не станут с готовностью отказываться от обещанной добычи, а центурионы — от вознаграждения за долгую службу.

Я, как оказалось, успел вовремя. Легионы были собраны — тридцать пять тысяч человек — вне городских границ на огромном поле, которое было предназначено для упражнений в боевом искусстве. Я стоял на временном возвышении, чтобы обратиться к ним с речью, а мои офицеры перешептывались и взволнованно топтались позади меня. Когда я закончил свой рассказ и обратился к отрядам с призывом приготовиться следовать за мной немедленно, послышались неожиданные выкрики:

— Веди нас в Рим! Смерть Марию!

А затем выкрики перешли в ритмичное скандирование:

— Сулла! Сулла! Сулла!

Мой старший легат, краснолицый и разъяренный, выступил вперед и заявил:

— Это подстрекательство к мятежу. Если ты не справишься с этими людьми, господин, мы не отвечаем за последствия.

Даже в тот момент общего крика и напряжения его торжественные манеры, его полная бесполезность щекотали мои нервы своей нелепостью. Я рассмеялся ему в лицо.

— Ты не должен беспокоить свою совесть, — сказал я ему. — Тебе ни за что не придется отвечать. Ты просто будешь подчиняться приказам. Моим приказам. Посмотри сюда. — Я указал на край поля, где, помимо моих вопящих легионеров, появились два всадника с небольшим конным отрядом, едущим позади. — Там, если я не слишком ошибаюсь, — люди, посланные, чтобы лишить меня командования. Если ты желаешь служить под командованием Мария, тебе нужно будет лишь вернуться назад в Рим вместе с ними.

Два всадника приближались, обходя собравшихся по парадному флангу под стук копыт и в водовороте пыли. Пока ни один из моих людей не нарушил рядов. Центурионы твердо управляли ими.

Отряд резко остановился у возвышения. Его двумя предводителями, как я теперь мог видеть, были военные трибуны. Один из них со свитком пергамента в руке глянул на меня снизу вверх и сказал:

— Луций Корнелий Сулла, в соответствии с декретом народного собрания я послан, чтобы освободить тебя от незаконно занятого поста главнокомандующего и препроводить назад в Рим. Следовательно, твоя армия передается генералу Гаю Марию.

— Я не признаю твоих полномочий, — отвечал я. — Этот декрет был принят силой. Отправляйся назад в Рим и сообщи своим хозяевам, что Сулла вернется, когда придет его время, и не один.

Его глаза сверкали то на меня, то на орущих легионеров. Опасение и скептицизм изобразились у него на лице.

«Вот еще один человек, который верит в связующую силу прецедента», — подумал я.

— Ты отказываешься повиноваться этому требованию?

— Конечно. К тому же у вас нет способа заставить меня подчиниться. Ведь это ты, а не я, рискуешь своей жизнью. Возвращайся в Рим и передай им, что ты видел.

Трибун заколебался, положив руку на рукоятку своего меча.

— Я запомню твое лицо, трибун, — пообещал я. — Я не забуду тебя, когда возвращусь в Рим.

Он сделал резкий жест рукой, развернулся и поскакал прочь от возвышения, его эскорт последовал за ним. Войско теперь опасно затихло. Он ехал медленно мимо легионеров, смотря прямо перед собой. Однако никто не двинулся с места. Вдруг откуда-то вылетел камень, с силой ударив его по голове. Трибун охнул и выпал из седла.

Через мгновение о дисциплине не могло быть и речи. Легионеры нарушили ряды и набросились на его сопровождающих, стаскивая их с коней, нанося удары короткими мечами. Через мгновение все было кончено. Несколько распластанных тел осталось лежать на земле; лошади, лишившиеся всадников, в безумии поскакали прочь. Я обратился к своему легату со словами:

— Если ты все еще желаешь вернуться в Рим, я не держу тебя.

Тот замотал головой, словно борец, получивший вышибающий дух удар.

— Тогда очень хорошо.

Я быстро посмотрел вниз на толпу мельтешащих легионеров. Мои центурионы уже начали восстанавливать боевой порядок, отгоняя людей назад в линию с помощью своих деревянных дубинок.

— Пока ты остаешься со мной — будешь повиноваться моим приказам.

— Да, консул.

— Дай команду сниматься с лагеря и нагружать обозы. Все поставки продовольствия в город должны контролироваться. Все увольнения отменить.

Я сделал легкий вдох и закончил:

— Мы совершим марш-бросок до Рима на рассвете.

В десяти милях от городских стен нас встретило посольство Мария и Сульпиция. Его возглавляли два претора при полных регалиях. Они, вероятно, послали бы консулов, если бы консулы не были заняты другими важными делами. Был поздний вечер, и мы встали лагерем в открытом поле недалеко от Бовилл[95]. Преторов Сервилия и Брута препроводили к моей палатке под строгой охраной.

Было очевидно, что они все еще считали меня неподчинившимся полководцем, которому нужно указать его место демонстрацией власти. Сначала они спросили меня, зачем я пошел на Рим. «Чтобы освободить Рим от его тиранов», — отвечал я им, как было сказано в те давние времена теми, кто изгнал Тарквиния. Тогда уже менее уверенно они осведомились, не прибуду ли я на переговоры с Марием и Сульпицием на Марсово поле.

Я ответил, что просто мечтаю встретиться с Марием и Сульпицием на Марсовом поле. Прислушиваясь к смеху и пению своих легионеров, доносящимся снаружи, я счел это славной шуткой. Словно догадавшись, что было у меня на уме, преторы объявили, что мне запрещено в соответствии с торжественным декретом подходить с армией к Риму ближе, чем на пять стадий. Они понятия не имели, как смогут остановить меня. Их пергаментные свитки со свисающими печатями, исписанные архаичным языком, присущим всем юридическим документам, казались особенно нелепыми для достижения этой цели.

Однако я всегда верил в вежливость, поэтому довольно радостно согласился со всем, что они сказали. Казалось, они почувствовали большое облегчение. Эскорт, который препроводил их из лагеря, был немного небрежен в исполнении своих обязанностей: некоторые из легионеров, которые больше остальных пребывали навеселе, лишили неудачливых преторов их регалий, а заодно официальных нарядов прежде, чем те наконец отбыли.

Той ночью мои старшие офицеры пришли ко мне в полном составе и объявили, что нападение на Рим является невыносимым кощунством и что они отказываются участвовать в нем. Я указал им, что они просто действуют в качестве силы, охраняющей государственный порядок, возможно, более эффективной, чем обычно, однако все же они выступают именно в качестве охранников государственного порядка. Они казались немного смущенными из-за своих несколько путаных понятий об общественном долге: реакционер никогда не удостаивается внимания за свою особенность судить любое дело исключительно по тому, выгодно оно или нет. В любом случае они отказались принять мои аргументы и оставили лагерь приблизительно около полуночи. Я вызвал шесть моих лучших центурионов и своего личного секретаря Лукулла (уже моего близкого друга, несмотря на его молодость) и поставил их в известность, что все они получают повышение по службе. Их энтузиазм был очень впечатляющим; но я прекрасно знал, что энтузиазм вовсе не является заменой опыта. Мои атакующие силы были опасно ослаблены.

Я был тем более восхищен, когда на следующее утро, пока мы снимались из лагеря, мой товарищ-консул Квинт Помпей приехал, чтобы присоединиться ко мне. Он сказал, что обогнул пикеты и прибыл, чтобы предложить мне всю помощь, какую только он в состоянии мне оказать. Смерть его сына сделала из него опасного и непримиримого человека. И снова Фортуна поддержала меня в жизненно важный момент.

Вскоре после полудня мы встали у стен Рима на расстоянии выстрела из лука. Все казалось спокойным, и я размышлял, что Сульпиций и Марий окажутся в довольно трудном положений — ведь нелегко найти в городе достаточно солдат, чтобы противостоять атаке шести легионов. Мы с Помпєем, все еще консулы, стояли и некоторое время смотрели на город, которому обязаны своей лояльностью и преданностью. Тогда я подал сигнал — времени на колебания не было, — и атака, которую мы задумали, стала реальностью.

С небольшого холма, где я разместил свой штаб, я наблюдал, как Помпей со своими людьми движется на север, огибая темную сторожевую стену у Коллинских ворот. Мой второй легион следовал за ним с разрывом в пять минут или около того, чтобы штурмовать Эсквилин. Лукулл с третьим легионом прошел на запад, по Аппиевой дороге и под склонами Авентина, чтобы подойти на Остийскую дорогу у доков и обойти Мария с тыла. Мой четвертый легион я оставил, чтобы охранять наш лагерь; оставшиеся два пойдут за мной в заключительную атаку.

Все, что я мог бы видеть, казалось маленьким и бесконечно отдаленным, масштабное сражение муравьев, в которое не была вовлечена ни одна индивидуальная личность — только общая масса. Крики и рев труб слабо доносились в неподвижном полуденном воздухе. От забитых людьми римских улиц поднимался дым готовящейся пищи, безразличный, как казалось, к происходящему сражению. Люди сновали туда-сюда по Эсквилину и у Коллинских ворот; высокие лестницы воздвигались, качались, падали и снова появлялись. Внезапно большая масса отрядов под щитами хлынула вперед под арку Эсквилина, словно вода, выливающаяся из канализационной трубы. Стена была взята, ворота открыты. Я отдал приказ своему трубачу, и длинная ожидающая колонна двинулась вперед за мной, в полной тишине, если не считать топот ног и звон брони.

Мы штормом пронеслись через Эсквилинские ворота, не встретив сопротивления, топот наших сапог эхом отзывался по каменным плитам. Мертвые тела лежали в водосточных канавах. Ливень плиток и камней приветствовал нас с крыш домов; один камень нанес мне сокрушительный удар по левому плечу. Разгневанный, я позвал своих лучников и приказал им стрелять зажженными стрелами в окна верхних этажей; эти хрупкие деревянные сооружения сгорят, словно стога сена. По мере того как мы прокладывали себе путь на базарную площадь Эсквилина, я услышал потрескивание огня сзади, и воздух наполнился плотным дымом.

Тут находилось сосредоточение сил сопротивления. Здесь Марий и Сульпиций с теми рекрутами, что они способны были поднять, отстаивали свой последний рубеж. Весь день продолжалось это ужасное сражение: первое заранее подготовленное сражение, которое когда-либо велось в пределах городских стен. В один момент действительно казалось, что нас вот-вот оттеснят назад к стенам; я выхватил знамя[96] у легионера, который держал его, и сам бросился в гущу боя.

Тогда Лукулл со своим легионом просочился через Субуру после продолжительного сражения на улицах под Капитолием, и наш бой закончился победой. Сторонники Мария рассеялись и разбежались по узким извилистым переулкам, ведущим от рыночной площади, наши люди преследовали их. Мы с Помпеем отправились к Форуму и объявили Рим на военном положении. Из домов выползли немногочисленные граждане, чтобы послушать декрет. Тогда мы посмотрели друг на друга и улыбнулись сквозь пот, грязь и кровь, засохшие на наших лицах. Консулы вернулись домой с триумфом.

Всю ту ночь наши патрули курсировали по улицам, чтобы предотвратить панику, или бунт, или, естественно, безответственный грабеж нашими же отрядами. Мне не нужно было говорить, что обыкновенный бандит стал теперь хозяином в Риме. Трое ворвавшихся на винный склад были пойманы ранним вечером, и я велел их казнить прямо на самом Форуме. Их товарищи поняли намек. На каждом углу улицы горели костры часовых, а сами улицы отдавались эхом от шагов караульных. К полуночи все стихло.

Но мои главные враги спаслись бегством — ни Мария, ни Сульпиция найти не смогли. Однако на следующее утро один из рабов Сульпиция был тайно приведен ко мне. Я вернулся в свой дом и нашел Метеллу в безопасности; охранников, которые сопровождали раба, пригласили, к их некоторому замешательству, в нашу спальню. Раб спросил, правда ли я обещал свободу любому, кто скажет, где находится Сульпиций.

Я подтвердил, и тогда он назвал улицу и дом. Я подозвал капитана охраны и велел ему взять отряд и привести мне Сульпиция живым.

— А моя свобода? — спросил раб.

Я встал с кровати, все еще в моем ночном одеянии, и произнес ритуальные слова. Вызвали писца, чтобы написать свидетельство об освобождении на волю, и я его подписал.

— Никто не посмеет сказать, что я — человек несправедливый, — заметил я. — Обещал тебе свободу, и ты ее получил. А теперь я дам тебе урок лояльности.

— Я всегда предан тебе, мой господин.

Черные, жадные глаза бывшего раба с тревогой искали мой взгляд.

— Во-первых, ты должен быть предан своему господину. Ты должен был об этом подумать, прежде чем идти ко мне. Охрана, возьмите этого… этого свободного человека и бросьте его вниз с Тарпейской скалы[97]. Это послужит хорошим примером любому рабу, у которого возникнет соблазн пойти по его стопам. У нас в Риме и так достаточно предателей.

За своей спиной я услышал высокий сардонический смех Метеллы. Приятно иметь жену, которая ценит чувство юмора.

Тем же утром я произнес на Форуме речь. К тому времени паника стихла, и римляне в своем вялом безразличии приготовились встретить нового правителя. Высоко на Ростре отрезанная и окровавленная голова Сульпиция пялилась выпученными глазами с шеста. Я бы с удовольствием воспользовался привилегией убить его собственными руками, но не стал выказывать своего недовольства рвением, которое опередило меня даже вопреки моему приказу. Во всяком случае, мертвый трибун представлял собой удобный наглядный пример, неопровержимое доказательство, что мои слова не расходятся с делом.

Я начал с того, что сообщил народу о грустном положении Республики, разрываемой так долго интригами демагогов, вынудивших меня на поступки, о которых я лично мог бы только сожалеть, но которых не мог избежать. Народ смотрел на голову Сульпиция и молчал. На сей раз меня уже никто не прерывал. Тогда я вкратце ознакомил их со своими чрезвычайными декретами. Все законы Сульпиция, поскольку они были приняты под угрозами и по принуждению, объявлены недействительными. С целью проверки деятельности безответственных трибунов ни одно предложение в будущем не будет поставлено перед народным собранием, если оно предварительно не одобрено сенатом. Списки избирателей, обладающих правом голоса, и способы голосования будут пересмотрены, чтобы должности магистратов в будущем не попали к известным бунтовщикам.

Тупые угрюмые лица смотрели на меня, пока я перечислял эти меры — конечно, неадекватные, но лучшие, что я мог сделать за такое короткое время. Я сознавал неудержимое чувство удовольствия и триумфа, пока смотрел на эту побежденную толпу. Они не стоили ничего — обыкновенные едоки, эгоистичные, жестокие, нерешительные и подкупленные, досужие лишь к простым ощущениям совокупления и пьянства, к мгновенным волнениям гонок или арены. Лошади и мулы голосовали бы с большей разумностью и честностью. Но когда мои ликторы разогнали их, а они покорно разбрелись, сопровождаемые звуками консульских труб, насмешливо дующих им в спины, я не питал никаких иллюзий, что с ними или с их предводителями покончено.

Теперь, наконец, реальная власть принадлежала мне. Однако теперь я, как никогда, не мог себе позволить наслаждаться удовольствиями, которые дает власть. Люди, завоевывающие власть так, как завоевал ее я, слишком склонны воображать себя с тех пор непобедимыми и непогрешимыми. Я был лишен подобных иллюзий.

По правде сказать, я прекрасно отдавал себе отчет в том, что мой авторитет в Риме почти полностью зиждется на моих легионах. Постоянная угроза их присутствия могла бы заткнуть рот оппозиции, но не могла уничтожить ее; и как только угроза минует, чего не удастся избежать, возникнет масса возможностей возобновить гражданскую войну. Хоть Сульпиций и мертв, но Марий очень даже жив. Он бежал из Рима, спасая свою шкуру, и, судя по слухам, скрывается где-то на юге. Я предложил щедрую награду за его поимку и официально объявил его вне закона — что означало, что его разрешалось убить на месте, но я не возлагал особой надежды на подобные методы. У Мария было слишком много друзей, его имя обладало почти магической силой, которую даже полное поражение не могло бы полностью затмить.

Хуже всего то, что я был вынужден бороться против атмосферы недоверия и негодования, которая ясно чувствовалась не только среди сторонников Мария в партии популяров, но и среди самых обыкновенных людей. Они ненавидели меня просто потому, что я заставил их повиноваться военной силе, а не взятке, к чему они были приучены. Их подкупали и давали им взятки слишком долго: резкая перемена была для них чем-то вроде шока.

Наконец, я подорвал доверие сената. Я попрал их самые лелеемые традиции: я вошел в Рим с вооруженными людьми за спиной. Правда, мой поступок был в значительной степени в их интересах; но человек, который нарушил закон однажды, может нарушить его снова, но по иным соображениям. У них не было никаких гарантии моего поведения; и в крайнем случае они не могли простить мне того, что я выставил их бессилие перед неопровержимым аргументом силы. Даже Сцевола, который во всем поддерживал меня прежде, высказал возражения на сенатской курии против декрета о признании Мария вне закона, который я объявил. Это, видите ли, оскорбляло его понятия об этикете.

В течение этих нелегких месяцев у меня возникал большой соблазн объявить себя открыто военным диктатором, что в действительности так и было, и править Римом в качестве такового, но риск преждевременного провозглашения себя диктатором был огромен. Настал момент, когда я остался единственным консулом. Я отправил Квинта Помпея на север, чтобы тот взял под свое начало отряды известного друга Мария. Но воины не сочли подобную перемену приемлемой; они убили бедного Помпея и восстановили своего прежнего полководца. Ясно, что палка личной преданности о двух концах. Тем временем я решил выждать время. Теперь неудача уничтожила бы все, ради чего я старался.

И куда ни кинь, вставала одна проблема, которая затмила все остальное. До тех пор пока Митридат не будет побежден, а Азиатские провинции с их неистощимым богатством не будут вновь отвоеваны, все, что я мог сделать в Риме, не имело никакого значения вообще. Казна была почти пуста, и не было иного способа наполнить ее, кроме как победить на Востоке. Мои легионы, от которых зависела моя жизнь и которые усердно сражались за взятие Рима ради скромного вознаграждения, проявляли нетерпение в ожидании платы и добычи, которые могли быть получены только одним способом. С каждым месяцем, что я проводил дома, Митридат собирал все больше резервов — людских, продовольствия и кораблей.

Здравый смысл говорил мне, что будет безумием оставить Рим Марию, когда мое положение там столь неопределенно. Мне потребуется каждый солдат, которого я только мог поднять. Но что остановит Мария от узурпации моей власти, как только я покину Рим? Я подумывал о том, чтобы послать другого полководца на мое место; но не было никого, кому я мог бы доверять, или, скорее, того, кто казался способным к победе в такой невероятной кампании. А если по случайности ему удастся победить, то у меня будет лишь еще один потенциальный конкурент.

Нет, мне придется отправляться в поход самому и воспользоваться случаем. Если нужно, я готов потерять Рим; в конечном итоге это было бы меньшим злом. Если я побью Митридата, то смогу отвоевать Рим назад, так же как завоевал его перед этим. Если нет, мое положение не будет хуже. Я принял твердое решение.

Приняв это решение, я сделал все, что мог, чтобы убедить и сенат, и оппозицию в моей доброй воле. Я объявил, что предпринимаю экспедицию в Азию в новом году и что прежде, чем я отбуду, должны пройти свободные и традиционные консульские выборы. В доказательство своих добрых намерений я отослал свои легионы назад в Капую, а сам остался в городе под защитой одной лишь своей консульской власти. Не было никакой возможности устроить выборы под давлением и в день выборов принудить голосующих отдавать голоса не по их выбору. Я получил некое удовлетворение от того, что преднамеренно предоставил своим врагам незначительное преимущество: это должно было озадачить их. Только Марий, хитрый старый вояка, мог бы догадаться, что эта жертва делалась с точным расчетом; но за Марием охотились, за его голову была назначена награда, он был не в том положении, чтобы предавать гласности свои догадки.

Тем не менее я не имел намерения отказываться от большего, чем было необходимо, и воспользовался всем своим влиянием, чтобы поставить на государственную службу подходящих людей. Но оппозиция, видя свое преимущество, оказывала давление как только могла. Только один мой кандидат вернулся с выборов консулом: спокойный, полноправный патриций по имени Октавий, который, подобно многим представителям его сословия, имел безобидное пристрастие к спиритизму. Первое место выиграл Корнелий Цинна: безжалостный популярный демагог и известный друг Мария, который не делал секрета из своей ненависти ко мне.

Соответственно я выбрал лучшее из двух зол. Сначала я обратился к избирателям и поздравил их с тем, что они осуществили ту древнюю свободу выбора, которую я им отвоевал снова. Боюсь, они не оценили это замечание: ирония — не то настроение, которое плебейские умы воспринимают легко. Тогда я заставил Цинну пройти торжественную церемонию клятвы поддерживать мои законы. Со священниками и авгурами впереди, выглядя, к моему удовольствию, замечательно глупо, он взошел на вершину Капитолийского холма, держа в руке большой камень, над которым было произнесено множество длинных и невнятных клятв. Дойдя до вершины, он бросил его вниз со скалы. Камень от сильного удара раскололся на мелкие кусочки.

— Если я нарушу свою клятву, — завопил Цинна, — пусть я погибну, как разбился этот камень!

На мгновение наши взгляды встретились; каждый, я уверен, понял, что было на уме у другого.

Цинна, конечно, подтвердил мои подозрения относительно его характера почти с неприличной быстротой. Его первым законодательным актом как консула стало предписание мне явиться в суд за то, что я незаконно ввел войска в Рим. Я мог бы позволить себе проигнорировать подобную тактику; но это было мне предупреждением о том, что должно за этим последовать, и намеком, что чем скорее я оставлю Рим, тем будет лучше.

Действительно, меня больше ничего не держало теперь. У меня было девять тысяч фунтов золота, взятого из сокровищниц храмов по специальному декрету сената. Мое войско, хотя и немногочисленное для такой великой задачи, с нетерпением ждало выступления. Корабли, продовольствие и фураж, машины для осады — все, что только возможно, было в нашем распоряжении. В холодное утро на исходе года я собрал свое войско в порту Брундизия[98] и отплыл на Восток. Моя нога не ступит на землю Италии еще долгих четыре года.

Глава 13

Когда я со своим войском высадился в Диррахии[99], после бурного перехода через Адриатику, мое положение казалось почти безнадежным. Митридат, изображая эфесского владыку, в окружении подобострастных провинциалов и занятый своей молодой женой-гречанкой, должно быть, смеялся, когда услышал о моем прибытии.

У него была веская причина для смеха. Его многочисленная многоязычная армия, насчитывающая двести тысяч воинов, держала всю Фракию[100] и двигалась на юг, чтобы взять Македонский проход. Для того чтобы остановить его продвижение, имелся лишь один пропретор с единственным легионом. Афины и Пирей[101] пребывали в состоянии восстания, подкупленные тираном. У меня было пять легионов и никакого флота. Мои враги в Риме вовсе не намеревались отправлять мне подкрепление, что хорошо было известно Митридату, предпочтя скорее навредить мне любым возможным способом. Я был вынужден вести большую войну в Греции, прежде чем смогу пересечь Босфор, не говоря уж о сражении с Митридатом на его собственной земле. Далеко в Эфесе[102] все это, должно быть, казалось восхитительной шуткой.

Я доверял лишь одному человеку — Лукуллу. Я сделал мудрый выбор. Он уже доказал себя замечательным младшим офицером во время Италийской кампании и взятия Рима: его абсолютная надежность оказывала на меня успокоительный эффект. Его грубое, добродушное лицо, слегка обсыпанное веснушками, никогда не выдавало никаких эмоций; из-за непослушных темно-рыжих волос он казался моложе своих тридцати лет. Лукулл был родственником Метеллы по матери, свободно говорил по-гречески, был предан философии — человек, в ком порывы к действию и здравый смысл обрели почти совершенное равновесие. Из всех людей, каких мне приходилось знавать, Лукулл был единственным, чья личная привязанность ко мне не была связана с мыслью о продвижении по службе. Я стал бездумно полагаться на эту непоколебимую преданность: в конце я воспринимал ее как само собой разумеющееся. Только когда было уже слишком поздно, я понял истинную цену его дружбы.

Именно Лукулл тактично и гладко в один прекрасный день уменьшил наши проблемы до размеров, с которыми мы могли бы справиться. Он взял два из моих пяти легионов и отправился на север в Македонию. Один легион он оставил набирать рекрутов в Фессалии и Этолии[103], которые оставались преданными нам. С другим он выманил орду Великого Царя на юг, к серым тростниковым равнинам Беотии, вдоль побережья к Делию и Оропу[104], где я теперь поджидал, чтобы присоединиться к нему. Мы беспокоили эту огромную, медленно передвигавшуюся орду, словно овчарки, сгоняющие стадо овец; и в конце концов Архелай, каппадокийский наемник, которого Митридат выбрал полководцем, сделал то, на что мы надеялись. Послы отправились из его лагеря к Аристиону, афинскому тирану, а мы позволили им беспрепятственно пройти. Неделей позже Архелай и вся его армия оказались в безопасности за стенами Афин или Пирея. Война внезапно превратилась в осаду.

Архелай, вероятно, не был таким глупцом, каким казался. Он прекрасно знал, что время жизненно важно для меня; он, возможно, даже был связан с некоторыми из демократов в Риме. Осада, в определенном смысле, была ненамного лучше, чем бой в открытом поле. Он также знал, что я никогда не рискну пойти на север и оставить свой тыл незащищенным. Чем дольше он сможет продержать меня у Афин, тем лучше.

Все то лето и осень я испробовал известные мне способы и устройства, чтобы взять эту цитадель штурмом. Что оказалось бесполезным. Длинные стены[105] высотой в тридцать футов, выстроенные из больших каменных блоков, были возведены еще во времена Перикла. Наши лестницы сбрасывались вниз, наши насыпи подрывались, наши атаки отгонялись назад зажигательными ядрами, кипящей смолой и залпами стрел. Мы потеряли много осадных машин. Расстроенный и разъяренный, я отвел большую часть своих сил в Элиду, в пяти стадиях от города, готовиться ко второму штурму.

Нехватка судов наносила нам ощутимый вред. Пока Архелай удерживает Пирей, он может получать снабжение морским путем. Афины можно было уморить голодом, но Пирей мог защищаться неопределенно долго. В конце концов я послал Лукулла, хотя с трудом мог расстаться с ним, попытаться собрать флот в союзнических портах Восточного Средиземноморья. Он отправился переодетым на торговом судне с почти последним моим золотым запасом. Я прекрасно знал, что есть вполне вероятный шанс больше никогда его не увидеть.

Деньги были еще одной проблемой. Я разослал посыльных ко всем великим оракулам — в Додону, Дельфы[106], к остальным, — сообщив, что их сокровища в рискованных условиях войны будут в гораздо большей сохранности под моим присмотром.

«Никто не знает, — предполагал я, — что могут сделать мятежники, если их доведут до восстания».

Я всегда верил в поддержание вежливых отношений с религией, и в данном случае результаты оправдали мою заботу.

Некоторое время казалось, что война зашла в тупик. Имели место случайные перестрелки и набеги, но этим все и ограничивалось. Внезапно на нас обрушилось афинское лето, и воздух наполнился пронзительным стрекотанием цикад. Осаждавшие и осаждаемые в равной степени потели под беспощадным солнцем. Я помню странную фиолетовую прозрачность воздуха, запах полыни и тимьяна, прохладные рассветы, проведенные на охоте в горах над Афинами, силу, блеск и суровость того скалистого пейзажа, отягощенного историей.

Именно здесь в первых числах сентября нашло меня письмо Метеллы.

В те долгие месяцы осады и отчаяния мои мысли были заняты как Корнелией, так и Метеллой. У меня было нехорошее предчувствие, когда я уезжал и оставлял их в Риме. Возможно, мне следовало бы взять их с собой, но тогда они обе были беременны, и вопрос о суровой заграничной кампании не стоял для женщин в таком положении. Я скомпрометировал себя, тайно купив новое сельское поместье в Этрурии, куда они могли бы удалиться, если ситуация в городе станет для них слишком опасной.

«Мы были вынуждены уехать в деревню даже скорее, чем я ожидала, — писала Метелла своим летящим, едва различимым почерком. — Однако не могу притворяться, что сожалею об этом. Рим летом — не место для женщины на шестом месяце беременности. Здесь мы нежимся на солнышке и чудовищно обленились. Доктора говорят нам, что мы обе ждем близнецов, а авгуры заняты пророчествами всяческих благ для нас в результате благополучного разрешения. Это оптимистично с их стороны: обстоятельства еще никогда не выглядели так худо. Ты просил, чтобы я держала тебя в курсе событий. Ну, я постараюсь.

Твой друг, Корнелий Цинна, занялся делами сразу, как только ты поднял парус, отплывая от Брундизия. Он умеет найти общий язык с женами богатых дельцов и, как я догадываюсь, получил немало денег, как и удовольствия, при обхаживании их. Когда он приобрел несколько большую уверенность в себе, то принялся поднимать шум насчет возвращения из изгнания Мария и его друзей. Он был даже готов провести декрет силой.

Но ему пришлось считаться с Октавием, который вопреки всем ожиданиям (включая и мои, могу сказать) показал, что он все еще консул и может отвечать на силу силой. Я полагаю, Цинна ожидал вежливой дискуссии, которую мог бы проигнорировать. Вместо этого ему пришлось бороться за собственную жизнь на Форуме: Октавий собрал охранников, которые умеют пользоваться кинжалами ничуть не хуже разбойников Цинны. Мятеж был подавлен, и Цинна бежал из Рима, спрятавшись в телеге, запряженной мулами. Уместность его изгнания не осталась без внимания остряков.

Однако не думаю, что шутки будут продолжаться долго. Марий вернулся. Он сошел на землю в Этрурии два дня назад. Из всех сообщений следует, что его рассудок, если он когда-либо имел таковой, совсем пришел в полное расстройство в изгнании. Марий все еще облачен в те самые обноски, в которых бежал. Отрастил волосы почти до талии, и ему повсюду мерещишься ты».

Когда я прочитал эти слова, меня бросило в дрожь, хотя день стоял жаркий.

«Марий безумен, Луций, совсем спятил. Он говорит только о мести. Рыщет по окрестностям в неприятной близости от нашего поместья, вербуя рабов с плантаций и разбойников. Он произносит длинные, сумбурные, бессвязные речи о своих прошлых победах и о той неблагодарности, какой Рим отплатил ему. Хуже всего то, что войска, оставленные в Италии, проявляют к нему сочувствие. Гарнизон Метелла в Апулии[107] перешел на его сторону, а сам Метелл бежал в Африку».

Метелл, это был Метелл Набожный, который заработал себе имя, добившись возвращения своего отца из изгнания.

«Теперь ему потребуется нечто большее, чем благочестие», — подумал я.

Но Метелла (как и Сцевола) оставила самое плохое напоследок.

«Марий и Цинна объединили силы, — писала она. — Цинне удалось собрать тревожно большую армию, главным образом от наших новых италийских союзников. Цинна убедил их, что именно он является их защитником от предательского сената. Он обладает прекрасным драматическим даром: рвет свои одежды, катается по земле и проливает слезы. Замечательный оратор для толпы. То, что сенат лишил его должности консула, для него ничего не значит.

Он рассказывает италикам, что властью его облекли они, как граждане, и только они могут лишить его ее. Без сомнения, это сильно им польстило. В результате Цинна вместе с Марием обзавелись десятью легионами».

— Десять легионов, — повторил я вслух, размышляя о своих скудных резервах. — Десять легионов против пяти.

«Я не сомневаюсь в том, что они намереваются делать. Ты проторил им дорожку; они последуют по ней. Через месяц или меньше они будут маршировать по Риму, как сделал ты».

Я вспотел от бессильного гнева. Цинна и Марий. Марий. Марий — крестьянский генерал, сумасшедший, прах с Арпина, его ум протух мечтами о мести. А Афины все еще лежат передо мной невзятые.

«Ни я, ни Корнелия не годимся для долгой дороги. Ее ребенок — или дети, если мы можем доверять лекарям — родится через месяц. Мне придется ждать чуть дольше. Мы должны надеяться, что до тех пор Марий нас не найдет. Я уже предприняла предосторожности; подготовлено еще одно тайное укрытие, если прежнее станет ненадежным. Но потом мы должны будем приехать к тебе, Луций, как бы рискованно это ни было. Оставаться в Италии нам больше небезопасно».

Времени в моем распоряжении было даже меньше, чем я предполагал. Теперь, когда дни становились короче, а воздух — холоднее от осенних морских ветров, дующих с Саламинского залива, мы старались усердней, чем прежде. Мои инженеры запугали фиванцев, заставив поставлять нам железо, и строили новые катапульты. Но этого было все еще недостаточно. Мы должны были располагать для нападения башнями, таранами, всяческим осадным оборудованием. Достать древесину было почти невозможно; я отдал безжалостный приказ, и целыми днями на холмах звучало эхо падающих деревьев, когда мои первопроходцы вырубали священные рощи. Боги в скором времени получат за них компенсацию, но им придется ее подождать. Будучи бессмертными, они должны обладать неоценимым даром терпения: тем, чего я в настоящее время не мог себе позволить.

Каждый день в наши ряды прибывали скрипящие обозы с новыми строительными материалами — я реквизировал десять тысяч пар мулов в Беотии и Аттике; вряд ли осталась хоть одна старая кляча во всей Восточной Греции к тому времени, как я закончил приготовления к штурму, — и хоть и медленно, но наши машины и оборудование для нападения были построены. К концу октября я был готов предпринять еще одну попытку взять город. В Афинах были предатели: день ото дня со стен сыпались сообщения, обернутые вокруг камней, пущенных из пращи, рассказывающие нам о хлебных обозах или о запланированных набегах на наши линии. Мы захватывали обозы и устраивали засады, противостоя нападениям афинян. Скоро мы узнали, что в городе начался голод.

У меня был каждый человек на учете, каждый, кого только я мог перебросить от блокады Пирея в попытке взять Афины. Это походило на сражение с великаном. Как только были возведены наши башни, их тут же подожгли. Саперы внутри стен прорыли туннели под наши насыпи. Я отдал приказ своим людям рыть туннель им навстречу; оба отряда встретились под землей и дрались вслепую в темноте, пока не обрушилась крыша, убив многих из моих лучших легионеров. Наступала зима. Казалось, будто Фортуна вконец оставила меня.

Метелла добралась до меня в ноябрьский полдень, когда шел проливной дождь, а мы сидели, дрожа, в своих палатках, и лишь несколько патрулей стояло на часах на случай неожиданного нападения. Когда небольшая кавалькада прошла через наши ряды, я узнал многих своих друзей, которых оставил в Риме: всех до одного патрициев и сенаторов. Мои легионеры бросились из палаток, окружили их, выкрикивая вопросы о делах дома. Всадники качали головами; их лица были серые и истощенные, лошади спотыкались от усталости.

Но Метелла, когда вышла из повозки и поздоровалась со мной, казалась такой же крепкой и выносливой, как прежде. Возможно, морщинки чуть глубже залегли на ее лице, но подстриженные рыжие волосы были еще в диком беспорядке и искрились каплями дождя, а ее огромные глаза встретили мой взгляд с сухой насмешкой. Только когда мы оказались одни в моей палатке, она бросилась в мои объятия и задрожала, как в лихорадке.

На мгновение я забыл об осаде, забыл даже о новостях из Рима.

— Мой ребенок, — настойчиво спросил я, прижимая ее к себе, — мой ребенок в безопасности?

Метелла глубоко вздохнула и кивнула. Она подняла голову, и слезы заблестели у нее на глазах. В первый раз я видел, как она плакала.

— Лекари оказались правы, Луций, — сказала она. — У тебя сын и дочь. Они родились месяц назад.

— Они что — здесь?

— А где еще им быть?

Я порывисто вскочил.

— Всему свое время, Луций. Они в безопасности со своими няньками.

— Но ведь это лагерь…

Метелла убрала локон влажных волос с высокого лба.

— Не сомневаюсь, твой интендант в этот момент занят их размещением.

Она глубоко вздохнула и добавила:

— После того, что происходило последние несколько недель, мелкие неудобства не имеют значения.

И только тогда я понял, что она дрожит на грани истерики.

Тихим голосом, пока дождь барабанил по крыше палатки, Метелла поведала о том, что происходило в Италии.

Марий и Цинна пошли на Рим, как она и предсказывала. В армии защитников свирепствовали дезертирство и чума. Какой-то предатель открыл атакующим Яникульские[108] ворота. Октавий был убит на своем курульном кресле консула и его ликторы вместе с ним.

— А потом? — нетерпеливо спросил я. — Что было потом?

Метелла обвила меня обеими руками, слезы теперь свободно текли по ее щекам.

— Это все Марий, — сказала она. — Он осуществил свою месть, Луций. Марий отказался входить в город изгнанником. Те сенаторы, которые оставались в живых, аннулировали его изгнание, пока легионеры Цинны стояли вокруг них с мечами наизготовку. Потом — только после этого — он вошел в город.

Метелла отпустила меня и села, согнувшись, на мою походную постель, обняв себя руками, ее зубы стучали.

— Пять дней и пять ночей Марий делал что хотел. Никто не осмеливался остановить его. Он ходил по улицам со своими готовыми на убийство пьяными рабами, грабил и воровал. Они резали его врагов средь бела дня, Луций. Одного кивка его головы было достаточно. Они отрубали головы и прибивали гвоздями на рострах головы сенаторов, патрициев — любого, кого Марий счел неуважительным к себе. Никто не смел прикоснуться к телам. Трупы были оставлены лежать на улицах для собак и стервятников, чтобы те дрались за них. Весь город смердел от резни. Они отрезали женщинам груди и насиловали детей. В конце даже Цинне стало противно от всего этого. Он взял некоторых ветеранов-легионеров и однажды ночью перебил всех телохранителей Мария, пока те валялись пьяными.

— Вы были там, — недоверчиво спросил я, — вы были в Риме?

Метелла посмотрела на меня с прежним высокомерием, так характерным для нее.

— Да, Луций. Я была там. Мои дети родились в один из этих пяти дней. Я была хорошо спрятана. Вряд ли Марий мог подумать об этом месте, когда искал меня. Но он нашел наш загородный дом в Этрурии и сжег его до основания.

«Это не вся правда, — думал я, и гордость бурлила во мне, когда я смотрел на нее. — Она — из рода патрициев, и в критический момент ее место в Риме, независимо от ее личных потребностей. Но она никогда не признает этого, а я никогда не заговорю об этом».

— И что дальше? — спросил я.

— Тебя объявили врагом народа. Твой дом и имущество были конфискованы, твои декреты аннулированы. Они убили бы меня и наших детей, если бы могли найти. Ходят разговоры о посылке армии в Грецию, чтобы принудить тебя сдаться.

«Марий не единственный сумасшедший, — подумал я. — Неужели они настолько ненавидят меня, что готовы рискнуть проиграть войну Митридату?.. Наслаждайся своим триумфом, если можешь, Марий, — думал я. — Когда я ступлю на землю Италии, ты снова будешь потеть и задыхаться при одном имени Суллы».

Вслух я спросил:

— А Корнелия? Где Корнелия?

Метелла замолчала и нахмурилась.

— С детьми все в порядке, — сказала она наконец. — Мальчик и девочка, как и у меня.

Я услышал свой собственный голос, неестественно хриплый и громкий, выкрикнувший:

— Что ты хочешь сказать?! Что ты скрываешь от меня?!

Безразличным тоном, лишенным всяких эмоций, словно от усталости все лишние эмоции у нее исчезли, Метелла сказала:

— У нее начались роды, когда нам сообщили, что патрули Мария на подходе к дому. Оставаться там было смертельно опасно. Несколько наших рабов погрузили ее в повозку, а я поехала с ней. Мы пытались бежать по проселочной дороге к друзьям в пяти милях от нас. Дети родились в дороге. Было темно; и роды был тяжелыми.

Я представил себе такую сцену: испуганные рабы, прислушивающиеся к звукам погони, единственный курящийся факел, пот, кровь и ужас родов на обочине дороги.

— Она мертва, — сказал я. Это было скорее утверждение, чем вопрос.

Метелла наклонила голову. На мгновение я не чувствовал ничего, кроме взрыва гнева, болезненной ярости и мстительности. Словно Марий ткнул меня мечом в пах. Потом на смену гневу пришла печаль. И в первый раз, с тех пор как стал мужчиной, я тоже заплакал.

Когда мы взяли Афины, был первый день марта и первый час после полуночи.

С января голод постепенно стал изматывать осаждаемую крепость. Горожане съели весь свой скот, а я поддерживал такую напряженную блокаду, что осуществить свежие поставки продовольствия не было никакой возможности. Мы прослышали, что они варят шкуры и кожу. Некоторые готовили нечто вроде супа из вики, которая растет на Акрополе. Люди предлагали тысячу драхм за меру пшеницы, но вся оставшаяся в Афинах пшеница была у тирана Аристиона и его офицеров. Я удивлялся с мрачным безразличием, что это за предатели снабжают нас так регулярно подобной информацией и каков их рацион. Я не сомневался, на следующее же утро после взятия города они будут в первых рядах поджидать в моей приемной причитающейся им награды. И они получат сполна все, что заслуживают.

Через месяц шкуры закончились, но остались кожаные сандалии и фляги со смолой. Приблизительно в то же самое время до меня дошли первые слухи о каннибализме.

«Теперь скоро, очень скоро, — думал я. — У них не хватит сил сопротивляться долго».

Я полагаю, Афины могли бы сдаться добровольно, если бы не Аристион. Он был столь же безумен, как и Марий. Я слышал потом, что у него было достаточно провизии для себя, своих друзей и охранников и что он каждый день проводил в выпивках и веселых пирушках, в то время как его несчастные сограждане усиливали оборону. В перерывах он появлялся на валу при полной броне и пел, плясал, выкрикивал в наш адрес непристойные, дурного вкуса стишки и оскорбления.

Иногда для пущего веселья он прихватывал с собой своего придворного шута: маленького, подлого, кривоногого типа с неопрятной бородой. Оскорбления шута были гораздо эффективнее оскорблений самого Аристиона: мои солдаты обычно получали удовольствие.

Метелла после той первой ужасной ночи полностью восстановила приличия. Только я один знал, как близко она была к тому, чтобы их нарушить. Хотя мои офицеры относились к ней с некоторой сдержанностью, она скоро стала пользоваться любовью простых легионеров. Она выпивала с ними, посещала их заставы и выслушивала их личные заботы. Они восхищались ее грубым юмором и испытывали благоговейный страх перед ее происхождением. Нашим детям была на пользу жизнь на открытом воздухе, и солдаты с невысказанной любовью обожали их: частенько, когда я заходил в павильон, предназначенный для них, то находил какого-нибудь старого, израненного легионера, заглядывающего в их колыбель, в то время как нянька стояла рядом и нервничала.

Но однажды шут Аристиона, увидев нас идущими вместе через линии от стен на расстоянии выстрела из лука, решил испытать на нас юмор более личный.

— Вы только на нее посмотрите! — орал он, чуть не сорвав себе голос. — Только посмотрите на благородную шлюху полководца!

По всем редутам прошелся шепот, а Метелла усмехнулась себе под нос.

— Прекрасная пара, за которую стоит сражаться, — слышался его визгливый, злой голос. — Павшая аристократическая сука и мятежник-выскочка. До чего дошел Рим! Посмотрите на них! Сколько из вас поскакало на этой остриженной кобыле?

Он, ухмыляясь, подпрыгивал на стене.

— Твоим детям досталось по наследству твое прекрасное лицо, полководец? — гоготал он. — Или тебе наставил рога какой-нибудь центурион?

Метелла замерла на месте, только мускул задергался чуть ниже ее скулы.

— Сулла — смоквы плод багровый, чуть присыпанный мукой![109] — вопил шут.

Рядом со мной лучник неожиданно направил свой лук на крошечную грязную фигурку. Я ударил его по руке.

— Нет, — сказал я. — Этот человек мой. Никто и пальцем его не тронет, вы меня слышите?

Мой голос в гневе сорвался на крик.

— Когда мы возьмем Афины, вы должны привести мне его живым и невредимым. Если он будет убит, я казню того, кто наложил на него руки.

— Тебе сначала придется меня поймать, Сулла! — вопил шут. — Прежде чем убить меня, тебе сперва придется взять Афины!

Он издал какое-то улюлюканье и исчез. Никто из солдат не заговорил и не смотрел на нас, когда мы возвращались назад к моей палатке. И я был им благодарен.

Через две ночи один из моих центурионов подошел ко мне, как раз когда я собрался лечь в кровать, и сказал, что подслушал разговоры каких-то стариков на стенах, когда патрулировал внешний Керамик. Он сказал, что они осуждали Аристиона.

— И ты пришел сюда в это время ночи, чтобы сообщить мне об этом?

— Нет, господин. Они говорили, что в стене есть слабое место между Двойными вратами[110] и Пирейскими воротами. Они жаловались, что Аристион не чинит и не охраняет это место.

Мгновение я не мог поверить своим ушам. Я смотрел на это грубое, безразличное лицо при свете лампы.

— Ну, — наконец я выдавил из себя, — ты проверил стену? Они говорили правду?

— Да, господин. Позади одной из наблюдательных башен, которая наполовину обвалилась, есть участок протяженностью в пять ярдов. Отсюда его не видно.

Он мог бы с таким же успехом сообщить мне то, что входило в обязанности охраны.

Я застегнул на талии пояс для меча.

— Веди меня туда!

— Прямо сейчас, генерал?

В первый раз на его лице появилось удивление.

— Да, прямо сейчас. Ты, похоже, не понимаешь, что, возможно, лично выиграл нам эту кампанию.

Центурион сдвинул свой шлем на затылок и глупо осклабился.

Мы штурмовали пролом в полной темноте, трубы ревели, люди сыпали проклятиями, с трудом карабкаясь по лестницам. На этот раз не было никаких стрел, лишь несколько изможденных голодом защитников на стенах, с которыми покончили через десять минут. Я шел с первыми когортами. Мы ворвались в Афины.

Внизу в темных узких улицах я услышал дикие крики и топот ног, когда до них докатился сигнал тревоги. Замерцали и двинулись в нашем направлении факелы. Мои легионеры сотнями роились позади меня. Я стоял и наблюдал, как они с воплями шли в атаку. Им была дана свобода грабить, если они того хотят, — они слишком долго ждали этого момента. С другой стороны, я решил, что город поджигать не нужно. Афины, в конце концов, исторический город, а я питаю сентиментальное уважение к традициям.

Все было кончено за три часа. Когда забрезжил рассвет, последние отставшие были окружены и приведены ко мне на Агору[111]: небритые, изъеденные цингой, почти скелеты. Только Аристион со своей охраной скрылся: они забаррикадировались в Акрополе. Я мог позволить себе быть терпеливым: их запасы продовольствия не продлятся вечно.

Какой-то центурион подошел ко мне, одной ногой поскользнувшись на густой крови, заливающей каменные плиты, все еще держа меч в руке. Он жестом указал на жалкую кучку пленников.

— А с этими что мы будем делать, генерал? — спросил он.

Я заколебался. Прежде чем я успел ответить, один из моих младших офицеров, юноша лет около двадцати, взял меня за рукав и сказал:

— Думаю, ты должен это видеть, генерал.

Он выглядел зеленым и больным.

Солдат выступил вперед. В его руках был сверток, завернутый в грязную тряпку. Он его развернул. Как ни ужасно, но все же полузажаренное мясо внутри явно было человеческой рукой.

Я задохнулся от отвращения и гнева и с трудом выговорил:

— Делайте с этими людьми что хотите. Они ваши. Если до наступления сумерек в этом городе не останется ни одной живой души, это будет им по заслугам.

Тогда я направился туда, где два легионера держали придворного шута Аристиона, его глаза закатились от ужаса. Аристион, должно быть, бросил его, когда удирал в Акрополь: одним бесполезным ртом меньше.

— Отпустите его! — приказал я.

Они освободили его руки, и шут свернулся на земле, словно кролик. Он не двигался и не делал никаких попыток защищаться. Я задушил его на глазах своих солдат — он немного покричал, и только.

Глава 14

В тот день в Афинах я видел то, что до сих пор считал простой поэтической гиперболой: город тонул в крови. Мои отряды убивали пленников до полудня, и тяжелый, вязкий, алый поток стекал вниз по желобам Керамика. В воздухе стоял удушающий тошнотворный запах скотобойни, а коршуны и стервятники парили в небе. Крики умирающих людей смешивались со сдавленными воплями их женщин и детей. Афины искупали свою вину архаичным способом, который так хорошо понимал Эсхил.

Но гнев, как я понял, является более преходящим чувством, чем амбиции, и осуществление мести скоро теряет свое изначально жестокое удовольствие. Оно, кроме того, может иметь неудачные последствия в будущем, которые сильно перевешивают любое мгновенное удовлетворение. Я не имел никакого желания получить репутацию примитивного нецивилизованного бандита, склонного к разрушению города, из величия которого так много почерпнул Рим: это поставило бы меня на один уровень с Марием. К тому же я лично не был равнодушен к греческому искусству и литературе, а также был у них в неоплатном долгу. Соответственно, когда делегация оставшихся в живых граждан пришла ко мне и попросила положить конец резне, я без колебаний выполнил их просьбу.

Однако я объяснил, что такой мой поступок был предопределен не их собственными достоинствами (которые были незначительны), а заслугами их предков. Я сказал им, что все выжившие свободные граждане получат жизнь и свободу. Они просияли от этих слов. Но я продолжил, что ввиду их безответственного поведения они будут навсегда лишены гражданских прав. Их лица погрустнели. За всю историю афиняне ничем не наслаждались так сильно, как популярной привилегией вмешиваться в политические вопросы, в которых они ничего не смыслили. Афинская демократия — это все равно что считать римскую толпу, всю без разбору, обладающей интеллектом.

Я улыбнулся их неловкости и добавил, что лишение гражданских прав не будет распространяться на их детей. Никто не посмеет сказать, что Сулла — человек несправедливый. К тому времени, как молодое поколение достигнет избирательного возраста, оно наверняка познает мудрость из достойного жалости примера своих отцов. В заключение я сказал, что все рабы будут реквизированы и проданы, чтобы покрыть расходы на осаду. Собственноручный труд в течение некоторого времени преподаст афинянам урок смирения и к тому же удержит их от праздного вредительства.

Депутация согласилась на мои условия с витиеватыми изъявлениями благодарности. А что им еще оставалось?

Наступила весна, искупав древние камни города в свежем солнечном свете, устлав Ликей и Киферон[112] ковром из быстро опадающего первоцвета. Я вдыхал чистый воздух и ощущал прилив новых сил. Но я не был расположен потворствовать себе в весенних афинских удовольствиях: моя задача была исполнена лишь наполовину. Аристион сдался и был казнен, но Архелай и наемники Великого Царя все еще держались за стенами угрюмых башен и бастионов Пирея; морские пути все еще были открыты для них. Прежде чем я смог бы сделать марш-бросок на север, Пирей должен быть взят.

В течение трех недель каждый дееспособный человек потел, занятый разрушением старых Длинных стен между Афинами и морем. Из этих камней мы построили укрепления по всему периметру порта, из дерева мы восстановили наши осадные машины. Мы вырыли глубокий ров, который полностью отрезал Архелая на материке, работая, накрывались щитами, в то время как дождь стрел и камней, пущенных из пращи, поливал нас. Наши катапульты обстреливали защищающихся весь день. Один раз, к нашему вящему удивлению, Архелай попытался предпринять атаку через Северные ворота. Она была отбита настолько быстро, что те, кто находился внутри, закрыли ворота прежде, чем их полководец успел пройти: его пришлось поднимать через наблюдательную башню на веревках. После этого он благоразумно оставался на месте.

Наш заключительный удар, когда настало время, был отчаянной операцией, которая стоила мне четверти моего войска, павшей или тяжело раненной, главным образом в первом же штурме внешней стены. Но теперь я не мог позволить себе отступления. Я сам возглавлял основную атаку, потея и задыхаясь, мое сердце ударялось о ребра. Как только я с моими легионерами захватил парапет и проложил путь к внутренней стене, то чуть было не потерял сознание. Пришлось вспомнить, что мне уже за пятьдесят и что я вел благополучную жизнь, возможно, даже слишком благополучную.

Медленно, шаг за шагом, Архелай с его отрядами отступал назад, извлекая преимущество из узких, нависающих одна над другой улиц, лучники снимали наших лучших бойцов с низких крыш. Места для маневра не было, не было времени, чтобы подбирать павших; они лежали в грязи, где падали, и сапоги с подбитыми гвоздями подошвами идущих вслед за ними шагали по их телам.

Когда мы приблизились к причалу внутренней гавани, Архелай сделал единственно возможное: повернул на восток и стал пробираться по извилистым переулкам, крутым дорогам — где солнце никогда не светило, а воздух был плотным от соли, смолы и вони разлагающейся рыбы — к вершине холма, где находилась крепость Мунихия[113]. Здесь, в крепости внутри крепости, он наконец остановил нас. Большие кованные медью ворота захлопнулись у нас под носом. Мы шатались от усталости, наши лестницы и тараны остались у внешней стены, мы были бессильны.

Однако я одержал не совсем пиррову победу[114]. Положение Архелая было теперь в военном отношении не из самых выгодных. Весь Пирей, кроме Мунихии, был в наших руках. Одной когорты хватило бы, чтобы удерживать Архелая на месте. Ему пришлось бы отступать к морю.

Теперь, как никогда, я проклинал свою фатальную нехватку флота и просил всех богов отправить Лукулла назад. Имея флот, я мог бы разгромить Архелая раз и навсегда. Пятьдесят тысяч его людей, почти половина войска, пала здесь или в Афинах; и теперь мы вынуждены беспомощно топтаться на месте, в то время как он посадит оставшихся на корабли и, обогнув побережье, приплывет в Авлиду или Ороп[115], чтобы ударить нам с тыла. Но Лукулл был все еще далеко: в Египте, как сообщил мне один странствующий купец.

За два дня произошло то, чего я опасался. Но, наблюдая, как флот Архелая пробивается на юг вокруг мыса Суния[116], я поклялся, что если не смогу воспользоваться Пиреем, то и он в будущем им не воспользуется. Бочки со смолой и варом были опорожнены на великолепные сооружения порта, хворост и древесина сложены горами у складов и на верфях. Я собственноручно сделал первый поджог факелом. Все вспыхнуло с громким треском, ревущее пламя рванулось вверх, в воздух, который замерцал: арсенал, доки, стапели, которые были построены для трирем[117] Перикла, — все пожирало гигантское пожарище. Далеко на Саламине[118] густая черная дымовая завеса была ясно видима на фоне апрельского неба.

«Пусть это будет им знамением, — думал я, пока стоял и наблюдал всеуничтожающий пожар, жар горящими крыльями обдавал мое вспотевшее лицо. — Пусть помнят, кто теперь в Греции хозяин».

После отчаяния и бездействия в тот проведенный впустую год в Аттике, когда время, казалось, двигалось так же медленно, как тени поперек тюремной камеры, месяцы, которые за ним последовали, проскакали друг за другом в моей памяти, словно дикие жеребцы, наводнявшие равнины Беотии, где мы вели войну. Нам с большим трудом удалось попасть на медленную волну успеха, и теперь, оказавшись на самом ее гребне, мы ждали, когда она вынесет нас к берегам Азии.

Архелай, как я и предполагал, повел свои корабли через длинные проливы между Аттикой и Эвбеей[119] и высадился на берег Авлиды в Беотии. Его армия, однако, печально сократившаяся, все еще стояла между нами и нашей длинной северной дорогой к Босфору.

Большинство моих офицеров, особенно осторожные патриции, которые продолжали подъезжать ко мне почти ежедневно из Рима, бежав от Мариева правительства, советовали мне подождать в Аттике и сразиться с Архелаем по собственной инициативе. Они указывали, что Беотия представляет собой обширную плоскую равнину с рассыпанными по ней болотами, где азиатские колесницы и конница будут иметь все возможное преимущество. Они были совершенно правы, но это был риск, пойти на который следовало по трем очень основательным причинам. Во-первых, запасы продовольствия в Аттике подходили к концу, а как солдат, я знал первую самую важную заповедь: голодная армия — мятежная армия. Во-вторых, было необходимо, чтобы мы как можно скорее присоединились к нашему единственно доступному подкреплению — к тому легиону, что я оставил в Фессалии[120]. Третья, к самая веская, причина состояла в том, что нужно было принимать срочные меры в связи с последними событиями в Риме.

Беженцы, прибывающие в Афины, дали мне возможность представить поступки Цинны и Мария после их пятидневного террора. Но самый точный и непредвзятый отчет, как и следовало ожидать, поступил от Метробия. Я получил его через неделю после падения Пирея, и считаю, что лучше всего процитировать его полностью.

«Приветствую тебя, Луций, из города, который его новые хозяева довольно называют демократическим. Поскольку ты знаешь их как никто, тебе вряд ли нужно говорить, что мы больше лишь слышим о демократии, чем видим ее. Последний Высокий Жрец совершил самоубийство, чтобы избежать ареста, а его преемником стал четырнадцатилетний мальчик, молодой Юлий Цезарь. Ты можешь судить об общей атмосфере из новой игры, в которую дети играют на улицах. Она называется «Суд и Казнь». К счастью для меня, театр сейчас популярен как никогда. Он остается единственным учреждением в Риме, которое не впало в какую-нибудь разновидность временного безумия.

Самая лучшая новость, которую я припас для тебя, тоже в определенном смысле досаднейшая. Марий умер, а тебя здесь нет, и засвидетельствовать его смерть собственными глазами ты не можешь. Если тебя это утешит, то она была не особенно приятной: соответствующее завершение его жестокой жизни. В конце года они с Цинной избрали себя консулами — я так пишу намеренно, поскольку никаких выборов не было. Вот такая у нас, как видишь, демократия. Итак, Марий наконец получил должность консула в седьмой раз, и старое пророчество сбылось.

Но он пробыл консулом недолго: точнее, всего тринадцать дней. Марий, как ты знаешь, полностью повредился в уме и пил сильнее, чем прежде.

Он умер в бреду, бредил о тебе, проклинал Судьбу и был убежден, что воюет с Митридатом. Мне передали, что в предсмертной агонии он выкрикивал военные приказы.

Ну, хватит об этом. Цинна, я думаю, вздохнул с облегчением: уживаться с Марием было непросто (особенно после этой его варварской демонстрации силы), даже его наиболее восторженным сторонникам. Наш новый консул — худой, угрюмый демократ по имени Валерий Флакк. Его первый законодательный акт после выборов призван освободить всех должников от одной четвертой того, что они задолжали. Я полагаю, доверие к нам настолько подорвано, что одним идиотским законом больше или меньше — не имеет особого значения. Финансисты, как ты можешь представить, не особо довольны.

Но я не считал бы себя твоим другом, если бы не предупредил тебя о том, что в последнее время замышляет Цинна. Вопрос очень серьезный. Он предлагает отправить осенью свою армию в Грецию якобы для того, чтобы разобраться с Митридатом, или, по крайней мере, именно так он говорит нашим обеспокоенным аргентариям. Но это с тем же успехом может иметь и оборотную сторону. Цинна знает, что, пока ты остаешься на свободе, а тем более пока ты одерживаешь победы, его так называемое правительство существует только на попустительстве. Кроме того, теперь у него есть десять легионов, расквартированных непосредственно у Рима, что вызывает определенное недоумение. У солдат руки чешутся в предчувствии добычи, и Цинна хотел бы отправить их в поход. Их содержание стоит ему больше, чем он может себе позволить, и к тому же они имеют беспокойную привычку разорять винные погреба и грабить по ночам гражданское население из-за отсутствия лучшего занятия.

Конечно, Цинна не имеет никакого намерения командовать ими лично. Он должен оставаться в Риме на всякий случай. Ведь в его отсутствие с ним могут поступить точно так же, как он поступил с тобой в твое отсутствие. Нет, он пошлет Флакка. А поскольку Флакк не имеет никакого военного опыта, к нему будет приставлен легат, некий Фимбрия, чтобы выигрывать вместо него сражения. Возможно, Фимбрия и неплохой воин, я не знаю. Его единственной претензией на славу была неловкая и неудачная попытка убить Сцеволу во время похорон Мария.

Итак, по некоторому размышлению, может быть, угроза тебе и не столь велика, в конце концов. Все равно, если ты внемлешь совету простого актера, то я на твоем месте покончил с Архелаем как можно скорее. Исходя из того, что я слышал о Митридате, он не побрезгует подкупить Флакка, чтобы объединиться с ним против тебя. А из того, что я знаю о Флакке, тот почти наверняка примет взятку.

Росций шлет тебе горячий привет, и я тоже. Передай мой привет своей замечательной жене. Да не оставит тебя удача!»

Прочитав это послание, я некоторое время сидел в тишине, размышляя о характере этого странного, холодного, но все же парадоксально преданного человека, который написал такие строки. Он, определенно, вооружил меня отменными аргументами, которыми я мог бы воспользоваться в споре с моими слишком осторожными подчиненными: если мы собираемся противостоять враждебно настроенной Римской армии наряду с наемниками Архелая, нам придется выступать, нравится нам это или нет.

С некоторым облегчением я поставил в известность свой старший командный состав о том, что сторонники Мария выступают в поход против нас вместе с Митридатом. Через неделю наши колонны взяли курс на север: к Фивам и диким болотам Беотии, где нас поджидала варварская орда Архелая.

Мы встретились с ним в Херонее[121], на каменной равнине, окруженной скалами и тенями гор, где Филипп Македонский наголову разбил афинян. Большой мраморный лев, который установил Филипп в память той победы, смотрел вниз, как мы сражались, а призраки его македонских копьеносцев подбадривали нас. Нас было четыре утомленных легиона против множества диких племен с восточных гор — скифов, вифинян, фригийцев, греков. Солнце сверкало на их золотой и серебряной броне, освещало богато расцвеченные одежды; и скалы эхом откликались на скрежет колес их колесниц и топот коней. Над полем сражения поднялось облако пыли, когда конница атаковала наши фланги то здесь, то там.

Но у нас было нечто более ценное, чем численное превосходство: у нас была абсолютная дисциплина; цель, которой следовало достичь; награда, за которую стоило бороться. Когда первая волна колесниц пошла в атаку, мои когорты расступились, пропустив их, и сомкнулись, как я их учил. Мечи засверкали, калеча взбешенных лошадей, пока они вырывались из толпы воинов, все утыканные стрелами. Легионеры вопили и улюлюкали, хлопая в ладоши, словно зрители на спектакле. Наконец Архелай поубавил пыл, и мы в свою очередь пошли в атаку. Серебряные орлы, прикрепленные к древкам, — военные значки легиона — сверкали над нами. Варвары завыли от страха и ярости, когда мои ветераны прорубили себе путь через их передовые ряды.

Плетеные щиты, изогнутые сабли, темные бородатые лица иноземцев мелькали перед моими глазами, но у меня не было времени, чтобы думать о передышке. Мы отогнали их к скалистому анклаву, где Архелай разбил свой лагерь. Там у них не было никакой возможности отступить и найти убежище в горах, они карабкались на скалы и падали среди камней, сраженные беспощадными стрелами.

Архелаю и еще десяти тысячам его воинов удалось уйти, остальные поддались панике, будто овцы на скотобойне, когда мы теснили их к гладкой поверхности утеса. И к заходу солнца варвары уже были свалены в огромные беспорядочные кучи, их золотые и алые украшения запачканы кровью, руки и ноги гротескно раскинуты.

Я не стал задерживаться, чтобы отпраздновать победу над телами павших или поблагодарить солдат, сослуживших мне хорошую службу. Я взял свою конницу, и даже не останавливаясь, чтобы поесть, мы всю долгую осеннюю ночь скакали на восток в погоню за Архелаем и его десятитысячным войском. Большое Копайское озеро отливало серебром в лунном свете, когда мы огибали его поросший тростником южный берег. Мы скакали в тишине, подстегивая лошадей, пока не подоспел рассвет и не стала видна Авлида, а за ней — яркая полоска Эвбейского залива. Далеко в море мы увидели белые паруса галер Архелая и осадили коней, слишком утомленные и мучимые жаждой, чтобы послать им вслед проклятия. Отсутствие флота вновь подвело нас.

Но медлить нельзя было даже теперь. Пока мы все еще стояли лагерем в Херонее, а наша военная добыча высилась, сложенная в высокую гору, и охранялась часовыми, а мои воины безудержно расслаблялись после своей первой настоящей победы, до нас дошла весть, что Флакк и Фимбрия уже высадились в Диррахии. Мы выступили на север в тот же день, чтобы перехватить их, интенданты работали как рабы — нагружали и упаковывали наши машины и оборудование, тяжелые обозы скрипели по белой пыльной дороге, ведущей к Трахину и горным цепям, которые отделяли нас от Фессалии. И все же успех вызвал у нас такой подъем, что мысль о сражении с Флакком, так же как и с Митридатом, не возникала у нас вообще. Куда бы мы ни шли, что бы нам ни предстояло преодолеть, эта длинная сияющая дорога, рано или поздно, должна привести нас назад, в Рим.

События лишь подтвердили это настроение приподнятого оптимизма. Мой фессалийский легион не только добрался до меня в целости и сохранности, но и привел с собой авангард армии Флакка, который тут же дезертировал ко мне, услышав о победе в Херонее. Офицеры, которых я допросил, сказали, что Флакк, опасаясь дальнейшего дезертирства, ушел северным путем во Фракию. Было похоже, что ему в конце концов придется сражаться с Митридатом — вряд ли он мог довериться своим легионам и обратить оружие против нас. Это было хорошим предзнаменованием, и я не возражал — пусть Флакк выполнит за меня часть моей задачи. Однако не исключалась опасность, как говорил Метробий, что Флакк достигнет соглашения с Великим Царем. Я счел, что на такой риск пойти стоит.

Мы перезимовали в Фессалии, наши отряды были удобно расквартированы в Краноне и Лариссе. В течение этих нескольких месяцев до меня дошли некоторые интересные сведения из Азии. Победа в Херонее, очевидно, значительно изменила настроение в Азиатских провинциях, было ясно, что Рим ни в коем случае не отказался от своих намерений. Кроме того, короткий медовый месяц, что провел Митридат со своим новым предметом воздыханий, закончился. Теперь его первой мыслью должно быть изгнание моей армии из Азии, а провинции внезапно обнаружили, что вынуждены платить дань и налоги в виде ополченцев для подкрепления его рядов. Они этому здорово воспротивились, некоторые города восстали. Тогда они узнали характер своего нового хозяина. До Фессалии докатились слухи об арестах, казнях, конфискациях, штрафах, о продажах в рабство. Я смеялся про себя. Скоро не Митридата, а меня провозгласят избавителем.

Когда я вспоминаю Орхомен, сцена моего последнего и самого крупного сражения с Архелаем всплывает в беспокойных кошмарах или в бессоннице, когда я думаю об успехах и промахах своей жизни в мертвые часы перед рассветом. Сначала я вспоминаю такую картину: нахмуренное небо перед грозой, которая так и не разразилась, воздух — серый и скользкий, бесконечная перспектива болот и отвратительная вонь трясины, простирающейся до горизонта. Под ногами сырая, слякотная почва, ярко-зеленая, предательски ненадежная. Серые журавли с пронзительными криками спускались по реке, где она терялась в черной грязи наносов, или лениво тянулись на юг к спокойной глади озера Копаиды. Казалось невозможным, чтобы это угрюмое, туманное пространство могло стать сценой великой битвы.

Мои воины были напряжены и возбуждены, когда конница варваров устремилась на них, несмотря на глубокие, затопленные водой оборонительные траншеи. На сей раз сражение происходило в тишине: единственными звуками были приглушенный топот конских копыт по торфянику, стоны раненых, всплеск и бульканье, когда тела проваливались под толстый слой грязи на поверхности бочага. Наши первые когорты были оттеснены назад в суматохе и живом водовороте.

Скача вместе с всадниками, я видел первые признаки нашего поражения, нарушенные ряды, дрогнувшие в неразберихе.

«Этого не может произойти теперь, — думал я, — только не теперь, не в этот решительный момент! Не может!»

Я спрыгнул с коня — мои оруженосцы с поднятыми мечами следовали за мной — и устремился на линию сражения. Нас было только шестеро, но мы одни вклинились в сомкнутый строй варваров, сражающихся с нами, — все иноземцы с черными бородами, торжествующие, с копьями, обагренными римской кровью.

Тогда я оглянулся и закричал жутким голосом, стараясь перекрыть звуки боя:

— Римляне, здесь, видно, найду я прекрасную смерть, а вы запомните, что на вопрос: «Где вы предали Суллу?» — вам придется отвечать: «При Орхомене»!

Устыдившись, они столпились позади меня — покрытые шрамами центурионы, ветераны, которых я провел целыми и невредимыми через столько опасностей. Крича не хуже варваров, мы возглавили атаку. И затем медленно, так медленно, что мы едва заметили это, поглощенные тем, что рубили и кололи направо и налево, воины Архелая в свою очередь начали отступать. Если строй варваров размыкался, их безжалостно уничтожали. В первое мгновение мы сражались за свои жизни; в следующее — перед нами каким-то чудом образовалось чистое пространство и море толкающихся побитых спин тех, кто старался изо всех сил спастись бегством.

Мы, преследуя, загнали их в болото и тростники озера Копаиды, а они кричали и просили пощады на непонятных нам языках. Некоторые по пояс увязли в трясине, и их кровь обагряла тростники. Другие тонули в своей броне, бессмысленно, словно животные, протягивая руки, моля о помощи, пока трясина не смыкалась над их головами. Некоторые, очень немногие, под покровом ночи отступали по берегу к своему лагерю. Среди них был и удачливый, как всегда, Архелай.

На этот раз — я был уверен — спастись ему не удастся. Всю ночь мои часовые жгли костры на равнине и курсировали между лагерем Архелая и морем. Как только забрезжил рассвет, мы окружили его лагерь и, собрав последние силы, прикончили там всех и каждого.

Я, серый от усталости, оперся на свой меч и наблюдал за тем, как мои воины ищут среди трупов — многие были убиты во сне — тело Архелая. Но его там не оказалось, хотя на сей раз он был отрезан от своего флота и не мог увести остатки армии далеко морским путем. (Когда разнеслась весть о поражении, корабли отплыли в Малую Азию, не ожидая оставшихся в живых.) Единственный раб, которого нашли под обозным фургоном, сказал мне, что греческий полководец ускользнул приблизительно в полночь, догадавшись, что его ждет. Я смотрел на болота и топи. Архелай наверняка где-нибудь прячется — возможно, если он столь же находчив, сколь я подозревал, поджидает в какой-нибудь маленькой лодке удобного случая, чтобы унести ноги. Теперь я мог позволить ему уйти, и странно, но я чувствовал даже некоторое расположение к этому хитрому, упрямому, неуступчивому греку, которого я победил, но с которым так и не встретился.

— Удачи тебе, Архелай, — прошептал я растрескавшимися губами и тут же отругал себя за сентиментальность.

Потом, умирая от усталости и спотыкаясь, я побрел к своей палатке и отправил посыльного с вестями к Метелле в наш основной лагерь. Война в Греции закончена, а я был так утомлен, что даже не в состоянии был улыбнуться.

Осень уже переходила в зиму, когда мы снова достигли Фессалии. На сей раз я расквартировал свои отряды не в далекой от побережья Лариссе, а в Пагасах[122], прямо на побережье: Пагасы — древний порт, из которого Язон и его товарищи отправились на поиски золотого руна. Это сравнение показалось мне вполне уместным и пришлось по нраву. Кроме того, теперь больше, чем когда-либо, я нуждался в судах. Я мог бы стать хозяином всей Греции, но армия Флакка все еще контролировала сухопутные подходы к Азии. Если я не сумею обзавестись флотом любым другим способом, то буду вынужден построить его своими руками.

Дав задание корабельным плотникам в Пагасах, я повел два легиона в Македонию, чтобы уладить там дело с некоторыми мятежными племенами, все еще питавшими неуместную привязанность к Митридату. Это способствовало поддержанию моих воинов в боеспособном состоянии и дало им некоторую дополнительную добычу. Я возвратился в ноябре и нашел целую стопку рапортов, депеш и писем, поджидающих меня. Для пользы будущих историков (которые всегда отдают предпочтение риторическим вымыслам перед скупыми трезвыми фактами) я приведу здесь наиболее уместные в порядке их поступления.

Первой пришла депеша от шпиона, которого я послал на север, чтобы наблюдать за продвижением армии Флакка.

«Приветствую тебя, наипрославленнейший Консул и Генерал Луций Корнелий Сулла. Должен сообщить, что мятежные командующие Флакк и Фимбрия с боями пересекли Босфор и причинили некоторый ущерб гарнизонам Митридата во Фригии и Мисии[123]. Фимбрия также варварски разграбил древний и почтенный город Трою. Всем известно, что оба полководца в очень плохих отношениях друг с другом. Флакк, конечно, прилагал усилия, чтобы отстранить Фимбрию от командования. Но легионеры были обижены на Флакка, который проявил себя жестоким и некомпетентным.

Фимбрия, соответственно, полагаясь на свою личную популярность, убил своего соперника и принял единоначальное командование войском. За последние несколько часов мне стало известно, что он победил Митридата в открытом сражении и захватил Пергам[124]. Великий Царь был вынужден бежать через пролив в Митилены на Лесбос. Кажется вероятным, что он будет пытаться договориться с Фимбрией. Со всем своим уважением к тебе, генерал, я настоятельно напоминаю о необходимости твоего личного прибытия на север как можно скорее».

Я минуту хмурился перед тем, как обратиться к следующему письму. К моему удивлению и удовольствию, оно было от Лукулла. На мгновение я позабыл о Фимбрии.

«Приветствую тебя, дорогой Луций, и выражаю мое уважение и поздравления по поводу твоих великолепных побед в Греции, новости о которых только что добрались до меня. Я никогда не прощу себе того, что не был с тобой рядом. Моя личная деятельность имеет скромные успехи, но, зная, чего достиг ты, я почти стыжусь говорить о них.

Я добыл тебе флот, Луций, а твое золото остается по большей части нетронутым. В прошедшие два года я обогнул по морю все Восточное Средиземноморье; сам Геродот был менее неутомимым путешественником, по сравнению со мной. Подобно Геродоту, я также сначала высадился на землю Египта. Фараон Птолемей принял меня с большой щедростью и дал мне прекрасную морскую эскадру — из преклонения и уважения, как он заявил, которые он питает к Риму.

Не стану утомлять тебя подробностями — у тебя, должно быть, голова забита более важными делами, скажу только, что в конце концов я теперь командую прекрасным флотом, приблизительно в двести мощных судов. Помимо сирийцев и египтян, есть эскадры с Родоса, Хиоса, Коса[125] и многих других островов. Тебе, как и мне, прекрасно известно, что эти островитяне — самые лучшие в мире мореплаватели.

Теперь я перехожу к вопросу, по которому надеюсь получить твое одобрение. Я был вынужден действовать по своему усмотрению, а принять такое решение было нелегко. В последние несколько месяцев я курсировал по Эгейскому морю и неделю назад бросил якорь в гавани Митилены. Там я, к собственному изумлению, узнал, что сам Митридат был изгнан на этот остров.

Пока мы дебатировали, что делать, какой-то римский офицер прибыл на борт моего флагманского судна и потребовал переговоров. Он объявил себя представителем правительства, что означало, как я скоро обнаружил, что он был послан этим разбойником Фимбрией, о чьих деяниях, я не сомневаюсь, ты наслышан. Фимбрия предложил, как сообщил мне этот человек, чтобы я присоединил свой флот к его армии, и тогда мы вместе захватим Митридата. Он имел нахальство предположить, что такой мой поступок полностью затмит твою власть и завоюет мне авторитет среди римского народа».

«Так оно и было бы на самом деле», — подумал я.

«Я впал в великую ярость и сказал, что расцениваю Фимбрию не кем иным, как нечестивым убийцей и честолюбивым мятежником. Я предан тебе, — заявил я, — как законно избранному представителю Рима. Тебе была доверена кампания против Митридата, и никто, кроме тебя, не имеет привилегии завоевания его. Офицер ушел, обозвав меня идеалистическим дураком.

Однако ты видишь, в каком затруднительном положении я нахожусь. У меня нет пехоты, чтобы преследовать Митридата на Лесбосе, а легионы Фимбрии стоят напротив через залив, в Пергаме. Я преднамеренно упустил случай положить конец войне. Но мне казалось, что подобное окончание войны в конечном счете нанесет непоправимый вред. Это уничтожило бы все, за что мы боролись, и укрепило бы позицию Цинны и его мятежников сильнее, чем прежде. Ты, я не сомневаюсь, разгромишь Митридата в положенный срок, как и Цинну. Годами над нами тяготело проклятие предпочтения собственному преимуществу лояльности нашим друзьям и нашему городу. Я сослужил бы тебе и Риму плохую службу, если бы отказался от своих высоких идеалов.

Я пишу эти строки на острове Тенедос[126], где мы за последние несколько дней нанесли большой урон северным морским эскадрам Митридата. Теперь мне остается лишь ждать вестей от тебя и того дня, когда мы сможем снова встретиться, и я вновь буду служить под твоим началом».

Читая письмо Лукулла, я испытывал жгучий стыд. Его абсолютная преданность, его непоколебимая вера в мою непогрешимую честность не имели ничего общего с моими собственными мотивами. Идеализм, лояльность, патриотизм: что они на самом деле значили для меня?

Я нетерпеливо просмотрел интендантские отчеты, счета оружейников и прочую подобную чепуху, пока не нашел донесение от моего шпиона в Риме. Это было удручающее чтение. После смерти Флакка Цинна, очевидно, взял себе нового второго консула — «известного демагога по имени Карбон, который неприятно похож на Сатурнина». Они вместе объезжают Италию, оставляя гарнизоны в прибрежных городах и собирая флот. Они, очевидно, ожидают моего вторжения в Италию. Хуже всего то, что они стянули каждый доступный легион к Анконе[127] на восточном побережье с намерением переправить их морем в Грецию.

«Цинна снова взывает к италикам, — писал мой шпион. — Он утверждает, что первое, что ты сделаешь, когда вернешься, лишишь их снова гражданских прав. Он изображает из себя защитника Рима от обезумевшего от власти мятежника и говорит, что только ради их блага предлагает сражаться с тобой в Греции — чтобы сохранить их драгоценный урожай и хозяйства, предотвратить новую гражданскую войну на итальянской земле. Ну, это одностороннее видение ситуации. Италики так ошеломлены всеми его риторическими приемами и обещаниями, что совсем позабыли, что он и сам проскрибированный[128] мятежник».

Оставшаяся часть донесения сообщала о продолжающихся казнях и заключениях в тюрьму аристократических врагов Цинны: его последней жертвой стал бедный Катул. Он, по крайней мере, обладая достаточным здравым умом, чтобы совершить самоубийство, как того требовала традиция, нежели перенести смерть от рук своих врагов, но он выбрал наиболее неординарный способ для этого. Он закрылся в свежеоштукатуренной комнате и задохнулся над большим светильником с древесным углем. Это было единственным оригинальным поступком, который он совершил за всю свою жизнь.

Метелла читала эти письма в молчании, а я в это время стоял у окна, праздно наблюдая суматошную деятельность внизу у причалов гавани. Плотники стучали, забивая гвозди; крики команд доносились до меня, едва слышимые. Я слышал, как в другой комнате хнычут и ворочаются наши дети. Это был холодный ясный январский день, обещающий мороз с наступлением ночи.

Внезапно Метелла воскликнула высоким, дрожащим голосом:

— Это невыносимо, Луций!

Это было так не похоже на ее обычную сухую сдержанность, что я обернулся в изумлении. Ее лицо пылало, и ее била дрожь. В руке она держала донесение из Рима.

— Что ты имеешь, в виду?

— И ты еще спрашиваешь! Рим находится в руках мятежных крестьян. Людей высокого происхождения ежедневно вырезают семьями. А ты сидишь тут, словно наемный капитан, и планируешь новые завоевания. Неужели это для тебя ничего не значит?

Я сказал:

— Держи себя в руках, Метелла! Ты впадаешь в истерику.

Тогда она встала. На ее лице читалось выражение нескрываемого презрения.

— Как ты можешь быть настолько бесчеловечен? Катул был твоим другом! А ты принимаешь его смерть как само собой разумеющееся. Все, о чем ты можешь думать, — это добыча и собственная слава!

— Катул был дураком высокого происхождения, который позволял мне выигрывать его сражения за него, а потом украл мою славу. Он думал, высокое происхождение — это все, что нужно. А оказалось, совсем не так.

Метелла сделала огромное и видимое усилие, чтобы сдержаться. Потом сказала:

— Ты должен вернуться в Италию, Луций. Теперь. Сегодня.

— Ты что, сошла с ума? У Фимбрии все еще есть его легионы. Митридат еще жив. Я должен закончить то, что начал. Я предам свой святой долг, если сейчас уеду.

Метелла сжала руки вместе и хрипло произнесла:

— Ты же прочел это письмо! Людей из наиблагороднейших семейств в Риме, тех, кто является моими друзьями, ежедневно убивают эти гадкие выскочки. А ты говоришь о каком-то своем долге!

— Ты призываешь меня отказаться от плодов трехлетнего труда ради личной прихоти.

Метелла тихо сказала с горячностью:

— Ты их ненавидишь! Вот в чем дело. Ты ненавидишь их. Ты гниешь от зависти и ревности. Ты завидуешь даже Катулу. С каждым погибшим патрицием уменьшаются ряды конкурентов для твоих амбиций. Ты будешь отсиживаться здесь, пока Цинна сделает за тебя всю грязную работу. А потом ты вернешься в Рим как его замечательный спаситель.

Она истерически засмеялась.

— Я знаю, что ты собой представляешь! Я наблюдала, как твои амбиции растут вместе с успехом. Сцевола тоже знал. Он давно меня предупреждал. Слушай: ты знаешь, почему я вышла за тебя замуж? Чтобы спасти людей моего крута. Единственная взятка, перед которой ты никогда не мог устоять, — голубая кровь. Ты вознамерился, чтобы тебя принимали за патриция. Но ты не больше аристократ, чем Цинна!

Инстинктивно, не отдавая себе отчета, я размахнулся и ударил Метеллу по лицу.

Она резко втянула в себя воздух.

— Да как ты смеешь! — сказала она тихим голосом. — Как ты посмел ударить меня, ты!

Я в ярости схватил ее за обе руки.

— Слушай меня, — сказал я, и мой безобразный гнев так раздулся в моем горле, что я едва мог говорить. — Слушай внимательно. Я — то, что я есть. Да, ты права. Я ненавижу и презираю тех людей, которых ты называешь своими друзьями. Они хвастают своими предками, а живут так, что только позорят их. Они даже не в состоянии защитить себя — они ко мне обращаются за защитой!

Теперь Метелла, отбросив всю свою сдержанность, рыдала.

— Да пусть хоть последний патриций умрет завтра! Мне безразлично, ты это понимаешь? Но от традиций так легко не откажешься. Римское величие находится в опасности оттого, что его может разрушить толпа восставших мятежников. Вот почему я вернусь в Италию и уничтожу Цинну. А не ради тебя или твоих благородных друзей!

Тогда Метелла сказала, стуча зубами:

— Ни твои деньги, ни твои легионы не заменят тебе благородной крови в венах.

Мои пальцы глубже впились в ее руки.

— Ты говорила очень свободно, — начал я неспешно. — И я этим восхищен. Ты — больше мужчина, чем те слабые создания, которых ты жаждешь спасти. Но ты не слишком умна. Ты говоришь о моих легионах и моих деньгах, как будто это позорно. Эти легионы, слава богам, и эти деньги — единственное, что может очистить Рим от паразитов, которых ты находишь столь отвратительными. А не пустые слова, не высокородное происхождение!

Я отпустил ее, и она, вся дрожа, упала на кушетку.

— Ты мне не командир, — сказал я, — ты — мне жена, и ты будешь мне повиноваться, как и надлежит жене. Ты здесь в моей власти. Сама твоя жизнь зависит от моего благорасположения, и советую тебе об этом помнить. Когда я вернусь в Италию и что я там буду делать — решать мне, а не тебе. Я здесь хозяин!

Тогда Метелла подняла лицо, на нем отразились ненависть и бессилие.

— Почему ты не убьешь меня, если так ревностно относишься к собственной чести? — спросила она.

Я ничего не ответил.

— Я скажу тебе, Сулла. Ты не убьешь меня и не разведешься со мной. Что бы ты ни говорил, ты нуждаешься во мне, как и я в тебе. И никакое твое насилие не может этого изменить. Я нахожусь в твоей власти, признаю это. Но как заложник, а не жертва: заложник, взятый из сословия, которое ты ненавидишь. А заложников убивать очень глупо. И ты, как никто другой, прекрасно об этом знаешь.

Не дожидаясь ответа, Метелла вышла, и я не сделал попытки удержать ее.

Работа на верфях продолжалась. Мои легионы расположились лагерем вокруг города, готовые по приказу выступить в долгий поход в Азию. И все же теперь я не чувствовал никакого волнения, лишь одно мрачное предчувствие. Я не признавал — ни тогда, ни еще долгое время спустя — того, что Метелла говорила правду. Строчка, которую однажды процитировала мне Никопола, пришла мне на ум. «Пусть ненавидят, лишь бы боялись, — произнес я, смотря на синие воды Залива. — Пусть ненавидят…»

Митридат, коварный как всегда, каким-то образом уклонился от армии Фимбрии и вернулся назад к Эфесу[129]. Это могло случиться по недосмотру Фимбрии, но я в этом сомневался. Фимбрия, по всей вероятности, был столь же склонен к подкупу, как и Флакк; и ему срочно нужны были деньги, как и мне. В любом случае сразу же после этого Митридат направил ко мне посла, чтобы обсудить условия мирного договора, как я и предсказывал. Его силы были подорваны в битве при Орхомене: он знал, что я, а не Фимбрия, реально обладаю властью в Азии.

Я часто задавался вопросом, случайно ли его выбор для этой деликатной миссии пал на Архелая. Я склонен думать, что нет. Митридат был достаточно проницателен, когда дело касалось оценки людей, и, вероятно, предположил, что я, возможно, проявлю некоторое сочувствие к своему побежденному противнику.

Действительно, было странно встретить наконец Архелая. Он оказался маленьким, опрятным, смуглым каппадокийцем с довольно кривыми ногами. Его черные глаза блестели от смеха, когда он с юмором описывал свое бегство из Орхомена: два дня прятался в тростниках, пока какой-то скиф не вывел его к восточному берегу Копайского озера, потом — переодевания, взятки и финальный побег на купеческом судне через Эгейское море. Архелай определенно не вызывал у меня никакого негодования — в конце концов, он был наемником. Мы приятно провели время, сравнивая наши впечатления о кампании.

Наконец, после четырех амфор вина и многочисленных дружеских воспоминаний, мы перешли к делу. Архелай сказал, словно повторял заученный урок, — а я не сомневаюсь, что так оно и было, — что Митридат был вовлечен в войну лишь исключительно из-за жадности Рима. Однако он, заручившись моим добродетельным характером, предпочел бы установить мир, если я готов гарантировать ему справедливые условия.

Я принялся быстро прикидывать в уме. У меня все еще не было никаких кораблей, хотя Лукулл был уверен, что скоро присоединится ко мне.

И деньги у меня снова были на исходе, что очень опасно. Я уже реквизировал сокровища фактически каждого храма в Греции, а Цинна вместо того, чтобы помочь мне, объявил меня вне закона. Что бы я ни говорил Метелле, крайне необходимо, чтобы моя армия, когда она в конечном счете вернется в Италию, была отдохнувшей и ни в чем не нуждалась.

Вслух я сказал:

— Это Митридат повинен в жадности и твоих неудачах, Архелай. Он затеял резню италийских граждан, захватил наши территории и конфисковал частную собственность. Он даже, — продолжал я вкрадчиво, — грабил храмы и священные сокровищницы. Он проявил себя рассудительным лишь только после того, как я убил сто шестьдесят тысяч его лучших воинов.

Архелай выглядел несколько смущенным.

— Мы имеем абсолютное право требовать от него полной сдачи. Если я и готов проявить снисхождение, то лишь ради тебя, а не ради него. При условии, что он предоставит доказательства своего искреннего раскаяния, я попробую заручиться его прощением в Риме. Но не советую ему вновь лицемерить со мной.

Архелай улыбнулся помимо своей воли. Он, как и я, прекрасно понимал, что в настоящее время я не в том положении, чтобы получить прощение в Риме для Митридата или кого-либо другого. С обаятельным видом соучастника он сделал следующее предложение: я должен отказаться от Азии и Понта и отплыть домой, чтобы разделаться там со своими врагами. Митридат почти выразил готовность снабдить меня матросами, кораблями и отрядами пехотинцев.

Такое смелое нахальство ошеломило меня, но я чувствовал симпатию к Архелаю. Я решил, что у нас с ним много общего. Я сказал ему, что у меня есть идея получше.

— Забудь о Митридате, — сказал я. — Ты же служишь ему за плату. Приводи свои суда и армию ко мне. Стань союзником Рима. Когда мы объединенными силами нанесем удар Митридату, даю тебе слово римлянина, что ты будешь носить корону Понта.

Мгновение, лишь одно мгновение Архелай колебался. Потом он произнес наидобродетельнейшую речь о том, что быть предателем нехорошо. Он сказал, что никогда не предаст того, кто дал ему армию под командование. Он был потрясен, что такой благородный человек, как я, мог предлагать такое. За это он понравился мне еще больше. Из одного предположения, что я никогда не встречал ему равных.

— Послушай, Архелай, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос не прозвучал насмешливо, — я нахожу твои достоинства несколько противоречивыми. Ты — каппадокиец, раб короля варваров…

— Его верный друг, — чопорно поправил меня Архелай.

— Его друг, если тебе так больше нравится. Какая разница? Ты же все равно наемник. Кто ты такой, чтобы иметь столь веские сомнения? Особенно, видят боги, после того, как ты только что сделал точно такое же предложение мне — Луцию Корнелию Сулле, римскому полководцу. Ты бесстыден, как пес.

Казалось, Архелай совсем не смутился; голосом, который был пародией на смирение, он попросил моего прощения за любое ненамеренное нанесение обиды, которое он совершил, и попросил меня, как посол, воздержаться от войны и примириться с Митридатом. Его тон подразумевал, что он сделал все, что его хозяин мог ожидать от любого оплачиваемого должностного лица, и его совесть была теперь чиста.

Я удобно откинулся в кресле. Именно этого я и ожидал. Архелай позвал своего секретного писца, и я лениво продиктовал свои условия. Митридат должен был оставить провинции Азии и Пафлагонии; он должен оставить Битинию[130] и Каппадокию царям, выбранным Римом; он должен выплатить мне лично компенсацию в две тысячи талантов[131]; он должен отдать мне семьдесят военных кораблей, полностью оснащенных. «Со своей стороны, — закончил великодушно я, — буду поддерживать его в его оставшихся законных доминионах и попытаюсь предпринять попытку возобновить договор о союзе, который заключил с Римом еще его отец».

У Архелая вид был несколько удрученный. Я посочувствовал ему. Я не завидовал тому, как его примут, когда он представит этот документ Великому Царю.

— А Фимбрия? — спросил он.

— О Фимбрии не беспокойся. Можешь сообщить своему хозяину, что как пункт этого договора я обеспечу, чтобы сей мятежник не нанес ему больше никакого вреда. Можешь также предположить — конечно, очень деликатно, — что Митридат будет особенно опрометчив, если доверится Фимбрии, а не мне.

— Уверен, такое никогда не пришло бы ему в голову, — скромно польстил мне Архелай.

— Тогда — поскольку ты говоришь, что ты друг Митридата, — ты, должно быть, хуже разбираешься в характерах людей, чем я о тебе думал. Это все. Теперь, когда этот утомительный вопрос улажен, надеюсь, ты доставишь мне удовольствие и составишь компанию на ужине сегодня вечером. Приношу извинения за то, что не предупредил заранее, но не сомневаюсь, что твое чувство долга призывает тебя к отъезду на следующий же день.

Наши взгляды встретились на мгновение в понимающей улыбке.

— Это будет честь для меня. — Архелай откланялся, его писец подобострастно последовал за ним по пятам.

Глава 15

Мы с Митридатом встретились, наконец, в Дардании в Троаде приблизительно пять месяцев спустя после того, как Архелай возвратился в Пергам с моими условиями. Сначала, как я и ожидал, Митридат отказался их рассматривать и послал пять послов вместо одного, чтобы поставить меня об этом в известность. Но сам характер его отказа — увёртка всего лишь из-за двух незначительных пунктов — показал, что в действительности его намерение состояло в том, чтобы сохранить собственное достоинство, держа меня в ожидании. Я мог себе позволить ждать. Я мог бы даже пойти на компромисс, если бы Митридат, вопреки совету Архелая, не намекнул, что, возможно, с Фимбрией иметь дело выгоднее. Тогда я потерял терпение. Я отослал послов назад с ясным ультиматумом: либо принимаются мои условия, либо мои легионы выступают в поход на Азию. После некоторой дальнейшей проволочки Великий Царь ответил кратким посланием: он будет рад встретиться со мной и обсудить вопросы, представляющие для нас взаимный интерес. Может быть, я подожду его при дворе в Пергаме?

Я начал понимать, почему Митридат выбрал именно Архелая своим полководцем. Что более важно, я понял, скольким этот восточный монарх готов пожертвовать ради приличий. Гордость была самым его уязвимым местом. Он предпочел бы рискнуть вторжением, чем умалить собственный авторитет согласием с моими требованиями с первого же раза. Я не сомневался, что наши фарсовые дипломатические обмены широко предавались гласности в Азии и поддерживали несколько пошатнувшийся престиж Митридата.

Почему же тогда перед лицом этого оскорбления моему собственному достоинству я не сразу выполнил свою угрозу? Митридат знал почему: он вычислил точную степень риска. Его дерзость сказала — и значила — больше, чем его послы. А она говорила следующее: я признаю, что ты одержишь надо мной физическое превосходство. Я также знаю, что ты постараешься избежать новой военной кампании в Азии, если только сможешь. Еще один год вдали от Италии — еще больше потраченных денег, еще больше падет ценных людей. Зачем выбирать этот путь, когда есть гораздо легче? Если ты щедр ко мне, ты можешь получить все, что хочешь, и без нанесения удара. И время для тебя сейчас на вес золота. Твои враги в Риме с каждым днем становятся все сильнее. Тебе уже за пятьдесят, ты устал. Твое самое великое сражение еще не наступило. Зачем добавлять к твоему бремени излишнее?

Митридат, проницательный, как всегда, точно оценил мою дилемму. Но мои войска тоже следовало бы принимать во внимание. Их основное желание, бесконечная мечта, которая привела их в Грецию, была доля в сказочной добыче в Азии. И они неизбежно много потеряют, если мы подпишем мирный договор. Кроме того, многие питали к Митридату и личную ненависть: среди жертв большой резни, которую он устроил, были их друзья или родственники. Я мысленно взвешивал два этих фактора. Будет нетрудно, размышлял я, убедить моих людей в неразумности борьбы и с Митридатом и с Фимбрией одновременно. И как только мои гарнизоны укрепятся в Азии, мы могли бы подумать о способах и средствах их обогащения.

Я мрачно улыбнулся про себя и уселся составлять официальное письмо Митридату, тщательно умеренное по тону, предлагая нейтральное место встречи.

Длинная, плоская прибрежная равнина Троады, где сражались герои Гомера, превратила своим величием обычных людей, играющих главные роли в этой игре, в карликов. На восточной стороне высились дымно-сизые горы, резко очерченные в утреннем воздухе; на западе блестел узкий пролив Геллеспонт, где военные корабли Митридата стояли на якоре. Солнечный свет блестел на их бронзовых носах, паруса трепетали на ветру.

Я непринужденно сидел верхом на своем коне, выжидая. По правую руку — Лукулл, теперь повзрослевший, загорелый и крепкий, как дуб, ласково похлопывал по шее своего белого жеребца. После моего длинного марша через Фракию к Троаде мы наконец встретились с Лукуллом в Абидосе[132]. Флот, который он добыл для меня с таким тяжким трудом, стоял в бездействии в десяти милях за нами в Геллеспонте. Я знал, какую досаду Лукулл должен был почувствовать оттого, что возвратился слишком поздно, удобный случай для славы упущен. По крайней мере, он будет иметь долю в заключительном триумфе.

По левую руку от меня был Мурена, мой старший офицер из ставки главнокомандующего, бесстрастно смотрящий прямо перед собой, щуря глаза от солнца. Мы все трое надели полную церемониальную броню, и мой алый генеральский плащ спадал с моих плеч тяжелыми складками. Позади нас выстроились в линию две центурии моей старой конницы, некоторые всадники служили еще в кампании против Югурты; а сзади них еще четыре когорты пехоты, все старшие легионеры надели свои военные отличия. Я преднамеренно привел с собой лишь символическое войско; мне не было надобности подчеркивать мощь демонстрацией своего военного превосходства.

Митридат же, наоборот, верный своей натуре, вознамерился доказать, что он не идет на это добровольно, и знал только один способ сделать это. Подобно всем восточным правителям, он питал почти благоговейное почтение к размеру или числам. Он привел с собой приблизительно шесть тысяч конников и соответственно никак не меньше двадцати тысяч пехотинцев, а также более двух сотен кораблей. Со времен Ксеркса[133] восточные армии всегда были одинаковы: обширные орды плохо обученных рекрутов, которые невозможно ни снабдить провизией, ни заставить маневрировать, их единственная ценность состояла в том престиже, который они придавали своему царственному полководцу в его же собственных глазах.

С обеих сторон высокого паланкина, в котором на троне восседал Митридат, уродливые скифские колесницы стояли рядом, их серпы почти соприкасались друг с другом. Возницы свободно держали поводья в руках, словно только и ждали приказа от этой высоко сидящей одинокой фигуры, чтобы рвануться вперед и уничтожить нас.

Но я знал, и Митридат знал, что такой приказ никогда не будет отдан.

Над всей огромной равниной нависла тишина, нарушаемая лишь случайным звоном узды, угрюмыми порывами ветра, раздувающими огромные расшитые флаги Митридата, отдаленным ревом прибоя по гальке да криками чаек над Геллеспонтом.

Паланкин покачнулся, немного приподнялся в воздухе и двинулся вперед. В дюжине шагов от меня носильщики-нубийцы резко остановились и мягко опустили свою ношу на землю. Неподвижная фигура внутри в своих иноземных одеждах и в высокой тройной тиаре казалась скорее храмовым изваянием, чем живым человеком. Тут она зашевелилась, сделала несколько движений, медленно сошла на землю, теперь как обычный человек, а не бог. Но когда Митридат проходил, рабы падали ниц и целовали пыль с его ног. Он был ниже ростом, чем мне показалось: бледный, толстый человечек, его роскошная черная борода отливала синевой, черты абсолютной власти глубоко запечатлелись на его лице. Мы смотрели друг на друга, оценивая увиденное. Его темные глаза ловили мой взгляд не моргая. Мне показалось, что я увидел в них, но только на мгновение, то же самое инстинктивное признание нашего общего характера, которое я испытал с Югуртой, проблеск сардонического соучастия.

Я спешился, бросил поводья Лукуллу и стоял, выжидая и сложив руки. Медленно, размеренными шагами Митридат подходил ко мне. Ветер стих, установилась абсолютная тишина. Подойдя ко мне, Митридат протянул руку, не как проситель, но как равный или повелитель. Мое лицо приняло надменное выражение римского завоевателя, я проигнорировал его руку и ничего не сказал. Митридат начал цветистую речь в свою защиту.

Каждый из нас вошел с абсолютным пониманием в предназначенную ему роль. Пьеса началась, формальности были соблюдены. Это была дешевая цена для оплаты всего, чего мы надеялись достичь. Я начал мысленно репетировать холодную обвинительную речь, которую должен держать в ответ, возможность, которую я должен предоставить Митридату для компромисса без излишнего ущерба его достоинству, — возможность великодушного примирения и заключительных объятий на глазах у публики.

Я не сомневался, что многим это покажется чистейшим лицемерием. Они не правы. Люди должны прилагать усилия для того, во что они верят, и пользоваться средствами, им доступными. Ни одно дело не выигрывается, если не достичь реалистичного компромисса. Идеальные средства сами по себе — ничто, им нужно придавать физическую реалистичность прежде, чем остальные поверят в их существование.

Митридат достиг заключительной части своей изумительно цветистой речи и теперь стоял, молчаливо ожидая моего ответа. Уверенно и неспешно, точно зная, что должен говорить, я начал свое ответное слово.

Через месяц после сдачи Митридата я сидел на открытом портике одного изящного греческого дома в Эфесе, передо мной лежали рукописные материалы, в пределах легкой досягаемости стояла оплетенная соломой амфора с вином: победивший полководец, наслаждающийся плодами своих завоеваний. Был предзакатный час, и пока я писал, тени медленно удлинялись. Мягкий ветерок играл на моем лице и шелестел листьями виноградной лозы, обвивающей решетку над моей головой. Я сделал глубокий вдох и вытянул руки, смакуя этот миг тишины и покоя, до нелепости благодарный городскому совету Эфеса за дом, который он, устыдившись, поспешно предоставил в мое распоряжение, как только Митридат объявил о нашей договоренности. Однако, как всегда, спокойствие было фальшивым, лишь передышкой перед более насущными задачами. Письмо, лежащее передо мной, было тому доказательством. Мой триумф над Митридатом сделал это возможным, моя будущая безопасность сделала это неизбежным. Это был следующий рассчитанный шаг в том долгом поединке умов, где наградой был сам Рим.

Пока смеркалось, я перечитывал написанное. Это был рапорт боевого генерала, который он обязан послать своему правительству после окончания военной кампании. Но в моем случае этот рапорт предназначался правительству, которое не признавало меня, для которого я был проскрипционным мятежником и опасным врагом. В сложившейся ситуации мой рапорт несколько отличался от самодовольных банальностей, обычных в таких случаях. Я получил значительное удовольствие от его составления и льстил себе, что мне удалось достичь определенной пикантной иронии.

Вот что я написал:

«Приветствия сенату и гражданам Рима от Луция Корнелия Суллы, должным образом избранного консулом и главнокомандующим. Знайте, что задача, которую вы возложили на мои плечи, выполнена. Митридат Понтийский побежден на поле брани и формально сдался мне. Он вернул мне всех пленных римских офицеров и солдат, включая дезертиров, беглых рабов и других тому подобных преступников, которые получат по заслугам.

Митридат затем отозвал свои войска из провинций и азиатских царств-клиентов — Битинии, Пафлагонии, Галатии и Каппадокии — и поручил эти доминионы моей юрисдикции. Он заплатил мне контрибуцию в размере трех тысяч талантов в компенсацию за римские потери. Я же в свою очередь признал его царем Понтийским и восстановил его право считаться союзником римского народа.

Принимая во внимание предательство, которое уроженцы Азии и наших других доминионов совершили по отношению к Римскому владычеству, я счел возможным взимать с них сумму в двадцать тысяч талантов, что является эквивалентом пятилетних налогов. Я также возложил ответственность на самых прискорбно известных нарушителей за расквартирование и снабжение моих войск в течение всего того времени, что они будут оставаться в Азии. С другой стороны, я воспользовался полномочиями, возложенными вами на меня, чтобы дать свободу и независимость тем городам и принципалам[134], которые служили Риму честно или которые ради Рима понесли ущерб.

Все это я сделал в том духе правосудия и скромности, который Рим по праву налагает на своих служащих и которому отвратительны нечестивая резня, неразборчивые конфискации и тому подобные варварские действия. Моим желанием было и остается до сих пор пощадить Грецию и греческий народ, кого история удостоила такой чести по всей Азии, и не посрамить ту добрую славу, которая дорога всем римлянам от мала до велика.

Следовательно, я особенно счастлив сообщить, что те мятежные легионы, которыми до недавнего времени командовал убийца Гай Фимбрия, наконец, раскаялись в своем позорном поведении. Они предложили мне свою преданность, и я взял на себя смелость гарантировать им прощение за прошлые обиды в обмен на их преданную службу в будущем. Я твердо убежден в том, что вина за все лежит на полководцах, а не на подчиненных, а командиры и так уже заплатили за все содеянное. Валерий Флакк, как вы знаете, был позорно предан смерти Фимбрией, а сам Фимбрия, снедаемый муками совести и зная о неизбежности расплаты, которая будет возложена на него в соответствии с римскими законами, покончил с собой при приближении моих войск. Я не сомневаюсь в чувствах, которые пробудит это известие в сердцах всех римлян.

Долг заставляет меня, однако, закончить мой рапорт на менее счастливой ноте. Вы, правители Рима, знаете лучше меня о тех страданиях, которые город в настоящее время терпит под игом тех, кто незаконно узурпировал власть в городе. И я также, будучи вашим наипреданнейшим слугой, понес печальные потери от их рук. Многие годы я сражаюсь в ваших войнах, я защищал и буду продолжать защищать всех тех, кто сбежал из Италии из страха жестокого и несправедливого преследования. За это я был объявлен врагом народа, моя собственность была конфискована, мою жену и детей преследовали вооруженные бандиты.

Не опасайтесь, что я откажусь от вас теперь. Очень скоро я вернусь в Италию, чтобы отомстить, но не за себя лично, а за вас и за весь город, тем, кто повинен в том, что так долго держал вас в страхе. Ни один невиновный гражданин, будь то римлянин или италик, не должен опасаться меня. Мое единственное желание свершить правосудие, наказать преступников, отозвать изгнанных из ссылки и восстановить законное правительство Рима. Ради этой цели, я знаю, буду иметь вашу добровольную и неограниченную помощь».

Когда я перечитывал последние строки, то довольно улыбался. Я сожалел лишь об одном — что не могу находиться в Риме, чтобы собственными глазами видеть, как их будут читать Цинна и остальные члены его демократического сената.

Когда я закончил, то некоторое время сидел молча, вспоминая свой последний спор с глазу на глаз с Митридатом. Как только был заключен мирный договор, отношения между нами постепенно стали изменяться. Помимо обычной основы наших амбиций, каждый, я думаю, признавал в другом то, чего в нем самом недоставало. В частых беседах мы раскрывались более полно. Любопытство постепенно переходило в некую странную дружбу.

Митридат, я думаю, завидовал моей работоспособности и решимости, моим военным навыкам, моему твердому одноколейному уму. Он задавал мне бесконечные вопросы, практические вопросы по таким предметам, как тактика конницы, организация интендантства, тренировочные сражения, дисциплина. С кусками хлеба и чашами для вина мы моделировали битвы, не только мои сражения в Греции, но и Нумидийскую и Альпийскую кампании. Митридат все быстро схватывал, и время проходило приятно.

Однажды вечером он посмотрел на меня через стол своими черными глазами, непостижимыми, как всегда, и сказал:

— Ты обошелся со мной по справедливости. Теперь я оплачу тебе свой долг. В нашей стране мы скрупулезно относимся к подобным вещам.

— Я польщен, — ответил я и удивился, что за этим последует.

— Римлянин искусен во многих вещах, — глубокомысленно заметил Митридат. Варварские кольца сверкали на его пухлых, белых, сжатых в кулак пальцах. — Я не осмеливаюсь учить тебя, как вести твои предстоящие сражения на твоей земле. Ты — лучший полководец, нежели я. Но — если ты простишь мне мое высказывание — в жизни встречаются не только военные вопросы.

— Я думал и об этом также.

— А-а-а. Но ты — римлянин. Ты никуда не денешься от своей натуры. Неортодоксальный римлянин, возможно. Это не имеет значения. Мне, с другой стороны, не знаком ваш образ жизни. Не сомневаюсь, ты знаешь, что я старался быть в курсе дел, происходящих в Риме. Я пришел к определенным заключениям, к выводам, которые сделал неримлянин. Хочешь их услышать?

Я кивнул в знак согласия.

— Очень хорошо. Твоя неспокойная совесть, возможно, найдет их неприемлемыми. Сначала один вопрос. Когда ты победишь своих врагов, какое правление ты наложишь на них?

Я заколебался, но только на мгновение.

— Римляне не налагают правления, — сказал я. — Все, что я сделаю, все, что я когда-либо желал сделать, — это наказать мятежников и снова предоставить сенату свободу, как это заведено издревле.

Казалось, это был ответ, которого Митридат ожидал.

— Я же сказал, что у тебя неспокойная совесть. А каково будет твое положение после этого древнего отправления правосудия?

— Я буду служить сенату. Они не поскупятся в благодарности.

Митридат посмотрел на меня с жалостью.

— Благодарность, — сказал он, — имеет привычку смотреть в будущее, а не в прошлое. Я имел дело с другими римлянами, кроме тебя, — сенаторами и патрициями, Сулла, со сливками вашей аристократии. Я нашел их, как и ты их найдешь, не более заслуживающими доверия, чем мои собственные придворные.

Я ничего не ответил.

— Более того, — продолжал тихий мурлыкающий голос, — ты знаешь все это не хуже меня. Ты должен быть более честен с самим собой. Я же просто вынуждаю тебя признать то, что ты обнаружил давным-давно.

Я подумал о дикой и неосмотрительной ссоре, которая произошла у нас с Метеллой, и горько улыбнулся.

— Ты должен признать, — говорил Митридат, — что правительство, чьими традициями ты так восхищаешься, мертво, бесполезно, с ним покончено. Армия может поддерживать его некоторое время — только и всего. Рим потерял веру в старый образ жизни.

— Ты предлагаешь мне взамен нечто новое?

— Я ничего тебе не предлагаю, чего ты не держал бы в своем сердце уже много лет. Я знаю тебя, Сулла, потому что ты слеплен из того же теста, что и я. Я знаю о твоих мечтах и взглядах, о предсказаниях, которым ты следуешь, о твоей вере в путеводную Судьбу. Я знаю, для чего ты был рожден.

В комнате повисла абсолютная тишина. Я вспомнил, как будто это было вчера, халдейского мага, который предсказывал мне будущее на берегах Евфрата.

— И для чего же? — спросил я наконец.

— Для того, чтобы стать царем, Сулла. Тебе Судьбой уготовано быть царем. Здесь, в Азии, о тебе уже так и говорят. Мои люди знают тайные признаки властелина. И они распознали их в тебе. Я видел подношения, исполненные по обету жертвоприношения. Для моего народа ты — царь и бог на земле, даже равный мне.

— Нет! — воскликнул я. — Нет!

— Да, Сулла. От Судьбы не уйдешь. Она — твой защитник, а ты — ее избранный слуга на земле, как я — слуга того самого великого бога, которого вы называете Дионисием[135]. И твой первый долг — служить ей. Фортуна, Афродита, Венера — имен много, а богиня одна, — универсальное божество земли, неба и воды, которое делает природу плодородной, которое обогащает всех людей.

— Я — римлянин, Митридат, а не восточный властелин. Рим никогда не потерпит царя. И его боги совсем не такие, как ваши.

— И ты так в этом уверен? Теперь вот уже многие годы некоторые римляне почитают наших истинных, универсальных богов. Собственные божества не оправдали их надежд. А что касается царя, придет время, и у вас будет царь. Люди устали от анархии. Им нужен один человек, который правил бы ими…

Пока Митридат говорил, слова, которые я высказал давно (и здесь они пришлись к месту), вспомнились мне: «Бывают времена, когда нация желает царя или диктатора, времена беспорядков и неуверенности, когда народ на коленях умоляет одного человека взять абсолютную власть над ним».

Митридат сказал настойчиво:

— Провидцы в Риме предсказали большую перемену в мире. И ты — тот человек, о котором они говорят. Ты принесешь эту перемену. Забудь свои римские предубеждения, бессмысленные опасения и сомнения. Прими свою судьбу, стань царем, правь Римом.

— Я должен подумать, — сказал я, голова у меня шла кругом, — я должен подумать.

Но семя бездействия проросло во мне, пустило корни, расправило ветки и покрылось цветами, и мое тело казалось мне уже не моим.

Митридат улыбнулся, довольный тем, что увидел.

— Подумай хорошенько, — сказал он, — и помни мои слова. Не сомневаюсь, ты попытаешься забыть их. Поэтому я собираюсь сделать тебе подарок, который не даст тебе забыть о твоем долге.

— Подарок?

— Да. Я подарю тебе человека, греческого раба, преданного, безжалостного слугу: средство для излечения твоей римской совести, Сулла. Ты будешь делиться с ним тем, чего не сказал бы ни одному римлянину; он сделает для тебя то, что никакой римлянин не сделал бы. Не пройдет и нескольких месяцев, как ты и шагу ступить без него не сможешь. О таком подарке ты никогда не пожалеешь.

Митридат ударил в ручной звонок рядом с собой.

— Как его имя? — спросил я.

Митридат посмотрел на меня.

— Хрисогон[136], — ответил он. — Что означает «золотой ребенок».

Улыбка пробежала по его красным, обрамленным усами и бородой губам. В этот момент он показался мне живым сфинксом.

— Мы — оба цари, Сулла. Конфликтуя, мы уничтожим друг друга безо всякой пользы. Объединившись, мы могли бы править миром.

Я уставился на него, наполовину загипнотизированный. Тогда я увидел высокую тень, темное подобие человека, в ожидании стоящего в занавешенном дверном проеме.

Солнце теперь упало за горизонт; ветер в портике повеял холодом. Меня стала бить дрожь, я завернулся потуже в свою тяжелую, окаймленную алым тогу. Потом я встал, собрав вместе свои бумаги, и пошел в дом. Мои онемевшие нош болели; вот уже несколько дней с них не сходили отеки, и боль медленной летаргией распространилась по всему моему телу.

В первой комнате я неохотно остановился перед большим бронзовым зеркалом на стене. Две лампы горели по обе стороны зеркала, и их пламя отбрасывало колеблющиеся тени на мое отражение. Я пристально всматривался в себя, впервые за несколько месяцев.

Из зеркала смотрел на меня смутный, ехидный и раздутый призрак — лицо Мария.

У меня на голове волосы встали дыбом. Потом, минуту спустя, разум взял верх. Это была просто иллюзия, игра света. Однако Марий, такой, каким я видел его в последний раз — располневший, состарившийся, полный ненависти, все еще стоял перед моими закрытыми глазами. Словно узурпировал мою личность. Мой мозг восстал при такой чудовищной идентификации. Но я не мог отделаться от старого, хриплого, знакомого голоса, который, казалось, говорил внутри моей собственной головы.

«Познай себя, Сулла, — шептал этот голос, — познай себя. Твоя натура — такая же, как и моя, ты — такой же, каким был я. Ты ненавидел и предавал меня ради собственного «я», которому ты не мог противостоять. Ты говорил о чести и традиции, но ты хотел того же, чего хотел я, мы были двумя врагами одной крови. Ты сражался в войне, в которой мог бы сражаться я; ты пойдешь маршем на Рим из мести, как это сделал я, ты воспользуешься мечом, как я мечтал об этом, ради собственного удовольствия и возвышения. Когда будешь сидеть на троне диктатора и говорить о законе и справедливости, не забывай обо мне!»

Митридат, Марий: кто там еще за стеклом против меня? «Я — то, что я есть», — сказал я Метелле. С явным усилием я опустил руки от глаз и смело посмотрел в зеркало еще раз.

Теперь на меня действительно смотрело мое собственное лицо — несколько странное и изменившееся. Наверное, таким Одиссей показался Пенелопе, когда вернулся домой через много лет. Мои когда-то богатые волосы теперь сильно поредели и обнажили высокий, ровный лоб; их цвет потерял прежнюю яркость, побледневшее золото сменилось бледным нейтральным цветом, где уже проблескивало неопровержимое доказательство преклонного возраста — седина. Моя шея стала толще, появился второй подбородок, нос и скулы казались отяжелевшими и какими-то чужими. Сетка тонких фиолетовых прожилок образовалась у меня под глазами. Только одно осталось неизменным, неискоренимым. Я коснулся правой стороны своего лица; и в зеркале мои пальцы показались белыми на фоне безобразных винных пятен, уродовавших мою кожу.

Выдержки из моего личного дневника:

«Сегодня вечером я ознакомил Лукулла и Мурену со своими планами. Легионы должны попасть из Азии в Пирей морским путем. Для этой цели я реквизирую большую часть флота Лукулла. В Афинах у нас будет время, чтобы пополнить припасы и запастись свежими поставками продовольствия, а также забрать остальных солдат. Жизнь в Азии оказалась для них слишком приятной — они теряют форму.

Лукулл согласился со мной в этом вопросе, но был уязвлен и удивлен, когда я сказал ему, что оставляю его и Мурену в Азии с отрядами Фимбрии в гарнизоне. Я подчеркнул, что это важное и ответственное назначение на случай, если я потерплю поражение в Италии, жизненно важно, чтобы Азия встала за меня.

Лукулла я так и не убедил. Я не мог сказать ему правды. Его честность и преданность делали это невозможным. Я знаю безжалостную роль, которую буду вынужден играть в Италии; и я слишком забочусь о Лукулле, чтобы заставить его выбирать между лояльностью к Республике, как он ее понимает, и преданностью командиру, который к тому же его друг. Когда-нибудь, думаю, он поймет и будет мне благодарен».

«Афины устроили нам триумфальный прием. Трудно поверить, что в последний раз я вступал в этот город как непримиримый завоеватель. Были речи, цветы, разбрасываемые на улицах, праздничные оды, в которых обо мне говорилось как о втором Александре Македонском. Оракулы в один голос пророчат мне дальнейшие великие победы. Людей и продовольствия обещали дать в избытке. Собралось еще больше благородных беженцев из Рима, чтобы присоединиться ко мне. У меня здесь нечто вроде второго сената, если, конечно, я желаю им воспользоваться».

«Приготовления идут стабильно, и осень не за горами. Я рад этому вынужденному досугу. Подагра, приступ которой случился со мной в Эфесе, усугубилась, и ее не скрасила даже жизнь роскошного безделья. Я нашел некоего врача-грека по имени Эскулапий, хорошо осведомленного человека, который ручается мне, что теплые ванны в Эдепсе на Эвбее[137] излечат мою болезнь. Эдепс, как я слышал, фешенебельный курорт, часто посещаемый актерами и писателями. Возможно, Эскулапий также имел в виду и это, когда давал мне совет?»

«Возвратившись из Эдепса в Афины этим утром к реалиям жизни, я позабыл обо всех своих болячках. Меня ожидал ответ на мое письмо от так называемого Римского сената. Он предложил мне забыть прошлое, уладить спор с Цинной и гарантировал мне личную безопасность, если я пообещаю расформировать свою армию и удалиться на покой. Чего они надеялись этим достичь, я не мог себе представить.

Я отправил быстрым курьером сегодня в полдень единственный возможный ответ: категорический отказ. А что еще мне оставалось делать? Чего еще они ожидали? Я слишком далеко зашел, чтобы повернуть обратно».

«Некий молодой человек по имени Аттик приехал повидаться со мной в Афины и привез мне редкое сокровище. Какой-то сомнительный собиратель книг продал ему большое количество рукописей, которые раскопал в подвале. Они находятся в печальном состоянии — запятнаны плесенью, порваны, погрызены крысами, но они, без сомнения, представляют собой работы Аристотеля и Теофраста[138], которые считали потерянными навсегда. Семейство, которое владело ими, не видело никакой пользы в подобных вещах, и все эти сокровища гнили в пренебрежении год за годом.

Аттик занялся расшифровкой и перепиской, и я потратил много времени своего досуга, читая результаты его трудов со все увеличивающимся вниманием и восхищением. Здесь, наконец, у Аристотеля, я нашел высказывания, родственные моим мыслям. Рядом с ним Платон, в кого Тиберий Гракх так фатально верил, кажется бестелесным призраком.

Я не могу также забыть, что великий ученик[139], для которого Аристотель впервые собрал свои труды, к кому были обращены слова, которые я читал, сам лично общался с мудрецом. Пока я сижу здесь, а у меня не идет из головы мой приближающийся роковой поход, я постоянно думаю об Александре. Перед ним тоже вставали большие препятствия, но он их преодолевал. Его имя навечно покрыто славой. И он был сыном божьим».

«Зима. Сегодня в Афинах выпал снег, и под призрачным небом — тишина абсолютная. Но ничто не может испортить мое приподнятое настроение. До меня дошли вести о смерти Цинны. Он убит, как того заслуживал, своими собственными солдатами. Цинна находился в Анконе на восточном побережье, контролируя посадку трех легионов на корабли, следующие в Грецию. Они взбунтовались; ничто не могло заставить их предпринять это путешествие или иметь в конечной перспективе встречу со мной в бою. Какой-то центурион нанес Цинне смертельный удар кинжалом. Это судьба.

Верно, боги сражаются на моей стороне. Теперь в Италии не осталось ни одного опытного военачальника. Те, кто поднял мятеж, дезертировали. Я часто думал о тех тридцати тысячах солдат, с которыми я надеялся завоевать Италию. Это казалось задачей почти свыше человеческих сил. Но теперь, наконец, я смею открыто надеяться».

«Хрисогон никогда не отходит от меня, всегда под боком: он стал моей тенью, молчаливым близким другом. Люди не доверяют ему, как не доверяли бы они лемуру[140] или призраку непохороненного человека; я даже видел, как они скрещивали пальцы, когда он проходил, будто стремились оградить себя от сглаза. Пока сражение за Италию не будет выиграно, Хрисогон терпеливо ждет; война — не его дело. Именно в Риме, когда последний человек падет от меча, Хрисогон найдет свое призвание.

Я тоже опасаюсь этого человека, хотя и не могу признавать это открыто. Он — бесконечное напоминание о той мрачной задаче, которую я сам перед собой поставил, череп, что злобно выглядывает из-за моих идеалов. Многие пострадают от его холодной руки; многие умрут под топором или в петле, потому что правосудие свершится. Этот человек — воплощение моей жестокости».

«Флот находится в Диррахии, и мы готовы. Целую неделю небо было ясным, море — спокойным. Завтра на рассвете мы отплываем.

Я предварительно отослал в Италию секретных агентов с полномочиями предложить безоговорочную амнистию всем тем, кто покинет повстанческие армии и станет служить под моим началом. Эти агенты также разнесут весть о том, что я заставил каждого солдата лично принести две торжественные присяги: воздерживаться под страхом смерти от грабежа или разорения сельской местности, а также считать италийских союзников при всех обстоятельствах друзьями и равными себе.

Я не заблуждаюсь, что такие методы избавят меня от горького и кровавого соперничества. И опасаюсь я не городской толпы, а жестоких самнитов и луканов, которые так и не сдались в Союзнической войне, а отступили, непобежденные, в горы. Цинна сказал им, что единственный способ, которым они могли бы вернуть себе свободу, — это уничтожить меня. И они ему поверили. Его смерть никак не повлияла на их убеждения. Любой другой сдастся, они — никогда. Они будут сражаться со мной, миля за милей, у самых ворот Рима. Им нечего терять, кроме своих жизней.

Теперь, когда подходит время, я чувствую уныние и беспокойство. Я слишком долго испытывал непрерывное и напряженное волнение. И мой ум обеспокоен одним ужасным событием. Вчера я отправился к большому гроту нимф в Аполлонии, чтобы принести жертву и получить хорошие предзнаменования перед отъездом. Там жрецы показали мне странное и чудовищное животное. Это, по их мнению, был сатир: они поймали его спящим в священной роще.

Я всегда боялся двойственности: гермафродитов, кентавров — плодов вырождения и непристойных страстей. Этот сатир — если это действительно был сатир — стоял вертикально на задних ногах, гигантский козел с замученным непристойным получеловеческим лицом. Жрецы призывали его говорить, напророчить победу для великого полководца, который удостоил грот нимф своим присутствием.

Существо натянуло свои цепи, скорчило большие серые губы, оскалив выдающиеся вперед зубы, закатило козлиные глаза в своего рода безумии. Тут оно издало ужасное хриплое мычание: не человеческое и не звериное, а все сразу. Я закрыл себе уши и закричал, чтобы жрецы убрали это проклятое существо и убили его. Но пока я пишу эти слова, тот полный страданий, невнятный крик все еще эхом отзывается у меня в голове.

Я не мог заснуть: с самой полуночи лежал с открытыми глазами, следя за мерцающей лампой рядом с моей постелью, считая часы до рассвета. Что мог означать поступок этого чудовища? Как предсказатели и гадатели интерпретируют его? Я не спросил их, и не стану. Но мне — а я ровным счетом ничего не смыслю в искусстве предсказаний — он показался образом нашей несчастной, саморазрушающейся страны — козлиная жадность в схватке с человеческим достоинством в одном страдающем теле, взывающем о малости, которую он не в состоянии выразить словами, безумие, которое он не в силах предотвратить, справедливое наказание, от которого нет никакого спасения, кроме страданий и искупления.

Уже рассвело, и наступил ясный день. Я не мог бы спать теперь, даже если бы захотел. Фортуна, Афродита, Великая Богиня, или как там тебя называют, внемли моей мольбе и прими мою благодарность: посодействуй моему оружию, как ты всегда делала! Сегодня и в грядущие дни ты будешь мне очень нужна».

Глава 16

Население Брундизия приняло нас, не предприняв никакой попытки защититься. Я был готов бороться за этот большой порт, жизненно важную цитадель для продвижения на север, я также надеялся, в более жизнерадостном настроении, быть провозглашенным народом спасителем от плохого управления Карбоном и сыном Мария, который оказался столь же безответственным и жестоким, как и его отец.

Однако брундизийцы не стали ни сопротивляться, ни оказывать радушный прием — они были серьезны, скрупулезно вежливы, спокойно безразличны. Я чувствовал, что, если бы Карбон был на моем месте, они повели бы себя точно так же. Война слишком затянулась. У таких людей, как эти, весь гнев был давным-давно истрачен; и теперь, безразличные ко всему, они думали лишь о сохранении того, что имели. Когда однажды утром, перед концом сентября, мы выезжали через Апулийские ворота на рассвете, лица людей, наблюдавших за нашим отъездом, были безразличными, нелюбопытными, бесстрастными.

Мы поехали по Аппиевой дороге, через Калабрию к Таренту[141]. Не доходя двух милей до города, я остановил свои войска и в сопровождении лишь Метеллы, двух своих личных предсказателей и перепуганного теленка для жертвоприношения отправился к святыне на побережье за предзнаменованием.

Это было уединенное место: крошечный естественный залив, где среди валунов журчал источник, а со склона холма доносился голос тонкой пастушьей свирели. Воздух был теплым и тихим: сентябрь окутывал море и землю глубоким сонным покоем.

Я вдохнул теплый тошнотворный запах крови, когда теленку перерезали горло и произносили ритуальные молитвы; алая кровь выплеснулась в серебряную чашу, конечности задергались и затихли. Когда разорвали живот, чтобы извлечь сердце и печень, я увидел, как Метелла поджала губы в отвращении: для такой умной женщины она была до странности брезглива.

Гадатель вынул печень, еще дымящуюся, своими перепачканными кровью пальцами: он смотрел на нее в благоговейном страхе и удивлении. Я подошел к тому месту, где он стоял, мое сердце отчаянно заколотилось. На пурпурной поверхности был виден более темный узор: корона залива, от которого отходили две узкие полоски. Это, безошибочно, был знак триумфа и победы.

Метелла посмотрела на него, затем на меня.

— Если кто-то и сомневается в тебе, то только не боги, — сказала она. — Я всегда считала бесполезным делом спорить с удачей.

Ее лицо приняло подозрительно ликующее выражение.

— Сулла Счастливый, — эти слова были произнесены едва слышным шепотом. — Сулла Счастливый.

Я улыбнулся про себя. Со времени нашей ссоры мы с Метеллой поддерживали лишь видимость нашего брака на людях, не больше. А вот теперь, когда знамение предсказывает мне величие, она была готова, даже против собственной воли, снова примириться со мной ради своего клана. Если предсказатели прочли знаки правильно, будущее Метеллов и любого другого благородного римского рода — в моих руках. Метелла, я чувствовал со сдержанным уважением, обладала жестокостью и рассудочностью, не уступающими моим.

До того, пока мы не оказались почти в пределах видимости Капуи, не было никаких признаков сопротивления. За неделю мы прошли через южную италийскую сельскую местность, минуя пыльные поля, где жнивье блестело, как щетина на щеках молоденького мальчика, через серые полуразрушенные деревни. Подбитые гвоздями подошвы звенели по изношенным плиткам мостовой, мужчины и женщины сбивались в кучки и перешептывались, смотря, как мы проходим. Видавшие виды вехи отмечали наше перемещение: Билера, Венузия, Аквилония[142], Экланум, Нола.

Пять легионов. Шесть тысяч всадников, их кони охромели и годились лишь для живодерни. Горстка спартанских и македонских вспомогательных войск. И ежедневные донесения от моих шпионов на севере. Карбон и консулы направляются в Кампанью, по пути вербуя сотни ополченцев. Народ им сочувствует. Люди питают прочно укоренившееся почтение перед законом. Консулы, несмотря на их ошибки, все же консулы. Тебя считают мятежным захватчиком, развязавшим войну в своей же стране. Некоторые опасаются за свой урожай и имущество. Другие, кто сотрудничал с правительством, боятся твоей мести в случае победы.

Чувства вины и патриотизма вместе сражались против меня. Донесения о марианских консулах:

«Корнелий Сципион Азиатикус[143]: неопытный воин; некомпетентен; не уверен в своем авторитете; готов услужить; легко поддается на лесть.

Гай Норбан: легат во время войн с италиками; убежденный демократ; приверженец дисциплины; интеллектуальный стратег».

Я помнил их обоих: Азиатикус — худой, нервный человек, лысеющий, ткань его уверенности в себе побита честолюбивой женой, будто молью, до основы; Норбан — темный, с синевой подбородка, волосатыми руками, хриплым голосом, слишком самоуверенный. Я пировал и с тем и с другим в прежние годы.

Знаки и предзнаменования. Мои сны стали темными и навязчивыми, страшными кошмарами с кровью и дымом. На обочине дороги в Апулию какой-то раб приветствовал меня, пророча победу от имени Богини Войны, умоляя поспешить в Рим, иначе Капитолий будет разрушен. Люди с юга были безразличны, осторожны, выжидали, куда подует ветер. Я просыпался со вкусом пепла во рту. Но в Ноле удача обратилась ко мне лицом.

Подкрепление вливалось в мои ряды на всем протяжении Италии и вне ее. Приехал Метелл Набожный, сын старого Квинта Метелла, седовласый, кивающий в седле, по-видимому, в полудреме. Он привел легион из Африки, где выжидал этого момента все годы террора. Я сердечно встретил его, зная, что по всей Италии его почитают как справедливого человека, что его воссоединение со мной окажет большое влияние на тех, кто все еще пребывал в сомнении.

Приехал Марк Красс: в тридцать три года уже старик, отяжелевший, вялый, растолстевший, тщеславный, один из самых богатых людей в Риме. Он сбежал в Испанию, когда Марий занял город, а оттуда — в Африку, где присоединился к Метеллу. Они с Метеллом рассорились, и Красс отправился в Нолу самостоятельно. Оба смотрели друг на друга с сердитым подозрением.

В Ноле ко мне также присоединились первые дезертиры из рядов марианцев — тонкий ручеек, который позднее превратился в наводнение. Это было хорошим предзнаменованием на будущее, но этим людям я не доверял. Они были расчетливы, умны, дальновидны. Они точно взвесили мои силы и их собственные возможности обогатиться. Цетег, Веррес[144], Лукреций Офелла — в них во всех была одна общая черта, вплоть до внешнего сходства: тонкий лисий нос, бегающие глаза, крепко сжатый жадный рот. Офицер Веррес был квестором[145] своего легиона. Практичный человек, он прихватил с собой военную казну, когда дезертировал.

Моя личная тень и ментор, Хрисогон, видел их и одобрил. Завернутый в свой расшитый плащ, он молчаливо стоял подле меня, пока я их расспрашивал. Потом сказал на греческом, холодно и точно подбирая слова:

— Обращайся с этими людьми благоразумно, мой господин Сулла. Они сделают для тебя то, что не сделают твои друзья.

— Я в этом не сомневаюсь. Но все-таки…

— Естественно, мой господин. Я не осмеливаюсь давать тебе советы относительно военных вопросов. — Его глаза насмешливо заблестели.

Я пообещал Хрисогону сделать его свободным человеком в тот же день, как стану владыкой Рима.

Последним из всех, за три дня перед тем, как я решил оставить Нолу и отправиться на север, чтобы вступить в бой с силами Норбана, прибыл Помпей, которого теперь называют Великим.

Сегодня меньше чем когда-либо я могу писать о нем беспристрастно или отбросить чувства, которые он вызывал во мне. Хрисогона он не сумел обмануть — грек был живым негативным доказательством тех качеств, что ввели меня в заблуждение, и я ненавидел его за это.

Помпей. Голова как у Александра; гордая осанка, нетерпение, чувственность, превосходство. Красота — не то слово, которое можно отнести с легкостью к мужчинам, но Помпей действительно был красив. Он обладал изящным сложением чистокровного патриция, энергией тренированного атлета. Я не сумел или не захотел увидеть, когда мы с ним встретились в первый раз, что он был не Аполлоном, а Нарциссом, что его детская красота переросла в тщеславие, его гордая уверенность в себе — в хмурое, честолюбивое самомнение. Мне он казался олицетворением римской традиции, за которую я боролся. Я завидовал ему: он достигал без усилий всего, что я получал с таким трудом.

Я любил его, а он использовал меня в своих целях; я доверял ему, а он предал меня.

Он прибыл в Нолу во главе трех легионов, которые сам завербовал в местности вокруг поместий его отца в Пицене[146]. Он привез провизию, мулов, полный обоз; его солдаты были тренированы и обучены; он даже сам назначил офицеров и центурионов.

Ему было двадцать три года.

Хрисогон сказал:

— Это — опасный молодой человек, мой господин Сулла. Вдвойне опасный из-за его обаяния.

Я сердито огрызнулся:

— Что бы ты ни думал о нем как о личности, ты не можешь отрицать его деловых качеств. Или его лояльность. Три легиона есть три легиона.

— Точно так, мой господин. Он, как я слышал, заплатил за них сам.

— Разве это предосудительно?

— Ему может показаться, что он имеет право на некоторые привилегии, которые ему по возрасту не положены. Он уже фактически в положении консула. Три легиона, как ты говоришь, есть три легиона.

— Помпей ведет себя так, как следует вести молодому человеку, — сказал я. — Он скромен и воспитан. — Я не смог удержаться, чтобы не добавить: — У тебя, возможно, есть причины для такой враждебности. Помпей рожден свободным и к тому же богат.

Темные щеки Хрисогона вспыхнули, но он остался спокоен.

— Возможно, мой господин. Я знаю лишь то, что слышал. Ты, без сомнения, помнишь тот печально известный судебный процесс, в котором он был ответчиком пару лет назад?

Я покачал головой.

— Помпей был обвинен в присвоении общественной собственности, которую его отец незаконно приобрел во время военных кампаний.

— Довольно стандартное обвинение.

— Возможно. Он из предосторожности завязал знакомство с претором, ведущим расследование, и женился на его дочери за неделю до суда.

Я рассмеялся:

— К тому же благоразумный молодой человек. И он был оправдан?

— Естественно, мой господин. Собравшиеся на судебное разбирательство пели свадебные гимны, когда он выходил из здания суда.

Я сказал:

— Полагаю, ты относишься к нему с предубеждением, Хрисогон.

— Есть вероятность, мой господин, что и сам ты в этом вопросе не так уж не заинтересован, как хочешь казаться. Молодого человека сравнивают с Александром. Из него легко сделать героя.

Настала моя очередь злиться.

— Ты забываешься. Помни свое место!

Хрисогон поклонился.

— Моя единственная забота помогать тебе, мой господин Сулла, — сказал он.

Он удалился, беззвучно шагая в своих мягких сандалиях, как всегда словно тень.

Я доверял Помпею столь безоговорочно, что не только оставил его во главе трех его легионов, но и послал на север прибрежным путем в Латию[147] защищать мои фланги по мере моего продвижения вперед. Для него это был шанс, но с этого времени и впредь только я буду пользоваться любым шансом. Помпей мило поблагодарил меня и поклялся, что сделает все, что в его силах, чтобы оправдать оказанную ему честь. Он сразу же понял стратегию, которую я в общих чертах рассказал ему, добавил некоторые собственные проницательные предложения и ранним утром на следующий же день выступил в поход. Собралась небольшая толпа, чтобы проводить его; он махал рукой, смеялся, — роскошная фигура на белой кобыле. Светлые волосы раздувал ветер, солнце сияло в его начищенном до блеска панцире, хор труб ревел позади него. Помпей выезжал из города, его загоревшие на солнце крепкие крестьяне рысцой скакали за ним по пятам. Нола показалась скучным местом после его отъезда: словно сами камни были пропитаны его молодостью и приподнятым настроением.

Нашлось немало людей, которые неодобрительно ворчали по поводу покровительства, что я оказывал мальчишке, у которого, по их словам, еще молоко на губах не обсохло. Одним из самых громких недоброжелателей был Марк Красс, богатый финансист, добровольно вызвавшийся служить под моим началом офицером ставки. Мне пришло в голову, что и его тоже, хотя и по другим причинам, следовало бы убрать с моего пути. На центуриатной комиции я поручил ему отправляться к марсам для набора рекрутов среди горцев.

Красс выслушал меня в молчании, маленькие серые глазки нервно бегали на его сером лице старика. Трудно было представить, что он всего лишь на десять лет старше Помпея.

— Полагаю, у меня будет соответствующий эскорт, генерал, — сказал он наконец.

— Эскорт?

— Путь на территорию марсов, — пояснил Красс бесстрастным усталым голосом, — в руках врагов.

Мы с Метеллом переглянулись.

— Пять когорт, — сказал Красс, уставившись на пять своих толстых пальцев, — будет достаточно. Могу я считать, генерал, что…

— Нет, не можешь, Красс! — отрезал я. Мои губы скривились от отвращения, когда я посмотрел на него. — Твой отец и брат, я полагаю, погибли, борясь с Марием?

Его толстый упрямый подбородок утонул в складках на шее.

Трус, но опасный трус.

— Что из того? Я не понимаю, какая связь…

— И твои друзья и родственники — многие из них тоже погибли, разве не так?

— В самом деле, генерал, я не понимаю, разве сейчас подходящее время, чтобы предаваться сентиментальным воспоминаниям? Мои требования совершенно нормальные. Если Помпею дали три легиона…

«Ах, вот в чем дело!» — подумал я.

— Ты, возможно, забыл, Марк Красс, за что мы боремся. Ты просишь эскорт? Очень хорошо. Можешь взять его. Следовательно, я даю тебе твоего отца и брата, твоих родственников и друзей — всех тех, кто был несправедливо убит и чьих убийц я преследую. Пусть они позаботятся о твоей безопасности.

Интересно, как он это воспримет? Что в нем сильнее — амбиции или гордость?

Красс посмотрел на меня, оценивая с головы до ног, как финансисты оценивают своих конкурентов по бизнесу. Наконец он пожал мощными плечами и сказал:

— Я — в полном твоем распоряжении, генерал.

В его тоне не было и намека на стыд или раскаяние.

Все дело в том — и Красс прекрасно знал об этом, — что я не мог выделить ему людей, которых он просил, а если уж на то пошло, я не настолько ему доверял, даже если бы и мог. Кроме всего прочего, сами солдаты находились на опасной грани мятежа. Все две сотни стадий по самой богатой области Италии я вынуждал их соблюдать присягу: никаких погромов, никаких грабежей. Мой мирный договор с Митридатом лишил их огромной добычи, о которой они мечтали, от разграбления Азии. Их настроили сражаться за завоевание собственной страны, и теперь последовала неизбежная реакция. В лагере шли разговоры о массовом дезертирстве — не на сторону марианцев, а домой. Ветераны бессвязно говорили в пьяной ностальгии о своих домах в деревне. Восстановить дисциплину стало почти невозможно, не провоцируя безобразных инцидентов. А такие инциденты, в свою очередь, означали репрессии — прилюдную порку, физическую расправу.

Если бы Норбан напал на нас еще пару недель спустя, весь ход войны мог бы быть совсем другим.

Мои шпионы сообщили о его выступлении из Капуи; он сошел с Аппиевой дороги и направлялся через заросли дикого кустарника у горы Тифаты[148]. Я разделил командование с Метеллом Набожным — его невероятная сонливость скрывала большие тактические навыки — и оставил лишь жалкое подобие гарнизона в Ноле. От перспективы настоящего сражения мои легионеры значительно приободрились. Я повел их в гору стремительным шагом по старой дороге через Свессулу и Калатию[149]. Даже сейчас, после всех этих недель проволочек и колебаний, Норбан застал нас врасплох в скалистой долине, далекой от человеческого жилья, набросившись на нас с холмов в густом предрассветном тумане.

Но даже в самом первом столкновении мне стало ясно, какое преимущество я имел в своих опытных, закаленных в сражениях отрядах. Не было никакого замешательства, никакой паники. Несколько быстрых слов возглавляющих колонны и центурии — и они образовали полый квадрат для защиты. Когда я появился с нашего правого фланга со своей конницей, то увидел, что атака уже приостановлена. Трубы ревели знакомые сигналы. По мере того как рассеивался туман, наши ряды устремились в контратаку. Солдаты Норбана как-то неуверенно смешались. Я слышал, как их офицеры выкрикивали противоречивые приказы, и ухмылялся про себя.

Мы преследовали Норбана до стен Капуи: шесть тысяч его воинов сложили головы или были ранены по пути. Когда мои центурионы составили рапорты о наших потерях, они насчитывали лишь семьдесят человек, и по крайней мере половина из них полегла в первые же моменты нападения Норбана: то были часовые, выставленные в отдаленных пикетах. Первое же сражение на земле Италии принесло мне сокрушительную победу.

За несколько дней до этого мне пересказали видение, представшее одному авгуру на том самом месте, где произошло сражение: ему привиделся образ козла, бодающего воздух, который постепенно поднимался все выше и выше и рассеялся в обширной черной туче. Фортуна, как всегда, предупреждала меня о грядущем успехе.

В благодарность я назвал именем Дианы, богини-покровительницы этих мест, местный источник, известный заживляющими свойствами его вод. Здесь я принес жертву и установил бронзовую табличку с кратким описанием моей победы. Богиня имеет много имен и много лиц. Благоразумно будет почитать их все.

Вскоре после этого я получил первую депешу от Помпея, который писал, что успешно провел сражение против трех вражеских полководцев. Он счел бы великой честью, если я потратил бы свое ценное время и посетил его лагерь. Посыльный, подкупленный, как мне теперь кажется, самим Помпеем, пространно распространялся о личной храбрости своего командира: как он голыми руками схватился с огромным всадником-галлом и повел своих воинов в победную атаку.

Я слушал вполуха подробности, которые скромный молодой человек не смел поместить в своем донесении. Честно говоря, я был более обеспокоен известием, что марианцы вербуют галлов, чтобы те сражались на их стороне. Старый Марий, несмотря на все свои недостатки, никогда не допустил бы этого.

Однако, когда победа у подножия Тифаты благополучно осталась позади, я мог позволить себе передохнуть несколько дней. В сопровождении нескольких своих высших офицеров и отряда ветеранов я выехал в лагерь Помпея.

Он устроил для меня пышный парад. Его лагерь казался образцом военной дисциплины; легионеры были выстроены в парадном обмундировании с почти геометрической точностью.

Как только я подошел в сопровождении своей свиты, знаменосцы опустили свои знамена в приветствии, а трубы исполнили замысловатую мелодию. Помпей собственной персоной выступил вперед перед рядами, раскрасневшийся и прекрасный, и громко приветствовал меня, в соответствии с ритуалом, как полководца-триумфатора. Его солдаты вдруг дружно гаркнули «ура!», затопали ногами и застучали по своим щитам.

Когда шум замер, движимый внезапным и неразумным порывом, я взял Помпея за руку и произнес идентичную формулу в его честь. Восторженные крики прозвучали еще громче. За своей спиной я услышал кислое перешептывание своих офицеров о молодости и неопытности Помпея и о его самонадеянности.

— Ты должен поговорить с солдатами, генерал, — сказал Помпей, трепеща от удовольствия. Когда он поднял руку, мгновенно установилась тишина. Помпей хорошо вышколил своих воинов.

Я произнес краткую речь, восхваляя их успехи. После этого, когда им была дана команда разойтись, а мы шли в ставку Помпея, где нас ожидал пир, один проконсул, теперь офицер моей ставки, сказал мне:

— Это было очень неблагоразумно, Луций.

Почувствовав раздражение, которое я всегда испытывал, когда меня критиковали за мое отношение к Помпею, я огрызнулся:

— По крайней мере, он кое-что совершил по своей собственной инициативе, и небезуспешно. Хотелось бы мне, чтобы я мог сказать то же самое и о своих подчиненных. Большинство из вас не могут даже держать дисциплину среди собственных домашних рабов.

Эти слова были произнесены достаточно громко, чтобы их услышали некоторые из офицеров Помпея, которым они явно пришлись по душе. Филипп выглядел разъяренным, но так ничего и не сказал. Два дня спустя, вспоминая, как сенат разделался с Гаем Гракхом, когда он стал для них помехой, я отправил Филиппа в Сардинию. Горячий климат, как мне думалось, должен превосходно подойти ему.

Я вернулся в свой лагерь и узнал, что Норбан успешно забаррикадировался в Капуе и что свежая армия под командованием другого так называемого консула, Сципиона Азиатикуса, продвигалась на юг, чтобы освободить его, и фактически достигла Теана, не дойдя до него менее двадцати стадий.

То, что произошло в течение следующих нескольких недель, так горячо дискутировалось, что я буду везде, где возможно, воспроизводить подлинные донесения, памятные записки и другие документы, имеющие к этому отношение.

Сначала отрывок из депеши, отправленной за неделю до всех этих событий моим конфиденциальным агентом в Южной Латии:

«…армия Азиатикуса выступила отсюда сегодня, направляясь на юг. Легионеры недовольны как самим А., так и его офицерами. Есть много сочувствующих тебе и твоему делу. Отряды еще не готовы для открытого мятежа, но их легко можно убедить с помощью несложной дипломатии. А. плохо смыслит в политике, кажется, вообще не осознает сложностей внутренней ситуации. Сильно обеспокоен административными мелочами. Нацелен на заключительные приготовления к кампании в Теане. По характеру человек сугубо штатский, вероятно, он согласился бы на встречу, если бы условия были представлены соответствующим образом…»

Памятная записка от меня Метеллу Набожному — второму полководцу освободительной армии:

«Пожалуйста, внимательно изучи этот рапорт. Если мы сумеем подбить Азиатикуса на встречу, нашим людям будет не слишком трудно затянуть переговоры достаточно надолго, чтобы вступить в контакт с его легионерами. В конце концов, они будут стоять лагерем на расстоянии выстрела из лука друг от друга. Для наших целей мы сможем выбрать надежных центурионов. Тех, кого не удастся убедить, можно будет подкупить. На этой стадии гораздо важнее собрать побольше людей — особенно если они добровольно переходят на сторону соперника, — чем выигрывать сражения с возможными тяжелыми потерями. Жду твоих комментариев».

Памятная записка, адресованная мне, от Метелла Набожного:

«Я взял твои предложения на заметку. Хотя подобная политика противна мне, как римскому офицеру, должен признать, что обстоятельства неординарны и, возможно, заслуживают предложенных тобой действий. Полагаю, ты берешь всю ответственность за это на себя».

Официальная записка, адресованная мне от Сципиона Азиатикуса:

«Привет Луцию Корнелию Сулле от Корнелия Сципиона Азиатикуса, консула и полководца. Рассмотрев твои предложения, я с удовольствием встречусь с тобой, как ты и предлагаешь, чтобы обсудить вопросы, представляющие взаимный интерес для нас и для благосостояния Римской Республики. Я тем самым соглашаюсь на условия, определенные тобой, а именно: место встречи должно быть на нейтральной территории, в равнине за Теаном; каждая сторона должна направить трех представителей, включая нас самих; во время переговоров произойдет обмен высокопоставленными заложниками; во время обмена заложниками должно соблюдаться строгое перемирие; первая встреча должна состояться на пятый день после доставки этой депеши…»

Донесение от старшего центуриона пятой когорты третьего легиона, Лентула, адресованное лично мне:

«Довожу до твоего сведения, генерал, что все идет хорошо, как ты и предполагал. Теперь, когда наши армии находятся вместе вот уже четыре дня, братание не за горами. В большинстве случаев необходимости во взятках нет. Мы отыскали многих наших товарищей по оружию. Много недовольных мятежным правительством в Риме и неспособными чиновниками, назначенными им…»

Официальное письмо мне от Сципиона Азиатикуса:

«…полагаю, я должен опротестовать в письменной форме те технические задержки и фривольные оправдания, с которыми эти переговоры продлеваются. Я начинаю сомневаться в твоей искренности в этом вопросе и должен просить твоего сотрудничества…»

Официальный ответ от меня Сципиону Азиатикусу:

«Мне дали понять, что твой легат Квинт Серторий, будучи посланным тобой, якобы чтобы передать наши условия перемирия твоему коллеге Гаю Норбану в Капую, сам совершил серьезное нарушение этих условий. Сообщается, что он штурмовал и взял Свессу, город, находящийся под моей юрисдикцией. Я не имею ни малейшего желания прерывать наши переговоры, но должен иметь твою подтвержденную присягой гарантию того, что Серторий действовал без твоего ведома или указания…»

Официальный ответ от Сципиона Азиатикуса мне:

«…я готов дать гарантии, которые ты требуешь, и возвратить заложников, взятых у тебя. Пожалуйста, прими мое слово, как человека чести и римлянина, что Квинт Серторий действовал исключительно по собственной инициативе…»

Далее донесение от старшего центуриона Лентула:

«…Если мы собираемся действовать, генерал, то теперь самое время. Солдаты Азиатикуса больше ему не доверяют. Они обвиняют его как в нарушении перемирия, так и в подрыве престижа, когда он отослал назад наших заложников. Не считаю это разумным, но они пребывают именно в таком настроении. Я поддерживаю контакт с некоторыми их центурионами. Они говорят, что если ты сумеешь подвести свои легионы поближе, то под прикрытием темноты они могут гарантировать, что целая партия перейдет на твою сторону. Азиатикус и его сын — единственные, кто не знает о задуманном…»

Я приступил к действиям на следующее же утро, на рассвете. Как только забрезжил первый свет, переход свершился, как верно предсказывал Лентул: четыре легиона перешли в мой лагерь в полной тишине, словно ручные птицы. Только спящие в своей палатке Азиатикус и его сын остались в поредевших рядах марианцев.

Я решил воспользоваться привилегией разбудить их лично. Такой случай выпадает человеку лишь один раз в жизни.

Несколько моих охранников ожидали поблизости с саблями наголо, пока я оттягивал полог палатки, чтобы дать проникнуть внутрь утреннему свету. Трубач по моей команде трубил утреннюю побудку.

Сципион Азиатикус сел в своей постели. Первое, что он увидел, было мое лицо, обезображенное фиолетовыми пятнами. Я специально стоял к нему своей правой щекой. Он смотрел, не веря своим глазам, и забормотал что-то нечленораздельное, состроив жуткую гримасу. Потом позвал свою охрану. Этот крик разбудил его сына, который бросил взгляд на меня и потянулся туда, где над изголовьем должен был висеть его меч.

Я предусмотрительно снял его.

Он в ошеломлении встал с постели, завернулся в плащ, подошел к откинутому пологу палатки и выглянул наружу.

Я сказал:

— Если ты ищешь своих солдат, то они завтракают вместе с моими. Буду рад предложить тебе такое же гостеприимство.

Он вернулся назад и уставился на меня с едва сдерживаемой яростью.

— Это нечестный прием, — произнес он наконец.

— Я не согласен. Уж лучше потерять армию, которая питает такую слабую привязанность к своему делу или к своему генералу. А полководцу в таком случае неплохо бы разобраться, уж не воюет ли он не на той стороне, на которой нужно воевать.

— Я — твой пленник, — угрюмо сказал Азиатикус. — Я не могу ответить на твои оскорбления.

— Я не хотел оскорбить тебя. Или, скажем, держать тебя в плену — если, конечно, ты сам того не желаешь.

Он бросил на меня озадаченный взгляд.

— Моя армия — армия освобождения, — продолжал я. — Я сражаюсь за то, чтобы предотвратить тиранию и притеснение, а не для того, чтобы навязать их силой. Мне нет надобности использовать методы, которые твои хозяева находят такими восхитительными. Я предлагаю тебе свободный выбор: ты со своим сыном можешь либо присоединиться ко мне, либо…

Сын Азиатикуса сказал в неистовстве:

— Я лучше умру!

— Эту привилегию я не смею тебе предложить. Если не желаешь присоединиться ко мне, можешь идти.

— Идти? — спросил Азиатикус. — Идти куда?

— Куда угодно.

— В Рим?

— Если хочешь. Это может оказаться несколько рискованным, но выбор остается за вами.

— И ты не ставишь нам никаких условий?

— Только одно, — сказал я. — Я требую, чтобы вы оба поклялись никогда снова не поднимать оружия против меня, пока продолжается эта война.

Последовала непродолжительная пауза. Азиатикус смотрел то на меня, то на своего сына, а потом через полог палатки на ожидающих меня охранников.

— Хорошо, — с трудом согласился он, — я клянусь.

— На моем мече, — уточнил я и протянул ему рукоятку.

Он коснулся ее безвольной рукой.

— Клянусь на твоем мече.

Я повернулся к его сыну.

— Нет! — запинаясь, сказал молодой человек. — Нет. Я не могу. Я не стану…

Азиатикус устало сказал:

— Станешь, сын мой, пока я здесь командир.

Позже тем же утром я смотрел, как они, удрученные и опозоренные, ехали на север. Эта история скоро распространится по всей Италии, что повлечет за собой и других желающих сдаться. Я вернулся обратно в лагерь очень довольный самим собой. Наши четыре новых легиона, казалось, уживались со своими бывшими врагами чрезвычайно дружелюбно. Я вдруг позавидовал этим грубым, недалеким солдатам. По крайней мере, они принимают свои решения по причинам, которые они, вероятно, не потрудились анализировать и которые касаются только их одних.

Глава 17

Многие командиры и историки пробовали в неспешные, тревожные дни мира, последовавшего за этим, восстановить стратегию, которая управляла нашими поступками. Не было никакой стратегии: только случайные связи между отдельными легионами, скопища разгневанных людей, сражающихся и умирающих на склонах холмов, в темных лесах, где листья толстым слоем лежат под ногами, среди искривленных виноградных лоз. Но медленно, стадий за стадием, мы прорывались на север по дорогам и проходам, которые вели к сердцу Италии: к Риму.

Июльская запись в моем дневнике:

«Свежие новости из Рима: великий храм Юпитера на Капитолийском холме уничтожен пожаром. Пророчество раба, который встретился мне в Апулии, исполнилось. Предполагается, что пожар возник по неосторожности, но я сомневаюсь в этом. Карбон и молодой Марий испытывают прискорбную нужду в деньгах, мне говорили, что они спасли из пожара и присвоили четырнадцать тысяч фунтов золота и шесть тысяч фунтов серебра. Есть тревожные предзнаменования: в Риме произошло землетрясение, мулы приносят жеребят, женщина родила гадюку».

Нерешительность, неопределенность, амбиции, предательство. В начале декабря мне пришло отчаянное письмо от Лукулла.

«Мурена зимует в Каппадокии, — писал он. — Грабит храмы Митридата, используя награбленное для расплаты со своими солдатами, и вообще ведет себя как обыкновенный грабитель, а не как губернатор провинции. Я ничего не могу поделать: я — его подчиненный. Он — честолюбивый человек, Луций, говорит о триумфе, о консульской должности. Ты должен отозвать его, пока не поздно…»

Консульство. Отозвать. Что я могу сделать теперь? В определенном отношении я не винил Мурену, за исключением его глупости, мне были слишком хорошо известны его мотивы.

Через две недели пришла холодная, официальная нота протеста от Митридата. Было слабым утешением узнать, что точно такое же послание направлено в Римский сенат — приверженцам Мария. Митридат был дальновидным человеком.

Аквин, Фрегеллы, Эсетра[150]. Калцеи[151], покрытые толстым слоем белой пыли, усталые тела, кожа, прогнившая от пота. Безразличные взгляды конюхов и пастухов, такие же пустые и глупые, как и у их овец и коней. Разведчики посланы вперед — нервы напряжены от любого шума, от любого движения в темноте. Страх засады или набега. Часы скуки. Выносливость, выходящая за пределы человеческих возможностей.

Потом, в день первого апрельского дождя, первая стычка с молодым Марием и новая большая победа.

Дождь дрогнул и прекратился; два дня мы преследовали Мария на севере, по неровной местности, по пути в Латию, забыв усталость. Его мог бы преследовать и слепец: путь, который он выбрал, был усыпан брошенным оружием, умирающими солдатами, трава перепачкана кровью. Впереди возвышался, словно мираж, город-крепость Пренеста, выступом нависая над равниной.

Некоторые враги, включая молодого Мария, добрались до Пренесты живыми и обрели там убежище. Остальных мы перебили или захватили, пока они с трудом пробирались по узкому проходу, ведущему к воротам. Двадцать тысяч погибло, почти десять тысяч попало к нам в руки.

Я оставил бывшего марианца, Лукреция Офелла, командовать двумя легионами у Пренесты с приказом осадить город и выманить Мария голодом. Я выбрал его частично по предложению Хрисогона. Думаю, даже тогда я понимал, что это будет не слишком приятная или благородная задача.

Но все угрызения совести, что могли бы мучить меня по поводу судьбы молодого Мария, успокоились благодаря той личной мести, которой он мне отомстил. Это был гадкий, глупый и бессмысленный поступок, и если его целью было усилить мою непримиримость, то он преуспел в этом вне всяких сомнений. Сын Мария отправил из Пренесты гонца, прежде чем мы успели сжать кольцо блокады, послав его в Рим с приказом убить полдюжины моих самых близких друзей. Среди них был и Сцевола. Он был убит при необычайно отвратительных обстоятельствах: разрублен на куски в Храме Весталок, фактически обнимая алтарь, пока воздавал молитву богам. Я мог бы простить многое, но только не этот бессмысленный и досадный акт убийственного кощунства.

Молодому консулу Марию было двадцать семь лет, когда он подписал себе смертный приговор.

Итак, борьба устало продолжалась, но теперь день за днем я все сильнее ощущал свой путь к владычеству. В первый раз я также осознал, что время поспешно проходит мимо меня. Я так долго принимал свою физическую силу как само собой разумеющееся, что признаки старости и слабости просто потрясли меня. Каждый человек считает себя бессмертным, но приходит день, ничем не отличающийся от других, когда внезапно понимаешь, что, независимо от остроты и трезвости ума, тело начинает тебя подводить. Так случилось и со мной. Я признал, что отказывался в течение всего прошлого года сознаться себе, что моя усталость — не просто упадок сил, что мое сердце надорвано и что — самый тяжелый удар из всех — я начинаю глохнуть. Приступы подагры вернулись, чтобы дразнить меня. Лечение, которому я подвергся в Афинах, не могло противостоять возрасту.

За пределами этой комнаты, пока я пишу, весеннее солнце светит ясно; но здесь, за моим письменным столом, мне кажется, все еще холодно, и горящие светильники не приносят никакого облегчения. Я беру документы неловкими пальцами. Небольшая статуэтка Аполлона загадочно стоит у моего локтя. Именно в те предательские дни войны я в первый раз молился ему перед своими легионерами. Бумаги и таблицы с пятнами от дождя, перепачканы потом, брызгами крови. (Серебряный шрам глубокой извилистой бороздой бежит от локтя до запястья.) «Познай самого себя!» — гласит надпись, но теперь уже слишком поздно.

Путаница отдельных, несвязных воспоминаний всплывает в моем мозгу: лошади, скользящие в рыжей грязи, увязшие по самые бабки; испанские наемники Карбона, темнокожие, с волосатыми руками, стремительно спускающиеся вниз на своих горных пони, привычных к грязи и не увязающих в ней; распростертые мертвые тела, сложенные в кучи на причалах Неаполя; захваченные галеры на якоре; искрящееся солнце; дымок, плывущий вдалеке от Везувия; наша головокружительная погоня по горным тропам при лунном свете, чтобы блокировать проходы, ведущие к Пренесте.

В горных проходах пахло сосной и каменным дубом, земля под ногами — твердая и чистая. Струйка воды — лишь ниточка из общей ткани звука горного потока, узор из листьев над головой на фоне белого слепящего летнего неба. Мы сдержали их в том проходе: диких самнитов и луканов, которых послал Карбон, чтобы снять осаду с Пренесты, спасти молодого Мария. Копья ощетинились между высокими скалами — зверь загнан в угол. Убитые враги со звоном падали вниз в ущелье, и рой жужжащих мух летел темным облаком, спеша напиться их кровью.

В моих руках секретное донесение. Оно от командира-отступника из лукан, который перебежал к Метеллу. Донесение настигло меня в сосновой роще, где воздух был прозрачным. Оно до сих пор пахнет дымом сосны и летом, и читая его, я представляю черные облака дыма, клубящиеся по проходу выше Пренесты, слышу неразборчивый ропот голосов самнитов, прерываемый скрипучей жалобой болотных лягушек внизу, в долине. «Самому благородному консулу и генералу…» — и так далее, и тому подобное: полные титулы. «Предлагаю убить Норбана и всех его офицеров на пиру. Взамен требую полную свободу».

Свободу?

Оставшись в одиночестве в тишине того летнего вечера, я написал ответ, принимая условия лукана. У меня не было выбора. Он сделал, что обещал, только сам Норбан избежал этой участи, благоразумно отклонив приглашение. Возможно, он был предупрежден: другом, сном, предчувствием? Он сел ночью на корабль и поплыл искать убежища на Родосе.

Через год Норбан покончит жизнь самоубийством, когда туда прибудут мои офицеры требовать его выдачи.

Теперь Карбон остался один — напуганный, нервный, ни на что не способный Карбон, рожденный быть лейтенантом, придворным, боящийся ответственности, выпихнутый на сцену, словно во сне. Но молодой Марий еще жив в окружении безобразных земляных валов и нечеловеческой бдительности Лукреция Офеллы над проходами, где я предпринял меры против самнитских легионов, которые могли бы освободить его.

Помпей теперь сам себе командир. Оставив Метелла, золотоволосый, хитрый, деятельный Помпей увидел свой шанс и не упустил его. С юным щегольством он разбил Карбона в Плаценции[152] тремя легионами против пяти, отогнав его назад к морю, неутомимый и умелый в стратегии. Море звало Карбона, предлагая покой, конец ответственности, которая губила его. С несколькими друзьями, чтобы защитить себя от одиночества, он тоже сел на корабль, как и Норбан, и поплыл по бурной Адриатике в Африку — приют всех изгнанников и побежденных.

Помпей писал мне, торжествуя, позабыв о скромности. Солдаты Карбона деморализованы, зверь остался без головы, когда их полководец бросил их. Помпей действовал без промедления. Двадцать тысяч дезертировало к нему, остальные разбрелись по домам — слепые муравьи, снующие по ребрам Италии, плавник, выброшенный конвульсиями поражения. Солдаты едва переставляли свои утомленные ноги, стремясь к единственному вселяющему уверенность месту в этом гибнущем мире, которое все еще, как казалось, обещало покой, привет, тихое забвение.

На следующий день после получения донесения Помпея мы проснулись и обнаружили, что самниты и луканы, блокировавшие нас в проходе выше Пренесты, ушли, стремительно и бесшумно, в течение ночи, а их костры все еще горели. Взглянув вниз в долину при слабом свете рассвета, я не увидел ничего, кроме выгоревших клочков травы, дымящейся золы, которую разносил легкий ветерок, обычного мусора и обломков скальных пород, оставшихся после поспешно снявшегося лагеря. Их следы вели на запад, ясно и бескомпромиссно. Они тоже наверняка получили известия о случившемся и решились на последний отчаянный удар, который меня невероятно изумил.

Они пошли на Рим.

Больше всего следует опасаться умирающей змеи, я вспомнил диких наемников старого Мария, убивающих свои жертвы на улицах города, когда никто не смел им противостоять.

Роса все еще блестела на траве, когда мои первые отряды поскакали вниз по проходу, а слепые горы эхом отозвались на их шаги.

Я послал вперед семь центурий всадников-ветеранов с приказом удержать продвижение самнитов любой ценой до тех пор, пока наши легионы достигнут Рима. Через пятнадцать минут после того, как они отбыли и пыль от их коней еще не улеглась и висела над долиной, мои интенданты свернули лагерь, а пехотинцы выстроились в маршевом порядке, готовые выступить в поход. Времени для речей не было, его едва хватило, чтобы распланировать порядок сражения. Каждому, от штабного офицера до молоденького лучника, передалось ощущение крайней безотлагательности.

Я вызвал Красса. Высокий отяжелевший мужчина с серым лицом, неуклюжий в своем панцире, медленно подошел, держа шлем в руке. Его глаза подозрительно искали моего взгляда, возросшее уважение не уменьшило нашего инстинктивного взаимного антагонизма. Его миссия к марсам была осуществлена с удивительным успехом, и он с тех пор проявил себя, вопреки всем моим ожиданиям, проницательным, но своевольным командиром.

Я бы не выбрал его даже тогда, если бы мог избежать этого, но пока Метелл и Помпей оставались на севере, у меня не было иного выбора.

— Да, генерал?

Даже в этот ранний час жирные бусинки пота уже стали поблескивать на его высоком, морщинистом лбу.

— Красс, — сказал я, — сегодня в полдень нам предстоит сражение. Перед стенами Рима.

Он удивленно уставился на меня.

— Это сумасшествие. После вынужденного марша в тяжелом обмундировании? Без продовольствия?

— Я поручаю тебе позаботиться, чтобы солдаты были накормлены.

Красс неуклюже переминался с ноги на ногу, понимая, что мои легаты смотрят на него, и почесал свой тяжелый подбородок:

— Если мы подождем до завтра, может, нам и представится случай. Самниты будут держаться подальше от Рима, пока мы идем следом.

— Возможно. Но я предпочитаю не полагаться на случай. Слишком многое зависит от этого. И я думаю не только о самнитах. В городе слабый гарнизон. Если мы сумеем прорвать оборону…

Маленькие глазки сощурились в злобном смешке.

— Ты нетерпеливый человек, генерал.

Я замолчал, задумавшись. Но я уже принял решение.

— Предлагаю тебе командование правым крылом, Красс, — сказал я.

Его руки сжались, он быстро сглотнул. Любопытное выражение жадности мелькнуло на его лице.

— В таком случае…

— Я так и думал, что ты согласишься со мной. Очень хорошо. Передай приказ выступать. Ты со мной делал и не такой марш-бросок. Скажи центурионам, привала не будет. Я намереваюсь добраться до Коллинских ворот к полудню.

Красс удивленно заметил:

— Это же тридцать пять миль!

От гнева у меня на лице заходили желваки.

— Мне это известно! — оборвал его я.

Красс бросил на меня быстрый взгляд, полный на удивление искреннего восхищения.

— Есть! — сказал он, развернулся и принялся с трудом, отдуваясь и пыхтя, забираться в седло большой гнедой кобылы.

Я услышал его хриплый голос, выкрикивающий приказы по рядам, и ответы центурионов. Заиграл трубач, топот ног отозвался в соснах эхом. Я натянул узду моего коня и медленно зарысил вперед, аккуратно объезжая камни, которыми была усеяна крутая горная тропа. Через некоторое время меня догнал Красс. Он ничего не говорил, пока мы не съехали на плоскую равнину, — только смотрел вперед, улыбался и фальшиво напевал себе под нос какую-то мелодию.

Но несмотря на всю ту скорость, что мы могли развить — тридцать человек упало замертво по дороге, — давно наступил полдень, когда мы остановились на расстоянии выстрела из лука у Коллинских ворог. На горизонте собирались темные дождевые тучи, ноябрьский день медленно угасал, подобно умирающему пламени. На юге, за Эсквилином, самниты и луканы смыкали свои ряды. Мы подошли вовремя — они еще не предприняли попытку пробиться в город. Я напоследок переговорил с Крассом, а затем мы двинулись вперед, устало и непреклонно, к последнему и самому ужасному сражению гражданской войны.

Когда последний дневной луч исчез за далекой полосой горизонта и наши охрипшие трубы протрубили атаку, мы ринулись вперед, навстречу первому бою под стенами Рима: мечущаяся, сражающаяся, воющая масса людей, погружающихся в темноту, — самниты, луканы, римские легионеры в кровавой и запутанной неразберихе.

Я вел левое крыло, неопытные отряды. Всю ответственность я взял на себя. Мы дрогнули, отступили в замешательстве назад. Копья свистели, пролетая в воздухе, — сердитые змеи, выжидающие момента, чтобы ужалить. Шум был оглушительный, а ночной ветер дул нам в спины, словно бушевало море.

Я ехал на белом жеребце, который был ясно виден, словно привидение в вечернем тумане. Запах крови стоял в моих ноздрях, искры летели от ударов стали о сталь. Конь ринулся вперед, когда мои погонщики стали стегать хлыстами по его крупу. Копья застревали в моем плаще, позади меня. Судьба. Но мы были вынуждены отступить назад, далеко от городских стен, — лица, белые от паники, мой конь осторожно ступал по невидимым мертвым телам, раненые извивались и выли, когда подбитые гвоздями сапоги топтали их живую плоть.

Как долго длилось сражение? Два часа, три? И в наших ушах все время завывал ветер да звучали крики почуявших кровь луканских крестьян. Кровь стекала по руке, держащей меч. Моя? Их? Мое сердце колотилось, плечо болело, рот пересох от гнева и отчаяния.

Назад, медленно назад! И луна зловеще светила красным светом, поздняя луна урожая, выглядывающая сквозь нагромождение туч, кровь, запекшуюся черным на покрытых тенями агонизирующих лицах, похожих на черепа в проблесках холодного света. Золотое сияние в лунном, шепот серебряного дождя стрел. То здесь, то там возникало пылающее копье, летящее, словно метеор, гаснущее с быстрым шипением под ногами.

Медленно, непрерывно сражаясь, мы отошли к нашему лагерю у Храма Венеры, но там устояли, и в полночь враги отступили. И там через час меня нашел гонец от Красса.

Правое крыло одержало большую решающую победу, а я и не знал об этом!

Красс отогнал самнитов на пять миль от Рима, туда, где встречаются Тибр и Аниен[153]. Он взял в плен три тысячи солдат и ждал моих распоряжений. Однако Красс и его легионеры голодны и не имеют никакого продовольствия. Он был бы благодарен, если бы я послал ему провизию. Он с нетерпением ждет встречи со мной на следующее утро.

Это был великий день для Рима.

Я автоматически отдавал приказы. Гонец смотрел на меня во все глаза, любопытный, немного напуганный, удивленный, но все же осторожный. Он усердно отсалютовал мне и отбыл. Факелы вспыхнули в ночном ветре с моря.

Марк Красс выиграл сражение у Коллинских ворот. Красс. Осторожный приспособленец с серым лицом. Аргентарий. Красс. Ты и это предвидела, Фортуна?

На рассвете предводители луканов, услышав о победе Красса, отправили в мой лагерь парламентеров с официальным предложением об их сдаче. Я принял это предложение и отдал приказ обезоружить их. Взял конный отряд и поскакал до Аниена — в утреннем воздухе с запавшими глазами, небритый, — чтобы поздравить Красса. Война была закончена, и Рим был моим. Но мысль о Крассе не доставляла никакой радости, лишь вызывающее тошноту признание, что в конце концов победа осталась не за мной.

Я умираю, но как хорошо жить! О, богиня Венера, как же хорошо быть живым! Пока солнце еще может согревать меня, пока я могу смеяться, и пить, и вспоминать старые страсти, пока мелодия, сыгранная на лире, может еще вызывать хрупкие воспоминания моментов наслаждения…

Они уничтожат мои слова, если смогут, — Помпей, самодовольные, глупые, всесильные родственники Метеллы, мелочные, подлые, амбициозные людишки, которые боятся вспоминать правду. Они уничтожат мои слова и перепишут прошлое по своему разумению. Меня некому будет защитить перед потомками. И все же эти слова должны быть написаны. Я доверился Лукуллу. К кому еще я мог бы обратиться? И все-таки даже Лукулл может счесть, что обо мне лучше забыть, когда я умру.

Когда я умру. Холодная земля отделит тяжелую плоть от моих костей, пыль осядет на череп, корни прорастут в моем чреве. Я стану никем, обычным призраком. Или божеством. Но божество должно возродиться из огня, как легендарный Феникс. Я напишу в своем завещании, чтобы меня сожгли на погребальном костре, как были сожжены герои Гомера, а мой прах запечатали в красивую греческую урну, где никакие проросшие корни или черви не смогут нарушить моего покоя.

В своих долгих, медленных, серых старческих снах я позабыл о триумфах и победах, об орлах под грозовым небом, женских объятиях, кричащей толпе — о символах власти. Мой ум устремлен в неясное будущее, плывет по течению тихих рек, несущих свои золотые воды в этом призрачном Элизиуме[154], стране лотоса, где на меня снизойдет покой, а мои амбиции покажутся лишь блестящими безделушками из давно ушедшего прошлого.

И умираю не только я один. Сам Рим погружается в темноту вместе со мной, как восковая фигурка, проткнутая ведьминой иглой, приносит смерть человеку, чьим именем она названа. Старый Рим умирает во мне, Республика падет, когда мое сердце перестанет биться. Только коршуны и отвратительные вороны будут ссориться над нашими скелетами, терзая плоть прошлого.

В то ясное, горькое утро после сражения у Коллинских ворот я по глазам увидел, что Красс боится меня. В то же мгновение осознание собственной абсолютной власти пролило бальзам на мое опаленное сердце: наступил момент, которого я ждал всю свою жизнь.

Я слушал вполуха, как Красс пересказывает историю своего успеха, говорит о пленных самнитах, хвастает и раболепствует. Я, внутренне ликуя, упивался его страхом, видя в нем олицетворение подчинения моей воле всего римского народа. Рим, со всеми его восставшими факториями, с его обыкновенными человеческими интригами, сливался подо мной в одну цветную светящуюся точку в эмпиреях, а я парил над ним, расправив крылья, словно тот золотой орел, что кружит над Дельфами, всевидящий и божественный, как сам Юпитер, наделенный мощью удара молнии и землетрясения, Радамант[155] — судья и арбитр судьбы моего народа, с весами в левой руке и поднятым мечом — в правой. В этот наивысший момент моего видения я взошел на Олимп вместе с богами: не как подданный, а как равный.

Я смотрел на угрюмых, согнанных в стадо самнитских пленников, которых охраняли лучники Красса. Они были мятежниками вдвойне — дикари, преступники, познавшие цивилизацию не больше, чем дикие звери на арене. Я начну с них, пусть это будет наглядным примером.

Я отдал Крассу приказ. Он выслушал молча, больше не триумфальный генерал, а услужливый слуга, обеспокоенный лишь тем, как получше мне услужить.

— Фламиниев цирк в полдень, — повторил он. — Понял. Они будут там…

Он замолчал, а затем добавил неловко:

— Мой господин.

Я кивнул и уселся в седло. Мое уродливое лицо разгорелось от морозного воздуха, пока я ехал назад в Рим, мой отряд скакал за мной. В первый раз в жизни эти синевато-багровые пятна казались мне не проклятием, а благородным знаком отличия. Это сами боги, конечно, отметили меня с самого рождения царским пурпуром власти.

Когда я добрался до своего лагеря у Храма Венеры, меня уже поджидали представители сената — нервная группка пожилых граждан. Огромная толпа собралась вдоль городских стен к югу от Коллинских ворот. Мои центурионы, невозмутимые, как всегда, проследили, чтобы воины занимались делом. Лагерь был обнесен рвом и палисадом, оружие и машины аккуратно сложены, трупы приготовлены к захоронению. Трубы приветственно зазвучали, когда я со своим конным эскортом въехал через южные ворота лагеря.

Я сидел на своем коне словно статуя и со слезами на глазах смотрел, не произнося ни слова, на знакомые, изъеденные ветрами зубчатые стены, Семихолмье, возвышающееся над Тибром. Подобно гиганту Антею, я, казалось, черпал силу из этого родного мне города просто из-за того, что он был рядом, в пределах досягаемости. Измученные лица смотрели на меня с надеждой, чей-то голос из задних рядов толпы требовал от меня речи. Несмотря ни на что, я снова вернулся домой, и на какое-то мгновение испугался, что меня подведет голос.

Сам глава сената, Валерий Флакк, прибыл на переговоры со мной. Он уже старик, не без достоинства, к тому же до смерти перепуганный. У него был нервный тик под левым глазом, с которым ему никак не удавалось справиться. Когда я вошел в свою палатку, куда привели его и остальных, он молча склонил голову, словно побежденный полководец, которого заставили пройти под ярмом.

Я сказал оживленно:

— Доброе утро, мои друзья. Должен принести извинения за то, что заставил вас ждать. Пожалуйста, рассаживайтесь.

Они неуверенно уселись. Флакк смотрел на меня, сжав костлявые руки, его глаз продолжал дергаться. Никто не проронил ни слова.

— Спасибо за теплый прием, — заговорил я наконец. — Шесть лет — ссылка длинная.

Ответил Флакк, давясь словами:

— Каковы твои условия, Сулла? Что ты от нас требуешь?

— Условия? Требования? Мой дорогой Флакк, я — римский магистрат, проконсул. Это я подчиняюсь вашей власти, а не вы моей.

Они быстро переглянулись. Флакк облизал пересохшие губы.

— Понятно, — выдавил он из себя.

— Пожалуйста, поймите меня правильно. Я говорю именно то, что имею в виду. Как офицер во главе войска, например, я не имею полномочий войти в Рим без вашего на то согласия.

Выцветшие голубые глаза Флакка пристально посмотрели в глаза мне, подозревая иронию, презрение.

— Твои легионы — вот твои полномочия, — горько сказал он.

Я раздраженно махнул рукой.

— Я — не Цинна и не Марий, и сделайте любезность, запомните это. Вы все. Вы шесть лет сотрудничали с незаконным мятежным правительством. Вы забыли Римский закон и Правосудие. Предлагаю вам вспомнить о них снова.

Флакк нахмурился.

— Хочешь выступить с обращением к сенату?

— Точнее, переговорить с ним.

— Очень хорошо. За городскими стенами, если ты настолько скрупулезен.

Я сказал:

— Храм Белоны подойдет. Вы согласны?

Флакк кивнул.

— Тогда в полдень?

Я вдруг вспомнил о том, как маленьким мальчиком бросал плоскую, нагретую солнцем гальку по поверхности ручья, разделяющего Храм Белоны от Фламиниева цирка. Я припомнил ряды вопящих зрителей, стремительно несущиеся колесницы, пыль, высокие барьеры, чтобы взбешенные кони не заехали в толпу.

— Как ты пожелаешь, — устало согласился Флакк.

Суставы его пальцев были скрючены и утолщены отложением солей, плоть, серая, тонкая, как бумага, покрывала старые кости. Смерть, казалось, съедала его изнутри. «Возможно, у этого главы сената рак», — подумал я, и меня охватил порыв гнева. Я теперь прекрасно знаю этот рак. Он поглотил и сожрал все лучшее в Риме. Иссушенная шелуха, сидящая напротив меня, символизировала все, что от него оставалось — город больных, безнадежных стариков.

— Я сообщу всем сенаторам о нашей договоренности. Нельзя ли мне ознакомить их с твоими основными предложениями заранее? — поинтересовался Флакк.

Я встал и потянулся.

— Конечно. Как должным образом избранный военачальник Республики я предлагаю строго рассчитаться со всеми ее врагами. Это мой долг. Любой человек, будь он простым наемником или претором, который совершил неблаговидный поступок против моего войска, будет наказан с предельной строгостью.

На лице Флакка появилось беспокойство.

— Таких много тысяч, — сказал он. — В Риме и так довольно пролилось крови.

— Разве тысяча мятежников менее виновна, чем десять? Ты предлагаешь, чтобы я потворствовал преступлениям против государства?

— Нам нужен мир, а не месть.

Из-за его спины послышался одобрительный ропот.

— Вы не получите никакого мира до тех пор, пока мы не искореним причину войны.

— Я осведомлю своих коллег о твоих взглядах, — сказал Флакк.

Его стал бить кашель, он закрыл рот своей тонкой, с синими венами рукой. Когда приступ миновал, Флакк спросил:

— Полагаю, ты желаешь официального разрешения войти в город?

— Я спас город от врагов. Это самое меньшее, что вы можете сделать взамен.

Флакк вспыхнул и туже завернулся в свою красивую тогу с алой каймой. Потом, сделав глубокий вздох, произнес:

— Твой будущий пост на государственной службе…

— Может быть обсужден позднее. Я — весь в распоряжении сената.

Флакк расслабился.

— Не могу гарантировать, что мои коллеги будут сотрудничать.

— Думаю, будут, да еще как, Флакк!

На шее старика задвигался кадык.

— Тогда до полудня, Сулла.

— До полудня, друзья мои.

Охрана опустила копья и вся обратилась во внимание, когда делегация вышла из лагеря и направилась назад в город.

Когда они ушли, я выбрался на солнечный свет. Воздух был холодным. Перед моей палаткой на двух столбах были прибиты головы самнитского и луканского полководцев, кровь засохла на их волосах и бородах, ничего не видящие взгляды остекленели.

Я подозвал центуриона и указал на них:

— Эти люди доставили мне много неприятностей, когда были еще живы. Я предлагаю извлечь из них пользу теперь, когда они мертвы.

— Есть! — сказал центурион, его взгляд был почти таким же остекленевшим и ничего не видящим, как и у этих голов.

Я приказал:

— Сними их и тщательно упакуй. Передай их с моим приветом командиру третьей когорты всадников. Скажешь ему, чтобы он доставил их Лукрецию Офелле в Пренесту и установил там, где они будут видны мятежнику Марию.

Центурион молчал.

— Ты понял?

Губы центуриона напряглись.

— Есть! — сказал он снова.

— Это приказ, центурион.

Тот отсалютовал мне и пошел прочь. Я направился к южным воротам и остановился, глядя на длинную дорогу, по которой двигались Красс и его пленники. Тогда я вызвал капитана и велел ему выставить лучников во Фламиниевом цирке, вооруженных, перед полуднем.

«Богами клянусь, — повторял я про себя, — богами клянусь, я увижу торжество справедливости в Риме!»

В храме пахло фимиамом и паленым мясом. Пучок солнечного света, в котором купались пылинки, проникал вниз через колоннаду, чередование света и мрака соответствовало пестрым мраморным квадратам, которые устилали пол. Я сидел на поспешно возведенном помосте под алтарем, мои ликторы стояли по обе стороны позади меня. Если поверну голову, я могу видеть храмовника в своем облачении, тихо стоящего около священного огня. Огонь синевато мерцает из мелкой чаши, отбрасывая слабые тени на знамена давно позабытых кампаний, развешанные по стенам, — тонкие, как паутина, почерневшие от дыма и крови хрупкие напоминания о прошлой славе.

Ниже меня сегодняшние сенаторы сгрудились, словно белые личинки на перевернутом лопатой землекопа коме земли — обиженные, сердитые, бессильные. Снаружи я мог отчетливо слышать топот марширующих ног, резкий лай команд, случайное рыдающее проклятие или удар кнута. Перед моим мысленным взором вставала вся картина: длинный ряд закованных самнитов и луканов, теперь загнанных в арену с высокими барьерами; стоящие на посту отряды лучников, натянутые луки, готовые выстрелить по команде; и мастер своего дела Красс, флегматичный, лишенный воображения мясник, устроивший эту скотобойню.

Я продолжал говорить, неспешно напоминая сенату, что меня незаслуженно объявили вне закона, что я привел домой сотни благородных изгнанников, что справедливость должна быть восстановлена и сделаны соответствующие приготовления. Они хмурились и невнятно переговаривались между собой, все еще цепляясь за свою нереальную власть.

Сигналом служила длинная барабанная дробь, которая разорвала воздух, словно летний гром. Когда она достигла пика, я прекратил свою речь. В абсолютной тишине мы услышали ясный, как смерть, протяжный звон и гул пяти сотен луков, шипящие залпы стрел. Послышался невнятный ропот сенаторских голосов — они заволновались, забегали туда-сюда, словно овцы, испуганно, несвязно и опасливо бормоча, пока их голоса не утонули в ужасных предсмертных завываниях и отчаянных воплях крестьян во Фламиниевом цирке. Это был, конечно, самый что ни на есть вульгарный, режущий слух шум; но для меня, для которого кошмар у Коллинских ворот еще был свеж в памяти, он казался бесконечным удовольствием.

Представители Римской Республики теперь стояли под возвышением, размахивали руками, требуя объяснений — на грани паники.

Я сказал им, чтобы они не обращали на это внимания, и объяснил, что просто исполняю казнь нескольких упрямых деревенских хамов — военных преступников, что было более или менее правдой. Мне было не с руки, чтобы сенаторы высовывались из окон и глазели, будто школьники, готовые отвлечься от урока по любому пустячному поводу. (Поскольку мне пришлось кричать, чтоб меня услышали, это мое замечание, возможно, потеряло часть смысла.) Сенаторы сбились в кучку теснее друг к другу, сжавшись от страха, и недоверчиво смотрели на меня.

Я решил, что они достаточно подготовлены к тому, чтобы воспринять вторую часть моей речи.

Шум снаружи еще не совсем утих, когда я почти закончил. И неудивительно — трупы представляют собой прекрасные щиты, и без сомнения, мои лучники, которым наскучили массовые мероприятия в боевых условиях, получали удовольствие, отрабатывая свое мастерство на досуге на почти незащищенных целях.

«Я мог бы, — размышлял я, — оставить небольшое состояние, продав этих пленников в гладиаторы, но закон есть закон. Нет в Риме чумы сильнее, чем коррупция, а кто подаст пример, если не я?»

Сенат, казалось, с восторгом принял мои предложения. Передо мной лежит копия предложения, которое сенаторы сделали и принесли единодушно в тот самый полдень:

«Сенат Римской Республики, созванный на чрезвычайную комицию, объявляет все законы, декреты и уставы Гая Мария, Корнелия Цинны, Гая Карбона и всех их сторонников аннулированными и не имеющими законной силы. Эти декреты должны быть вычеркнуты из списков. А консулар[156] и генерал Луций Корнелий Сулла, который был несправедливо объявлен вне закона в соответствии с этими декретами, получит полную компенсацию за свои страдания, и вся его земля, собственность, дома и имущество, доселе конфискованные во исполнение этих указов вышеупомянутых мятежников, будут восстановлены посредством конфискации их у сторонников оных мятежников. Сенат Римской Республики объявляет вне закона, отныне и навсегда, Гая Карбона, Гая Мария Младшего, Гая Норбана, Сципиона Азиатикуса и Квинта Сертория, которых разрешается безнаказанно убить везде, где они только могут быть обнаружены. Вышеназванный Луций Корнелий Сулла уполномочивается назвать сенату имена им подобных, которые достойны проскрипции. Последние свершения вышепоименованного Луция Корнелия Суллы, как консула или проконсула, в стране или за ее пределами, будут ратифицированы пожизненно. Признавая его услуги государству и в особенности его ключевую победу над печально известным врагом Республики Митридатом Понтийским, вышеназванному Луцию Корнелию Сулле предоставить официальное разрешение на ввод в Рим руководимых им легионов и считать его спасителем города. За его службу за границей данным декретом ему даруется честь триумфа; в знак немедленного уважения, в чем сенат поддерживают все римские граждане, его позолоченная конная статуя должна быть установлена на Форуме с перечислением его полного имени, титулов, чинов и наград и с присвоением ему особого права называться «Счастливым».

Декрет вступает в силу с сегодняшнего дня.

Ноябрьские календы. Рим. Шестьсот семьдесят второй год от основания города».

Я чувствовал, что это был самый удовлетворяющий меня документ и что, несмотря на все превратности, еще не все старые республиканские достоинства погибли.

На следующий день прибыла депеша от Лукреция Офеллы с объявлением сдачи Пренесты. Она сопровождалась головой молодого Мария — взаимный жест, который доставил мне удовольствие. Как я и подозревал, Марий потерял последнюю надежду, когда узнал, что Карбон и Норбан были в изгнании, самниты разбиты, а Рим — в моих руках. Он попытался бежать через подземный туннель и, обнаружив, что выход охраняется солдатами Офеллы, покончил жизнь самоубийством.

Когда пришло это донесение, я читал Аристофана — тренировка, которую я рекомендую любому стремящемуся достичь высот государственному деятелю. Комедия, возможно, больше, чем трагедия, добирается до сути человеческих мотивов, она ловит нас без покровов, ее не обманешь теми сложными условностями, которые поддерживают миф достоинства, коим мы облекаем свою дискредитирующую нас наготу. Аристофан прекрасно понимал, какие животные эти политики. Снимите маску пафлагонца, вы найдете Цинну. Ламах[157] и Марий — просто родные братья. Я успокаиваю себя сегодня тем, что знаю, что проблемы, которые стояли передо мной, не были уникальными, это проблемы всех времен; что нет средства, чтобы избавить человечество от природной страсти его к коррупции или от глупости. За исключением, возможно, лишь дикого смеха самого Аристофана.

Я читал Аристофана, точнее, «Всадников». Пока я изучал донесение Офеллы, мои домашние рабы довольно робко столпились вокруг головы Мария, которая стояла теперь на боковом столе, отрезанная шея была грубо перевязана куском тряпки. Смерть лишь подчеркнула гладкую юную неопытность черт его лица, однако его ужасный отец угадывался в квадратном подбородке, широком лбу, в вывернутых наружу ноздрях. Он умер, держась за консульскую власть, на двадцать восьмом году жизни. Здесь была мораль для будущих законодателей, возможно, и для меня тоже. Строчка из пьесы Аристофана выплыла у меня в мозгу: «Прежде чем пытаться управлять кораблем, научись грести».

Я выставил голову Мария на Форуме, прибив к ростре, с этой цитатой, написанной на табличке, свисающей с его шеи. Если подобная литературная шутка и была посредственной, то моральный совет безусловно был настоятельным.

Глава 18

Момент победы, которого так долго добиваешься, выигранный любой ценой, является по самой своей природе преходящим и нереальным. Время не стоит на месте, тень неумолимо ползет по циферблату солнечных часов. Последствия войны содержат больше опасностей, чем сама война: ежедневная реальность зверски разрушенных хозяйств, бездельничающие солдаты без крыши над головой, голод, эпидемии. Нельзя установить мир, подписав мирный договор и отпраздновав его. Мир нужно возводить, медленно и предусмотрительно, на дымящихся руинах. Толпы, которые приветствовали радостными возгласами и бросали цветы из своих окон, когда я въезжал через Коллинские ворота в лавровом венке, венчающем мою голову, скоро почувствуют раздражение от моей строгой дисциплины и станут искать себе менее требовательного героя.

Под мелким слюдяным и серебряным песком, которым был усыпан путь процессии, я мог еще видеть время от времени проступающие через песок темные пятна крови. Я улыбался и махал рукой толпе, но мои мысли были устремлены в будущее. Кровь легче пролить, чем забыть. Трупы можно зарыть в бесчисленные неглубокие могилы, и ты их больше никогда не увидишь, но их духовное наследие останется.

Соблазнительно наслаждаться солнечным светом, пока светит солнце. После речей, пиров, принесения жертв, церемонии на Форуме, головокружительного рева труб, приветственных криков и аплодисментов, серебряных кубков с льющимся через край темным вином в возлияниях, провидцев, предсказывающих славу по пятнам внутренностей жертвенных животных, я, наконец, направил свои стопы к высокому чистому покою собственного дома, Метелла шла со мной рядом, роскошная в переливчатых шелках, пылающих всеми оттенками вечернего южного неба.

Удивительно, но, несмотря на гражданскую войну и конфискации, дом мало изменился, и за это я должен благодарить моего управляющего и домашних рабов. С редкой преданностью — и сами подвергаясь опасности — они спрятали или увезли мои ценности, а когда грянула бесповоротная победа, они трудились день и ночь, чтобы восстановить все, как было прежде, до того как я покинул Италию. Это был трогательный жест, жест, который я не забуду с легкостью, но это было и позорно — ведь рабы и вольноотпущенники, следовательно, превосходят в понятиях о чести наше высокое римское патрицианство.

Мы переходили из комнаты в комнату, чтобы возобновить старые ассоциации, осознавая, как никогда, наше изгнание, разорванные связи, потерянные годы. Медленно дом собирал нас в себе, обновлял нашу индивидуальность. В атриуме крошечные язычки пламени ослепительно мигали, умноженные канделябрами из горного хрусталя, на резном потолке дрожали тени. Реликвии моих последних походов лежали здесь, к ним можно было прикоснуться, понюхать, поласкать. Бронзовый танцующий фавн на подставке: это из Афин. Шкуры пантеры и каменного козла, рог для вина из слоновьего бивня — все это из Марокко и Нумидии. Ларец из драгоценных камней — холодных, как море, сапфиров, рубинов и ляпис-лазури, странных неизвестных разноцветных драгоценных камней из Персии и Востока — это от Митридата. С Делоса[158] — золотая чаша, с Родоса — вырезанная из слоновой кости кушетка, ножки которой были в форме стоящих на задних лапах грифонов, из Милета[159] — темно-красные подушки, гобелены из тяжелой тканой шерсти, теплые при прикосновении. Из Галлии — два варварских крученых золотых ожерелья, энергичное мастерство, с которым они выполнены, до смешного не соответствовало той цивилизованной комнате, где они теперь висели.

А Метелла?

Я смотрел на нее, теперь сознавая, что моя публичная победа если и не положит конец нашему личному перемирию, то, по крайней мере, изменит его природу навсегда. Я со страхом ждал момента, когда наши тайные мысли вырвутся из секретных тайников и будут облечены в слова.

Мне нужно было бы сохранять безразличие, но я не смог. Я должен бы ее ненавидеть, что время от времени я и делал, но все же желание и нежность сквозили через мою ненависть, смягчая их до неровной, обоюдоострой страсти.

Поверх великолепного платья кожа Метеллы была загорелой и обветренной, как у мужчины. От усталости и физического напряжения у нее ввалились щеки и глаза, что еще сильнее подчеркнуло ее длинный, с горбинкой, аристократический нос, с морщинками, залегшими от ноздрей до подбородка, к уголкам ее рта, словно выражая покорность. Метелла пережила в Риме террор, она упрямо проделала свой путь, чтобы присоединиться ко мне у стен Афин, она родила наших детей в изгнании и растила их в военном лагере, как те простые женщины, что сопровождают обоз, разделяя все трудности длинной, упорной военной кампании.

Внезапно растрогавшись, я взял обе ее руки и притянул к себе. Тяжелые, богато украшенные кольца впились в мои пальцы, огромные глаза оценили мои жест с ироничным одобрением. Метелла никогда активно не сопротивлялась мне, но и не уступала моему настроению — само ее безразличие имело положительную сторону.

— О, — сказала она, — значит, ты ожидаешь, кроме повиновения, еще и благодарности. Но власть — это еще не все.

Ее слова укололи обнаженный краешек моей нежности. На сей раз я не воспользовался силой — отпустил ее руки достаточно вежливо. Метелла отошла от меня через атриум, шелк зашелестел от ее быстрых шагов. Пока я наблюдал за ней, обжигая мне внутренности, возникло желание.

Метелла нежно провела пальцем по бронзовому телу фавна, и мне показалось, будто она прикоснулась ко мне. Я медленно пошел к ней.

— Метелла…

Она повернулась и посмотрела на меня:

— Стой на месте, Луций! Твои прихоти могут немного подождать.

Желание вскипело, свернулось, стало черной тошнотой. Я почувствовал, как моя шея налилась кровью от гнева, как будто мне нанесли физическое оскорбление.

Однако все, что я сказал, было:

— Чего ты хочешь от меня?

— Ты полагаешь, — сказала Метелла, — что я должна быть довольна всем этим… — она обвела рукой комнату, — и этим… — Ее рука в кольцах грубо сжала в кулаке складки шелка.

— Но это — не все, что у тебя есть. — Я был растерян, ответил невпопад, не в силах противостоять такому жестокому отказу.

— Да, не все. Я имею власть — потому что замужем за всесильным Суллой. Многие из моих друзей в безопасности — из-за покровительства всесильного Суллы. Будет снова сформировано так называемое свободное правительство — под председательством Суллы. Оно будет принимать законы, но лишь те, которые он одобрит. Они думают… — Она замолкла, ее рот скривился, глаза смотрели с тяжелой ненавистью и отчаянием.

Я злобно выпалил, почти забыв о Метелле как о человеке:

— «Они думают, они думают»! Да разве они имеют право думать? Это я спас их ничего не стоящие жизни, и теперь, когда они снова вернулись в Рим, неужели они могут забыть обо мне? Им нужен хозяин…

— Не сомневаюсь, они его получат.

Кольца на руках Метеллы заскрежетали, когда она сжала их вместе, — резкий, короткий, противный звук, какой издает невидимая крыса, грызущая доску, который часто преследовал меня в утренние бессонные часы моего детства.

— Все будет сделано по закону, — заявил я.

— Ты восстановишь диктатуру?

— С одобрения сената.

На сей раз Метелла направилась ко мне, всматриваясь в мое лицо, и положила руки мне на плечи, заметив:

— Ты говоришь серьезно. Ты действительно вполне серьезен. — Ее голос выдавал потрясение и недоверчивый скептицизм.

— Конечно, я говорю серьезно.

Метелла отступила назад, ее дыхание участилось. Она заговорила со смешанным чувством страха и гнева:

— Ты не в своем уме! Боги коснулись твоего разума!

Огненная ярость взыграла во мне, подобно молнии.

— Боги действительно коснулись моего разума! Но я в своем уме! И Рим скоро поймет, насколько я разумен.

Мы мгновение смотрели друг на друга в молчании. Крошечные огоньки мерцали в канделябрах, каждый язычок пламени отражался от дюжины плоскостей ограненных кристаллов.

Тогда Метелла сказала:

— Если ты столь уж разумен, Луций, то должен понимать мои чувства. Неужели ты ждешь, что я буду тебе благодарна за кости, что ты любезно бросаешь мне? Я — аристократка, и чтобы спасти себе подобных, я вынесу — вынесла — много страданий. Но благодарить… тебя…

Мне хотелось закричать: я не прошу благодарности, я лишь жажду твоего тела и твоего ума — худого тела, в котором больше страсти, чем в теле любой пухлой сладострастной проститутки; ума, который настолько остр, что может поставить в тупик мой ум — едкий, быстрый, нетерпимый!

Но ограничился словами:

— Я не требую никакой благодарности и вообще не доверяю никаким эмоциям. Я воздаю должное своим друзьям и врагам. Этого достаточно.

— Этика торговца. — Метелла была холодна и презрительна, но на лбу под остриженным пламенным ореолом ее волос сияли бусинки пота.

— Возможно, — сказал я, уязвленный, все же не желая доставить Метелле удовольствие видеть мою уязвимость. — Значит, я буду иметь дело с торговцами — богатыми торговцами. Аргентариями, спекулянтами, барышниками. У меня не возникает сомнения, что твои благородные друзья одобрят мои санкции против подобных людишек. Особенно те санкции, что повлекут за собой возврат их финансов.

Тонкая веснушчатая рука Метеллы стала белой, когда она схватила бронзовую статуэтку.

— Да. О да! Они будут вполне довольны.

У нее был такой вид, будто ее тошнит от отвращения.

— Но не ты. Почему?

— Потому, что это — ты, и только ты, сделал это возможным. Потому, что ты выставляешь напоказ наше бессилие и позор, — ответила она.

Ее глаза наполнились слезами — не горя, а ослепляющего гнева. Метелла бросилась от меня прочь и зашагала неистово взад-вперед по атриуму своей неловкой походкой, переливчатые шелка шелестели по черно-белому мрамору.

— Ты пользуешься их коррумпированностью, — сказала она жестоко. Ее слова были отрывистыми, интонационно не связанными между собой. — Тебе нравится их оскорблять.

— Мне приходится иметь дело с людьми такими, какие они есть, а не такими, какими должны были бы быть или когда-то были. Мне плевать на их благородных предков.

— Тебе нравится оскорблять их, — повторила она. — Тебе нравится оскорблять меня.

Ее эмоциональная жестокость была утомительной. Я тяжело опустился на кушетку, уперев локти в колени, а подбородок — в ладони, и молча принялся смотреть на нее. Мое желание к ней было похоже на боль в кровоточащей челюсти, откуда неловко удалили больной зуб.

Метелла вернулась ко мне, рассчитав слова, — гладиатор, который наносит многочисленные уколы своему противнику ради удовольствия видеть кровь и страх.

— Ты — не так толстокож, как хочешь казаться, — заявила она. — Тебе, как никому, известно, что значит унижение.

Метелла намеренно уставилась на мое обезображенное лицо.

— Ты долго ждал своей мести, правда, Луций? И теперь ты получил ее — месть, о которой мечтал. Патриции льстят тебе, сенат эхом вторит за тобой, изменяя законы по твоей прихоти, богатый урожай ты пожнешь с финансистов. Изощренное удовольствие — натягивать нити и смотреть, как пляшут по мановению твоей руки высокопоставленные марионетки.

Метелла, словно тигрица, стояла надо мной, глаза ее налились кровью.

— Все это — эмоциональная чушь, — сказал я. — Сенат состоит из людей практичных, не идеалистов. Просто получилось так, что я предложил разрешение всех их неприятностей. — Я мрачно улыбнулся. — Если все твои друзья думают, как ты, то завтра у нас будет новая война.

Последовала короткая пауза. Я слышал, как бьется мое сердце с возмутительной жестокостью, отчаянно, словно приглушенный молот колотит по ребрам. Комната показалась мне какой-то далекой, чужой, будто отвергала нас. Метелла отвернулась от меня и, наклонив голову, пошла на звук фонтана.

Она стояла спиной ко мне, слегка проводя, снова и снова, по испещренной прожилками поверхности колонны. Потом снова повернулась туда, где сидел я. Теперь она была совершенно спокойна.

— Несмотря на мои слова, я готова тебе помогать. — Ее тон был холодный и официальный, как у посла.

— Благодарю тебя. — Я в ожидании откинулся на спинку кушетки. Тошнота снова поднялась из моего желудка. Я чувствовал себя старым и усталым, слишком старым для той задачи, которую должен был разрешить, невыносимо одиноким. И все же каждое произнесенное Метеллой слово еще яснее подчеркивало мою абсолютную власть.

Она сказала, не глядя на меня:

— Я гарантирую тебе поддержку всего моего семейства и друзей. Я не советовала бы тебе разочаровывать их больше, чем надобно.

— Я буду самой предусмотрительностью.

Метелла на мгновение показалась удивленной.

— Моя дорогая Метелла, я провел столько лет, учась, как льстить благородным ослам. Ты полагаешь, я могу забыть урок, который достался мне так болезненно?

Внезапно она издала свой высокий, визгливый смешок. Казалось, он не имел никакой связи с тем, что было прежде или потом. Она покачала головой и ответила столь же жестоко, как раньше:

— Этого ты, Луций, никогда не забудешь!

Она мгновение стояла в нерешительности.

Я поедал глазами знакомые очертания ее тела под богатым шелковым одеянием.

Тогда она сказала:

— Ты знаешь единственную причину, по которой я остаюсь твоей женой.

— Ты достаточно понятно мне ее объяснила.

Но мои руки дрожали, голос сел, гордость, желание, опустошение горели в моем горле. Единственная причина — стремление, вне всякого здравого смысла, сохранить клановую сплоченность, увековечить традиции, изъеденные червями и подпорченные временем. Однако это не единственная причина, что бы она теперь ни говорила.

Настроение пройдет, но я этого не забуду.

— Естественно, — сказала Метелла, — я не могу контролировать твои поступки.

Ее голос был далекий, болезненный.

— Но предположим, например, что ты захочешь спать со мной. Я не пойду на это добровольно. — Она окинула меня с головы до ног. — Насилие, я воображаю, потеряло для тебя свою привлекательность.

Я онемел от таких слов — смотрел на нее, лишившись дара речи.

Метелла продолжала:

— Имеется нечто, что ты не можешь ни купить, ни получить силой. Человеческая привязанность. Ты всю свою жизнь заблуждался, что в состоянии сделать и то и другое.

Она подошла ко мне ближе, гнев избороздил ее лицо горькими морщинами и впадинами.

— Я буду сотрудничать с тобой, но ради Рима. На людях я буду такой, какой следует быть жене диктатора. И только. Ты не можешь получить силой любовь из презрения и ненависти. Несмотря на всю свою власть, ты не в силах командовать любовью.

Опустошение навалилось на меня, словно смерть.

— Думаю, теперь мы поняли друг друга, Луций, — закончила Метелла.

Потом она удалилась, оставив меня в одиночестве с трофеями и гобеленами, холодными, блестящими канделябрами, траурным фонтаном.

Проскрипции.

Мое перо замерло после этого слова, зная, какие эмоции оно наверняка пробудит во мне. Если я и заслужил ненависть, то, как это ни парадоксально, я заслужил ее из-за своего безжалостного восстановления справедливости, тщательности, с которой я уничтожал врагов Римской Республики. Сейчас, на покое, у меня достаточно времени поразмыслить — чего у меня не было тогда — о лестной для себя нелогичности, которая правит по большей части людскими мотивами. Моральное негодование, например, является странно извращенным в выборе жертв и еще извращеннее в поступках, которые оно готово простить. Будучи иррациональным по натуре, человек милосердно расположен к импульсу, бешенству, всему, что пахнет горячей кровью и неуправляемыми страстями.

Человечество вообще выказывает глубокую антипатию твердому применению логики, закона или доводов, когда результаты, вероятно, оказываются неприятными. Оно воспринимает такое поведение как холодное, рассудочное, зверское, негуманное — как будто достоинство состоит в том, чтобы отвергнуть наследие причины в пользу обычного жестокого инстинкта или эмоционального предубеждения! Однако, хотя повод и может отвергать предубеждение, он не может его уничтожить. Так было и в моем случае. Я показал сдержанность, неизвестную любому тирану, я доводил закон до его логического завершения. Я действовал не из страсти и лишь случайно получал удовольствие от своей личной мести. Это было достаточное удовлетворение в исполнении предписанных мне обязанностей. Тем не менее я, который служил государству и вернул Риму процветание, был ненавидим как убийца, в то время как Марий — не был. Полагаю, это из-за моей сильной беспристрастности, моего презрения к необдуманным поступкам, моего холодного безразличия к похвалам или обвинениям, что больше, чем что-либо другое, распаляло моих противников. Я показал им, какими безответственно сентиментальными они были. Этого, как ничего другого, они не могли мне простить.

Суть в том, что в Риме и в Италии большое количество людей — сенаторов, зажиточных горожан, обыкновенных граждан — либо подверглись преследованию законом, либо лишились собственности, конфискованной в результате исполнения этого закона. Они воспринимались как вооруженные мятежники, восставшие против Республики, за что и были наказаны соответственно. Защищать их — чистая сентиментальность, нельзя позволить, чтобы здравый смысл принимал во внимание эмоции. Мои враги, естественно, не имели таких сомнений, ежедневно писались пасквили, выставляющие меня отвратительным тираном.

Конечно, не обошлось и без прискорбных случайностей. Когда мужа убивают в объятиях жены или сенатора на глазах у всех терзает разъяренная толпа, это производит неблагоприятное впечатление. В самом начале всеобщей чистки головы казненных прибивали около общественных фонтанов. Люди были возбуждены и отчаянно жаждали отомстить своим обидчикам-марианцам.

Доски для объявлений на Форуме, где вывешивались дополнительные проскрипционные списки, стали центральным местом для буйных и истерических демонстраций. Я помню многоликую толпу, шепчущую имена друг другу на ухо, — грубые, испуганные, хитрые, жадные людишки, поглощенные жалостью к самим себе.

«Пусть узнают, что значит римское правосудие, — думал я. — Пусть попотеют от ужаса».

Медленно, конечно, но раковая опухоль была удалена. Возможно, это была болезненная операция, но никакой хирург не может воспользоваться скальпелем без того, чтобы не пролить крови.

Я стремился посвятить свое время более важному делу — пересмотру свода законов, и был рад, когда Хрисогон предложил освободить меня от всей практической административной деятельности, связанной с арестом нарушителей закона, их наказанием и конфискацией или продажей их имущества.

В то же время в знак своей благодарности я дал ему свободу. Он стоял в скромном молчании, в то время как ему на голову возлагалась шапка свободного человека, но на пиру, который я дал позже тем же вечером, чтобы отпраздновать этот случай, он удивил меня, появившись в богатом, почти женском торжественном наряде, шелковые складки которого в своем обилии были на грани вульгарности. На его пальцах сверкали кольца, от него сильно разило духами. Помню, я сардонически изумился, какой пожилой поклонник сделал ему такие подарки или где он их позаимствовал. Но я взял себе за правило на пирах давать отдых своему уму, думать только о приятном — и праздные размышления были вскоре позабыты.

И все же я счел, что слабость Хрисогона, скрытая за его адским терпением, наконец проявила себя. Несмотря на все его умение плести интриги, он так и остался рабом, с грубыми рабскими амбициями, павлиньим тщеславием в обществе. Тот вечер был лишь предвкушением того, что должно за этим последовать.

Но тут возникла насущная необходимость сделать мое положение менее неоднозначным. Я был вынужден согласиться с тем фактом, что больше не могу бороться, к тому же я обладал достаточным опытом с наемниками, чтобы никому не доверять вести свои сражения вместо меня. Мне необходимо было оставаться могущественным, но в то же время и обезопасить себя, а это означало — могло означать — лишь одно.

Я удалился на неделю в свой загородный дом на южном берегу Сабатийского озера и оттуда написал официальное письмо Валерию Флакку как исполняющему обязанности главы сената. Я напомнил ему, что он отвечает за выборы новых консулов, если предыдущие умерли или были выведены из строя при исполнении служебных обязанностей, подчеркнув, что молодой Марий мертв, а Карбон — в изгнании.

«В то же время, мой дорогой Валерий, — писал я, — я буду рад, если ты сумеешь представить народу мое личное настоятельное мнение, что возрождение диктатуры непременно пойдет на пользу городу.

Я знаю, что эта должность не использовалась вот уже более ста лет, и то только в критических ситуациях. Но чтобы быть эффективным, диктатор должен иметь свободные полномочия действовать от имени своих сограждан и вполне достаточный досуг, чтобы выполнять свои задачи. Проскрипции, которые я ввел по обязанности военачальника, конечно же, только начало.

Следовательно, я предлагаю назначить диктатора до того времени, пока он твердо не восстановит заново город и всю Италию, а также правительство, разрушенные междоусобицами и войной. Подобное назначение, конечно, не отменило бы выборы консулов, но они должны подчиняться исключительной власти диктатора…»

Я вдруг почувствовал острую боль, словно меня ударили ножом в живот, — возможно, приступ дизентерии? На слове «власть», где перо дрогнуло в моей руке, образовалось черное пятно. Я осторожно ощупал свой живот. Дряблая плоть там, где прежде были твердые мускулы, на прикосновение отзывалась болью. Мое дыхание стало хриплым и затрудненным, отекшие ноги заныли. Я смотрел на слова, уверенные слова, которые написал, с омерзительным страхом, осознав вдруг, что время идет, что мое тело разлагается, между тем как разум срывает звезды с небес. Неужели Фортуна обманула меня на последнем рывке?

С бесконечной осторожностью я вновь взялся за перо, потея и дрожа.

«По моему мнению, — писал я, сжав челюсти от нового приступа боли, — это та самая должность, в которой я мог бы быть наиболее полезен городу».

Достаточно ли тверд мой почерк? Я покачал головой, и капли пота упали на черные слова.

Пусть боль прекратится. Пусть она прекратится! Теперь! Быстро!!!

«Я, конечно, не оказываю на тебя никакого давления и по этой причине удалился из Рима до тех пор, пока сенат не достигнет согласия по этому вопросу…»

Боль наконец утихла, но я все еще задыхался, мое горло пересохло. Я оперся на свой стол, вцепившись в него обеими руками, — мое тело напряглось, как у эпилептика, — и внушая себе, что силен, как прежде. Смерть — это слово отдавало медью во рту, как медная монета, последний мой враг, тошнотворное слово, которое явилось слишком рано.

Я, Сулла Счастливый, диктатор Рима, проводил аудиенцию. Метелл Набожный вошел сразу же после того, как о нем объявили: будто погруженный в летаргический сон, с заспанными, как всегда, глазами, густые седые волосы в беспорядке рассыпаны над морщинистой кожей лба — сутулый медведь, бочка, а не человек. Он улыбнулся мне едва заметной безразличной улыбкой и налил себе вина.

— Твое здоровье, диктатор, — сказал он.

— И твое.

Мы оба выпили. Несмотря на всю физическую мощь, руки его были изящны и длинны: кровь Метеллов давала о себе знать. Он пристально посмотрел на меня из-под тяжелых, свинцовых век.

— Выглядишь усталым, — заметил он. — Ты не должен позволять эйфории от своего нового назначения вредить здоровью.

Метелл говорил, будто я был непочтительным школьником, чье рвение в усердной работе выдавало его низкое происхождение.

«Черт бы его побрал! — думал я в порыве раздражения. — Он покровительствовал бы мне, будь я родом из сточной канавы, и никогда об этом не узнал бы».

Я сказал достаточно ровно:

— Должен поблагодарить тебя за замечательное развлечение прошлой ночью. Пир был великолепным.

В действительности ничего великолепного в нем не было: ни одно семейное сборище обычно не доставляет удовольствия, особенно собрание длинноносых представителей рода Метеллов.

— Рад услужить.

Метелл откинулся на спинку кресла — само доброжелательное превосходство.

— Я доволен, что мы так славно договорились. Мой род благодарен тебе за службу.

Со мной, римским диктатором, эти презренные аристократы обращались, как если бы я был купленным за деньги наемником, разбойником, нанятым, чтобы разбить для них мятежников. Для них мои полномочия, регалии, пурпурная тога, двадцать четыре ликтора, фанфары, курульное кресло, похожее на царский трон, даже абсолютная власть над ними ровным счетом ничего не значат в сравнении с их вырождающейся родословной. Их чувство собственного достоинства было настолько врожденным, что они не могли осознать, насколько власть, на которой оно зиждется, подорвана. Но в данный момент эта их слепота прекрасно меня устраивала.

Я улыбнулся.

— Это хорошее предзнаменование на будущее, — уклончиво заметил я, как полагается обычно в таких случаях.

Метелл вращал свой кубок, наблюдая игру красок — алого на фоне холодного блеска кристаллов.

— Помпей снова в Риме, — сказал он. — Приехал с севера на рассвете.

Я глубоко вздохнул:

— А его войско?

Метелл пристально смотрел мне в лицо.

— Расположилось лагерем за Яникулом[160], — ответил он.

«Помпей, — думал я, — золотоволосый, блестящий, известный всем Помпей. Молодой Помпей».

Метелл продолжал:

— Толпа приветствовала его…

— Могу представить подробности.

Я хмуро потер свой оплывший бритый подбородок.

Он замялся.

— В сложившихся обстоятельствах, я полагаю, ты согласишься, что вопрос, который мы обсуждали вчера вечером… этот брак… — мудрая и благоразумная мера.

— Ты, вероятно, прав.

Метелл, похоже, ожидал более решительного ответа.

— Помпей получил слишком много власти и слишком быстро, — сказал он. — Голова у молодого человека может легко закружиться от народного признания. А этот молодой человек — с деньгами и легионами…

— Да, да, Метелл, я согласен.

В действительности же я чувствовал глубокое отвращение ко всему этому. Оно напоминало мне о моей собственной несчастной юности, издевательски смеялось над моими убегающими годами, моей физической слабостью. Но Метеллы были настойчивы, практичны, осторожны. Они говорили, что пока этот молодой человек не вошел в силу, он должен быть связан с нами более близко, он не посмеет не подчиниться. У тебя, господин диктатор, есть падчерица, не так ли? Дочь твоей жены от ее первого мужа. Скавр был выдающимся патрицием…

— Но моя падчерица, — напомнил я им, — уже замужем и на пятом месяце, или больше, беременности.

Кто-то издал мерзкий смешок и заметил, что женщины всегда беременны. Я смутил их, выйдя за рамки своего характера, дав, вопреки их ожиданиям, неверный ответ.

Для них проблема была проста. Помпей должен вступить в брак, который свяжет его одновременно и с Метеллами, и со мной. Моя падчерица была единственной женщиной, которая отвечала этим двум условиям. Замужем или нет, девственница или беременная, они заставят ее, никакие личные возражения ни на секунду не поколебали бы их. А Метелла?

Метелла из рода Метеллов принадлежит Метеллам.

Они говорили за вином высокими, спокойными, протяжными голосами, которые всегда остужали мой гнев до температуры плавления металла. Ситуация все еще критическая, говорили они. Мы не можем рисковать новым столкновением. Все это — для пользы города. И последний, самый коварный аргумент — это и в твоих интересах.

В твоих собственных интересах — эти слова застряли у меня в мозгу, в то время как те спокойные, слабые, безжалостные лица наблюдали за малейшим изменением выражения моего лица.

Помпей тоже был уже женат и, по общему мнению, был у жены под каблуком.

Метелл небрежно осведомился, прекрасно зная ответ:

— Ты обсудил это предложение со своей женой?

Я обсудил, но оказался не первым, кто обсуждал этот вопрос с ней. Как только я заговорил, то понял, что Метелла была так же усердно подготовлена к этому вопросу, как хирург приучен к агонии своего пациента. Она, казалось, получала мстительное удовольствие от моей нерешительности. Чувства своей дочери она отмела, как нечто несущественное.

Я ответил Метеллу:

— Моя жена согласна.

Метелла принадлежит роду Метеллов. Ни один из нас больше не упомянул о девушке. Ее повиновение считалось само собой разумеющимся.

Метелл оценивающе покатал вино по языку с видом слабого удивления, будто не ожидал такого качества из такого источника. Потом сказал:

— Конечно, все будет зависеть от твоей способности убедить молодого человека развестись с его уже существующей женой.

Я подумал о красивом, чувственном, честолюбивом лице Помпея.

— Его, я полагаю, недолго нужно будет уговаривать.

Метелл ехидно улыбнулся.

— Именно. Именно эта сторона характера и делает его опасным.

Я отбросил свое отвращение.

— Нам ничего не остается.

Я оправдывался, и Метелл знал это, он презирал не только мои слова, но и мою потребность в них.

— Помпей слишком популярен, чтобы его можно было в чем-то обвинить — в незаконных военных приказах, например. Если он будет осужден или выслан из страны, народ возмутится. Мы потеряем больше, чем приобретем.

Верил ли я собственным словам? Я повторял: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись». Где правда?

Метелл зевнул и прикрыл рот вялой рукой.

— А что потом? Разве этот брак, ко всему прочему, лишит его легионов?

Я сказал:

— Он — пожиратель огня. Очень хорошо, я устрою ему огонь. Карбон все еще в Сицилии. Многие мятежники отправились в Африку. Пусть с ними разбирается. На это потребуется некоторое время.

Метелл усмехнулся.

— Гениально, мой дорогой Луций. — Его глаза расчетливо блеснули. — И всегда есть шанс, что какая-нибудь случайная стрела… гм-м-м?

Он раскусил орех сильными желтыми зубами. Его челюсти, будто жернова, медленно принялись жевать. Пусть неосведомленные верят в твою абсолютную власть, казалось, говорил его вид, но мы, привилегированные, знаем лучше.

— Ты одобряешь? — с иронией спросил я.

— А почему бы нет? — Метелл пожал плечами. — Когда он вернется, мы еще что-нибудь придумаем. Мы можем даже неправильно расценить его намерения.

— Возможно. Но, как ты мне напомнил, последнее слово остается за мной.

Метелл уставился на меня в явном удивлении.

— Конечно, — сказал он непринужденно. — Ты же, в конце концов, диктатор.

У меня на лбу вздулась вена, подав сигнал о гневе, — ответвление агонизирующего мозга, предупреждение мне.

— Диктатор, Метелл, — я, — заговорил я медленно, мой голос изменился от напряжения, с которым я старался совладать с собой.

Не задев его никоим образом, перемена в моем настроении, казалось, встретила его одобрение. Его глаза вдруг оживились:

— Ты пока преуспел, Луций. Пена из сточной канавы получила по заслугам.

Его лицо утратило свою вялую сонливость, рот искривился, будто он глотал горькое алоэ.

— Иногда я вижу сон. Толпа — людишки размером с насекомых, и я шагаю среди них — гигант, давя их подошвами калиге с железными гвоздями, словно виноград в давильне. Раздаются еле слышные визгливые вопли, писк, подобный тому, который издает заяц, когда его выкуривают огнем из жнивья. — Метелл сглотнул. — Их — тысячи, словно нашествие саранчи, низких, подлых, полных мелочной ненависти. Но когда я заканчиваю их топтать, не остается ничего — лишь багровая грязь, которую я счищаю со своих сапог…

Он резко замолчал, смутившись своим откровением. Вялая маска вновь была натянута, так же внезапно, как и исчезла. Своим обычным голосом он сказал:

— Сны — странная вещь.

«Вот, наконец, в чем суть, — думал я, — вот та чудовищная мечта, которую они все лелеют, эти благородные патриции, мои союзники. Что для них справедливость и закон? Лишь средство, которое они используют для своей личной мести. Они преданы лишь друг другу, братству крови».

Внезапно я понял, почему Метелл позволил себе говорить так, почему Метеллы доверяли мне, и меня чуть было не стошнило. Они судили мои действия по своим собственным меркам. Я убил их врагов — этого было достаточно. Кровь, которую я пролил во имя справедливости, была для них финальным доказательством того, что я защищал только их. И они полагали, что поступают правильно. Помпей разведется со своей женой, я заставлю его совершить этот поступок ради собственной безопасности.

Боль впилась в мой живот, словно зазубренный осколок глиняной чаши.

«Держись, — думал я, мое лицо окаменело, тело напряглось, — он ничего не должен знать. Он не должен. О боги, какая боль! Слишком поздно, Луций, слишком поздно. Слишком поздно пришла к тебе власть, двуликая, иллюзорная, — огоньки, светящиеся на болоте».

Я должен цепляться теперь за нее, за эту скалу власти, уже едва живую, за прибитые к берегу обломки кораблекрушения. Я должен интриговать, и предавать, и торговать справедливостью, чтобы оставаться на этом скользком высоком положении, я должен злоупотреблять теми самыми законами, за восстановление которых боролся. В своих собственных интересах.

Резкая боль и откровение, которое она принесла с собой, прошли почти мгновенно. Я почувствовал пот на лбу и провел по нему рукой.

Метелл заметил:

— Здесь тепло.

Его голос был вежлив, насторожен. О чем он догадался или что подумал?

Я медленно пил вино из кубка, давая себе время оправиться. Моя рука была достаточно тверда. Метелл вновь наполнил свой кубок.

— Наверное, мы должны выпить за наших новых консулов, — сказал он. — Полагаю, ты не предлагаешь ежегодно ставить на должность главного магистрата своих менее талантливых бывших офицеров?

Консульство. Для Метеллов и равных им по положению в обществе простой титул имел почти мистическое значение, вне зависимости от его реальной власти.

— Нет, — ответил я осмотрительно, — на следующий год я предлагаю на эту должность свою кандидатуру.

— О! Диктатор покажет себя простым магистратом. А кто будет твоим коллегой?

Метелл бросил на меня острый взгляд из-под полуопущенных век.

— Мой дорогой Метелл, кто как не ты?

Он издал глубокий вздох, его облегчение и ликование были неприкрыты.

«Вот к чему на самом деле он стремится, — думал я в удивлении, — и ради этого готов нарушить клятву, убить, совершить кровосмешение или отцеубийство, ради пустой славы, мемориальной таблицы в родовом архиве, еще одного дополнения к легенде о роде Метеллов».

— Я глубоко благодарен тебе, Луций.

В его искренности можно было не сомневаться.

— Можешь рассчитывать на мою поддержку в любом вопросе по твоему выбору.

Оцепенелая усталость распространялась по всему моему телу. Болела голова, хотя самая острая боль утихла. Я жаждал сна, как голодный младенец молока. Каждый истощенный и напряженный нерв требовал отдыха. Но отдыхать я не мог. Каждый шаг с Метеллом должен быть точно выверен. Меня подгоняло время. Меня ждали другие встречи, другие непрочитанные донесения, другие непринятые решения в неотложных делах. Теперь, как никогда, я не мог позволить себе ошибки.

Ожидаемые официальные слова сложились в моем мозгу и обрели форму с помощью моего языка.

— Конечно, это между нами. Но если ты желаешь сообщить об этом своим близким родственникам…

— Спасибо. Я буду благоразумен. — И добавил явно не к месту: — Лукреций Офелла ожидает встречи с тобой.

Еще одна проблема ждет разрешения.

— Знаю, — кивнул я.

— Он выставил свою кандидатуру на должность консула вопреки твоему желанию.

Это было безразличное утверждение, не вопрос.

Я глубоко вздохнул:

— Он настолько глуп, что полагает, что его поведение в Пренесте дает ему право предъявлять мне какие-то претензии. Я его уже однажды предупреждал. Это будет в последний раз.

Метелл встал на ноги.

— По нашему мнению, — заметил он, — Лукреций Офелла — нежелательный человек. Его происхождение и поведение делают любое требование консульской должности неуместным.

Я сказал с некоторой резкостью:

— Я знаю этого человека не хуже вас. И ты знаешь мое мнение — он не выставит свою кандидатуру.

Метелл кивнул:

— Конечно, я не собирался оказывать никакого влияния на твое решение назначить его полководцем…

Я схватился за подлокотники своего кресла и осторожно принял вертикальное положение. Голова у меня кружилась, я положил обе руки на стол, чтобы не потерять равновесия. Тошнота вновь стала толчками подниматься вверх.

— Надеюсь, нет, Метелл, — сказал я, когда восстановил контроль над собой. — Надеюсь, ты доверяешь моему суждению. Потому что я собираюсь назначить полководцем тебя.

Метелл ошеломленно уставился на меня. Я отпер шкатулку с депешами и вынул рапорт.

— Квинт Серторий собирает повстанческую армию в Испании. Это трудная страна. Мне нужен генерал, на которого я мог бы полагаться во всем.

Метелл провел кончиком языка по губам. Он колебался в неуверенности, оценивая свое положение, прикидывая, что могут значить мои слова.

«Он согласится, — холодно думал я. — Пока верит, что я могу дать ему консульство, он согласится. И именно поэтому он будет хорошо и напористо сражаться в Испании».

— Ты делаешь мне честь, Луций, — выговорил он наконец.

Я же — диктатор. Но для меня было бы облегчением, если бы Метелл несколько следующих месяцев находился подальше от Италии. Пока мои собственные ветераны остаются у городских стен, я могу спать спокойно.

Я улыбнулся:

— Не бойся, Метелл. Ты успеешь вовремя вернуться в Рим перед своими выборами.

Метелл официально поклонился, его знакомое высокомерие исчезло. Потом он тяжелой походкой пошел к двери. Дверь тихо закрылась за ним, и караульные встали по стойке смирно, когда он прошел мимо них.

Я налил себе еще вина. Оно болезненно обожгло мой желудок, заставив поморщиться. По крайней мере, Метробий и Росций обещали отобедать со мной. Это было некоторым утешением. Сон мягкой шерстью давил мне на глаза. Я вытянул руки, и гневные слезы ослепили меня, когда я осознал свою физическую беспомощность.

Мне больше не удается управлять своим телом усилием воли. Я уже пошел на компромисс.

Снаружи глашатай выкрикнул имя Помпея.

«Ради спасения Рима мне надо беречь себя. Я должен работать в соответствии со своими возможностями». Много раз я повторял себе эти слова.

Двери распахнулись настежь. В дверях стоял Помпей, красивый, золотоволосый, великолепный в алом плаще, его правая рука была щеголевато поднята в приветствии. Он быстро подошел к подножию помоста.

— Приветствую тебя, мой диктатор, — сказал он.

Я взглянул на него сверху вниз, возбужденный красотой его молодости, и лишился дара речи. Потом, когда глаза наши встретились, я заметил, как по свежим чертам лица, схожего с лицом Александра, промелькнуло отвращение — будто рябь от нежного прикосновения ветерка к стоячей воде. Кислая желчь поднялась к моему горлу, моя мгновенная симпатия обратилась в ненависть — к себе, к Помпею за ту высокомерную самоуверенность и жестокость всех молодых, когда они сталкиваются со старостью или болезнью.

Мне было теперь совсем несложно выставить ему свои требования, играть тирана. Потом, после немедленного согласия Помпея со всеми нашими требованиями — он даже не сделал вида, что сожалеет о своей жене, когда перед ним раскрылась перспектива командования в Сицилии, — я лишь пожелал, чтобы это решение стоило ему хоть немного сердечной муки, мгновения сомнения ума.

Глава 19

Свадьба состоялась две недели спустя, после несколько непристойной политической схватки адвокатов, устраивавших оба развода. Помпей, далекий от того, чтобы отметить это событие в узком кругу, созвал многочисленных гостей. Его друзьями были некие молодые люди, которые усердно отпускали шутки о девственности, специально, чтобы их слышала невеста, а потом блевали вином со льдом, которым напились слишком быстро. Сама невеста не плакала и никаким иным образом не выказывала своей печали. На всем продолжении свадебной церемонии и последовавшего за ней пира она сохраняла холодное безразличное достоинство. Ее заметная всем беременность скорее способствовала, чем препятствовала этому.

Я был вынужден при сем присутствовать, но с каждым мгновением все сильнее ощущал стыд и отвращение. Мысль о том, что я мог бы предотвратить этот чудовищный акт, не давала мне покоя. Я уехал, как только позволили приличия.

Через пару дней я получил еще один удар, нанесенный моей совести. Первая жена Помпея приняла уведомление о разводе довольно спокойно, я подозреваю, она втайне была рада избавиться от такого образцового мужа. А вот ее мать — наоборот. Старая матрона пребывала в отчаянии, горюя о смерти своего мужа — он был убит одновременно со Сцеволой, — и позор дочери вконец разрушил ее угасающий рассудок. Она повесилась на опоре полога в своей спальне, оставив безумное, истеричное письмо, обвиняя во всем лично меня.

Мне нечего было сказать — я отказался от справедливости, и теперь боги воздавали мне по заслугам.

Внешне все казалось тихим, опасно тихим. Помпей уехал в Сицилию вскоре после свадьбы, вооруженный шестью легионами, проконсульскими полномочиями и благословением сената. Метелл уже находился в Испании, ясно, что он вознамерился покончить с Серторием через месяц-другой. Мое здоровье сделало один из своих непредсказуемых поворотов к лучшему. Я щедро задавал пиры и находил некоторое сардоническое удовлетворение, наблюдая, как благородные сенаторы и модные матроны интригуют ради того, чтобы быть допущенными на мои обеды. Через некоторое время я больше не трудился спрашивать имена своих гостей. Их мелкое тщеславие и снобистский паразитизм поощряли то всеобъемлющее презрение, что я питал ко всем им.

Однако постепенно, так, что сначала я даже не понял, я начинал чувствовать утомление от тех обязанностей, которые сам на себя налагал, разочарование — от власти, тошноту — от жестокой, сверкающей пустоты, предлагаемой мне Римом. Я уподобился страннику, затерявшемуся среди северных снегов, который ощущает соблазнительное притяжение сонного забвения. Возможно, там, на горизонте, за снежной тучей — город, но разве это имеет значение? Гораздо легче лечь, обрести покой с богами, уснуть, умереть в спокойном неведении.

Смерть соблазняла меня, словно назойливый любовник, череп глупых амбиций всей моей жизни скалился на меня из обрушившейся могилы.

Каждая попытка противостоять стоила мне все больших усилий. Если бы не судебная реформа, которую запланировал, я мог бы сдаться гораздо раньше. Эта реформа должна стать моим оправданием, истинным плодом моей диктатуры.

Город перешептывался и бурлил. Мой триумф за войну с Митридатом был одобрен сенатом и должен был состояться в новом году. Шпионы доносили мне о сплетнях — они обострились с разводом Помпея и его новой женитьбой. Некоторые называли этот триумф официальным признанием тирании, печатью на проскрипциях. Другие, более циничные, решили, что это было официальным опровержением императорской власти, поскольку я принял на себя фактически императорское правление. По мере того как профильтровывал через себя неиссякаемый поток злонамеренных сплетен и мелочной ненависти, я стал с пониманием относиться к тому самому презрению и негодованию, которые провоцировали сны Метелла.

Мой давно сдерживаемый гнев ударил мне в голову во время консульских выборов. Вопреки моим предупреждениям, Лукреций Офелла продолжал претендовать на этот пост. Он был не только бывшим сторонником Мария (что сразу же противопоставило его Метеллам и их друзьям), более того, что еще хуже, он проявлял безошибочные признаки возвращения к своим прежним пристрастиям. Его речи на Форуме были полны пламенной демагогии, я прекрасно мог распознать его схему. Это был оппортунист и нарушитель закона, он яростно возмущался моей (по его понятиям) неблагодарностью и снова был полностью готов перейти им сторону моих соперников.

Я понимал, что нужно делать, и это вызывало во мне чувство ненависти. Усиливающаяся летаргия откладывала мое решение со дня на день. После одной особенно подстрекательской речи Офеллы я получил несколько прозрачных намеков от моих аристократических сторонников, напомнивших мне о моих полномочиях, требуя немедленных действий.

Я обругал их дерзость, но понимал, что они правы.

На следующий день я взял одного из моих ветеранов-центурионов — того самого, который обнаружил брешь в стене Афин, — и направился на Форум в окружении своих телохранителей. Офелла, должно быть, узнал, что я вот-вот появлюсь, во всяком случае, он намеренно принялся провоцировать меня самым возмутительным образом. У него собралась большая аудитория бездельников, выпивох и разбойников, которые ревели, одобряя его красноречие в угоду толпе.

Я взошел на колоннаду близлежащего храма, поднялся по ступеням и велел поставить для меня кресло с подветренной стороны. Было солнечно, но холодно. Голуби и воробьи прыгали в пыли, клевали корки и отбросы. Ликторы и охранники стояли на страже чуть ниже меня. Время от времени я осведомлялся у центуриона, о чем говорит Офелла, одобрительные выкрики и смех невнятно и слабо отзывались на моих изношенных барабанных перепонках, словно шум морских волн в раковине.

Моя глухота давала мне иллюзорное ощущение покоя. Офелла казался просто незначительной жестикулирующей марионеткой.

Я подозвал центуриона и стал шептать ему на ухо. Тот бесстрастно кивнул, словно это было самым обыкновенным приказанием, и спустился в толпу в своем панцире, отстегивая по пути свой меч. Солнце вспыхивало на его шлеме и металлических пластинах, прикрывающих лицо.

Сверкнул меч, Офелла прервался на середине предложения, открыл рот в комическом удивлении и медленно осел — нити марионетки ослабли. Потом он упал со своего импровизированного помоста прямо в толпу.

Вокруг центуриона образовался круговорот, завихрение из людей, его шлем стал ярким центром живого водоворота. Теперь он был сорван. Тогда толпа стала передвигаться к подножию лестницы. Центуриона несли, словно живое знамя.

Когда они подошли насколько посмели близко, наступила тишина. Два человека с центурионом выступили вперед, но скрещенные копья моей охраны остановили их.

— Господин диктатор, — обратился один, по виду кожевник или сапожник, — мы требуем правосудия. Этот человек — убийца. Мы все — свидетели…

Крики одобрения заглушили его слова.

Я сказал голосом, каким отдавал приказы на параде:

— Отпустите его.

— Но, мой господин…

— Я сказал, отпустите его!

Центурион, краснолицый и разъяренный, стряхнул с себя их руки и прошел через скрещенные копья. Кроме шлема, он потерял и свой меч. Центурион встал рядом с моим креслом, тяжело дыша.

Я встал и стал спускаться по ступеням храма, пока копья не остались позади меня, а я не оказался перед толпой один. Все разинули рты, как записные идиоты, ждущие, когда им в рот начнет падать дождь.

Я сказал:

— Центурион действовал по моему приказу, граждане. Не делайте ошибки! Я предал Лукреция Офеллу смерти, потому что он не повиновался мне. Этого достаточно.

Такая откровенность испугала и озадачила их. Они переглянулись, ища поддержку друг в друге. Я продолжал:

— Позвольте мне рассказать вам одну историю, граждане. Жил-был однажды некий крестьянин. Он пахал поле, а его все это время кусали блохи.

По толпе пробежал слабый смешок.

— Дважды он прекращал пахать, чтобы вытряхнуть их из своей рубашки. Когда они снова стали его кусать, он рассердился, потому что теряет время. Так вот, на сей раз, чтобы больше не прерывать свою работу, он взял и сжег свою рубашку.

Я сделал паузу, уперев руки в бока, и долго взирал на них презрительно. Потом неожиданно выкрикнул:

— Вы поняли, вы — вши, вы — паразиты? Вы уже дважды почувствовали мою руку. Вот вам третье предупреждение на случай, если захотите пожара.

Ужас запульсировал в артериях этой общей массы, края толпы стали распадаться на фрагменты, разрозненные кучки людей отделялись, будто уносимые ветром лохмотья огородного чучела. Толпа рассеялась, разошлась, распалась, утратила свою общность. Все, что от нее осталось, — лишь отдельные людишки, бегущие или неуклюже удаляющиеся прочь. Ничто не напоминало об их присутствии, лишь слабый кислый запах в воздухе: чеснок, пот, дешевое вино, гнилое дыхание, старая одежда.

Я кивнул своим дикторам, которые сомкнулись вокруг меня, готовые отбыть.

«Пусть ненавидят, лишь бы боялись!»

Лучше строить в ненависти, чем разрушать во имя идеи. И все же я снова, независимо от оправданий, действовал, хотя исходил из сложившихся обстоятельств, вопреки закону, которому я служил, — и от слабости, а не от силы. Впечатляющая актерская уловка, которую я только что продемонстрировал и которая, без сомнения, развлечет Метробия, — лишь мой замаскированный моральный провал.

Теперь день за днем я сидел в одиночестве в своей библиотеке, пока тени, ползущие по полу, или зимние непогоды не торопили рабов принести лампы в полдень. Вокруг меня на пыльных полках лежали свитки — ряд над рядом от пола до потолка, единственным звуком было выверенное капанье клепсидры — водяных часов, отмеряющих мне оставшиеся дни. В комнате рядом Эпикадий с меланхоличностью, присущей только секретарю-греку, усердно трудился над своим монументальным трактатом под названием «Значение имен». У него были некоторые интересные теории относительно моего имени. Время от времени я звонил ему, чтобы он спустил мне недоступный том или проверил какие-либо даты, которые я позабыл. В других случаях меня никто не беспокоил. Если я желал проконсультироваться с юристом или экспертом в вопросах законодательства, я писал, как и следовало истинному ученому, и ожидал ответного письма.

Повсюду вокруг меня лежали самые разнообразные документы, в которых мудрые суждения — и глупые — из нашего прошлого были сохранены и запротоколированы.

Закон может быть одобрен богами, но он задуман людьми, он выражает их волю. Он рождался как из страха, тщеславия, эгоизма, предубеждения, ненависти, так и из желания достигнуть справедливости. Часы капали, я читал в этом мире тишины, поисков, размышлений.

Эти записки о прошлом, это безмятежное уединение порождали атмосферу, иссушающую мозг, которой трудно было противостоять. Но для меня не существовало никаких иллюзий. Слишком многое зависело от моего приговора. Мои изыскания были практическими, слова, которые я читал, — незначительное руководство о мотивах людей, которые уже прожили свою жизнь или живы до сих пор. Юрист имеет дело с теорией, но все теории основываются на практических примерах и прецедентах. Политик пользуется целесообразностью и убеждением, для него не существует прошлое, а если и существует, то лишь как средство очернения его врагов. Валюта воина — власть, для него в конечном итоге меч — единственный закон. Из каждого документа я кое-что мог почерпнуть — ведь каждый был рассчитан на будущее.

Будущее. Я смотрел безнадежно в это серое, невыразительное зеркало. Можно ли добиться бессмертия творениями человека, плодами работы его мозга или сердца? В этом теперь моя надежда, мое собственное тело уже не излечить, но Рим…

Я прервался на этом самом месте два дня назад, упав в обморок от боли. Эпикадий нашел меня без сознания на полу, моя голова оказалась близко к жаровне — настолько близко, что волосы над моим правильным лбом опалились и стали коричневыми. Меня вырвало кровью. В правой моей руке была зажата статуэтка Аполлона. Эскулапий прописал мне постельный режим и запретил писать. Но чем меньше остается времени, тем отчаянней моя потребность.

Трудно держать перо, мои пальцы болят и горят. Мне приходится сидеть вертикально с помощью полудюжины подушек, чтобы дышать. Несмотря на боль в животе и мучительные колики, причиняющие мне страдания, мой аппетит остается ненасытным, отвратительным. Я не могу им управлять. Во рту у меня начинают появляться изъязвления, все мое тело в лихорадочном зуде. Хуже всего то, что зараженная лимфа распространяется — не только мои лодыжки, но и запястья, и живот, и интимные места — все инфицировано.

Лекарства Эскулапия унимают боль, и только. Я прикован к своему воняющему, разлагающемуся телу.

Мое настроение меняется непредсказуемо, с быстротой молнии. Иногда я восстаю против смерти, потея от судорог, — борец в захвате, который переломит ему спину. Кровь приливает к голове, затем следуют конвульсии и забытье.

Солнечный свет насмехается надо мной. Я не могу чувствовать ни его тепла, ни сладостного запаха весны.

Я не переношу, когда Валерия видит меня. Только Эскулапий и рабы полностью осознают весь ужас моего состояния. Они разбрасывают по комнате травы, брызгают благовония на мои перепачканные простыни. Это бесполезно, столь же бесполезно, как то хитрое искусство, с помощью которого египетские бальзамировщики отрицают власть смерти, предлагая засоленную, выпотрошенную человекоподобную карикатуру вместо живого человека.

И все же бывают моменты, когда я испытываю светлый тихий покой, как летний вечер в море, когда парус бессильно повисает, а время как бы останавливается. Тогда я могу вспоминать и писать. Память — просвеченный солнцем кристалл, прошлое и будущее освещены вместе. Но собираются зловредные тучи, гром гремит среди ясного неба, гроза всегда возвращается, чтобы затмить мой горизонт. Скоро она возвратится в последний раз…

Пусть люди помнят меня по моим законам, а не по моим сражениям. Меч ржавеет, мысль вечна. Слова, что я написал, эхом отдаются в моей голове: «Ни один обладатель должности трибуна не должен быть никаким другим магистратом». В этом — испытание его искренности. Если искреннее желание человека состоит в том, чтобы служить народу, пусть это будет тому доказательством, Если он честолюбив, пусть служит в другом месте.

Мне вспомнились запятнанные кровью, избитые лица Гракха и Сульпиция, Друз, умирающий с ножом между ребер. Я видел слишком много жестоких смертей, когда трибун становится богом толпы и, пользуясь своими привилегиями, подстрекает к мятежу.

«Право трибуна издавать законы без декрета сената тем самым отменяется», — написал я.

Оно уже давно было морально утрачено. Сенат ослаблен войной, подкошен преследованиями Мария. Некоторые сенаторы переменили свои убеждения и теперь состояли в проскрипционных списках. Было необходимо вливание свежей крови, и ее обеспечат зажиточные граждане, обыватели. Вот шанс залатать глубокую брешь социальными категориями. «Настоящим декретом следующие триста граждан, являющихся по рангу состоятельными жителями города, допускаются до полного сенаторского статуса…»

Я улыбнулся, вспомнив, сколько было интриг, чтобы попасть в избранные три сотни — заторможенную оппозицию аристократам. Обе группировки в равной степени развлекали меня, в конце концов, мне тоже присущи человеческие слабости.

Вот такому смешанному сенату я поручил полный контроль над судами. Здесь не должно быть никаких скандальных фракций, как было в прошлом, никакого подкупа сторон. По этой причине я также устанавливал большое количество постоянных должностей трибунов под руководством юристов, которые имели дело с гражданскими преступлениями, такими, как убийства, мошенничество, вымогательство или разбойные нападения. От этих судов будущие граждане могут ожидать справедливого разрешения судебных тяжб, беспристрастной оценки, неподкупного правосудия.

Меня всегда часто посещал ужасный призрак Мария, тирана, который был консулом семь раз, и именно его пример я имел в виду, когда писал: «Никто не может быть назначен на должность на второй срок, пока не пройдет десять лет со времени его первого назначения».

Точно так же я не мог не думать о его сыне или Помпее — когда устанавливал минимальный возраст для консульской должности и закреплял декретом порядок, что никто не может стать консулом, если он сначала не проявил себя младшим магистратом в установленном порядке. Я устал от анархии, от жестокой монополии, как и от безответственных молодых горячих голов. Нам нужен мир и установленные рамки поведения, ненарушаемый кодекс законов.

Однако легче уничтожить кодекс законов, чем перестроить его, я всегда чувствовал ускользающую от меня истину и тщетность тех законов, что устанавливал. Я мог бы увеличивать число и расширить полномочия коллегий жрецов, но ни один закон не может вдохнуть веру в сердца людей. Я мог бы ограничить законом расточительность, роскошь, растраты, механически регулируя стоимость пира или похорон, но я не мог уничтожить зуд богатства, который пожирает внуков наших строгих республиканцев. Болезнь поражала изнутри, стремление к добродетелям сошло на нет. Я мог лишь временно унять эту язву, как Эскулапий унимает теперь мою собственную боль, и я читаю в его старых расстроенных глазах, что эта болезнь не поддается лечению. Действительно, мое воображение право — умирая, я ощущаю на собственном теле язвы самого Рима, вплоть до лихорадочного зуда, который опаляет и мучает мою кожу. Это так же беспричинно и непреодолимо, как та сила, которая заставляет человека обедать с золотой тарелки, тратить состояние на белокрылого палтуса, строить бесполезные роскошные дома или копить бесценные драгоценности. И, подобно этой силе, оно поглощает меня, оставляя без сна.

Только страдающий бессонницей понимает бесценный дар сна в его истинном смысле. Он безнадежно гонится за сном в болезненном состоянии ума и тела в час, когда серый свет проникает сквозь ставни, когда те, кого не одолевают мысли, спят сладким сном и тянутся во сне к своим возлюбленным, чтобы их приласкать.

И нет никакого дающего забвение напитка, который способен погрузить меня в забвение. Только по собственному капризу, в неожиданные моменты, немочная жизнь перетекает в болезненный сон. Часто я не могу даже сказать, спал я или нет.

Я больше не в состоянии писать. Теперь диктую Эпикадию со своего смертного одра. Он сидит здесь терпеливо, с табличками наготове, ожидая, когда беспризорные мысли соберутся в определенной последовательности и заставят меня сделать усилие, чтобы их высказать. Он кажется не столько терпимым, сколько не обращающим внимания на мерзость комнаты, где лежит больной. Временами я посылаю за ним в ранние утренние часы, когда боль своими острыми когтями впивается в мой мозг и только работа может принести некоторое облегчение. Несмотря на свой возраст, Эпикадий не кажется усталым, он нуждается в отдыхе не больше ящерицы, на которую, как мне иногда кажется, он похож.

Все, что я говорю, он записывает без всякого выражения или комментариев. Когда я просыпаюсь, меня всегда ожидает расшифровка его записей.

В последнее время я думаю о Лукулле. Он написал, прося аудиенции, неделю назад, и я отказал ему. В своей болезни я еще не утратил оставшегося тщеславия.

Лукулл, Лукулл, ты — мой единственный преданный друг среди всех этих паразитов и честолюбивых махинаторов. Эпикадий нашел копию письма, которое я послал тебе в феврале, в темные дни, когда ты еще находился в Азии, еще долго после моего возвращения в Рим, преданный, бдительный проконсул. Эпикадий считает, что письмо должно быть вставлено в мои воспоминания, и я согласен. Я благодарен за любую возможность уклониться от работы по восстановлению прошлого — то, что началось как удовольствие, стало утомительной задачей, моим последним обязательством миру.

Теперь как нельзя более подходящее время и место для этого.

«Я благодарен тебе и Авлу Габинию за то, что вы убедили Мурену вернуться в Рим, — должно быть, для этого требовались определенные дипломатические способности, — и восстановили добрые отношения с Митридатом. Мое назначение диктатором, вероятно, несколько облегчило твою задачу, насколько я знаю старого негодяя.

Мой триумф был отпразднован месяц назад, исключительно расточительное мероприятие. Я заполнил свою процессию тем, что больше всего впечатляет непритязательные умы, — богатством. В первый день несли золотые слитки весом в пятнадцать тысяч фунтов и в десять раз больше серебра, добычу от нашей кампании в Греции. На второй — почти то же самое — на этот раз то были сокровища из храмов, которые молодой Марий привез с собой в Пренесту.

Кроме того, у меня было довольно много показного величия — статуй, прекрасной бронзы, картин, золотых сосудов, редких гобеленов и команда загорелых молодых греческих атлетов, чтобы развлечь женщин. Процессию возглавляли примерно две сотни патрициев, которые перебежали ко мне, когда Цинна правил Римом, — все в своих самых лучших церемониальных одеждах, с венками на головах распевали хвалебные песни в мою честь. Мне стыдно рассказывать тебе об этом — все это самая мерзкая чепуха. Но в ней содержалось достаточно много подчеркнутых ссылок на меня как на спасителя и отца, который возвратил их в родную страну, к их детям и женам. Я надеюсь, мои друзья Метеллы оценили мои усилия, это они взяли на себя организацию и репетиции.

В завершение этой несколько безвкусной демонстрации я произнес обычную для такого случая речь, обращенную к толпе на Марсовом поле. Народ был в приподнятом и восприимчивом настроении, я принял меры к тому, чтобы за час до этого произвели раздачу бесплатного вина. Я обещал установить новый ежегодный праздник в октябре — Игры Победы, ни больше ни меньше.

В ответ толпа одобрила мое предложение даровать свободу десяти тысячам рабов, принадлежавших тем, кто вошел в проскрипционные списки и к тому времени уже был казнен. Эти рабы должны взять имя Корнелий и стать моими клиентами. Они останутся в Риме и в близлежащих его районах.

Если толпа не сумела оценить причину, лежащую за этим великодушием, то ты сумеешь. Я не могу больше, Лукулл. Я — старый усталый человек. Я больше воевать не хочу, да и не могу. Есть молодые, энергичные, нещепетильные люди, которым слишком не терпится командовать моими легионами и заступить на мою опасную должность. Скоро им представится такая возможность. Моя задача почти выполнена. Я служил Риму всю свою жизнь и теперь хочу отдыха, покоя, передышки. Эти вольноотпущенники гарантируют мне безопасность, они будут всегда под рукой, если в том возникнет необходимость.

Я занял свои часы досуга распределением конфискованной собственности на аукционе, я доволен тем, что вижу, что мой престиж все еще достаточно высок — никто не осмеливается предложить цену больше той, что я сам назначаю. Мне приятно дарить земельные участки, дома и ценности моим пользующимся сомнительной репутацией друзьям, они всегда выказывали ко мне больше доброты, чем те из моих так называемых друзей, которые равны мне по положению. Этим утром я осчастливил двух очаровательных молоденьких танцовщиц, моего самого умелого музыканта, играющего на лире, актера, который понравился мне в роли Ореста, и моего обязательного вольноотпущенника Хрисогона. Толпа перешептывалась, но не осмеливалась открыто возражать. Я наслаждался этой процедурой чрезвычайно.

Ты оставался в Азии, не жалуясь, гораздо дольше, чем я предполагал, и теперь я предлагаю отозвать тебя. Сенат стремится назначить молодого эдила, который проявляет интерес в устройстве первоклассного зрелища на арене, — народные массы немного беспокойны. Я выставил твое имя и рад сообщить, что оно было встречено с одобрением. Если ты вернешься, запасшись отменными львами и пантерами, популярность тебе гарантирована.

Напиши мне ответ скорей и сообщи все ваши новости. Мой высокий пост столь же требователен, как и одинок, будет приятно видеть знакомое лицо друга. Да помогут тебе боги, желаю тебе попутного ветра и спокойного моря при возвращении домой».

Эпикадий читает мне эти слова сухо, неэмоционально и монотонно, несмотря на старания, ему так и не удалось избавиться от сильного греческого акцента; и пока я слушал, жгучие, горячие слезы навернулись мне на глаза. Этот покой, этот момент успокоенности с его надеждами на будущее кажется мне теперь таким же далеким, как мое детство, которое я уже описал.

Потом наступил вечер, тени удлинились, но природа все еще купалась в мягком солнечном свете, а небо было ясным. Наступила ночь, и надежды увидеть следующий рассвет все меньше.

Глава 20

Свет снаружи ярок, но я не могу пошевелиться. Болезнь ест меня, как навозные мухи пожирают раздутый труп мула, брошенный на обочине. Черви размножились в моем раздутом паху, и никакие чистки, мази и слабительные Эскулапия не могут избавить меня от них. И я боюсь не столько смерти, сколько этого непристойного, агонизирующего разрушения моего мужского достоинства.

О, Фортуна и все вы, боги, как вы наказали меня за гордыню! Я завоевывал народы и города, а теперь бессилен спасти собственное гниющее тело. Я был диктатором Рима, а теперь меня живьем поедают черви.

Чего я достиг? Что останется от труда всей моей жизни, когда закончатся роскошные похороны, потухнут факелы, панегирики будут произнесены, отвратительная плоть будет схоронена в земле? Молодость. Молодость останется, честолюбивая, задиристая, готовая вцепиться друг другу в глотки, как только имя Суллы станет не чем иным, как неясными буквами, выбитыми долотом каменщика на каком-нибудь разукрашенном памятнике. Помпей, Лепид расточительный, все эти беспомощные корыстолюбцы, которые завидуют мне, хотя не обладают моей силой духа.

Час назад Валерия настояла на визите ко мне. Я велел проветрить комнату и открыть ставни (хотя Эскулапий поклялся, что это убьет меня) и обрызгать мое тело сильными благовониями, чтобы умерить зловоние распадающейся плоти.

Она вошла, улыбаясь заботливо, словно я был болен легкой лихорадкой и меня нужно ублажать. Ее глаза были ясны и веселы, вся она излучала здоровье.

Ей нужно было бы плакать, показывать горе? Возможно. Хотя я не был бы ей благодарен за это. Она носила моего ребенка, мое бессмертие. Я буду жить благодаря ей и этому еще не рожденному семени. Этого достаточно. Я понимающе улыбнулся ей в ответ.

Валерия показала мне крошечную игрушку, которую сделал один из домашних рабов, — клетку, сплетенную из травы, и сидящего в ней сверчка. Я смотрел на крошечное коричневое неловкое существо, и тут, к моему изумлению, слезы начали тихо катиться по моим раздутым щекам, по старым фиолетовым пятнам, которые причинили мне так много страданий, а теперь были такими незначительными в сравнении с моей большей потерей. Нежным движением своих пальцев Валерия оттянула травинку, составляющую решетку клетки, после минутного колебания сверчок выпрыгнул из нее. Раб с безразличным выражением глаз вытер пот и слезы с моего лица.

Черви шевелились и ползали.

Через минуту Эскулапий отправил Валерию из комнаты. Прежде чем уйти, она остановилась и порывисто поцеловала меня.

Если бы она заставляла себя скрывать отвращение, я бы понял. Умирающего трудно обмануть.

Эскулапий клянется, что ребенку моя болезнь не передастся. Он — лекарь, которому я полностью доверяю. Я верю, я должен ему верить.

Я пробуждаюсь от беспокойных снов и говорю наугад. Эпикадий всегда тут, готов записывать. Однажды я застал, как он клевал носом — мой бедный, преданный Гомер[161].

Сны, нестройные воспоминания, изъеденное червями великолепие, издевающееся над моим разложением, — кресло верховного судьи, лавровый венок, торжественные декреты, алая тога тирана — все иллюзорно, все — фантом бегающих огоньков среди серых болот.

Ночь за ночью — щедрые пиры, запах зажаренного кабана, специй, надушенных одежд, пота. Протяжные звуки музыкальных инструментов, гул голосов, кувыркающиеся шуты. Пятно красноватой блевотины на черно-белом мраморе. «Жене претора плохо — слуги!» Но нет, жене претора мало, она снова пьет, нагло смеется и снова блюет. Я забыл ее имя.

Я забыл все имена. Остались только лица — хитрые, жестокие, вкрадчивые, подобострастные, открытые рты, отточенные языки. Охотники за должностями, снобы, паразиты, Хрисогон мог бы с ними разделаться.

Хрисогон. Нет, это было позже.

Письмо от Помпея из Сицилии. Я читал его в весенний вечер, сидя под грушевым деревом, пока гречанка делала мне массаж. Мятежники на Сицилии разбиты. Превосходно. Но Помпей?.. Умелые пальцы трудились над моими дряблыми мышцами. Помпей дошел бы до Африки. Там полно мятежников. Желтая змея из прошлого заскользила перед моим конем. Пыльные бури, жажда, миражи. Неуловимый враг. Лицо Мария у Цирты. Югурта на гребне холма у Мулухи. Пусть Помпей отправляется в Африку, решил я.

А потом?

Я выбросил эту проблему из головы. Вечер был приятным, груши спелые, гречанка — молодая и симпатичная. Сенат доверил бы Помпею внушительные полномочия, льстя ему, намекая на большую награду, возможно, даже… Нет, не на триумф. Но кое-что в этом роде…

Я еще диктатор, и Метеллы — все еще мои друзья. Мои вольноотпущенники заполнили город. Я погрузился в сон, пока гречанка массировала мне голову.

Через неделю жена Помпея, моя падчерица, умерла при родах в доме Помпея. Мертворожденный ребенок был от ее первого мужа. Теперь, как никогда, нужно было привязать Помпея ко мне, а что касается Метеллов… ну, Метеллы могут искать более молодого защитника. Это только старики нуждаются в друзьях — они больше не могут бороться.

Одна связь разорвана, другая тоже вот-вот порвется, последняя, самым фатальным образом.

Метелла.

Она заразилась летней лихорадкой, пока я был в отъезде в Воллатеррах[162] — единственном городе, который все еще упрямо противостоял мне, — расположенной высоко в скалах этрусской крепости, прибежище мятежников. И когда я вернулся, чтобы отпраздновать Игры Победы, которые я учредил, Метелла определенно уже умирала. Она лежала в кровати в бреду, ее костлявое лицо, похожее на лошадиное, осунулось и раскраснелось, кожа на скулах натянулась столь же туго, как излом поврежденной ноги в том месте, где плоть темна и натянута давлением разъятой кости. Кольца на ее пальцах стали свободными и звенели, ударяясь друг о друга, когда она хваталась за простыни. Метелла лежала с открытыми глазами, но не видела меня и что-то бессвязно бормотала — обрывки воспоминаний о терроре в Риме под Марием, имена бывших любовников, оскорбительные ругательства, перемежаемые внезапными приступами громкого визгливого смеха.

«Она не должна умереть, — думал я, ненавидя ее с такой страстью, какой я никогда не подозревал в себе. — Она не должна умереть!»

Я смотрел на нее, ненавидя ее уродство, ее аристократическое высокомерие, ненавидя ее за те привилегии, что я получил только благодаря ей, за то, что я перед ней в непереносимом долгу, ненавидя ее, потому что она была незаменима, потому что, в конце концов я признал это теперь, я боялся ее. Я ужасно боялся ее смерти, потому что она лишит меня моей последней связи с патрициями, которых я презирал, но над которыми не мог бы больше властвовать. Я ненавидел ее, наконец, за то, что не мог скрыть своего страха, за то, что был вынужден признать, в каком я у нее долгу.

Эскулапий покачал головой и вызвал важного длинноносого коллегу из Александрии. Они шепотом провели консультацию. Длинноносый принял серьезный, ни к чему не обязывающий вид! Если бы матрона Метелла была помоложе или вела другой образ жизни… Он плотнее завернулся в тогу. Но как бы то ни было, он сожалеет.

Лихорадка. Проклятие Рима. Его наиглубочайшие соболезнования. Взяв гонорар, он удалился.

За ним следом появился Верховный Жрец в своем наряде, горя желанием хоть чем-то помочь. Она умрет во время Игр. На что у меня имеется приговор лучших лекарей. Во время ритуала не должно быть заражения.

Кончики пальцев сжаты вместе, голова наклонена. Приговор религии был оглашен в сухой монотонности, из-под толстых седых бровей. Диктатору в его положении непозволительно идти за гробом матроны Метеллы, подвергаясь опасности заразиться.

О!

Дом не может быть осквернен мертвым телом. Метеллу следует вынести оттуда, пока она еще жива. Но не в качестве твоей жены. Не должно быть никакой связи, обязывающей вас быть вместе. В подобном случае расторжение брака — вполне нормальная процедура.

— Я понимаю.

Прими мое сочувствие, господин диктатор. Религия — дело не всегда легкое. Таково мое положение. Нельзя завязывать узлы на одежде или стричь ногти железом. В определенные дни. Это мудрость наших предков. Ты должен смотреть на все в этом духе. Ты должен крепиться.

Метелла умирает.

Игры были триумфом — охота на льва в арене, гонки между атлетами, конные упражнения патрицианской молодежи. Факельные процессии. Трубы, зрелища. В память о великолепной победе у Коллинских ворот. Гигантский пир для народа. Триклинии на улице. Зарезанные свиньи. Сорокалетнее вино через отверстие в бочке. Пение, танцы, запах готовившегося мяса, пьяное насилие в темных переулках. Да здравствует диктатор! Насыщенные животы, остатки, выброшенные в Тибр. Собаки, дерущиеся среди одурманенных вином тел, борясь за кости. Полдюжины серьезных пожаров в трущобах.

Рим праздновал единственным способом, который был известен римлянам.

Метелла умерла в третий день Игр и перед концом пришла в сознание. Ее последние слова были:

— Передайте господину диктатору, что он лишился своей связи с Фортуной.

Потом она рассмеялась и так и умерла, смеясь.

Патриции почувствовали, что я теряю власть, как стервятники в чистом небе чуют кровь. Я был стар и одинок. Последовали окольные намеки, издевательские ухмылки за спиной, растущая враждебность. Они не смели высказываться вслух — они боялись меня. У меня были мои легионы и мои вольноотпущенники — но воспользуюсь ли я ими?

Я устал, просто невероятно устал. В первый раз в своей жизни я готов был пожертвовать репутацией, престижем, даже честью, чтобы удержать мир.

Метелла была мертва, а Помпей очень даже жив.

Из Африки, подобно обжигающему ветру, до города донеслись новости. Тысячи мятежников дезертировали к Помпею, сразу же после его высадки на берег в Карфагене. Остальные разгромлены с огромными, впечатляющими потерями.

Через месяц Помпей заканчивает кампанию, а после этого развлекается охотой на львов в Нумидии. Но он задумал более масштабное развлечение.

Я думал о его гордых легионах, довольных своей победой, награбленным добром и золотом, боевым оснащением, которое он захватил, о новых рекрутах, которых он получил. Я вспоминал себя, честолюбивого молодого офицера в Африке, который холодно планировал уничтожить Мария, как сапог давит скорпиона.

Что бы я сделал на месте Помпея? Ответ слишком очевиден.

Утомленный, сердитый, я послал ему одновременно поздравления с его успехом и приказ, подписанный сенатом, о расформировании всей его армии, за исключением одного легиона, и о возвращении в Италию. В Аттике он должен ждать замену себе на месте полководца.

Помпей написал в ответ умное письмо, слишком умное. Неужели он следовал чьему-то совету? Неужели заговор уже так далеко зашел? Его письмо пришло через день после донесения от моего секретного агента в Африке, сообщившего, что войско провозгласило Помпея императором и генералом и что его больше нельзя считать надежным.

«Похоже, это моя судьба, — так сказал я своим друзьям, читая этот рапорт, — бороться с мальчишками в моем преклонном возрасте».

После пространного, самодовольного отчета о своих военных победах Помпей писал:

«Твои приказы (которые я нашел ожидавшими меня) оказались для меня полной неожиданностью. Чем я заслужил такое твое отношение к себе? Однако, как солдат, я должен подчиняться приказам. А вот исполнять их — это другой вопрос. Мои войска, узнав, как обстоят дела, почти взбунтовались, только храбрость и дисциплина моих старших центурионов предотвратили бунт. Солдаты непристойно обзывали тебя и выкрикивали грубые оскорбления, говоря (я просто цитирую их слова), что они не отдадут своего любимого командира этому кровавому тирану!

Я пытался успокоить их и указал на серьезные последствия такого их поведения. Они принялись выражать свои протесты еще громче, чем прежде, повторяя, что хотят полководцем только меня. Я просил и умолял их, я удалился в свою палатку, я даже угрожал им совершить самоубийство — и действительно чувствовал такое умственное смятение, что острие меча могло бы меня соблазнить, если бы я не вспомнил свой долг перед своей страной.

Но я не мог их переубедить. Они, кажется, питают какую-то безрассудную личную привязанность ко мне, даже до такой степени — я краснею, когда пишу тебе об этом, — что называют меня Помпеем Великим. Никто больше меня не боится, исходя из горького опыта, тени гражданской войны. В сложившейся ситуации прошу тебя, мой господин, из любви ко мне, отменить свой приказ. В противном случае я не несу ответственности за последствия».

Эпикадий только что прочел мне это письмо. Оно все еще наполняет меня гневом и стыдом. Гневом на зеленого, уверенного, высокомерного автора, который не сделал себе труда скрыть свои угрозы, гневом от собственной капитуляции.

Капитуляция. Когда я прочел послание Помпея, то закрылся в своей комнате и заплакал. За день до этого я говорил о том, что вынужден бороться с мальчишками, но прекрасно знал, что никакого сражения не будет. Я был слишком стар — глухой, страдающий подагрой, малоподвижный. Мой триумф пришёл ко мне слишком поздно, под руку с нежданными гостями — старостью и болезнью.

Солдат и государственный деятель — издевался призрак, живущий на задворках моего мозга, за весь этот претенциозный самообман. Я посмотрел на свое отражение в зеркале и с отвращением отвернулся.

И вовсе не люди, даже не боги, а время предало меня.

В полдень я ненадолго заснул, и мне привиделся странный сон.

Я стою на одиноком морском берегу, и передо мной лежит безголовое тело, все еще в панцире, отливающем золотом. Кровь капает с шеи и впитывается в светлый чистый песок.

Бескрайний горизонт мерцает, горячий ветер шелестит в тростнике и приносит вкус соли, который чувствовался на моих губах. Я поднял глаза от неопознанного тела, и передо мной возник Хрисогон. Он нес отрубленную голову, держа ее за длинные седеющие волосы и размахивая ею, — непристойная пародия на Персея и Медузу. Он беззвучно смеялся, и от этого тихого смеха воздух дрожал, будто от жары.

То была голова Помпея.

Даже в смерти его глаза все так же глядели с омерзительным тщеславием и эгоизмом. Я смотрел на широкий высокомерный лоб, острый подбородок, слабый, маленький рот куриной гузкой, и во сне меня обуял гнев.

Темное лицо Хрисогона расплылось, стало меняться и приобрело черты Митридата, коронованного треугольной тиарой.

Я выхватил свой меч и бросился на него. Но когда острие вонзилось в его тело, он превратился, словно Мидас, в золото, и голова Помпея, став тоже золотой, раскачивалась в его металлических скрюченных пальцах, даже кровь на его руках превратилась в мелкую золотую пыль и осыпалась в соленые пески. Я осмотрелся и увидел, что в этой песчаной пустоши лежали выбеленные до блеска кости несчетного количества мертвецов, а подле них — их ржавеющие панцири, позади — громадные горы сокровищ, золотых монет, драгоценных камней, бронзовых вещиц — достаточно трофеев, чтобы насытить сотню армий. И в пальцах этих скелетов гнили пергаменты, тяжелые от старых печатей, я понял, не читая, что там перечислены дома и поместья, переданные им. И надо всем этим — дующий соленый, равнодушный ветер и блестящий песок, а вдалеке, за тростником, — лишь одинокие чайки парили на просторе.

Я хотел обратиться в бегство, но мои отяжелевшие ноги беспомощно увязли глубоко в песке. Пока я прилагал отчаянные усилия, из дюн зигзагами выскользнула змея, желтая змея, и, зашипев, вонзила свои клыки прямо мне в живот.

Тут я проснулся, вспотев от ужаса. От боли мое тело свело судорогой. Я закричал что-то бессвязное, и рабы прибежали на мой зов. Позвали Эскулапия, и он успокоил меня как мог. Слушал и кивал, пока я рассказывал ему свой сон, его старое желтое лицо опечалилось под бременем знания и мудрости.

Он дал мне лекарство, чтобы унять боль. Я попросил его остаться со мной. Он молча присел на низенькую скамеечку у постели. Рабы вытерли губкой мое лицо и приподняли в более удобное положение. Из угла на меня смотрел сидящий за своим письменным столом со стилусом в руке Эпикадий, его худое лицо замерло от горя.

Я откинулся на нагромождение подушек, лекарство боролось с мучившей меня болью, мои мысли блуждали где-то в прошлом, вне этого отяжелевшего больного тела, которое тянуло меня вниз, в землю.

Эскулапий спросил:

— Хочешь, чтобы я растолковал тебе твой сон, мой господин?

Я покачал головой:

— Нет, я сам его прекрасно понимаю.

Эскулапий медленно кивнул.

Я осведомился, с трудом выговаривая слова:

— Сколько мне еще осталось?

Последовала пауза.

— Ты умираешь, мой господин.

— И скоро? Скоро я умру?

— Не могу сказать. Теперь тебе могут помочь разве что боги. Я могу лишь облегчить твои страдания, мой господин.

Я сказал:

— Ты — честный человек, Эскулапий.

Его темные глаза быстро сверкнули с болью, но он ничего не сказал.

— Ты веришь в магию, Эскулапий? Твоя клятва Гиппократа позволяет тебе практиковать это искусство?

Лекарь смотрел на меня с состраданием.

— Мой господин, — сказал он, — неужели твоя ненависть к Помпею столь сильна?

Мои мысли ускользнули от него прочь из этой тесной душной комнаты. Я заговорил, и мои слова вернулись ко мне из прошлого эхом, слабым, как шелест осенних опавших листьев под копытами коня в лесу. Тихое царапанье стилуса Эпикадия вторило им.

— Это слабых я должен бояться, но понял это слишком поздно. Сильных я знал и понимал.

«Маленькое тщеславие, мелкие амбиции. В одиночку они бессильны. Вместе они обретают силу своих страстей. И толпа поддерживает их, видя в таких глупых людях отражение своих собственных душ. Философы обманывались. Люди не стремятся к добру. Они его ненавидят, потому им стыдно. И они уничтожают его, если могут.

А я не думал об этом, я не понимал. Я не мог понять ужасную силу их слабой ненависти. В конце концов их ненависть и страх обрели форму и стали оружием у них в руках.

Они каждый день видели Хрисогона в общественных местах Рима — грека, бывшего раба, моего фаворита. Фаворита тирана, который купил себе огромный дом на деньги убиенных, грека-вольноотпущенника, который расхаживал по чужой стране с такой же надменностью, как любой из патрициев, а свободные граждане ходили перед ним на задних лапах. Тяжелые кольца, завитые и надушенные волосы, великолепные одежды, одиозная насмешка привилегированного.

Они видели все это и безрассудно ненавидели. Они не думали о справедливости. Их изнутри снедала зависть, как сбитое ветром яблоко гниет с серединки, где поселяются черви.

Моей ошибкой была моя беспечность. Легко наделять властью, стать зависимым от подчиненного, игнорировать то, что каждый предпочитает не видеть. Я признаю свою ошибку. Хрисогон превратился в монстра тиранических амбиций, а я ничего не предпринимал.

Они видели Хрисогона, они видели Помпея. Они ненавидели их и преклонялись перед ними.

Я вижу тебя насквозь, Помпей, но вижу я не всеми любимого героя, а тщетного, слабого молодого человека, сознающего свою силу, обиженно требующего триумфа. Ты спорил со мной в моем собственном доме, крича, чтобы достучаться до меня через мою глухоту, краснолицый и выведенный из терпения старым дураком, который не услышал твоего самовосхваления, который один стоит у тебя на пути.

«Упрям до невозможности, — сказал ты тихо (не исключено, что ты немного испугался собственной смелости). — Подумай, Сулла, что люди скорее поклоняются восходящему, чем заходящему солнцу».

Когда я для проверки переспросил, что ты сказал, они все обеспокоенно насторожились, эти патрицианские временщики, держа нейтралитет в опасный момент.

В конце концов раб проорал мне эти слова в ухо.

— Разрешите ему триумф, — сказал я тогда. Мне было совершенно наплевать. — Разрешите ему триумф.

Пусть дураки и молодежь оскорбляют власть, за которую я жертвовал своей жизнью. Пусть Фаэтон правит колесницей Солнца.

Мне следовало бы убить тебя, Помпей. Народ кричал бы о несправедливости, но скоро люди забыли бы о тебе, как забудут обо мне и каждом, кто ими правит. Неразумный прилив, который притягивает холодная луна, стирает все, что мы строим на песке.

Они немного поненавидят, немного полюбят, а потом забудут. Они едины и непоколебимы, те, кто не способен ни на действия, ни на страдания — лишь на потребление. Они нанесли мне удар через Хрисогона — скандал, убийство, в которое он был вовлечен ради собственной выгоды, ложное обвинение. Суд выкристаллизовал всю безобразную ненависть в их умах.

Молодой неизвестный адвокат, исключительно отважный, выставил вольноотпущенника ненавидимого диктатора преступником. Какой адвокат отказался бы намекнуть, что сам диктатор удит рыбу в мутной воде и что справедливость, за которую он стоит горой, лишь маска для прикрытия его собственной жадности?

Этот адвокат был умен, он просто обязан быть умным. Он расписал меня добродетельным правителем, не имеющим понятия о прегрешениях своих служащих. Я до сих пор слышу этот твердый, скрипучий, высокий голос. «Неужели ради этого, — визжал он, — ради этого наши наиблагороднейшие люди сражались под командованием Суллы, спасая государство, — чтобы бывшие рабы и подхалимы высокопоставленных людей могли отвоевать себе власть обирать наши имения и присваивать себе наши состояния?»

Чего ради? Неужели ради этого? Беспощадное заявление юнца до сих пор жжет, произнесенные им слова не выходят у меня из головы.

Однако я действительно ничего не знал. Хрисогон потратил целое состояние, чтобы не держать меня в курсе дел. Теперь это не имело значения, правда была никому не нужна. Народ слушал и судил. Меня осуждали, конечно, будто это я сам стоял перед трибуналом.

Я был одинок, крайне одинок. Патрициям, которые ненавидели выскочку Хрисогона, не нужен был и его хозяин. Всходило новое солнце, и они повернулись к нему. Они забыли о молодости Помпея, о тех насмешках, которыми они его осыпали. Александр вернулся домой с триумфом, и он — не я. Рим наконец обрел своего великолепного героя. О старом, больном, безобразном тиране, который потерял свою власть, можно и забыть.

Вот только я забыть не могу».

Я слушал, как бы со стороны, как мой голос задрожал и осекся, будто говорил кто-то другой, а не я сам. Тишину нарушало лишь царапанье стилуса Эпикадия, пока он писал эти заключительные слова.

Эскулапий сидел неподвижно, наклонив голову и сжав руки. Некоторое время спустя он посмотрел на меня и печально улыбнулся. Потом, не сказав ни слова, вышел, его синее с красным одеяние волочилось по полу.

Эскулапий — тщедушен, хил, на десять лет старше меня, и все же он будет жить, когда я умру.

Казалось, Эпикадий перечитывал то, что написал, — я не мог видеть его лица.

Темнота, и мигающие свечи. Вышедшие на ночную рыбную ловлю рыбаки должны быть уже в заливе. Так много незаконченного, как много сделано не так или испорчено! Так мало времени осталось для работы — потерянные годы, как пыль в горле.

Помпей получил свой триумф, и Рим приветственными криками провожал его до Капитолия.

Хрисогон под покровом ночи сбежал из страны. Неужели он вернулся к Митридату? Я об этом никогда не узнаю. Иногда мне кажется, что вся его связь со мной была терпеливой, тщательно спланированной местью. Он был подарком Митридата мне, хитрого, ловкого, непримиримого Митридата, который не забывает ущемленного самолюбия или унижения до конца своей жизни. Неужели Хрисогон был послан, чтобы уничтожить меня на пике моей гордости?

Он возник словно тень, демон, и исчез точно так же, как и возник.

Боги, продлите мне жизнь, пока я не восстановлю ваш большой храм на Капитолии и не примирюсь с вами. Работа идет медленно, слишком медленно. Эти угрюмые рабы и беспечные архитекторы думают, что я могу ждать целую вечность! Сожженные и почерневшие руины все еще насмехаются над моими притязаниями. Только умирающий человек познает всемирное безразличие к его смерти. «Послушайте, — скажет он, — эту чашу я осушаю в последний раз, солнце больше никогда не посветит мне, дождь не прольется из туч, зерно не созреет. Пастух будет играть на свирели, а я не услышу.

Этого не может произойти! — закричит он. — Не может! С другими, возможно, но не со мной. Звезды в их разнообразии и небо останутся, а я не буду их видеть?!»

Мир стареет, и каждый день люди умирают, гниют, превращаются в прах и землю. Я говорю эти слова, но я им не верю.

Метелл пишет из Испании, что Серторий, последний и самый влиятельный из мятежников Мария, сбежал в Африку и мечтает найти Острова Счастья и обрести мир и свободу. Я также мечтаю о морских путях на запад, безвременных берегах лотоса, Цирцее и Одиссее, о страннике Одиссее, который знал народы и города, легком на ногу, благородном, беспринципном. Я путешествовал, но никогда не слышал голосов со скал, я путешествовал в одиночестве по городу своей мечты, а это был жестокий, предательский город метаморфоз Цирцеи, где свиньи и волки готовы перегрызть друг другу горло.

В хмурый январский день я сложил с себя полномочия власти, отменив их декретом. Я предложил предстать перед судом, если кто-то захочет осудить меня, но ни одна рука не поднялась. Ни один голос не проголосовал против. Я вышел в город без охраны, без оружия, но никто не тронул меня и пальцем. Я ходил в одиночестве, освободившись от своего тяжкого бремени, лишившись власти судить или быть судимым, а они все еще боялись меня за то, кем я был. Только мальчик, молоденький, несчастный, слабоумный мальчик однажды следовал за мной до дома, проклиная меня и всех тиранов вообще. Его голос был неописуемо печален во гневе.

Если я и получил какое-то удовлетворение от поступка, который лишил меня цели всей жизни, то это было приватное горькое удовольствие, которое могли бы разделить со мной люди типа Росция и Метробия. На обыкновенных людей — и, конечно, на многих незаурядных — моя отставка оказала пугающе гипнотическое действие, граничащее с безумием. Это был театральный, яркий жест, задуманный в гордости, исполненный в сардоническом высокомерии. После первого момента ошеломленного удивления каждое римское застолье жужжало, как растревоженный пчелиный улей. Это было бессмысленно, великолепно, немного пугающе. Я держал весь мир на ладони и выбросил его. На самом пике своей карьеры я показал презрение к власти. Я стоял, шептали они в душе, выше пагубных мирских амбиций, которые терзали их собственные души. И в душе каждого была невысказанная мысль: если бы я был на его месте… Они пили свое вино, завистливые и непонимающие.

И что, размышлял я, сидя в одиночестве, став теперь обыкновенным гражданином, освобожденным от бремени той чудовищной власти, и что они сделали бы на моем месте? Дотянули бы они до смерти в немощи, смерти тирана, ненавидимого, презираемого и растоптанного людьми, управлять которыми у него больше не было сил? Вполне вероятно. Они цеплялись бы за блестящий мираж власти, как утопающий цепляется за соломинку, и это предало бы их. Мне, по крайней мере, хватило храбрости, чтобы избавить себя от этого последнего позора.

Я понял — поздно, но не слишком, — что у человека только одна жизнь, чтобы прожить ее так, как диктуют Фортуна и счастливая звезда. Я познал унижение преклонного возраста, пустоту истраченных понапрасну лет, непримиримую ненависть слабых, предательство своих высоких идеалов. Если люди предали меня, себя я не предам. Что представлял собой Рим? Коррумпированную мечту, эхо прошлого. Но я еще был жив, жизнь, которую я презирал, продолжалась. Что бы еще я ни потерял, какие еще мои надежды рухнут, мне еще это предстоит. Когда я сложил с себя свои полномочия, то не по велению высших сил, а по собственной воле сделал осознанный выбор. Я все еще был хозяином своей судьбы, и вина лежит не на мне, а на Риме.

Не стало ликторов и символов власти, фасций и топоров, курульного кресла, тог с алой каймой. Но были пиры, и танцовщицы, и удовольствия, чтобы утопить грустный голос самопознания.

Я помню веселые голоса куртизанок, похожие на стрекот цикад летом.

Я помню остроумие Метробия, грусть Росция. Мы всегда говорили о прошлом, пока коричневые струи фонтана ударяли по воде и блестели на траве, которая всегда была зеленее у края.

Росцию больше не нужна была его маска, его косые глаза презрительно щурились на этот мир с безразличием, золотое кольцо патриция сияло на его пальце.

Метробий жил, как и я, в других днях, вспоминая сказочные спектакли, забытые скандалы, высокий голос жадно стремился назад, к себе молодому, а теперь увядшему и высохшему, обреченному всегда жить в постели некоего блистательного любовника, воплощения его мечты, день ото дня становясь все более неразборчивым, все более погружаясь в воспоминания.

Если он и испытывал приступы глубокой меланхолии, которые нападают на таких людей в закатные годы, то никогда не показывал этого. Но когда теперь мы встретились, он ушел от меня грустным и утомленным собственной веселостью. Он напомнил мне о том, что было безвозвратно потеряно.

Я вспомнил переливы лиры, молодые, как само время, и такие же неизменные.

Должно быть, кричат петухи, рассвет прорвался через мои полузакрытые занавеси в серебряных голубях и розах.

Сейчас я ничего уже не слышу, вообще ничего. Глашатай мог бы кричать позади меня с его медными легкими, а я и не узнаю, о чем он кричит. Я не слышу даже в медленные послеполуночные часы свой собственный голос, кричащий от боли или гнева, проклинающий моих врагов, богов, человеческую неблагодарность и саму жизнь.

Еще один день — продолжение усталости и сожаления. Сильные, осторожные руки моют, бреют и кормят меня, перевязывают гнойные раны на моем разлагающемся теле.

Теперь я лишен отдохновения, которое приносит действие, и больше не могу опьянять себя простыми удовольствиями. Чувства притупились, я погружен в себя, в темное нутро, которое, как полагают, должно быть кристально чистой душой. Мои мысли носятся туда-сюда во времени, а само время — многоцветная ткань, которую, словно Пенелопа, я тайно распускаю, когда она уже наполовину соткана.

Друзья, которые посещают меня теперь — а их не так уж и много, — остаются лишь на какое-то мгновение, потрясенные увиденным. Я уже перешел границу их досягаемости. Они изрекают слова сочувствия в торжественном ошеломлении и уходят. Тени в пещере Платона.

Разве сейчас уже рассвело? Воздух душный. Эпикадий наконец заснул, и молодой мальчик-грек, с вьющимися волосами и с еще сонными глазами, записывает мои слова на тонкий цветной пергамент. Он пишет, насвистывая мелодию — складывает губы куриной гузкой, — знает, что я его не слышу.

Я, должно быть, снова заснул и пробудился внезапно. Солнечный свет струился в окна, ставни распахнуты. Мальчик-грек исчез, и Эпикадий опять сидит на своем прежнем месте за столом.

Мне было спокойно, я не ощущал боли. Раб подложил мне под спину подушки, придав сидячее положение. Воздух хрипел и свистел в моих легких.

— Эпикадий, — позвал я.

Мой язык безмолвно произносил знакомые слоги. Эпикадий резко поднял голову от своей работы, словно хотел понять мою невысказанную мысль прежде, чем я облеку ее в слова.

— Мне было видение, — сказал я. — Я видел свой последний сон.

Я смотрел на весенний пейзаж, бьющий фонтан, отдаленный склон холма.

— Я умираю, Эпикадий.

Теперь, когда эти слова были произнесены, я больше не чувствовал гнева — только глубокую печаль и сожаление.

Я провел языком по сухим, растрескавшимся губам, и внезапно меня поразил судорожный приступ кашля. Эпикадий смотрел на меня в ужасе. Я почувствовал горячую струйку в углу рта и протянул руку, чтобы вытереть ее. Я почувствовал солено-сладковатый привкус крови.

Так скоро?

Я сглотнул, помедлил и затем сказал:

— Позови ко мне мою жену. И Лукулла. Немедленно…

Я снова закашлялся.

Эпикадий встал и хлопнул в ладоши, подзывая раба.

— Принеси мое завещание, — скачал я. — Я хочу добавить туда еще один пункт. Ты мне потребуешься как свидетель.

Мой ум был ясен и тверд. Спешить было некуда. Все будет исполнено, как я того желаю.

Я откинулся на сниму и закрыл глаза.

Лукулл, ты будешь опекуном моих детей и еще не рожденного ребенка. Расскажи им, каким был их отец, Лукулл, когда злые, слабые, злобные языки станут искажать истину, когда толпа снесет мой памятник и осквернит мой прах, скажи им…

Расскажи им не о диктаторе, генерале, общественном деятеле, расскажи о Луции Сулле, который был твоим другом. Сохрани слова, что я написал, чтобы в будущем мои дети могли узнать правду. Это — последний долг дружбы, который я возлагаю на тебя.

Кровь: теплая, зловонная, темная; кровь и рвота. Кровотечение возникло неожиданно, — что-то разорвалось у меня в груди, и темный поток, который, казалось, лишил крови все мое тело, устремился вверх.

Сейчас я в полном сознании, но слаб. Мне холодно. Свет медленно исчезает. Я засыпаю и просыпаюсь, потом вновь засыпаю. Лица уплывают, расплываются, сливаются в черноте: Эпикадий, Эскулапий, Луций, Валерия…

Темно. Где лампы? Я не вижу твоего лица, Валерия. Подойди поближе, дай мне прикоснуться к тебе. Я чувствую новую жизнь, зародившуюся в твоем чреве, будущее лежит под моей рукой умирающего.

Валерия, Валерия, у нас так мало было времени!

Все остальное обратилось в пыль в излечивающей тишине этой любви. Фортуна, Венера, все вы, всесильные боги, будьте свидетелями, что я исполнил свои клятвы!

На меня опускается легкий, дальний сон, раскачивающийся на арке темноты.

Познай себя.

Где-то далеко — яркий свет, водопад, падающая звезда, рык, словно шум зимнего моря…

Смерть, неужели ты приходишь так ласково?

Примечания

1

Миром еще не оценено, каким был Сулла. Сенека (лат.). (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Даты жизни Суллы — 138—78 гг. до н. э.

3

Согласно легенде, Рим был основан 21 апреля 753 г. до н. э.

4

Кампанья — одна из римских провинций.

5

Мизенум — древний город в Италии.

6

Атриум — квадратный дворик с прямоугольным бассейном для сбора дождевой воды посередине. В крыше над двориком — отверстие, такого же размера, как бассейн.

7

Субура — район Рима в долине между холмами Эсквилином, Квириналом и Виминалом и улица того же названия, весьма людная и оживленная.

8

Таблинум — против входа, позади атриума комната хозяина дома.

9

Мелеагр — в греческой мифологии — герой, участник похода аргонавтов.

10

Киферон — лесистая горная цепь, отделяющая Беотию от Аттики и Мегариды и служившая местом вакхических празднеств.

11

Аверн — мрачное озеро в Кампанье, где, по преданию, находились пещера кумской сивиллы, роща Гекаты и вход в царство теней.

12

Кумы — приморский город в Кампанье.

13

Путеолы — — приморский город в Кампанье, между Неаполем и Кумами.

14

Магистрат — понятие обозначает всех должностных лиц выборной римской администрации.

15

Авентин — один из семи холмов, на которых возник Рим. Согласно преданию, на Авентин удалялись плебеи в период борьбы с патрициями.

16

Энний Квинт — создатель римского эпоса и родоначальник латинской поэзии, автор «Анналов», трагедий, комедий и пр.

17

Пакувий — племянник Энния, автор трагедий; Андроник Ливий — старейший римский драматург и поэт.

18

Аппиева дорога — первая мощеная стратегическая дорога римлян, проложенная в 312 г. до н. э. по почину цензора Аппия Клавдия Слепого. Первоначально она доходила до Капуи, а позднее, в 224 г. до н. э. была доведена до Брундизия.

19

Палатин — один из холмов Рима, был выбран, по преданию, самим Ромулом для основания города. Занимая центральное положение благодаря близости к Форуму, где были сосредоточены вся торговля и общественная жизнь, Палатин сделался излюбленным местом жительства богатых и знатных граждан.

20

Священная дорога — так в Древнем Риме называлась улица, по которой проходили триумфальные шествия.

21

Форум — центральная площадь Рима, центр общественной, политической и деловой жизни города, место народных собраний.

22

Аргентарии — частные банкиры, занимающиеся кредитом, хранением, переводом и вложением частных средств в доходные предприятия.

23

Ликтор — служитель высших должностных лиц (магистратов), несший перед ними фасции — пучок прутьев с топором в середине.

24

Стилус — палочка с одним острым концом для письма по воску и с другим, тупым для стирания написанного.

25

Трибун — первоначально начальник трибы, то есть одной из трех частей, на которые в первое время были разделены граждане Рима; впоследствии — народные трибуны, которых было два, затем (с 457 г. до н. э.) десять. Избирались из среды плебеев, с целью сохранять интересы своего сословия. Трибун имел право отвергать распоряжения консулов и сената.

26

Сулла получил диктатуру на неопределенный срок в конце 82 г. до н. э. Последний до него диктатор был назначен еще во время II Пунической войны. Впрочем, эта диктатура не походила на старинную, когда диктатора облекали неограниченными полномочиями на срок не более шести месяцев и для одной строго определенной цели (ведения войны, усмирения восстания и т. п.). Сулла же действительно «провозгласил» себя диктатором, хотя все формальности были соблюдены: его «избрал» народ, утвердив вынесенный на голосование законопроект о верховной власти. Сулла сложил с себя диктаторские полномочия в 79 г. до н. э.

27

Кибела — фригийская богиня, «великая матерь» богов, дочь Сатурна и Земли, символ плодородия, впоследствии изображалась в повозке, запряженной львами, и с короной с изображением стен и башен на голове.

28

Курия — здесь здание, в котором собирался сенат.

29

Подошва калиге — обуви римских воинов — была закреплена гвоздями.

30

Вилик — управляющий поместьем.

31

Велабр — название двух площадей и улиц в Древнем Риме, где были сосредоточены продовольственные и гастрономические лавки.

32

Демиург — творец мира (у гностиков).

33

Метробий изображал на сцене женщин.

34

Его наряд соответствовал женской моде того времени.

35

Марсово поле — военный плац на берегу Тибра, а также место собраний центуриатных комиций.

36

Теренций Публий (ок. 195–159 гг. до н. э.) — римский комедиограф. Используя сюжеты и маски новой аттической комедии, выходит за рамки традиционных комедийных схем, вводя этические и гуманистические мотивы и создавая психологически очерченные типы (комедии «Евнух», «Девушка с Андроса»). Невий — римский драматический и эпический писатель 2-й половины III в. до н. э., автор эпической поэмы о I Пунической войне.

37

По преданию, Сципион Африканский был ревностным поклонником эллинской культуры, приверженцем староримских нравов.

38

Квинт Росций (ок. 130 — ок. 60 гг. до н. э.) — древнеримский комедийный актер. Содержал школу, у него и у Клодия Эзопа учился декламации Цицерон.

39

Антиохия — столица Сирии на реке Оронте.

40

«Пусть ненавидят, лишь бы боялись» — слова Артея из названной его именем трагедии Акция. По свидетельству Светония («Калигула»), это было любимейшим изречением императора Калигулы.

41

«Где ты, Гай, там и я, Гайя» — формула, входившая в обряд бракосочетания в Древнем Риме.

42

Перистиль — место, окруженное колоннами, здесь: двор с колоннадой.

43

Квестор — здесь: войсковой казначей.

44

Здесь ошибка переводчика (или редактора): в оригинале — Utica. У́тика — город-порт в Северной Африке, основанный финикийцами, соперник Карфагена и союзник Рима в Пунических войнах, в описываемое время — столица римской провинции Африка. — Прим. книгодела.

45

Панегирик — похвальная публичная речь.

46

Палла — верхний плащ, подобный мужской тоге, который носили женщины поверх туники.

47

Иония — область западного побережья Малой Азии между Карией и Эолидой.

48

В греческой мифологии — божество света Эос, которая, полюбив Тифона, унесла его к себе, попросила для него у Зевса бессмертие, но забыла о вечной молодости; хотя Эос и давала Тифону нектар и амброзию, он состарился (поговорка «пережить Тифона») и сделался сверчком.

49

Меммий — народный трибун в 111 г. до н. э., выступил с обвинением ряда влиятельных лиц в том, что их подкупил Югурта.

50

Минос — сын Европы и Юпитера, брат Радаманта, царь Крита, после смерти ставший судьей в подземном царстве.

51

Массива — племянник Масиниссы, сын Гулуссы, убитый в Риме Югуртой.

52

Медуза — горгона — порождение морских божеств Форкия и Кета, внучка земли Геи и моря Понта. Всего было три горгоны — сестры Сфено, Эвриала и Медуза.

53

Мулуха — река на границе Мавритании и Нумидии.

54

Трофей — первоначально обтесанный ствол дерева, на который вешали оружие побежденного врага.

55

Аравсион — город в Нарбоннской Галлии.

56

Канны — деревня в Апулии, на правом берегу Ауфида, к северо-востоку от Канузия; здесь в 216 г. до н. э. Ганнибал нанес поражение римлянам.

57

Римский новый год начинался 1 марта, именно тогда вступали в должности римские магистраты, исполнявшие свои обязанности в течение года.

58

Фунт — римское название этой меры semilibra. Римский фунт в древности был равен 273 г, позднее — 327 г.

59

Туллианская тюрьма — построенная при Сервилии Туллии подземная часть государственной тюрьмы в Риме.

60

Облачение триумфатора — туника, затканная пальмовыми ветвями, и вышитая золотом тога.

61

Массилия — город на юго-восточном побережье Галлии, основанный фокейскими колонистами.

62

Аквы Секстиевы — древнеримское поселение во Франции.

63

Верцеллы — главный город либиков в Галлии.

64

Аквилий Маний — легат Мария, в 101 г. до н. э., будучи консулом, подавил восстание рабов в Сицилии, в 88 г. до н. э. был убит Митридатом в Малой Азии.

65

Камилл — пятикратный диктатор Рима, прозванный «вторым Ромулом».

66

Проконсул — бывший консул.

67

Мизены — мыс и город в Кампанье, стоянка римского флота.

68

Эней — мифологический герой, сын богини Афродиты и Анхиса, родственник троянского царя Приама. После разрушения греками Трои, в результате долгих странствий оказался в Италии, в области Лаций. Считалось, что Рим основан потомками Энея. Кроме того, к Энею и тем самым к богине Венере (Афродите) возводили родословную римского рода Юлиев, к которому принадлежал и Юлий Цезарь.

69

Порсена — царь Клузия (Этрурия), союзник изгнанных из Рима Тарквиниев, в 590 г. до н. э. одержавший победу над Римом.

70

Смирна — приморский город на Ионическом побережье Малой Азии, считавшийся по одной из версий родиной Гомера (ныне Измир).

71

Остия — древний город в Италии.

72

Эдил — магистрат в Древнем Риме.

73

Эдильство — первоначально эдильство было исключительно плебейской магистратурой, эдилы подчинялись народным трибунам и были исполнителями их решений, но со временем эта должность стала требовать значительных затрат, так как на эдилов были возложены полицейский надзор, общественные строительные работы и устройство игр. Поэтому была создана эдильская должность для патрициев, вызывавшихся нести расходы. Такие эдилы «высшего разряда» назывались курульными, так как наряду с консулом и претором они получали право вершить дела, сидя на курульном кресле — особом стуле без спинки на выгнутых складных ножках, инкрустированном слоновой костью, мрамором или драгоценным металлом. Со временем должность курульного эдила открылась и для плебеев.

74

Муниципий — союзный город, связанный с Древним Римом договором.

75

Гражданская война (Союзническая война) длилась в 90–88 гг. до н. э. между Римом и его италийскими союзниками, требовавшими предоставления им прав римского гражданства. Война закончилась победой Рима, но союзники все же добились выполнения своих требований.

76

Толстая шея считалась признаком высокомерия и гордыни.

77

Митилена — древний город на о. Лесбос (Греция).

78

Киликия — историческая область в Анатолии.

79

Парфия — древнее государство в Иране (247 г. до н. э. — 224 г. н. э.).

80

Пицен — область в Средней Италии, к югу от Анконы, примыкающая к Адриатическому морю. Аскул — главный город Пицена.

81

Арпин — город вольсков, а затем самнитов в юго-восточной Латии, родина Мария и Цицерона.

82

Лирис — река в юго-восточной Латии, близ границы с Кампаньей.

83

Лаверна — богиня наживы, покровительница воров и обманщиков, а также — место в южной Латии, близ города Формии.

84

Корфиний — главный город пелигнов в Самнии.

85

Ошибка переводчика (или редактора): в оригинале — Pompeii. Помпеи — италийский город на берегу Неаполитанского залива, известен своей драматической гибелью от извержения вулкана спустя 170 лет после описываемых событий. — Прим. книгодела.

86

Стабии — город в Кампанье, близ морского побережья, между Помпеями и Суррентом, засыпанный во время извержения Везувия в 79 г. н. э.

87

Нола — город в Кампанье к северо-востоку от Везувия.

88

Бовиан — главный город пентров в Самнии.

89

Капуя — главный город в Кампанье (после падения Кум).

90

Вифиния — страна в Малой Азии (между Мисией и Пафлагонией).

91

Фасции — розги.

92

Порций Катон Старший — цензор, был известен своим враждебным отношением ко всяким новшествам.

93

Юстиций — временная приостановка всех общественных дел, включая и созыв народного собрания.

94

Диоскуры («сыновья Зевса») — Кастор и Полидевк, сыновья Леды и братья Елены Прекрасной.

95

Бовиллы — древний городок в Латии, на Аппиевой дороге.

96

Знамена — боевые значки римских легионов, изображения орла на длинном древке.

97

С Тарпейской скалы сбрасывались приговоренные к смерти.

98

Брундизий — портовый город в Калабрии, конечный пункт Аппиевой дороги.

99

Диррахий — приморский город в Иллирии на Адриатическом море.

100

Фракия — страна в северо-восточной Греции, между Македонией и Черным и Эгейским морями.

101

Пирей — город и порт в Аттике в устье реки Кефиса, на расстоянии около 7 км к юго-западу от Афин.

102

Эфес — приморский город в Ионии близ устья реки Каистр, против острова Самос, с храмом Дианы.

103

Этолия — область в Средней Греции.

104

Ороп — город в Беотии, близ Аттики.

105

Длинные стены — линия укреплений, соединяющих Афины с их морским портом Пиреем.

106

Додона — город в центре Эпира со священной дубравой и оракулом Юпитера; Дельфы — город в Фокиде у подошвы Парнаса, местонахождение оракула Аполлона, по представлениям греков — центр земли.

107

Апулия — восточная область Южной Италии.

108

Яникул — один из семи холмов Рима (на правом берегу Тибра).

109

Цит. по кн.: Плутарх. Избранные жизнеописания. В 2 т. Т. 2. — М.: Правда, 1990. — С. 37.

110

Двойные врата — в Афинах, через которые шла дорога из внутреннего Керамика во внешний и далее, в Академию.

111

Агора — площадь, где в Афинах проходили народные собрания.

112

Ликей (Лицей) — роща или, точнее, загородный парк при храме Аполлона Ликейского, в парке был гимнасий, где учил Аристотель. Отсюда значение этого слова в новых языках; Киферон — лесистая горная цепь, отделяющая Беотию от Аттики и Мегариды и служившая местом вакхических празднеств.

113

Мунихия — порт и город между Пиреем и Фалероном (в Аттике).

114

Пирр (319–273 гг. до н. э.) — царь Эпира, воевал с Римом на стороне г. Тарента, одержал победы при Гераклее (280) и Аускулуме (279), последнюю ценой огромных потерь (т. н. пиррова победа).

115

Авлида — портовый город в Беотии на берегу Эврипа, место сосредоточения греческого флота перед походом на Трою; Ороп — город в Беотии, близ Аттики.

116

Суний — юго-восточный мыс Аттики.

117

Трирема — боевое гребное судно, в Древнем Риме с тремя рядами весел, расположенными один над другим в шахматном порядке.

118

Саламин — остров и город в Сароиском заливе, между Аттикой и Арголидой.

119

Эвбея — остров у побережья Аттики и Беотии.

120

Фессалия — страна в Северной Греции, в бассейне реки Пенея.

121

Херонея — город в Беотии на реке Кефис, близ фокийской границы; место рождения Плутарха; здесь в 338 г. до н. э. Филипп Македонский разбил афинян и беотийцев.

122

Пагасы — фессалийский портовый город в северной части Пагасейского залива, где был сооружен корабль «Арго».

123

Мисия — область, в северо-западной части Малой Азии между Троадой, Лидией и Фригией.

124

Пергам — город в Большой Мисии, на реке Селин, столица Пергамского царства.

125

Xиос — остров Ионического побережья, между Самосом и Лесбосом, славился вином, мрамором и фигами; Кос (Кой) — один из Спорадских островов у берегов Карии, к северо-западу от Родоса; родина врача Гиппократа и живописца Апеллеса.

126

Тенедос — остров у побережья Троады, к юго-востоку от входа в Геллеспонт.

127

Анкона — приморский город в Понте.

128

Проскрипции — списки объявленных вне закона.

129

Эфес — приморский город в Ионии близ устья реки Каистр, против острова Самоc, с храмом Дианы.

130

Правильно: Вифиния — античное государство на северо-западе Малой Азии между проливом Босфор и рекой Сангариус. — Прим. книгодела.

131

Талант — мера веса, около 26 кг; денежная единица.

132

Абидос — город на азиатском берегу Геллеспонта.

133

Ксеркс — царь Персии в 485–465 гг. до н. э., сын и преемник Дария Гистаспа; в войне против Греции потерпел поражение при Саламине (480 г. до н. э.) и Платеях (479 г. до н. э.); убит в 465 г. до н. э.

134

Принципал — старшее должностное лицо в муниципальном городе.

135

Дионисий, Дионис (Бахус, Вакх) — в греческой мифологии бог плодоносящих сил земли, растительности, виноградарства, виноделия.

136

Хрисогон — вольноотпущенник и приближенный Суллы, выступавший обвинителем в процессе Секста Росция (80 г. до н. э.).

137

Эвбея — остров у побережья Аттики и Беотии.

138

Теофраст (настоящее имя Тиртам) (372–287 гг. до н. э.) — древнегреческий естествоиспытатель и философ, один из первых ботаников древности. Ученик и друг Аристотеля, после его смерти глава перипатетической школы. Автор 200 трудов по естествознанию, философии и психологии. Создал классификацию растений, систематизировал накопленные наблюдения по морфологии, географии и медицинскому использованию растений.

139

Александр Македонский.

140

Здесь лемуры — духи усопших.

141

Тарент — город в Южной Италии, на берегу Тарентинского залива.

142

Венузия — город в Апулии, место рождения Горация; Аквилония — город гирпинов в Юго-Восточной Самнии.

143

Азиатикус — прозвище Л. Корнелия Сципиона — «рожденный в Азии».

144

Корнелий Цетег — друг Мария, в 88 г. до н. э. был объявлен Суллой вне закона, но в 83 г. до н. э. стал сторонником Суллы; Корнелий Веррес — в 73–71 гг. до н. э. пропретор в Сицилии, против злоупотреблений и жестокостей которого выступал Цицерон.

145

Квестор — казначей.

146

Пицен — область в Средней Италии, к югу от Анконы, примыкающая к Адриатическому морю.

147

Латия — область между Тирренским морем, Этрурией и Кампаньей, центром Латии был Рим.

148

Тифата — гора в Кампанье с храмом Дианы, к северо-востоку от Капуи.

149

Свессула — город в Кампанье, к юго-востоку от Капуи, место сражения в 342 г. до н. э. (I Самнитская война); Калатия — город в Самнии на Аппиевой дороге, между Капуей и Беневентом.

150

Аквин — город вольсков в Юго-Восточной Латии, родина Ювенала; Фрегеллы — город вольсков в Латии; Эсетра — город вольсков, к юго-востоку от Рима.

151

Калцеи — высокие кожаные ботинки, которые отличали римского гражданина от раба; на икрах завязывались кожаными ремешками.

152

Плаценция — город в Галлии на правом берегу реки Пад.

153

Аниен — приток Тибра.

154

Элизиум (Элисий, или Елисейские поля) — по верованиям древних греков и римлян — место блаженства, где после смерти пребывают души умерших героев и праведников.

155

Радамант — сын Юпитера и Европы, царь Крита, после смерти ставший вместе с Миносом и Эаком судьей в царстве мертвых.

156

Консулар — бывший консул.

157

Ламах — афинский полководец эпохи Пелопоннесской войны, павший при Сиракузах в 414 г. до н. э.

158

Делос — один из Кикладских островов с городом того же имени, некогда, по преданию, плавучий, но укрепленный Зевсом, чтобы дать пристанище Латоне, которая родила на нем Аполлона и Артемиду.

159

Милет — ионийский город на Карийском побережье, крупный торговый и промышленный центр, родина Фалеса.

160

Яникул — один из семи холмов Рима (на правом берегу Тибра).

161

«Иногда и добрый наш Гомер дремлет». Гораций. «Наука поэзии», 351—59.

162

Воллатерры — город-крепость в северо-западной Этрурии.

Content

Питер Грин
КАРАЮЩИЙ
МЕЧ
УДОВОЛЬСТВИЙ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания