Лучший исторический детектив

Людмила Малёваная

Кукла с Кальварии

Тина прутиком отряхивала присохшую к подолу грязь. Прошедший утром дождь размочил тропинку к кладбищу, и глина, вылетев из-под каблуков, налипла на юбку. Сейчас солнце выкатилось из-за тучи, быстро высушило шёлк и заглядывало в Христинины покрасневшие глаза, спрятанные за чёрным крепом. Приколотый к шляпке, креп надёжно скрывал от пересудов, которых и так хватало, лицо и потускневший взгляд неутешной матери.

Только что ходила к мессе, в костёл святого Лаврентия. Чёрной тенью прошла к скамьям, улыбнулась и села, прошелестев шёлком чёрного платья.

— Чистая монашка, — зашептал кто-то справа.

— Пани Ванда, это же та самая молодая Германова, что дитё схоронила и умом тронулась?! — громко спросила грузная пани, сидевшая за спиной у Тины.

— И что теперь?! Бог дал, Бог взял, — шумно с одышкой зашептала невидимая пани Ванда и возмущенно добавила: — То ж никак не можно весь час ходить в чёрном и с закрытым лицом, как муслиманка!

— Истинный крест, — отозвалась грузная пани.

Тина сидела недвижимо, застыв как Скорбящая Божия Матерь. Гладкие чёрные волосы собраны в тугой пучок, только на висках завитые пушистые локоны; голубые глаза смотрят невидяще и тускло мерцают под густым крепом.

После проповеди и коллекты настала очередь евхаристии. Верные выстроились к епископу за причастием. Хор пел «Gloria», ввысь, вместе с дымком от кадил, летело: «…Амен… амен… амен». Тина медленно поднялась и встала в конец очереди.

В момент, когда Тина проглотила чуть кисловатую облатку, в костёл влетела птица.

Отец Рафал проводил вестницу Святого Духа долгим взглядом.

— Знак, — сказал он, для всех и для Христины.

Верные зашептались, со всех сторон к Тине полетело слово: «Знак… знак…» Птица заметалась, пролетела мимо Христины, задев крылом вуаль.

Тина, развернулась и бросилась прочь из храма, на ходу поправляя шляпку и набрасывая на лицо вуальку. Из полумрака костёла она вышла на свет и на мгновенье замерла — солнце ослепило. После дождя сладко пахло жасмином, от земли шёл пар, лёгкий ветерок приносил разные запахи. Тина поспешила к Кальварии — городскому кладбищу. Остановилась отдышаться возле безликого Ангела с Глинской брамы. На ангела села та самая серая птаха, нахохлилась, встряхнула крылышки и полетела в сторону кладбища впереди Тины.

«До Кальварии двенадцать Ангелов», — вспомнила Христина, детскую песенку.

— До Кальварии моей, сорок лет и сорок дней, двадцать зим и двадцать вёсен — десять раз явится осень. Путь далёк, и днём и ночью пусть ведёт мой Ангелочек, — тихо напела Тина.

— Ну, доброго тебе денёчка, кровинушка моя!

Поймав слезу на щеке, Тина обтерлась рукавом и глубоко вздохнула.

— Я тебе гостинчика принесла, петушка на палочке. Сейчас вот на салфетке положу, — бормотала Тина, одной рукой дёргая траву на холмике, а второй вынимала из редикюля маленький свёрток. — Вот так… Теперь чистенько. Угощайся, Линуся.

На цветастом, по-праздничному обшитом, сатиновом лоскуте лежал огромный красный леденец, он светился на солнце прозрачным бочком, нарядный, как с ярмарки.

Каждое утро, перед работой, Тина приходила на могилку дочери, сидела рядом и рассказывала нехитрые новости.

Совсем недавно ее Линуся, пятилетняя шалунья, бегала по комнате, хохотала, а теперь лежит здесь, под землей, и больше нет в жизни никакого счастья.

— Спрашивают про тебя люди, — говорила Тина, глядя на тронутый нежной зеленью холмик. — Говорят, где ваша дочурка, пани Христина? А ту даму, вдову по капитану Скульскому, что куклу тебе подарила, помнишь ещё? Платье мы той кукле шили, парчовое. Так вдова наряд для свадьбы заказала — всё фасонное! Шляпка с вуалеткой, платье и перчатки ей прямо из Варшавы доставили! Не лучшая партия, хоть казначей из Управы и важный кавалер, — вздохнула Тина. — И вдовый также.

Сломанная ветка молоденькой липки склонилась к земле и Тина, оторвав от кисеи лоскут, взялась подвязать деревце. Тишина на кладбище стояла такая, что Тина слышала только своё дыхание и крики стрижей над головой. Подвязав липку, она вздохнула и повернулась к могилке. Летний день обещал быть дождливым и прохладным. Налетел ветер, растрепывая пряди волос, что выбились из причёски, и принёс с собой тихую песню.

— До Кальварии моей, — детский голосок пел колыбельную и медленно приближался к месту, где сидела у могилки Христина. — Пятый Ангелочек-страж, верный охоронец наш…

— Ой, Езус-Мария!

Из-за зарослей калины вышла девочка, в руках она держала большую куклу в платье из парчи. Лица девочки Тина не видела, а только фарфоровое лицо куклы и, сверкающее на солнце, парчовое платье.

— Линуся… — прошептала Тина.

Такая радость нахлынула, что она потеряла дар речи, ни бежать не могла, ни идти, ноги не шли, да и куда бежать, когда это её Линуся идёт навстречу! От воскресшей надежды Тине стало жарко. Она отбросила креп назад и опустилась коленями в жидкую кладбищенскую грязь.

Тина мелко-мелко крестилась, взахлёб читая:

— Радуйся Мария, благодати полна… — Под порывами ветерка лёгкий креп наползал на лицо, а Тина раз за разом отбрасывала его назад.

Девочка подошла чуть ближе и Тина увидела её лицо.

— Не моя, не моя это Линуся, — проговорила она. Сил не было, как душно вдруг стало от того, что чужая это девочка. Да и как она могла забыть, что девочка её здесь, под землёй лежит. — А ты что тут одна, на кладбище, делаешь? — спросила Тина.

— Живём здесь тут недалеко, — серьёзным голосом ответила девочка.

— А зовут-то тебя как?

— Настусей называют.

Христина присела перед девочкой на корточки. Вот кого она испугалась — невинного ребёнка испугалась. Кому скажи — засмеют. Ох, доведут слёзы на могилке в Духов день… Да, не до добра. Лину не вернёшь, так и незачем на кладбище горе высиживать. Посмотрела Христина в детские глаза и, впервые за всё время с похорон дочери, улыбнулась.

— А где твои родители?

— Батя сейчас пьяный спит.

— А мама где?

— Нету мамы. Померла она прошлым годом, — отвечала девочка. — Родами померла.

После задумалась и серьёзно, по-взрослому, добавила:

— Ребёночек с ней остался. Шутка ли, два дня промучиться.

Тина слушала, а всё на куклу смотрела. «Матка Боска! Так это ж точно Линуськина кукла! — думала Тина — Только откуда ей здесь взяться? Ведь в гроб сама положила. Своими руками!»

— Пойду я. Мне еще в доме прибраться нужно, пока батя не проснулся.

Девочка заспешила по тропинке прочь от Христины, а та и подняться не может, словно что-то держит её у могилки дочери.

Девочка ушла, а Тина обошла вокруг холмика, поправила немного, выдрала из земли разросшийся осот.

— Спокуй панский, моё сердечко, — прошептала она и пошла к воротам кладбища.

— Доброго утра, пани! — важный пожилой господин, в скроенном по последней моде пиджаке, обогнал Тину и пошел вперёд к бричке, что стояла у дороги. — Еду в город. Не желаете составить компанию?

— Если, пану это не в тягость, то я, пожалуй, соглашусь, — ответила Тина, оглянулась на кладбище и вдохнула.

Девочка из головы не идёт вместе с куклой этой. Странная встреча случилась сегодня, откуда такие куклы похожие?… Так разве только лицом фарфоровым? Платье вот то же, парча двуцветная, индийская. И пошив того платья сходится. Эх, если бы с изнанки глянуть, тогда бы точно можно сказать, кто к нему руку-то приложил…

Тина так задумалась, что и не заметила, как бричка, поскрипывая на одно колесо, въехала в город. Пожилой господин внимательно рассматривал её лицо и дымил сигарой. На козлах сидел совсем юный хлопчик, но довольно ловко управлялся с норовистой кобылкой.

— Вы о чем задумались? — поинтересовался господин, прищурив правый глаз, выдохнул облако дыма и представился: — Честь имею рекомендовать себя — Эдвард Мрозовский.

— Германова Христина, — кивнула Тина, смущаясь то ли острого взгляда, то ли дорогого костюма и галстука пана Мрозовского.

«Назвал исключительно имя, а место службы утаил, значит ли это, что и мне не надо говорить, что держу мастерскую?» — подумала она.

— А отчего вы, пани Германова, в одиночестве гуляете по таким удивительным для прогулки местам?

— Что же в кладбище удивительного?

— А вы не находите, что там случаются вещи куда более необычайные, нежели в городе или дома?

Тина сдержала возглас, ответив улыбкой на вопрос, но про себя подумала, что зря согласилась подъехать до города с этаким авантюристом.

— Вы не могли бы мне остановить у той вон булочной?

— Выходит, что вы уже приехали? — спросил пан Мрозовский. Он напустил на себя расстроенный скорым расставаньем вид, и медленно протянул ей руку, чтобы помочь.

— Да. Я вам благодарна, пан Мрозовский, за вашу доброту, — поклонилась Тина, соскочив с брички. — Я знаете ли, немного шью. Так мелочи. Моя мастерская через две улицы. Прошу вас посетить при случае.

— Ну что вы! Пустяки! Жаль, что мы не закончили разговор, но, если позволите, вот моя визитная карточка, мы в другой раз его продолжим.

Мрозовский коротко кивнул, тронул поля шляпы и толкнул хлопчика в спину. Бричка покатилась по брусчатке, подпрыгивая и поскрипывая на одно колесо. «Странный господин, похоже, что из военных, — подумала Тина, не глядя пряча в редикюль визитку, и скоро забыла о нём думать — все мысли занимала увиденная на кладбище кукла в руках девочки.

Об утреннем знакомстве ей напомнила одна клиентка. Молодая и шумная лавочница, пани Рузя, из лавки Скарбика с Рынка, иногда приносила Тине постельное бельё и деликатную мелочь в ремонт.

О Рузе ходили слухи, что она сбывает краденое, но это не уменьшало количество желающих быть с ней на короткой ноге.

— Тина, у тебя дела пошли в гору? — спросила Рузя, выкладывая на стол тряпьё в ремонт. — Сбросила муслиманство? Морда глянц?

— Живу, как и раньше, — ответила Тина, поправляя шляпу на манекене. — У тебя столько платья всякого, видать-то у тебя дела в гору пошли, что успеваешь и прикупить, и сносить.

Тинина колкость не осталась без внимания.

— За тобой не успеешь. Год, как мужа схоронила, три месяца дочку, а уже такого кавалера себе отхватила. — Рузя широко улыбалась, кокетливо склонив голову набок, поправляя рукава «с напуском» на модной шёлковой блузе, словно она сама перед тем кавалером сейчас и самое время заигрывать.

— Какого, прошу, кавалера?…

— Тот твой муслиманский шик…вдовица-таемница. Так и притягивает к себе хлопов. Лезут, как мухи дурнуватые. Как думаешь, Тина? Если в чёрном стану ходить, меня скорее замуж возьмут?

— А ты попробуй. Может, и возьмут, — ответила Тина. — Тебе, блонде, чёрное к лицу.

Будешь иметь стройный вид.

— Вот и люкс, — фыркнула Рузя и вышла, звякнув колокольчиком у двери.

Христина оглянулась, сколько её ждало сегодня работы, и прогнала мысли прочь. Ни один звук не любила Христина так как стук машинки. Настоящий Зингер — поскрипывал шкивом колеса, игла строчила, та-та-та-та.

Тина задумалась: «День сегодня выдался странный, и еще кукла эта, и пан Мрозовский, где он только взялся у ворот Кальварии?… А Рузя? Ведь её не было возле булочной, так из какого окна она свои глаза выставила? Вот уж кто все сплетни первой узнаёт.

Утро плавно перетекло в день. Колокольчик у двери жалобно тренькнул и затих. Вошедший остановился на пороге, не сделав больше ни шагу. Тина как сидела в каморке с шитьём в руках, так и замерла. Она не сомневалась, что это мужчина, что он обязательно высок и силён, но оставалась сидеть на стуле тихо как мышь. Неизвестный ничего не спросил, не позвал хозяйку, потоптался на пороге, хрипло откашлялся и вышел. Христина опрометью бросилась к двери, чтобы посмотреть на неизвестного гостя, но, среди редких в этот час прохожих, на улице она не заметила ни одного высокого мужчины.

— День добрый, пани Кшыся!

Перед Тиной стоял пан Мрозовский.

— И вам доброго дня! — кивнула Тина, мимолётно подумав: «Удивительно, как неожиданно умеет возникать этот пан!»

В ту же минуту из проулка вышла щедро декольтированная Рузя. Завидев пана, Рузя широко заулыбалась и так понесла своё молодое тело, покачивая пышными бёдрами, что казалось — в талии оно непременно сломается.

— Вот уж принесла нелёгкая, — буркнула Тина, наблюдая эту «дефиляду».

— Это вы мне, прошу?! — спросил пан Мрозовский.

— Ой, да то не вам! Прошу пана, не вам! — Христине даже дурно стало, такой некрасивой вырисовывалась ситуация. — А вы ко мне по делу идёте, или так, ранковый променад?

— Я к вам, если позволите, лично — недовольно ответил он.

Рузя поравнялась с мастерской, похлопала ресницами и тревожно оглянулась — демонстрируя себя же сбоку. — Ах, фрайда реальна, — томно заявила она, адресуясь Христине, — Слава Исусу Христу!

— Навеки слава, — равнодушно ответила та.

Рузя подошла почти вплотную к пану Мрозовскому и поклонилась, она выставила одну ручку для поцелуя, а вторую возложила на то самое смелое декольте. Тине стало стыдно.

«Вот ведь, хвойда! Не упустит момента, чтоб не выпятить перед порядочным человеком чего не надо», — рассердилась Тина, но виду не подала, а усмехнулась галантно и профессионально.

— Рузюнця, солнце моё, ты мне еще заказ принесла? Смотрю, что так скоро вернулась. А может ты мимо шла, а я задерживаю?

— Ты меня, Тина, не задерживаешь. Я женщина свободная и сама себе хозяйка, — ответила Рузя, дерзко глядя в глаза пану Мрозовскому, и поправила завиток на лбу.

«Папильотка», — мстительно подумала Тина.

— Не репрезентовала нас, — жеманно пропищала Рузя, морща курносый носик в рыжеватых конопушках. — А ещё колежанка называется.

— Правда, неловко вышло, — пробурчала Тина, — Рузюнця, то пан Мрозовский, он где-то из Ратуши.

Мрозовский, хоть и немолод давно, а живот втянул да подбородок задрал. Окинул всех шляхцицким взором и потрогал ус. «Сейчас скажет что-то мерзкое», — подумала Тина и быстро протараторила вслух:

— А то моя старинная подруга — Рузя Ковальчук, прошу паньства.

— Не такая старинная уже, — злобно прошипела Рузя, силясь сохранить улыбку, — Впрочем, я так тороплюсь.

Мрозовский вспомнил, зачем шел и отозвался:

— Я к вам, пани, по важному делу. Если у вас есть свободная минутка, то прошу уделить её мне. — С этими словами он открыл дверь в мастерскую, словно приглашая войти к себе домой.

— Видишь, Рузя? Ангажирована нынче. Свободного момента не имею. — Пожала плечами Тина, кивая на Мрозовского, и вошла.

Мрозовский щелкнул каблуками перед ошарашенной Рузей, кивнул и вошел следом за Тиной.

Мрозовский прошелся по салону, заглядывая во все углы, осматривая стены, витрины и каждую мелочь на полках. Он не поленился согнуться вдвое и заглянуть в высокую вазу на полу.

— Вы разве бывали у меня раньше? — спросила Тина.

— Я? Нет, конечно! Впервые имею честь посетить ваш салон. — Мрозовский приветливо улыбался и заглядывал в раскрытую дверь каморки. — А там у вас что?

— Там у меня приватный покой и мастерская. Проходите, если вам уж так любопытно. Я женщина честная, никого не прячу. Вдова я.

— Что вы, пани Кшыся, я совсем не потому интересуюсь! Я так сказать в силу профессиональной привычки, — сказал Мрозовский и втиснулся в каморку.

Христина пошла за ним следом. «Экий профессионал! Вот так и пропадают вещи в приличном доме», — насупилась она.

Пан Мрозовский покрутил колесо на машинке, порылся в куче тряпья, принесенного утром Рузей, заглянул в ящик, выдвинутый из комода.

— Что вы, прошу пана, себе позволяете! — возмутилась Христина и с силой задвинула ящик обратно. Старый креденс противно скрипнул, и на пол свалилась фарфоровая собачка. От удара у собачки отвалилась голова.

— Прошу пана выйти! Сейчас же! Кто дал пану право?

— А кто вам принес тот шмальц? — спросил он, ткнув пальцем в кучу на столе.

— Прошу пана, шмальц, по другому адресу. Вам подсказать или найдёте сами, равно как и выход?

— На Бога! — пролаял Мрозовский. — Тише, тише, пани Кшыся. Не нужно так кричать, еще услышат люди. Что они тогда скажут? Что «двуйка» в Жолкеве не умеет работать тихо?

Тина обомлела. Такой приличный с виду господин и из этой людожерской «двуйки».

За последние годы власть в городе менялась множество раз. Сплетен Тина не слушала, была богобоязненной и скромной, а каждую пятницу ходила помолиться в костел святого Лаврентия, в малый Вавель, как издавна окрестили костёл за красоту сооружения. Христина молилась и просила всех, захороненных в подземелье костёла, Жолкевских, основателей города, а так же всех рыцарей и королей, что лежали здесь же.

— Но что надо дефензиве от вдовы? Опись маестата? Донос? Показания?

— От вас пока ничего. Так… Одни догадки, — устало сказал Мрозовский и уселся на единственный в каморке стул. — С вашего позволения я присяду. А Ефрозынию Ковальчук… Рузю эту вы давно знаете? Это она вам вещи в ремонт носит?

— Давно знаю. Только что вам с того? Я её еще девчонкой знала.

— Да ну? Вы жили в Варшаве? — нарочито серьёзно спросил Мрозовский.

— Не жила я там. А Рузя — наша, местная она. Сирота. Вот и врёт всем, что она варшавская пани. Они на пару с Зельдой Марш врут, что варшавянки. Только Марш говорит ещё, что в Париже жила.

— Интересно… Наша, значит… — то ли спросил, то ли так сказал Мрозовский. — А откуда она столько вещей носит, вы тоже не знаете?

— Я думаю, что это заказчицы пани Марш несут, а она мне отдаёт заработать, — неуверенно сказала Христина, она теперь очень сомневалась в том, откуда берёт вещи Рузя. — Да не слушайте вы завистников! Они на Рузю наговаривают! К чему порядной панянке знаться со шмальцовниками?

Мрозовский слушал Христину, чуть склонив голову и сложив губы дудочкой под куцыми усами. Усы его Тине сразу не понравились: похожие на щетку для сапог и такие же чёрные. Мрозовский неожиданно сменил тему разговора.

— А будьте любезны сказать, пани Кшыся, кто вас так испугал там, на Кальварии?

Тина округлила глаза, в надежде, что неприятный гость скорее покинет её мастерскую.

— Попрошу не строить гримасы, — заметил Мрозовский, — Здесь не циркус. Слушаю вас.

— Девочка там была. С куклой. А испугалась я, что на мою Линусю похожа. А так… ну сами знаете, Духов день… кладбище.

— Чем же она так на неё похожа?

— Запрещаю вам этот издевательский тон, прошу пана! Куклой она похожа: платье на той кукле ну точь-в-точь как я для Линуськиной шила.

— Вы могли кому-то отдать после похорон эту куклу, — предположил Мрозовский.

— Нет, не могла, — ответила Тина, глядя на руки. — Куклу эту я ей сама в гробик положила. Любимая это была кукла у дочери.

Мрозовский тяжело поднялся со стула, опять покрутил колесо на машинке и направился к двери.

— Спасибо вам, пани Кшыся, вы оказали неоценимую услугу всей «двуйке» в моём лице, — проговорил Мрозовский важно, поджимая губы и топорща при этом усы. — Вы позволите к вам обратиться в случае крайней необходимости?

Вроде и ничего не было каверзного в этом вопросе, но Христине стало ясно как Божий день, что в случае той необходимости её никто не спросит, хочет ли она говорить с паном Мрозовским. Потому Христина пожала плечами и кивнула:

— Обращайтесь, если вам этого так надо. Только что с меня взять? Пользы с меня никакой.

— Ну, не скажите. Желаю здравствовать!

Мрозовский щелкнул каблуками, кивнул и вышел из мастерской.

Христина почувствовала навалившуюся усталость и налила воды из графина на столике.

«Такой тяжелый человек. Все жилы вытянет своими вопросами. Замучил. Душу вымотал. Забыть бы про куклу… Надо будет ещё раз на Кальварию сходить, вдруг выйдет случай, ещё раз увидеться с той девочкой», — думала Христина, отпивая воду мелкими глоточками.

Мрозовский оглянулся на окна мастерской и подумал, что нащупал ниточку к одному делу, не зря он подвёз белошвейку, ой, не зря… Надо непременно выставить слежку за этим копателем…

Ночью Тине не спалось. Она всё просыпалась, то от предгрозовой духоты, то от тяжелых мыслей. Ещё с вечера решила она, что пойдёт к пану Мрозовскому, но хотелось убедиться, что не зря придумала к нему идти. Тина не находила покоя: пан Мрозовский казался ей неприятным и даже мерзким, но выхода иного, чтоб разобраться откуда кукла у Настуси, бедная женщина не находила.

— Встречу — и тогда спрошу! А уж, если что, пойду в Ратушу, — сонно подумала Тина и уснула.

* * *

В будний день на Рынке было малолюдно. Часы на городской Ратуше только что отбили полдень. Голуби расселись на карнизе ратушной башни и затихли словно перед святой литургией.

Все хозяйки покупки сделали с утра, только школяры вертелись, как ужи, у хлебной лавки, да у лавки кондитера, совали свои носы в двери, на запах утренней выпечки.

Рузя скучала, выглядывала в окно, рассматривая красивого и рослого не по годам хлопца в школярской одежке. Зевнув, она прошла за прилавок, запахнулась в шаль и только хотела усесться поудобнее в кресле и вздремнуть часок, как звякнул колокольчик у двери и в лавку вошел пан Мрозовский собственной персоной.

— Доброго вам дня, пани Ковальчук! — он приподнял шляпу и кашлянул.

— И вам не хворать, — ответила она. Изогнулась как кошка, опершись локтями на прилавок и надула без того пухлые губы. — Чего желаете? Может вам штаны помочь подобрать или сюртук праздничный? У нас и галстуки заграничные имеются, и булавки к ним.

— Спасибо, привык обшиваться у знакомых. Я к вам по другому вопросу.

— Это у Тины привыкли? — скривилась Рузя. — Такой приличный пан и обшивается у простой швачки. Я вам могу предложить такой товар. Чисто люкс! Не пожалеете.

— У кого я обшиваюсь, то не ваше дело, пани Ефрозыния, — отрезал Мрозовский.

Он оглянулся вокруг: стены в лавке закрывали бесконечные полки да вешалки, где лежало и висело уйма разнообразного тряпья, вполне приличного вида, и совсем непохожего на поношенное.

— Прошу пани, у вас комиссионный магазин?

— Как видите, — ответила Рузя и развернулась спиной, делая вид, что поправляет товар. — Я того не скрываю, на вывеске всё написано — лавка Скарбика, да и уплачено куда надо.

— А куда надо? — прищурился Мрозовский.

— Прошу, пана, а то вы не знаете, кто на рынке поборы ведёт? Разве то не ваши коллеги? — спросила Рузя, ухмыляясь.

— Ладно вам, знаю я. Думал, может, кто еще приходит и сборы идут мимо Ратуши.

— А вы не думайте так много, пан Мрозовский, — дерзко отвечала Рузя, не забывая поводить плечом так, что тонкий шёлк блузки оголил плечо, показав кружево нижней сорочки. — У меня простая лавка, вы бы к мяснику или в колбасную лавку зашли. А что пан может взять с беззащитной женщины?

— Простая, говорите? — переспросил Мрозовский, пропустив мимо ушей тираду, он рассматривал белые сорочки, что висели одна на другой. — Хорошие сорочки.

Он еще немного походил по магазину, совсем не обращая внимания на хозяйку и пристально рассматривая товар. Рузя не выходила из-за прилавка. Она сидела в кресле, закинув ногу на ногу, трепала бахрому на шали и покусывала нижнюю губу.

— Спасибо, пани Рузя, — Мрозовский кивнул, прощаясь. — С вами было приятно вести беседу.

— Прошу пана… — ответила Рузя, опешив, и добавила дежурную фразу: — Приходите снова, может, надумаете что-то купить, так я помогу пану сделать выбор такой, как надо.

Когда дверь за Мрозовским закрылась, Рузя сплюнула в пол и выругалась.

Утро выдалось солнечным и тёплым. Обычную для этого времени свежесть в воздухе заменил парной зной, как обещание грозы ближе к полдню. Тина торопилась на Кальварию, чтобы до грозы успеть вернуться в мастерскую. В том, что гроза непременно случиться, она не сомневалась. Даже синее безоблачное небо не могло её обмануть — земля парила и хотела дождя. Сегодня Христина шла не на могилу Линуси, она искала встречи с вчерашней девочкой. Чёрный креп по-прежнему скрывал глаза, каждый шаг Тины отзывался шелестом тяжелого шёлка на юбке.

— Встречу — обязательно спрошу, где она ту куклу взяла. Непременно спрошу! — обещала себе Тина и торопливо шла, поглядывая на небо, не бегут ли следом дождевые облака.

Ласточки тоже ждали дождя и кружились почти над землёй, ныряя в облака мошкары. На тропинке, неподалёку от могилки Линуси, в пыли купались воробьи. Они не испугались подошедшей Христины, а только перебрались немного дальше.

— Ну, здравствуй, моё сердечко! Как ты здесь?

Тина поцеловала надпись на кресте и повязала на него голубую ленточку. А после уселась на скамейку и нервно так начала посматривать меж могилок. Уже и солнце выкатилось высоко на небо, и облака кудрявые набежали, а Христина всё не уходила, надеясь, что девочка появится. Тина сидела, словно каменное изваяние, задрапированное в черный шёлк. Только креп на шляпке бился раненой птицей на ветру.

— Пойду я, Линуся! Работать мне нужно, а еще до города добираться, — сказала Христина, поправила ленточку и потихоньку пошла по тропинке меж могилок к кладбищенским воротам.

Почти у самых ворот стояла Настуся, зажав под рукой ту самую куклу и пытаясь заплести ей косу.

— Помочь тебе? — спросила Христина, не веря такой удаче.

— Доброго вам дня, — ответила Настуся. — Помогите. Никак не могу её причесать, всё лохматую ношу.

Христина взяла куклу в руки и, сделав вид, что рассматривает её одежду, подняла подол кукольного парчового платья. «Езус Мария и Святые угодники! Это же быть такого не может! Это же не без нечистой силы всё делается…» — думала Христина, забыв, зачем у неё в руках эта кукла.

— Пани, вы если не хотите помогать, то отдайте куклу, я сама как-нибудь её заплету.

— Очень уж у тебя она красивая и платье необычное. Скажи, Настуся, а откуда ты её взяла? Подарил кто?

— Это батя подарил, — гордо отвечала девочка. — Он меня не балует, точно вам говорю. Красивая она у меня, правда?

Девочка так искренне смотрела Христине в глаза, что только память о дочери да чудесное совпадение с куклой (а Христина ещё верила, что это совпадение), принудили продолжить задавать вопросы.

— А где же ты живёшь, что гуляешь по Кальварии?

— Мы с батей на хуторе живем. Это недалеко отсюда.

В душе Христины всё трепетало. Наскоро попрощавшись с девочкой, она поспешила в Управу, к пану Мрозовскому.

Здание Управы стояло рядом с рыночной площадью, в тёмном сквере возле Василианского монастыря. Среди людей о «двуйке» ходили недобрые слухи. Говорили, что однажды в тамошнем подвале нашли повешенного, и никто не знал кто он. Из местных тело никто не забрал. Не признали, значит. А торговки на рынке шептались, что тот висельник воет ночами в подвале. Даже важные господа из Управы в подвалы заходить не решаются. Кому-то из господ Гринька-мясник родичем приходится, потому и просили Гриньку в подвал сойти. Он об этом сам рассказывал, когда напился в Рождество. Говорил, что не видел в тех подвалах никого, а раз не видел, так, значит, то дух висельника воет, никому не видимый.

Тина перекрестилась на монастырь, нащупала в кармане визитную карточку пана Мрозовского и решительно подошла к дверям Управы. Она толкнула тяжелую дверь и вошла в тёмный коридор. Внутри оказалось прохладно, и тянуло сыростью из проклятого подвала. Постояв некоторое время, и не дождавшись, чтоб кто-то из многочисленных господ обратил на неё внимание, Христина поёжилась и постучала в первую попавшуюся дверь, чтоб спросить, где ей искать Мрозовского.

— Доброго дня! А нельзя ли спросить… — начала Христина и запнулась. После темноты коридора комната, казалось, залита светом. От табачного дыма Христина расчихалась, а потом и вовсе закашлялась. Потому, чтоб не стоять столбом протянула визитную карточку пану, сидящему за столом, и ткнула в неё пальцем. — Прошу пана указать кабинет…

Из глаз Тины лились слёзы и не собирались прекращаться. Теперь ей стало страшно неловко перед хозяином кабинета.

— Вам на второй этаж, — хрипло сказал пан. — Комната как раз над моей.

— Очень я вам, пан, признательна! — Христина выхватила визитную карточку из руки хозяина кабинета и выскочила в коридор отдышаться.

Вскоре она сидела перед Мрозовским и рассказывала о своих волнениях.

— Пан Эдвард, платье-то это точно моё. Парча двухцветная осталась от платья, что для одной дамы шила. Она ещё любезно все обрезки оставила, для Линуси. Вы не подумайте чего! Я не какая-то полоумная с горя. При памяти я. Сегодня была на Кальварии и снова ту Настусю встретила, девочку маленькую, такую же, какой моя Линуся была. Так я куклу ту в руках держала, точно вам говорю! И платье видела, и с изнанки смотрела — моими руками оно сшито!

— Вы, пани Кшыся, успокойтесь. Воды выпейте, — Мрозовский придвинул графин с водою и поставил стакан. — А с чего вы так беспокоитесь? Ведь куклу могли украсть из вашего дома во время похорон. Могли?

— Могли, но её не крали из дома! — Тина сцепила обе руки, сложив как на молитву. — Вы меня разве не слышите? Говорю вам, что я ту куклу сама в гробик к дочери положила! А теперь с ней другая девочка ходит. Я бы ей куклу просто так отдала, но кукла-то должна рядом с Линусей лежать. Видела я, как гробик заколотили, опустили в яму и забросали землёй. Никто из гробика куклы не вынимал!

Тина выговорилась, выдохнула и плеснула в стакан воды. Пока она пила, Мрозовский внимательно на неё смотрел. А после вдруг спросил:

— А где, говорите, служит отец Настуси?

— Могилы он роет. Так Настуся сама мне и сказала. И живут они неподалёку, на хуторе.

Уходила Тина с тяжелым сердцем. Всё казалось, что висельник из таинственного подвала теперь за нею уцепится и в её доме выть станет.

* * *

Эдвард Мрозовский был не из тех, кто старается начальству угодить и с особым рвением своё дело делает. Он был склонен не противиться обстоятельствам, дабы не попасть впросак с излишним усердием. Вот, если возьмётся он старательно за дело, а пока концы найдёт, начальник дело-то и прикроет. По родственному, чтобы зятю брата жены, к примеру, не навредить. А так, смотришь, другая неделя пошла. Начальник торопит, газетчики всё на первой полосе выложили. Тогда не грех и постараться. Хотя случались моменты в жизни Эдварда, когда он подобно породистой ищейке, что называется, носом землю рыл. Самому себе он объяснял подобное усердие довольно просто: «Кто же поможет этой несчастной женщине, если не я. А она, бедняжка, так мила, что хоть бы и сейчас с нею уединился». Уединяться не каждый раз получалось, но Эдварду и того хватало.

Мужчиной он был холостым. Скандал с супругой все давно забыли, или сделали вид, что не помнят, или просто этот наскучил, так как новые скандалы всегда случаются. Супруга-то сбежала с заезжим жиголо, после прислала одно письмо, в котором сообщила, что снова вышла замуж, а их с Мрозовским брак теперь недействителен, ибо новый заключен в новой религии. Через полгода она вернулась, но уже к двоюродной сестре. Та собиралась принять монашество и с особым усердием взялась за возвращение заблудшей овцы на путь истинный. Так получалось, что теперь Эдвард с чистой совестью уединялся, с кем хотел.

Службу пан Мрозовский нёс исправно и по мере сил. И всё было бы хорошо, если бы не случаи на городском кладбище. Не единожды от горожан поступали жалобы на плохой присмотр за могилами. Явятся люди через несколько дней после похорон и видят — венки разбросаны, насыпь повреждена.

— Безобразие, пан Мрозовский, нет на хулиганов управы! Вот от вас только и ждём, что на место их поставите, а лучше наказать в пример другим, — говорил нотариус в кабинете Эдварда Мрозовского месяц назад. Могила его тестя через несколько дней оказалась в том самом ужасном состоянии, на которое жаловались прочие.

— Мы обязательно разберёмся. Даже не сомневайтесь! А виновных накажем. Показательно накажем!

Сейчас Мрозовский вертел в руках заявление от пани Христины Германовой. Под пресс-папье лежали многочисленные заявления от горожан.

Бричка подкатилась к воротам Кальварии. Эдвард Мрозовский соскочил на землю и крякнул, ухватив себя за поясницу.

— Ох, ты ж… грехи мои тяжкие. Сидел бы сейчас в кабинете, кофе пил, да в окне голубей считал. Ну, теперь ты, пани Кшыся, должна будешь пану Мрозовскому…

Эдвард обращался к невидимой собеседнице, потрясая указательным пальцем, а хлопчик на козлах хихикал в кулачок и крутил пальцем у виска.

Кладбищенский сторож людей не любил. Они навевали на него тоску и желание выпить. Вот и сегодня: с утра прошла похоронная процессия, и родственники усопшего занесли сторожу, что Бог послал. Пётр, так звали сторожа, воспитан был хорошо и потому вежливо улыбнулся, даже поклонился. После разложил поминальную пищу на столике и выпил за упокой души рабы божией Домахи. Из всех людей Пётр любил только её. Покойница Домаха приходилась ему супругой. Ей одной он хранил верность. Но от осознания своей праведной жизни время от времени нарушал заветы Домахи и пил горькую. Пил он её радостно, потому что никто не подойдёт со спины и не огреет чугунной сковородкой по загривку.

Сейчас Пётр смачно закусывал краковской колбаской и квашеной капусткой, как из-за угла вышел неприятный господин. Кладбищенский сторож знал пана Мрозовского и от того считал неприятным.

— Доброго дня, пан Пётр! — поздоровался Мрозовский и кивнул на столик: — Хоронили сегодня кого-то или жалование выдали?

— Доброго. Кому он добрый, а кому последний, — скривился сторож. — Прошу пана, а что, это теперь такие порядки, что человеку в тарелку заглядывать, да про жалование спрашивать?

— Ничего подобного! Не в моих правилах напрашиваться на обеды, но вся «двуйка» давно отобедала.

— Так им делать-то нечего, вот и обедают по времени. А мне следить за всем нужно. Ямы вот людям копать.

— А вы разве сами их копаете? — спросил Мрозовский и прищурил один глаз.

— Не сам. Но таким сычом на меня зыркать не надо, я с копальщиками не рассчитываюсь, то дело хозяйское, кому и сколько давать.

— Хозяйское, говорите? А в прошлом годе, это не вам вдовая молодуха с горя перстень мужнин отдала?

— Ой, Езус-Мария! Теперь и благодарить человека нельзя, всё в одно корыто мешают — и шмальцовщиков, и честного человека!

— Так уж и отблагодарила? Вы ей такую цену за яму назвали, что честной женщине пришлось семейные драгоценности из кармана доставать. Но это всё лирика. Вы мне, пан Пётр, вот что скажите. Люди жалуются, что на могилах их шерудят, венки разбрасывают. А вы за порядком не смотрите, хоть за то вам и платят жалование от Магистрата. Может, скажете мне, часто ли бывают богатые похороны? Когда много венков, дорогой гроб, на покойнике — хорошая одежда.

Сторож равнодушно жевал краковскую, заедая квашеной капустой, и молчал. Мрозовский подошел к столику и отодвинул от сторожа миску с капустой.

— Пан Пётр, я могу не побрезговать сейчас и забрать у вас обед. А потом пройти к начальнику «двуйки» со всеми теми заявлениями, что скопились у меня в кабинете.

— К начальнику «двуйки» — это лишнее. Богатые похороны случаются, конечно.

— Вот вам карточка, чтоб не забыли, где меня найти. Пан Пётр, попрошу сообщить, когда случатся такие похороны, — сказал Мрозовский и тише добавил: — Думаю, не нужно повторять о том, что разговор у нас конфиденциальный?

— Не нужно, — ответил сторож.

Когда Мрозовский ушел, сторож налил в стопку и отломил кусок колбасы.

— Визи-и-итки он раздаёт, — скривился Пётр. — Не зря люди визитёром обозвали. Как будто я не знаю, где «двуйка» находится. Вот видишь, Домаха? Ты видишь, что за люди вокруг. Ушла, а меня оставила. Чем тебе со мной плохо жилось? Теперь каждый полицейский клоп хочет обидеть одинокого человека.

По пути в Управу Мрозовский зашел в кондитерскую на чашечку кофе. В той кондитерской варила кофе очаровательная дамочка. Хоть лет дамочке было и немало, но все не во вред. Марьяна Пашкевич всегда пахла ванилью и корицей, и напоминала Мрозовскому глазированную булочку с изюмом. Пухлые губы на круглом лице всегда улыбались, у глаз собирались морщинки-лучики. Пани Марьяна, на взгляд Мрозовского, ещё вполне упругая дама, и годилась для уединений. Однажды, им удалось остаться у пани Марьяны в доме, покуда её муж, сердитый пан Пашкевич, ездил на охоту. Мысль о несвоевременном возвращении сердитого охотника возбуждала Мрозовского еще больше, чем округлые бока неверной жены. Пани Марьяна стреляла из темноты спальни карими глазами и дышала, как загнанный зверь. Уходя от страстной кондитерши, Эдвард Мрозовский ощущал себя с тяжестью добычи в руках и с не единожды стрелявшим ружьём.

Так и теперь он, не успев войти в дверь кондитерской, залоснился улыбкой и сразу стал высматривать свою козочку.

— Доброго дня, пан Эдвард, — пропела пани Марьяна из-за стойки и подарила ему одному предназначенный взгляд. — Что пан желает сегодня? Или пану, как всегда, кофе погорячее и со взбитыми сливками?

— Приветствую вас, пани Марьяна, — ответил Мрозовский, облизав губы. — Вы мой выбор знаете. К нему можно добавить штрудель яблочный, и полить сиропом.

— Прошу пана, какой сироп желаете?

— А это уже на ваш вкус.

Пани Марьяна суетилась за стойкой, насколько возможно изящно в её весе, прогибала спину, чтоб достать из шкафчика штрудель, и кокетливо заправляя за ушко прядь волос. Она улыбалась Мрозовскому, опуская ресницы как школьница. Никому из редких посетителей кондитерской не приходило в голову, что между этим пожилым господином и немолодой дамой возможна любовная связь. Когда в заведении остался занят только один столик, да и то Мрозовским, пани Марьяна вынесла маленький серебряный поднос, на котором в тонком фарфоре и под шапкой взбитых сливок дымился кофе, а рядом, политый карамелью, ароматно пах пирог с яблоками и изюмом.

— Ваш заказ, пан Эдвард, — с придыханием сказала пани Марьяна.

— Скажите мне… Дайте хотя бы надежду, что я смогу получить ещё больше, — сказал Мрозовский, поймав пани Марьяну за руку.

— Ах… — Марьяна закатила глаза, и тут же взяла себя в руки — сквозь большие окна кондитерской их могли заметить с улицы. Кондитерша поспешно отняла руку и спросила: — А вы знаете, что скоро открывается сезон охоты?

— Неужели?!

— Да, да… Мой муж, пан Пашкевич, очень любит выезжать на охоту. Если вы придёте на следующей неделе, я смогу сообщить вам точнее. Ведь пан Пашкевич наверняка откроет сезон лично.

— Вы не сомневайтесь, пани Марьяна, я обязательно зайду засвидетельствовать своё почтение на следующей неделе, — сказал Мрозовский, помешивая кофе. — Мне кажется, или вы смололи какой-то новый сорт? Необычайный вкус и аромат. С этим ароматом может сравниться разве что запах сдобы, — Мрозовский говорил со значением растягиая слова и поглядывая на кондитершу жадно блестевшими глазами.

Договорившись о свидании, Мрозовский допил кофе, рассчитался и вышел на улицу.

— Всё-таки, что бы ни говорили доктора, а кофе положительно влияет на свежесть мысли.

Холодное лето давало отдых от неожиданно знойного мая. Мрозовский не любил жару. Сейчас он спокойно мог прогуливаться в костюме, не расстёгивая пиджака, и даже вечером набросить плащ. Навстречу ему прошли монахини-доминиканки, Мрозовский снял шляпу и слегка поклонился. На что монахини ничего не ответили, только ниже склонили головы и ускорили шаг. Эти монахини были строги и мирских радостей не одобряли, отчего Мрозовский по молодости любил пошутить над ними, но всякий раз бывал пойман и строго отчитан местным ребе. Но более доминиканок Мрозовский страшился монахов Василианского монастыря. Эти сами могли поймать и за ухо отвести не в синагогу, а к своему настоятелю. Потому маленький Эдюня всегда обходил их другой дорогой.

В пятницу, когда все мысли Эдварда Мрозовского были о предстоящей рыбалке, в Управу заявился кладбищенский сторож. Он пожимал плечами, морщил усы и всё как-то не решался отойти от входной двери. Потом внимательно осмотрелся и решительно вошёл внутрь. В кабинете он уселся на предложенный стул и, обдав Мрозовского запахом перегара, стал вертеться, то заглядывая под стул, то вытягивал шею и высматривал кого-то в окне.

— Пан Пётр, что вы не сидите спокойно? Вас ждут? — спросил Мрозовский, кивая в сторону окна.

— Сесть спокойно я успею всегда. Какие мои годы… — сторож подался вперёд и зашептал, озираясь на массивную дверь кабинета: — Никто меня не ждёт, а сегодня копальщики придут — похороны богатые на завтрашнее утро назначены.

— Кого хоронят?

— Жену известного в старом городе нотариуса. Знаете, есть такой Рафаэль Гольдман, его папаша когда-то держал мыловарню. На те мыльные деньги он выучил сыночка. Сначала хотел учить на скрипача, а потом, мадам Войцеховская, что из филармонии, открыла Гольдманам глаза, все поняли, что Рафику слон наступил на оба уха и его срочно отправили в университет. Постигать юридические науки. В общем, жена Рафика Гольдмана долго болела и отдала Богу душу. А людей признательных её мужу много, потому и венков будет много и Гольдман не поскупится на пышные похороны.

— Ещё раз напоминаю, что разговор наш конфиденциален. Помните об этом. Пан Пётр, «двуйка» вас не забудет, — сказал Мрозовский и протянул руку сторожу.

— Лучше бы она про меня забыла, — ответил сторож, отвечая на рукопожатие.

Сторож вышел за дверь, Мрозовский брезгливо поморщился, достал из стола большой белый платок, смочил в воде из графина и тщательно обтёр руку.

К ночи следующего дня, обрядившись как рыбаки, трое мужчин подходили к городскому кладбищу. Если вдуматься, то возле кладбища рыбу не поймать. Не потому, что плохо клюёт, а потому что река в Жолкеве называется Свинья. Говорили, что название к ней прилепилось с тех времён, когда почти триста лет назад, во время Северной войны, в городе находился штаб самого Петра Первого. Здесь он разрабатывал планы баталий со шведами. Вроде как, самодержец и обозвал речушку таким словом. А за рыбой можно на ставок отправиться, но к нему из города по другой дороге ехать. Там можно вполне прилично наловить: хватит и для себя, и соседей угостить. А кто порасчетливее, то и продать сможет. Какая хозяйка откажется купить рано поутру свежепойманную щучку или сома?

Но если к нашим рыбакам, идущим вдоль кладбища, присмотреться, то при них никакого рыбацкого снаряжения не увидишь. То есть они идут не с пустыми руками, но рыбу этим не поймаешь.

Мрозовский сжимал в ладони рукоять маузера. От нервного напряжения ладонь взмокла, и приходилось перекладывать маузер попеременно из руки в руку, обтирая ладони о штанины. Широкий и коренастый, вполне бандитского вида сыщик, Миша Гроссман держал за поясом наган, нервно ощупывая его всякий раз, чтобы убедиться, что не потерял. Самый юный, Виктор Мазур, шел, выставив впереди себя парабеллум и приседая на каждый шорох. Мрозовский больше всего боялся, что их заметят и поднимут на смех. А до взятия преступников и дело не дойдёт.

— Виктор, не нужно размахивать оружием, как деревянной сабелькой, — язвил Гроссман.

— Почему это деревянной? — переспросил Мазур.

Гроссман беззвучно затрясся от смеха.

— Потому что я бы не дал вам другого оружия.

— Прошу паньства, говорите потише, — сказал Мрозовский, подняв одну руку вверх.

— Что вы там увидели? — Мазур выставил парабеллум в ту сторону, куда смотрел Мрозовский.

— Пан Эдвард, на Бога! Заберите у него оружие, иначе он нас здесь похоронит! — возмущался Гроссман.

— Действительно, Виктор, уберите в карман. Оружие — это не игрушка. Вдруг вы нажмёте на курок?

— Почему я нажму на него вдруг?!

— Со страха! — Гроссман снова беззвучно затрясся.

Мазур убрал парабеллум в карман куртки, бормоча ругательства, и пошел к кустам шиповника помочиться. Он почти расстегнул ширинку, как ветки кустов раздвинулись, и прямо на него вышел кладбищенский сторож. Свет от луны ярко осветил спитое лицо сторожа и слегка выкрасил в синеватый цвет.

— Пан Мрозовский, это вы? — спросил сторож, прищурив глаза.

Мазур перекрестился и тут же смачно выругался.

— Я здесь, — сказал Мрозовский и помахал рукой.

— А это кто такие?

— Мои помощники на случай стремительного отхода бандитов.

— Ага, — кивнул сторож. — Эти помогут отойти. Стремительно. И, главное, недалеко совсем идти — вот и ямы опять наготовили, — он повозмущался для порядка, поманил всех за собой и повел по дорожке между склепов.

Чем дальше заходили в глубь кладбища, тем холоднее становилось Мрозовскому. Становилось не просто холодно, а возникало навязчивое ощущение, что он сам лежит под одной из могильных плит и влажная земля обнимает его последнее пристанище. Сырость проникает сквозь сбитые доски, подушка отсырела и пахнущая грибами влага покрыла лицо…

Окончательно испугавшись своих мыслей, Мрозовский кашлянул, потом еще раз, а затем и вовсе зашелся кашлем.

— Что-то вы, пан Мрозовский, как чахоточный, — заметил сторож. — Никак подхватили заразу.

— Ничего я не подхватил, пан Пётр! — разозлился Мрозовский. — Ваши домыслы оставьте при себе. Лучше за дорогой смотрите, пока не завели нас неизвестно куда.

— А что мне за ней смотреть. Никуда дорога не денется. Это вы смотрите со страху никуда не деньтесь, вот вас как колошматит.

— Холодно здесь.

— Ну да! — тихо засмеялся сторож. — Это на вас покойники страху нагоняют. А ночь тёплая. Завтра день хороший должен быть. Видите, какие звёзды на небе? — и, не дожидаясь ответа, махнул рукой на свежую могилу, — Стойте, пришли. Вот она — могилка Фани Гольдман. Пусть покоится она с миром. Располагайтесь, где вам удобно, а мне и издали неплохо видно.

Сторож ретировался в ближайшие кусты от греха подальше, а Мрозовский с помощниками спрятался за венками. Вовремя они успели. Ждать долго не пришлось, вскоре послышались тяжёлые шаги, и к могиле подошли двое. У одного в руках были лопата и мешок, а у второго — лопата и ведро с верёвкой. Из засады гробокопатели неплохо просматривались, только лиц при лунном свете нельзя было разобрать. Они немного потоптались, покурили по одной, и принялись раскапывать могилу. Работали споро — видно, что делать это им приходилось не в первый раз.

Когда один из преступников залез в яму и стал на крышку гроба, Гроссман потянулся из укрытия и дёрнул второго за ногу.

— А-а-а! Спасите! Отпустите, заради всего святого! Ой, мама-а! — гробокопатель заорал, думая, что это покойник ухватил страшными пальцами, и свалился на напарника. Напарник остолбенел, застонал и потерял сознание.

Когда гробокопатели пришли в себя, на них сверху смотрело три ствола.

— Что вы там, заснули? Лезьте наверх, хватит прохлаждаться, — прикрикнул на гробокопателей Мазур. Он расстроился больше всех, так хотел проявить себя в поимке преступников. И теперь готов был сорвать злобу на неудачливых копателях. — Что ждёте, черти?

Мрозовскому же всё казалось безразличным, хотелось поскорее домой, принять ванную и забыть кладбищенское приключение, как страшный сон.

* * *

Одним их гробокопателей оказался отец девочки, которую встретила Христина у могилы своей дочери. Вторым же был Рузин жених, по совместительству квартирный вор, Вениамин Железов. Его давно мечтал поймать и сам Мрозовский, и другие сыщики. Только кроме слухов и сплетен, ничего конкретного предъявить не могли. Где проживал Железов, тоже непонятно. По делу привлекли и Рузю. Её вызвали в Управу, а она по неопытности подумала, что в качестве свидетельницы.

— Доброго вам дня, пан Мрозовский, — сказала Рузя, когда её привели в кабинет.

— Приветствую, пани. День сегодня точно добрый, — сказал Эдвард Мрозовский и заглянул в записную книжку. — Ефрозыния Ковальчук.

Рузя изобразила смущенную невинность: сложила руки на коленях, опустила ресницы и вообще походила на гимназистку, сбежавшую с урока и пойманную за поеданием тортов в учебное время. Стул, на котором она сидела, стоял посреди кабинета, как раз напротив окна. Образования Рузе не хватало, а вот врожденного кокетства и женского обаяния наблюдалось в достатке. Солнечный зайчик играл на гладкой щеке, путаясь в завитках волос возле маленького ушка. Рузя знала, что очень хороша собой и привыкла бессовестно пользоваться прелестями, данными Богом. Она наклоняла хорошенькую головку так, чтобы лучик солнца проходил сквозь ресницы, делал выражение её хитрющих глаз добродетельным и в то же время вызывал желание защитить.

Мрозовский писал отчет и посматривал на Рузю. Не было никакой возможности удержаться, чтобы не смотреть на саму панянку и на её грудь под шелковым платочком, что скрывал глубокий вырез на платье. Грудь то и дело вздымалась от глубокого дыхания, к пухлой губке прилипла прядка волос и трепетала на каждом вздохе. От этой картины пану Эдварду стало не по себе: и дыхание сбилось, и пульс участился, и невероятно сильно захотелось сейчас задрать девице юбки, закинуть её ноги себе на плечи и дышать, дышать… Сморгнув видение, пан Эдвард облизал пересохшие губы и сосредоточился на отчете.

Рузя заметила томный взгляд и улыбнулась маленькой победе.

— Ах, пан Мрозовский, подайте воды, прошу вас! Слабость такая, что сил нет. Сейчас сознание потеряю.

Пан Эдвард спешно подскочил, налил в стакан воды из графина и поднёс Рузе. Хотя на самом деле он совсем не был против, чтобы Рузя сейчас и в его кабинете потеряла сознание.

Рузя приняла стакан, и, покуда Мрозовский стоял рядом, сорвала с шеи платочек, открыв все прелести для ближайшего осмотра. Выпив воду, она вернула стакан и подняла на престарелого сыщика похотливые глаза. Пана Эдварда дважды просить не требовалось. Он понял всё с полуслова. Быстро подошел к двери, повернул ключ в замке и вернулся к даме. Рузя, решив, что кроме неё самой помочь никто не сможет, бросилась во все тяжкие — она поднялась со стула, подошла к окну и, упершись в подоконник, прогнула спину, как голодная кошка.

Пан Эдвард подошел сзади и обхватил упругое Рузино тело, а потом ловко забросил ей на спину верхние и нижние юбки и стащил вниз панталончики с кружевной оборкой. Стаскивал так, что кружево жалобно крякнуло и осталось в руке.

— Что ж вы так неаккуратно? Это ж дорогое бельё, с ним нужно ласково и нежно, — промурлыкала Рузя из-под юбок. — Это ж мне придётся новое покупать.

— Я тебе всё куплю, Рузя, — пыхтел Мрозовский. — Что пожелаешь, то и куплю.

— Уж лучше вы меня от дела этого отстраните. Я же знаю, что вы можете устроить так, что дело будет люкс. Ведь можете?

Пан Эдвардч пыхтел, со всем соглашался и мял пышные бока пани Рузи. Дверную ручку один раз дёрнули и ещё пару раз постучали, от чего пан Эдвард задвигался еще резвее, а Рузя по новой взяла обещание, чтоб наверняка.

Пан Эдвард торопливо надел брюки, носовым платком вытер пот со лба и затылка, сел за стол. Через мгновенье Рузя поправила юбки и уселась на стул посреди комнаты. Она, как ни в чём не бывало, крутила на пальчик прядь волос, шелковым платочком прикрыв грудь, и только игривый блеск глаз мог выдать недавнее возбуждение.

Закончив писать, пан Эдвард объявил Рузе:

— Пани Ковальчук, вы сейчас свободны. Но прошу вас явиться на суд в качестве свидетельницы по делу.

— Конечно, пан Мрозовский. Как можно не явиться! Я ж обязательно, я ж для правосудия и со всей душою…

Рузя тарахтела бы ещё и ещё, но пан Эдвард мягко выставил её за дверь.

— Какова панянка! Эх, жаль, что юбки снять не удалось, — мечтательно глядя в окно на удалявшуюся Рузю, сказал пан Эдвард. — Юная пани, а так созрела… Надо будет после суда помочь ей устроиться…

Рузя торопилась уйти подальше от «двуйки». Ночь, проведённая в подвале, нагнала страху и тоски, побольше, чем известие, что её засудят. Она радовалась, что так повезло с паном Мрозовским. «Хорошо как, что пан холост и игрив не по годам. Где бы я теперь была, если бы не его похотливые ручки. А панталончики то кружевные хлипкие оказались. Обманула Зелюнця, зараза! Французский батист! Ага, французский… Жмеринский лежалый сатин», — думала она.

Шла быстрым шагом в свою лавку, чтоб достать из тайника драгоценности, предусмотрительно припрятанные самой Рузей втайне от жениха. Вспомнив о женихе, она чертыхнулась. Теперь придётся идти к Веньке на свидание, чтоб его дружки не наведались среди ночи. Что ему сказать она знала, но как пристроиться, и поскорее, возле надёжного человека, казалось сложной задачей. На примете у Рузи никого не было, а Мрозовский на должность любовника не подходил: во-первых, сыщик, а значит, все поймут, где собака зарыта, во-вторых, небогат, а это уже посерьёзнее причина.

На следующий день Рузя за маленькое золотое колечко договорилась с охранником из Управы о свидании с Веней.

— Ты ж пойми, Веня. Я молодая совсем. Вот к тебе мамаша твоя приезжать станет. А ко мне кто? Зеля? Эта такая гордячка, она после суда и лицо моё забудет, чтоб клиентов не распугивать своими знакомствами. Лавку закрыть придётся. Кто в ней торговать станет? А главное, чем? И не то главное. Кто туда покупать придёт? Все теперь знают, с кого костюмы снимали. В общем, уезжать мне нужно. Уезжать и по новой жизнь налаживать. Ты уж прости, но после суда мы больше не увидимся.

Веня, похожий на крепкого бычка парнишка, всё это время елозил по Рузе жилистым телом и тяжело дышал. Рузя терпела солому из матраса, что кололась в спину и терпела немытого потного Веню, пахнущего намного хуже старого Мрозовского. Рузя обещала себе, лежа под теперь уже бывшим женихом, что никогда не позволит себе так по-глупому вляпаться. А если и решит держать лавку, то торговать станет исключительно дамским бельём или шляпками.

Тина спешила. С востока небо затягивали черные тучи, холодный ветер гнул ветки на деревьях, которые норовили дотянуться до лица и дать пощечину. Вчера, в костёле Святого Лаврентия, Тина плакала перед иконами и ругала себя:

— Прости меня, Матерь Долороза! Осиротила девочку, без кормильца оставила! Нужна мне была та кукла!

Тина усердно молилась, плакала до икоты, прикрыв лицо вуалем, и даже опалила горячим свечным воском пальцы. Больше всего она боялась, что Настусю, чьего отца теперь буду судить за гробокопательство, заберут цыгане. Тина была уверена, что сломала девочке судьбу и не будет ей прощения, если не заберёт сиротку на воспитание. О проблемах, связанных с усыновлением, она не думала, как не думала и о том, захочет ли Настуся с нею жить.

* * *

До хутора Заглина оставалось совсем немного. В воздухе остро пахло дождём. Тина уже прошла исток реки Маруси, а значит и сам хутор недалеко. Из-за деревьев виднелись деревянные крыши домов и маленькая церквушечка. Ноги пекли огнём от пыли, забившейся в туфли, и усталости. Тине казалось, что она чувствует под ногами каждый камушек на дороге. Хотелось разуться, опустить босые ноги в прохладную воду и подержать так хоть пять минут. Но она спешила, заходила гроза, а молнию Тина боялась больше, чем цыган.

Как и всякую не очень образованную женщину, Тину пугало всё неизвестное и необъяснимое. В гимназии святой Анны Тина училась недолго, потому как после пятого класса её отдали в обучение портнихе.

— И накормлена, и научена, — говорил отец. — Всё же лучше, чем нам тянуться и за учебу приплачивать.

Мать с ним никогда не спорила, она была женщиной тихой и незаметной. До того незаметной, что когда она умерла никто не знает. Просто к обеду не вышла, а потом вспомнили, что за завтраком бледная сидела. Нашли её в кладовке, на полу, свернувшуюся калачиком. Уже и остывать стала, хорошо, что смогли ровно положить. Но где там смогли! Из гроба её рука выглядывала, помахивая всю дорогу до кладбища. Тина тогда подумала, что мама так прощается. Рукой всем машет. Отец без матери прожил два года, а потом спился и зимой замёрз насмерть. А хоть бы и была Тина семнадцати лет, когда отца похоронила, но всё равно сиротство прочувствовала остро. Когда не к кому голову приклонить, и не от кого услышать доброе слово. Разве что на исповеди святой отец напутствие скажет.

У первого от дороги дома сидел старик. Он положил обе руки на палку, которую держал, уперев перед собой. Нельзя было понять, спит он или просто сидит, потому что шапку натянул чуть не до носа. Христина подошла, пытаясь рассмотреть старика, заглянула под шапку. Как вдруг старик ухватил её за руку.

— Шапку украсть хотела?! Признавайся, заблуда!

Голос у старичка оказался писклявый и премерзкий. А холодная сухая ладонь обхватила Христинино левое запястье мёртвой хваткой.

— Ничего я не крала! Это вы, дядечка, ошиблись, — оправдывалась Христина, пытаясь вытянуть руку. — Мне спросить нужно насчет девочки одной. А тут смотрю — вы сидите. Только непонятно, спите или нет.

— Непонятно, значит? А шапку зачем взяла?!

— Не брала я шапку!

Христина чуть не заплакала, когда старичок грозно хмыкнув, ткнул пальцем в собственную шапку в Христиной правой руке.

— Значит, просто подержать взяла? Вот сейчас спущу на тебя собаку, чтоб знала.

— Ой, смилуйтесь, дядечка! — запричитала Христина. — Я девочку ищу, Настусю. Чернявая такая, лет пяти. Отец её ямы на кладбище копает.

— Угу. Накопал уже, — скривился старик и отпустил Христину. — Это ты Пасичника дочку ищешь? Настуську?

— Я фамилию её не знаю.

— Зато я знаю. У нас других таких на хуторе нету. Одна девка, а то всё хлопцы, — сказал старичок. — Стучи в следующие ворота. А можешь и так зайти. У них никогда не заперто и собаки во дворе нету.

— Спасибо вам большое, — сказала Христина, кланяясь чуть не в пояс.

Христина положила ладонь на влажное холодное дерево и толкнула. Низкие деревянные ворота потемнели от времени, а на ощупь залоснились под множеством ладоней, но тепла их в себе не сохранили. Одна створка ворот с тихим скрипом отворилась, показывая заросший травою двор и кривое крылечко дома.

— Настуся! — позвала Христина. — Настуся, ты дома? Выйди, мне с тобой поговорить нужно.

В окне мелькнула тень, Христина напряженно ловила каждое движение в доме. Прислушивалась к шорохам, пытаясь понять, откуда идёт звук.

— Настуся!

Дверь открылась, на крыльцо вышла девочка. Она прижимала к себе ту самую куклу и недоверчиво пялилась на гостью.

— Тётенька, а вы кушать дадите? Если вы за вещами, то уже нету ничего. Забрали всё.

Христина быстро поднялась на крыльцо, вошла в дом и обомлела. В доме было пусто. В единственной комнате кроме прохудившегося ведра на полу, стоял продавленный стул и на подоконнике в горшке пожелтевшая герань. Пыль сбилась по углам рваными лохмотьями, кроме пыли, на полу валялись матрас и одеяло. Матрас этот не представлял никакой ценности, даже вместе с одеялом. Придя в себя, Христина открыла редикюль, где лежал петушок на палочке на могилку к Линусе.

— Вот, возьми. Больше ничего нет, — сказала Христина. — Собирайся, поедем ко мне. Дома борщок ждёт, и пампушечки. Собирайся, детка.

Настуся подошла к входной двери и остановилась. Она держала куклу за руку, словно та могла пойти рядом, и смотрела Христине в глаза. От этого взгляда Христина поёжилась. «Папашку её четыре дня как арестовали, а люди такие добрые, что всё вынесли и поесть не дали. Собаку свою больше пожалеют», — думала Христина, стараясь не разреветься от жалости к Настусе.

— У тебя кроме куклы вещи есть? Одежда есть?

Настуся отрицательно помотала головой и крепче вцепилась в куклу.

— Ничего. Всё будет. Наживем ещё.

Христина взяла девочку за руку и повела в город.

* * *

Рузя стояла за колоннами. Она плевала семечки и пряталась…

С утра в её лавку приходил пан Мрозовский, чем очень испугал Рузю. Она как увидела в дверях Эдварда Мрозовского, так и села мимо кресла.

— Доброго дня, пани Ковальчук! — поприветствовал Мрозовский.

— Доброго, раз вы говорите, — ответила Рузя, с недоверием присматриваясь к гостю.

— Чего же вы так испугались? Хотите сказать, что я не вовремя с визитом?

— Что вы! Что вы, пан Мрозовский, — замахала руками Рузя. — Как можно, чтобы вы и не вовремя.

Мрозовский оглянулся — в лавке на продажу не было буквально ничего. Пустые полки и вешалки смотрели со всех сторон. Только огромный фикус в углу напоминал, что помещение вполне жилое.

— А раньше этот фикус незаметно в углу стоял, — заметил Мрозовский. — За товаром не видно было.

— Да, — вздохнула Рузя. — Не видно.

— А что же сейчас? Распродались? Поздравляю, что так скоро.

— Ой, ну что вы! — Рузя сделала вид, что смущена и уставилась на пол. — Одним днём всё ушло. Оптом забрали. Не за дорого, но я и не жалею. Как говорится, с глаз долой…

— Как планируете устроиться? — Мрозовский задал самый главный вопрос, ради которого он и пришёл в лавку.

— Хотела шляпками торговать, дамским бельём и чулками. Прошу пана, а с чего у вас такой интерес к бедной женщине? — заинтересовалась Рузя.

— А с того, что друг у меня есть. Он доктор. И ему нужен кто-то, чтобы сопровождать…

— Ой, нет! Я и крови боюсь! — воскликнула Рузя.

— Вы дослушайте сперва. Ему не медсестра нужна. Он мужчина одинокий. Одинокий душою, ибо супруга у него имеется. Но одинокая его душа довольно щедрая к тем, кто готов разделить с нею одиночество, — Мрозовский слегка замялся и переспросил: — Понятно ли я говорю?

— Вполне понятно, — кивнула Рузя.

— С вашего позволения, пани Ковальчук, я продолжу. С целью поддержать вас в вашем одиночестве и помочь другу, я хотел бы познакомить вас. Надеюсь, что это знакомство окажется приятным для всех, — закончив говорить, Мрозовский выдохнул.

Вчера он имел неосторожность за партией в покер рассказать Виктору Зеленскому, известному в городе доктору и своему другу, историю очаровательной Рузи и всё, что произошло в кабинете. Поскольку доктор отличался любопытством, то напросился на знакомство.

— Эдвард, ну что вам стоит свести меня с этой панянкой? — канючил доктор. — Разве мало их у вас? А я так невезуч в делах сердечных.

— Виктор, вы же не станете отдавать ей своё сердце?

— Отдам, но не сердце. И на время, — подмигнул доктор и рассмеялся. — Если вы сказали, что она чертовски мила, то я вам верю.

Если бы пану доктору тогда сказали, что для милой Рузи он будет готов отдать много больше, рассмеялся бы в лицо. Воспринял бы, как шутку не очень хорошего содержания и даже обиделся.

…Теперь Рузя ждала пана Зеленского для свидания, но поскольку пришла она раньше оговорённого времени, то пряталась теперь за углом здания. Часы на башне показывали пять минут восьмого, а это означало, что пан доктор опаздывал на пять минут. Рузя уже собралась уходить и слать проклятия в адрес Мрозовского за это сватовство, когда на ступеньках заметила красивого мужчину и с букетом белых гвоздик.

Мужчина посматривал на часы, нервничал и часто поправлял шикарную шевелюру с лёгкой проседью. Рузя, оценила качественный костюм, после вспомнила, что доктор должен был появиться в семь с букетом белых гвоздик, выждала еще пять минут и направилась к нему, горделиво задрав подбородок и выпятив грудь.

Доктор не ожидал, что Рузя спустится сверху по ступенькам. Ему и в голову не приходило, что она пришла раньше и видела его, одиноко стоящего у входа в кинотеатр.

— Доброго дня, пан доктор. Вы же пан Зеленский, верно?

— Совершенно верно, пани, — ответил доктор, всё еще не понимая, откуда Рузя взялась, и почему он не заметил её заранее.

— Меня зовут Рузя Ковальчук, — сказала Рузя, решительно протянув доктору руку.

Пан Зеленский быстро чмокнул протянутую руку и понял, что не знает, как вести себя с этой пани.

— Виктор Зеленский, доктор медицины.

Рузя, оценила упадок духа новоиспеченного кавалера и поняла, что из доктора можно хоть верёвки вить. Главное, чтобы пан доктор хорошо зарабатывал.

— Пойдёмте, пан доктор, в сквере погуляем, воздухом подышим, — лениво предложила она.

— Конечно, пойдёмте. А дальше, что станем делать?

— Видно будет, пан доктор.

Прогулка оказалась недолгой. Рузя решила, что не стоит баловать кавалера, и если сам на свидание напросился, то можно его и промариновать подольше, чтобы не счёл Рузю доступной женщиной. То, откуда он вообще о ней узнал, и что пан Мрозовский изволил рассказать, заботило Рузю меньше всего. В монашки она записываться не собиралась. Считала, что всё, происшедшее с нею до их знакомства кавалера волновать не должно. А вот какое содержание готов дать пан доктор, интересовало очень. Рузя была практичной и расчетливой.

После чашечки кофе Рузя захотела домой, и пан Зеленский заволновался.

— А что вы делаете завтра? Может быть, сходим в кино или поедем за город подышать?

— Если спектакль дают интересный, комедию или про любовь, то пойдём, а если плакать надо, то лучше отправиться подышать воздухом, — сказала Рузя. — Здесь же в половине шестого и встретимся. Только не опаздывайте.

Такой репликой Рузи закончилось их первое с Зеленским свидание. Пан доктор спорить не стал, облобызал ручку и дождался, пока милое создание скроется за углом. Теперь он мог дать волю нервам и стал покусывать себя за ус. Надвинув шляпу чуть не на глаза, чтобы не быть узнанным, пан доктор отправился к автомобилю, ехать домой.

— Дядька, дядька! — орали хлопчики сдвинув на затылок кепки. — Покатай на «Лягушёнке» до площади. Мы тебе потом колеса почистим!

Они кружились вокруг «Opel», облипали его как саранча и тянулись грязными пальцами к никелированным, сверкающим под красным вечерним солнцем, деталям.

— Отойдите! — махал руками Зеленский, возмущаясь голосом тихим, но вполне сердитым. — Прочь! Кому говорят? Какая площадь?! Идите домой, и пусть ваши матери дадут вам еды.

Зеленский достал из кармана монеты и бросил в сторону от дороги. Покуда хлопчики собирали деньги, он сел в машину и был таков.

— Зелюнця, ты дома?! — орала Рузя под окнами старинного дома. Время было позднее, но в одном окне еще горел свет.

— Зачем так орать на целую улицу?! Тебе обязательно нужно, чтобы весь квартал знал, что к Зельде пришли гости? А так, чтоб меня завтра не спрашивали соседки, во сколько они ушли, ты не можешь?

— Открывай уже, что в окне стоять, — сказала Рузя и поёжилась от холода. Тонкое крепдешиновое платье хорошо сидело на фигуре, выделяя всё, что нужно, но совсем не грело.

Зельда была занята — она заканчивала срочный заказ. Шикарное свадебное платье занимало всю огромную Зельдину кровать, а шлейф от него лежал у Зели на коленях. Она пришивала к нему кружево, тонкие булавки, натыканные по краю, тускло поблёскивали, от чего платье казалось особенно торжественным. Зельдины чёрные кудри путались с кружевом, образуя загадочный узор, и Рузя ненароком залюбовалась, сдерживая в себе желание прикоснуться к кудрям и булавкам.

— Красивое какое, — сказала Рузя. — Это кто у нас замуж собрался?

— Дочка одного доктора. Да ты не знаешь его. Он богатенький.

— Вижу по платью, что не бедненький, — засмеялась Рузя, потом вдруг повернулась к Зельде и спросила: — А что фамилия этого доктора, не Зеленский случайно?

— Ну, Зеленский, — ответила Зельда и нахмурилась на Рузю. — Это кто тебе уже доложил?

Зельдины тёмные глаза имели удивительное свойство смотреть как будто насквозь и от того Рузе всегда делалось немного не по себе.

— Никто. Я сама догадалась.

— А откуда ты про Зеленского знаешь?

— Знакома.

— Врёшь.

— Не вру. Я на свидание с ним сегодня ходила. А завтра опять пойду!

После этих слов Рузя так пренебрежительно посмотрела на Зельду, не иначе та проигралась на скачках и теперь просила у Рузи на тарелку супа. Но Зельда задала Рузе один вопрос и сбила весь гонор.

— Прости, подружка, я спросить тебя забыла! Так ты в тюрьме сидеть не будешь?

— Нет, не буду, — сказала Рузя сквозь зубы.

— А что так? Не берут? — Зельда хохотала, запрокинув голову. — Нашу Рузю ни в тюрьму, ни замуж не берут!

— А может мне и не надо замуж?

— Гляди! Не предлагали — вот и не надо.

— Можно подумать тебе предлагали? — обиделась Рузя.

— Портвейн будешь? — Зельда отложила шитьё и пошла к буфету. — У меня здесь осталось полбутылки.

— Буду.

До полночи они цедили портвейн, Зельда слушала, как Рузя умудрилась избежать тюрьмы и как удачно повернулась к ней судьба. Поворот казался неожиданным.

— Этот твой Мрозовский — опасный человек, — сказала Зельда задумчиво.

— Почему?!

— Жизнь покажет, — ответила Зельда. В её черных глазах отражалась море вселенской печали. Для клиентов Зельда была приветлива и мила, даже иногда говорила что-нибудь на французском, чтобы утвердиться во французском происхождении, но перед Рузей не притворялась и хандрила не по годам. — Для него люди — мусор. А такие, как мы с тобой, вообще бирюльки, как карты в колоде. Хочешь — тасуй, хочешь — пасьянсом разложи.

— Может, бросишь мне на картах? — попросила Рузя, не особо надеясь на согласие.

Вечер, на удивление, был удачлив для Рузи. Зельда лениво потянулась, встала из-за стола и подошла к буфету. Где-то в верхнем ящичке она хранила карты. Старая засаленная колода вызывала у Рузи брезгливость. Однажды она даже купила новую колоду и принесла подружке.

— На, возьми. Будешь теперь на новых гадать. Хватит уже мусолить эту помойку.

Рузя потянулась к старым картам, лежавшим на столе, и Зельда моментально врезала ей по руке.

— Не тронь. А эти новые можно оставить — в дурачка резаться.

Вот и сейчас Зельда мусолила старую колоду, которая даже на вид казалась тяжёлой. Каждая карта лоснилась затёртыми картинками.

— Скажи мне, почему нельзя сменить колоду? Эти скоро сами развалятся.

— Почему нельзя? Можно. Но кто на них сидеть будет? Нужна девушка не целованная. Ты что ли у нас девушка? — спросила Зельда и захохотала в голос. — Может, ещё и не целованная? Куда тебя ещё не целовали?

Зельда хохотала, прикрыв рот ладонью.

— Цыц ты, шлёндра! Ночь давно! — обиделась Рузя.

Дальше она молча смотрела на то, как Зельда раскладывает карты и слушала гадание. Сколько раз видела, как гадает Зельда, но никогда не могла повторить. Не видела Рузя в картах ничего, кроме самих карт. Зельда рассказала, что гадать её старая цыганка научила, это уже после смерти родителей случилось.

— Под сердцем у тебя обида. На всех обида. Но тебе того не нужно, иначе желчью изойдешь и хуже будет. Вот у тебя казенный король. Над тобой он, а ты под ним. Вот как скажет, так и сделаешь. Но ты ему сейчас не нужна, потому от него нету к тебе интереса. А вот еще один королик, трефовый, тоже из дома казённого. Любовь у него к тебе. Страсть.

— Этот молодой? — спросила Рузя, тыча пальцем в карту. — Ну, второй который, трефовый. Венечка тоже в казённом доме теперь.

Зельда не сильно ударила её по руке, и Рузя захихикала.

— Не молодой. Старше тебя намного. Пан Зеленский, наверное. Только ты с ним не будешь долго любовь крутить. Сразу после большого застолья расстанетесь.

— Что за застолье?

— Свадьба. Не его, не твоя.

— Ты же сказала, что дочке его платье шьёшь. На свадьбу.

— Не перебивай. После него у тебя скоро новый роман случится. Только он тебе не нужен. Так просто — пить, гулять.

— А любовь где? Что-то ты мне о любви ничего не говоришь. И деньги где? Ни любви, ни денег? — Рузя нахмурилась и допила свой стакан портвейна. — Больше нету?

— Нету. Любовь? Любовь у тебя нескоро случится. А деньги, Рузюнця, с тобой и не расстаются. Ты, главное, в дела подозрительные не лезь. Поняла?

— Поняла. Я у тебя спать останусь, — сказала Рузя, зевая.

— Оставайся. Завтра с утра, отнесёшь Тине немного работы. Мне тут бросили мелочёвку, самой некогда заниматься, да и клиенты неважные. Так перебьются, на Христиных иголках.

Рузя укладывалась спать на Зельдиной кровати. С того краю, что у окна. Через щель между занавесок на лицо падал холодный лунный свет, Зельда надевала ночную рубашку и что-то тихо пела на иврите. Рузе виделось в этом что-то загадочное, по-детски волшебное. Она скоро уснула, чтобы увидеть во сне прекрасного кавалера без лица и голубя в клетке. Голубь бился о решетку так, что перья летели во все стороны, и постепенно белая грудка потемнела от крови. Так бы и бился этот голубь, но наступило утро, и Рузя открыла глаза.

Утро наступило до того неожиданно, что Рузя мгновенно проснулась. На небе ни облачка и солнце било по стёклам, расцвечивая каждую мелочь в спальне Зельды. Больше всего была заметна пыль.

Однажды, Рузя посоветовала Зельде не открывать занавесок по утрам.

— Занавески у тебя светлые очень. Надо бы потемнее, из плотной материи, чтоб пыль не росла.

— Чтоб что не росло?! — переспросила Зельда.

— Пыль, — сказала Рузя с умным видом. — Когда в комнате много солнечного света, пыль растёт.

— Рузянця, ты этого больше никому не говори, — смеялась Зельда. — Много пыли там, где не убирают, а не там, где солнце светит.

— Выходит, что ты не убираешь.

— Выходит, что я много работаю. Отсюда и пыли много. Шью разное, ткань режу, вот и пылится всё.

Рузя села на кровати, свесив ноги, и касалась пальцами прохладного пола. Солнечный луч стелился от окна до стены, пересекая Рузины ноги. Рузя рассматривала волоски на ногах с любопытством прозектора в мертвецкой, глядящего с удивлением на живого человека.

— Рузя! — Зельда появилась в дверях одетая и причесанная. В руках она держала торбу внушительных размеров. — Ты уже проснулась? Очень хорошо. Мне некогда, потому собирайся и иди к Тине. Возьмешь эту торбу и отдашь ей в работу.

Зельда бросила торбу на пол и вышла.

— Доброе утро, подружка. Что мы сегодня едим на завтрак? Может, ты кофе сварила, пока я спала. Спасибо тебе! — сказала Рузя, копируя Зельдин голос. — Спасибо тебе, что вчера, на ночь глядя, не выгнала.

Рузю много раз просить не приходилось. Быстро приведя себя в порядок, она подхватила заказы для Тины и вышла из квартиры Зельды.

Солнечное утро обхватило Рузю влажными прохладными ладонями, заставив вздрогнуть, сжаться и прибавить шагу, звонко отстукивая новенькими набойками по брусчатке.

* * *

Тина подшивала подол Настусиного платья. Тёмно-красный лён богато отливал на складках, проваливаясь тёмными бликами. Настуся стояла на стульчике, боясь пошевелиться. Маленькие ручки неподвижно смотрели в разные стороны.

— Сейчас, сейчас… Потерпи, Настуся. Сейчас я булавки вытащу и сниму с тебя платье.

Снимать платье Настуся не хотела, уж очень красивое получалось, но булавки кололись. Особенно сильно одна впивалась в бок, Настуся даже дышать перестала. Христина оставила обмылком на подоле светлую полоску.

— Здесь подошью. Хорошая длина получится, чтоб до осени хватило. А осенью новое справим. Из этого ты же вырастешь, да? — Тина улыбалась, потихоньку вынимая булавки. Наконец она дошла до той, что колола Настусе в бок и девочка вздохнула. — Уколола? Ты не молчи, если кольнула. Я же не знаю, как оно тебе с булавками.

Настуся улыбнулась и сказала:

— Я потерплю. Я же не маленькая.

— Это точно, что немаленькая, — рассмеялась Тина. — Скоро к первому причастию пойдем, так я тебе платье приготовлю и веночек из цветов. Будешь как Христова невеста — красавица!

— А когда будет первое причастие?

— Пятнадцатого августа. В праздник Взятия Пресвятой Девы Марии в небесную славу. Каждый год в этот день торжественное богослужение и церковная процессия, — ответила Тина и поправила Настусе косички. — Волнуешься? Ты не одна к причастию пойдёшь. Ещё будут мальчики и девочки. Все красивые, как ангелочки, в нарядных платьях и костюмах.

Тина надела на Настусю сарафан и помогла слезть со стульчика.

В дверях звякнул колокольчик, и Христина поспешила встречать гостей.

— Что-то ты, Тина, не рада мне? — спросила Рузя и бросила в угол торбу. — Это тебе привет от Зельды. Слава Исусу Христу!

— Навеки слава! — ответила Тина. — Спасибо, зайду к ней после. А чего радоваться?

— Новому дню радоваться, — сказала Рузя и рассмеялась.

— Ну, так я в «двуйке» в подвалах не сидела. Чего мне, — ответила Христина, пожав плечами.

— Вот вам всем не успокоиться никак! Нету меня в подвалах, и не будет больше. Всё! Господа из «двуйки» выяснили, что я обманутая женщина. Свидетель я по делу. Поняла?!

— Фрайда реальна! — улыбнулась Христина. — Но ты не кричи, я не глухая. Только спросить хотела. Правда ли, что в подвале у них духи по ночам воют?

— Правда. Воют и за ноги хватают! — Рузя хлопнула её по бедру и захохотала. — Сама узнаешь, когда там переночуешь.

— Езус Мария! Меня-то за что? Иди уже, Рузюнця.

Рузя открыла дверь и Христина успела обрадоваться, что та уходит, когда в салон вышла Настуся.

— Тина, можно мне с тобою посидеть?

Христина испуганно глянула на Рузю, потом снова на Настусю.

— Конечно, моя хорошая, можно. Вот только пани провожу.

— А что за девочка у тебя? — Рузя стала в дверях как упёртая кобылка. — Откуда счастье привалило?

— Иди, Рузя. Ранковый променад не ждёт. Так и солнце сядет, — Христина потемнела лицом и готова была стать стеною между Рузей и девочкой.

— Не сядет солнце. Откуда тебе знать, что мой променад не вечерний? Тебя как звать, девочка?

— Настуся.

Настуся недоумённо смотрела то на Христину, то на неизвестную гостью. Потом вдруг поняв, что гостье здесь не очень рады Настуся сообразила спрятаться в каморке.

— Тина, я потом выйду.

Хлопнула дверь каморки. Настуся затихла там, закрыла лицо руками, чтобы и дыхания её в салоне не слышали. Эта красивая пани, что пришла в салон, вызывала у Настуси необъяснимый страх. Было нечто в неспокойное в глазах пани, нечто напоминающее ту ведьму из сна, которая снилась в прошлом месяце и украла во сне солнце. Стул, на котором сидела Настуся, был старым и скрипучим, от того приходилось не двигаться совершенно. Настуся обхватила руками коленки и закрыла глаза. Когда Христина вошла в каморку, рассмеялась:

— Можно открывать глаза и вставать, наша гостья уже ушла.

— Тина, эта пани злая. Не пускай её больше.

— Как же я её не впущу? Она мне работу приносит, — сказала Христина и погладила Настусю по волосам. — Почему ты говоришь, что она злая?

— Не знаю. Глаза у неё странные.

— Что есть, то есть! Рузиным глазам чертей не занимать! — Христина рассмеялась и обняла Настусю за плечи. — Пойдём, пора перекусить.

* * *

Пан Эдвард вертелся перед большим зеркалом, как престарелая варшавская кокетка. Любуясь, он думал, что неплохо было бы стереть с зеркала пыль, а еще лучше вымыть с мылом, потому что разглядеть себя казалось трудновыполнимо, а новый сюртук еще труднее.

— Пан Мрозовский, я вам точно говорю, что в этом костюме вы то, что надо! — раздался за спиной скрипучий голос портного.

— А я не слишком крупным кажусь?

— Ну, что вы! В вашем возрасте иметь такую фигуру самый цимус! Нет-нет! Я вас не уговариваю, но вы таки поверьте, что это правда!

Гриша Бердник тарахтел без умолку. Мрозовский морщился от этого тарахтения, но терпел, потому что лучше Гриши никто не мог сшить костюм. Гриша шил костюмы еще отцу Мрозовского — Льву Мрозовскому — и перешёл по наследству. Если бы у пана Эдварда был сын, его точно назвали бы Лёвой и обязательно привели к Грише, сшить первый в жизни костюм на Пейсах или Пурим. Кроме всего прочего Гриша радовал Мрозовского подробными отчетами. Гриша стучал Мрозовскому не за деньги и не за другой интерес, просто Гриша знал достаточно много пикантных подробностей обо всех, с кем бывал знаком, а удержать всё в себе не имел внутренних сил. В общем, им обоим было удобно: Гриша изливал душу одному единственному Мрозовскому, чтобы не прослыть сплетником и не потерять клиентуру, а Мрозовский всегда знал последние новости о клиентах пана Бердника.

— Что ты всё обо мне, да обо мне? Гриша, новостей, что ли, нет?

— Как же нет? Просто не уверен, что вам будут интересны такие глупости, — ответил Гриша, округлив глаза и вздёрнув брови.

Он как обычно манерничал, закручивал пружину, чтобы потом она со свистом пронеслась над головами всех, кто приходил в ателье за последнюю неделю.

— Мне, Гриша, и не такие глупости рассказывают, но уже в другом месте, — показательно вздохнул Мрозовский.

Гриша нервно дёрнул головой и замер. Когда он нервничал, он всегда дёргал головой, а в особо волнительные моменты мелко тряс ею, как баран на бойне. Сейчас Гриша представил знаменитый подвал «двуйки» и себя в роли орущего привидения.

— Вы, пан Мрозовский, зря вот так, — часто кивал головой Гриша. — Я, пан Мрозовский, к вам всегда с хорошим отношением и к отцу вашему, да утешит вас Всевышний вместе с другими скорбящими. Я маленький человек, но понимаю значимость вашей профессии и, смею сказать, государственной важности. — Гриша тряс указательным пальцем, подняв руку выше головы, притом, что сама голова тряслась не в такт с пальцем. Мрозовскому смертельно захотелось остановить это тряску, или хотя бы заставить трястись в унисон. — Я, пан Мрозовский, всё хорошо понимаю. Ведь весь город судачит об этом деле. А дело-то в действительности плёвое! На нём и не заработаешь ни уважения особого, ни признания начальства, а о гешефте я вообще молчу! Хотя есть такие, что на чужой беде умеют заработать и имя, и доход… Вот господин Зеленский, какой приличный с виду господин, а без того, что у кого-то со здоровьем беда и на новый галстук не заработал бы. Жизнь так устроена, пан Мрозовский, когда у одних прибавляется, то у других убывает. А вернее всего зарабатывать на больных и покойниках. Это, можно сказать, и дети знают. А вы знаете, какие сейчас пошли дети?

Портной продолжал рассуждения, потерявшись в дебрях извечной проблемы отцов и детей. Мрозовский задумался и перестал слушать. «Гриша что-то хотел сказать, но или сам не знал, или очень боялся. Если уж Гриша боится рассказать, значит, дело — табак». Портной продолжал изливать душу и перешёл на шёпот:

— Вот хоть бы взять дочку пана Зеленского. Чем не пример непокорного дитя? Ей же только шестнадцать лет! А я вам скажу по секрету, что она не так, чтобы просто замуж идёт. Вынужденная, так сказать, ситуация у панянки. Милое дитя, радость родителей, гордость школы, и что вы себе думаете? — Гриша заговорил ещё тише: — Она в положении! Да-да! В том самом интересном положении, когда папа и мама становятся дедушкой и бабушкой. Потому пан Зеленский и не делает пышной свадьбы, да и платье невесте шьют широкое. Но скажите мне, зачем переводить столько материи? Я лично заказал для них атлас и кружево. При фигуре невесты идеально подойдут жоржет и органза! Да побольше! Ой, ну что я говорю! Откуда там фигура! Она до свадьбы ещё разойдётся и сидеть в платье не сможет.

Гриша продолжал изливаться, он всё никак не мог пережить свадьбу дочери Зеленского.

Мрозовский подумал, что где-то в словах Гриши чувствуется подвох, или намёк на то главное, чего никак не возможно уразуметь. А сам рассказчик явно не решался договорить. Прозрачные намёки Гриши Бердника достигли цели. При всей своей болтливости он не говорил ничего конкретного, но связь между Зеленским, гробокопателями и Гольдманом Мрозовский нащупал.

Подумав, что служба отнимает слишком много душевных сил, пан Эдвард немедленно вспомнил очаровательную кондитершу. Возможно, пан Пашкевич уже уехал открывать охотничий сезон и пора бы проведать пани Марьяну.

В кофейне было людно. Шуршали газеты, запах свежесмолотого кофе плыл над головами, возбуждая не хуже самого напитка. Пани Марьяна порхала между столиками, улыбалась посетителям и разносила заказы. Пан Мрозовский стал почти у самого прохода таким образом, чтобы кондитерша не смогла свободно зайти за стойку.

Засунув руки в карманы брюк, Мрозовский любовался собою в зеркале на противоположной стене. Конечно, он был еще вполне хорош собой: широкоплечий, немного располневший, но достаточно импозантный мужчина. Если не снимать шляпу, то о лысине нельзя будет догадаться. А вот бакенбарды у пана Мрозовского, как у столичного начальства — густые и с лёгкой проседью! Зеркало было массивным, в широкой, резной, позолоченной раме. Отчего Мрозовскому собственное отражение казалось портретом. Необычайно удачным портретом.

Пани Марьяна заметила кавалера, как только он вошел, но виду не подавала. Она только чаще покачивала пышными боками, и улыбка не сходила с миловидного лица. Это было их игрой. Один делал вид, что не замечает другого, а потом они слово случайно сталкивались и — о, чудо!

— Какая встреча! Как приятно видеть вас! Как поживаете?

Раскланивались, шаркали ножкой и любезно кивали головами на манер фарфоровых китайских болванчиков.

— Ах, какая встреча, пан Мрозовский! — пани Марьяна зарумянилась сдобной булочкой и выпустила в Мрозовского жаркую стрелу из карих глаз.

— Добрый вечер, пани Марьяна? А вы всё цветёте? Рад видеть вас в добром здравии! — Мрозовский слегка поклонился, заглядывая в вырез платья очаровательной кондитерши.

— Спасибо. Будьте любезны присесть за столик у окна, та пара сейчас уходит, — она показала пухлым пальчиком на крайний столик и зашла за стойку. — Вам как обычно?

— Вы же знаете мои пристрастия, — улыбнулся Мрозовский.

Мрозовский медленно размешивал в кофе сахар, вдыхал аромат и наблюдал за посетителями. В какой-то момент его фантазия взбунтовалась, и Мрозовский представил всех голыми. Немного задумавшись, он сделал вывод, что в дезабилье публикой можно недолго любоваться. Все сразу стали не такими чопорными, как в одежде. Даже, можно сказать, беззащитными. Вон тот господин бухгалтерского вида. Препротивнейшая личность, и плечики у него эдаким домиком торчат, словно хочет он в них голову втянуть. Но глазки хитрющие, как у рака, осматривают всё вокруг внимательно и дотошно. Через столик панянка сидит. Шея у той панянки в красных пятнах, которые уходят под глухой воротник платья. Ей жарко, но другой наряд надеть нельзя, поскольку этих пятен по телу довольно густо. Кофе панянка пьёт с облезлым господином. Тот, похоже, тщедушен и не имеет растительности не только на лице, но грудь у него хилая и лысая. Жалкое зрелище.

Насмотревшись на посетителей, Мрозовский вспомнил о кондитерше и залюбовался ею, вообразив их в уединении на супружеском ложе пана Пашкевича. От фантазии Мрозовский возбудился и сильно покраснел. Да так, что пришлось доставать из кармана платок, чтоб вытереть капли пота на лбу.

Народу в кондитерской стало меньше, и пани Марьяна подошла к пану Эдварду.

— Завтра супруг мой, пан Пашкевич, изволит открывать охотничий сезон. Вернётся только через три дня, — сказала она тихо, многозначительно глянув на пана Эдварда.

— На кого же охотиться идёт?

— На болотную птицу. Дупель называется. Слышали о такой?

— Что-то, кажется, слышал. Я, знаете ли, дичи предпочитаю хорошо запеченную курочку, или утку с яблоками, — сказал Мрозовский и в животе у него громко заурчало.

Пани Марьяна рассмеялась и погрозила пальчиком:

— Вы бы пообедали, пан Эдвард. Ведь после таких разговоров аппетит может разыграться.

— Уж лучше я поужинаю, — хитро прищурился Мрозовский.

— А я, пожалуй, завтра курочку на ужин запеку, — протянула пани Марьяна, выразительно посмотрев. — Сегодня могу вам предложить шоколадный торт с фруктовой начинкой.

— С удовольствием! И повторите кофе, со сливками взбитыми, — попросил Мрозовский и сладко потянулся на пани Марьяну.

— Ах вы, озорник! Лень мне свою отдаёте, — сказала пани Марьяна, кокетливо передёрнув плечами, и ушла за стойку выполнять заказ.

«Хороша птичка, — думал Мрозовский, — такую не грех и отохотить».

* * *

Вечером следующего дня пан Мрозовский, спрятав в саквояж бутылку шампанского и коробку конфет, отправился к Пашкевичам. Нет-нет! Он шел не для того, чтоб проведать супругов и обсудить в их семейном кругу последние новости из Управы. Мрозовский шел к пани Марьяне обсуждать совсем иные темы. И даже можно сказать, что и не обсуждать вовсе он шел, а по другим вопросам.

Ещё в полдень Пани Марьяна торопливо чмокнула супруга в жесткую щетинистую щеку, солнечно улыбнулась, как для него единственного, и выпроводила за дверь. Потом она бросилась к купленной с утра на рынке курице, чтобы успеть приготовить её к приходу пана Мрозовского.

Аппетитный запах запечённой курочки расплывался даже в парадном. Пани Марьяна суетилась, поправляя прическу и внимательно осматривая гостиную. Она зажгла толстые свечи, брызнула на себя немного кёльнской воды, особо модной в этом сезоне, и села ждать на край кресла.

У двери раздался долгий переливистый звонок, и пани Марьяна вздрогнула. Муж всегда звонил подолгу, но несколько раз, а сейчас звонок был один. Облегчённо, вдохнув, она направилась открывать.

— Пани Марьяна, как же вы заставляете меня ждать под дверью, — тихо шептал Мрозовский, укоризненно качая головой и прижимая пани Марьяну к стене. — Зачем же так меня волновать, когда у меня и без того от ожидания встречи сердце готово умчаться за горизонт…

Мрозовский обслюнил любовнице ушко, после распрямил спину, откашлялся и спокойно спросил:

— Вы позволите пройти?

Пани Марьяна, всё ещё закатывая глаза, хрипло ответила:

— Конечно, прошу вас.

И Мрозовский пошёл на запах. Надо сказать, что вкусно покушать Мрозовский любил всегда, а вкусно приготовленную курочку готов был съесть без хлеба.

Пани Марьяна постаралась на славу. Стол был сервирован тонким саксонским фарфором. На изящных работах мануфактуры Мейсен кондитерша красиво разложила угощение. Отдельно, в вазочке, которую держали три фарфоровые пастушки, лежали фрукты. Скатерть, вышитая самой кондитершей лично, пестрела цветами. Край был украшен цветами помельче и мережкой.

Мрозовский грыз хрящик на косточке вприкуску с зелёным луком и печёным картофелем, попутно облизывая жирные пальцы, и вздыхал от обжорства. Пани Марьяна откушала лишь кусочек грудки и теперь взирала на любовника, поминутно вздыхая с надеждой, что сейчас он, наконец, наестся и сделает то, ради чего затевалось их свидание.

Пан Мрозовский подумал, что как же всё-таки хорошо! Дом пани Марьяны имеет проходной двор. Можно войти и выйти, и никто не будет знать наверняка, куда направился этот представительный господин с саквояжем в руке.

Окна гостиной Пашкевичей выходили на улицу. Единственный фонарь светил немного вдалеке, тусклый свет его приглушала листва росшего рядом каштана. В такой темноте мудрено было рассмотреть соглядатая, заглядывающего в окна Пашкевичей. Мужчину этого и родная мать в такой темноте не узнала бы. Он тихо, но очень неприлично ругался, едва удерживаясь на цоколе ногами, а руки, то и дело, соскальзывали со сточной трубы. Потянувшись, пытаясь заглянуть в неплотно зашторенное окно, он сорвался и упал на тротуар. Из-за пояса брюк довольно шумно вывалился наган.

— Чтоб вы мне были так здоровы, как вы жрёте эту курицу! — зло прошептал мужчина, прижимая к груди ободранные ладони.

Он подобрал наган, не спеша поднялся, поправил кепку, отряхнул брюки и направился к перекрестку. Подошел к каштану, закурил и посмотрел на пасмурное небо, скрывающее полную луну. В этот момент на его лицо упал тусклый свет от фонаря, и каждый беспризорник мог бы признать в этом человеке Мишу Гроссмана.

— Ну, хотя бы буду знать теперь, где вы проводите интересные вечера, пан Мрозовский, — тихо сказал Гроссман и сплюнул. — Может быть, пану Пашкевичу будет интересно узнать, кто так смачно жрёт жареную курочку в гостиной в его отсутствие. Надеюсь, пан Пашкевич хорошо умеет стрелять по бегущей мишени.

Миша Гроссман терпеть не мог Мрозовского, но по причине субординации вынужден был терпеть его высокомерие и гонор не по чину. В Управе и за её пределами Мрозовского за глаза называли визитёром. В небольших городах новости расходятся быстро, и о том, что Мрозовский заказал визитные карточки в местной типографии, в Управе узнали на следующий же день.

Народ похихикивал, встречая Мрозовского в кабинетах. У простого сыщика и визитки, как у члена городского Магистрата. Визитные карточки внешне были обычные, не считая того, что все записи в них были сделаны золотом на плотной красной бумаге и торжественно выписаны с вензелями. В общем, не визитные карточки, а открытки с Рождеством. Привычку раздавать всем и каждому визитки в городе быстро сочли дурацкой, но моду переняли многие.

Миша еще раз оглянулся на окна Пашкевичей, ухмыльнулся и свернул за угол.

— Вы слышали? — спросил Мрозовский, вытянув шею и прислушиваясь.

— Да, — ответила пани Марьяна. Она стала бледна лицом и сейчас более всего на свете хотела, чтобы пан Эдвард испарился как видение спиритического сеанса.

Неверная пани Пашкевич очень боялась гнева супруга. Лирическое настроение испарилось, и кондитерша задумалась, какими словами предложить кавалеру удалиться.

Мрозовский тихо подошел к окну, отодвинул занавеску: за стеклом угадывались только слабые очертания дороги и дома напротив. Мрозовский чертыхнулся, быстро подошел к столу и налил полный бокал шампанского. Пани Марьяна глупо улыбнулась и тоже потянулась к бокалу, но любовник залпом осушил свой и обернулся к ней, готовый что-то сказать.

— Пани Марьяна, простите за столь поздний визит, я вынужден откланяться, ибо служебные дела ждать не могут. Смею надеяться, что вы простите и позволите посетить вас в ближайшее время в кондитерской.

Пани Марьяна слушала, выпучив глаза, потом согласно кивнула и пошла провожать гостя. Мрозовский испытывал благодарность к пани Марьяне, что та не закатила истерику или не попыталась удерживать. В передней он сухо попрощался, чмокнул ручку и, прихватив саквояж, тихо вышел.

Пани Марьяна расслабленно прислонилась к стене и наконец-то смогла вздохнуть глубоко.

— Езус Мария милостивая… Вот ведь точно — милостивая! — шептала она закрыв глаза. — Это знак мне был… Точно знак!

* * *

Мрозовский тихо шёл по ночным улицам, временами оглядываясь назад. Он хотя и был сыщиком, но очень боялся ходить в одиночку в темноте. И не потому боялся, что трусил. Совсем нет! Пан Мрозовский был хорошо осведомлён о том, что может произойти во время ночной прогулки, и не раз присутствовал при составлении протокола на месте происшествия, когда дворники на рассвете находили желающего совершить ночной моцион. У найденного, как правило, не было счастливого выражения лица, да и самого лица иногда не было, а так, одно название.

Сейчас Мрозовский шёл и думал. Кто это мог быть? В том, что кто-то за ним следил и пытался заглянуть в окно пани Марьяны, он не сомневался. Мрозовский решил, это означает одно — к кому-то он подошел уже довольно близко.

— Странно, если я рядом с какой-то разгадкой, то почему мне самому кажется, что всё ещё очень запутано и неясно? — Мрозовский бормотал себе под нос, поглядывая по сторонам. Он часто и глубоко вздыхал, его в последнее время стала мучить отдышка. — Панянка эта… Рузя… Доложили, что приходила на свидание к одному из гробокопателей. А ведь она вполне может находиться в курсе событий, а если пофантазировать, то и руководить, организовывать. Может быть, я рано её отпустил, а может и вообще не следовало её отпускать? Но, как же хороша чертовка!..

Мрозовский звонко причмокнул губами при воспоминании о прелестях Рузи, потом подпрыгнул с испугу и заторопился домой, побежав ещё резвее.

Дома его никто не ждал. Старенькая мама давно забыла своего сына, и каждое утро просыпалась счастливая. Пани Мрозовская не помнила ни кого и ни о чём. Её можно было очень обидеть с вечера, а утром она смотрела на вас приветливо и начинала заново знакомиться. Это было похоже на игру. Старенькая пани кокетливо поглядывала и следила, чтобы Эдвард ничего не спёр, думая, что его прислал Лёвочка. В отличие от сына, мужа, как ни странно она помнила просто отлично и неприязни к нему не испытывала, что удивляло соседей еще больше.

В своё время Лёвочка был известный ходок и транжира. Он любил обхаживать дам, напрашиваться в гости, в гостях очень часто бывал обласкан, и возвращался домой сытым котом. Конечно же, не каждый раз Лёвочку Мрозовского провожали пылким взором, иногда он терпел фиаско, и это было видно невооруженным глазом: следы поражения оставались на лице. Тогда жена жалела своего глупого мужа, делала ему примочки и вздыхала. Теперь пани Мрозовская каждое утро ждала мужа. Она не помнила, что он давно умер, и что на похоронах плакала и тихо благодарила Бога, что избавил её от этого кобеля.

Каждое утро к Мрозовским приходила соседка, пани Сима, которую пан Эдвард нанял помогать по хозяйству, но много денег за это не брала. Пани Сима когда-то нянчила маленького Эдюню и ещё помнила пани Мрозовскую, когда та была при своём уме.

— Кто там? — спросила старушка, услышав, как стукнула входная дверь.

Мрозовские хотя и жили в своём доме, но жили небогато. Домик был на две комнаты. В дальней спал сам Мрозовский, в проходной комнате обедали и принимали гостей. Было еще подобие кухни и передней, где стояла лежанка, на которой спала мама Мрозовского.

— Мама, это Эдюня!

— Какой еще Эдюня? Лёва, это ты?

— Ой, мама… Снова вы за своё. Спите уже!

Мрозовский прошел к себе и скоро улёгся в постель. В маленьком окошке, увитом плющом, в верхнем углу виднелся месяц. Мрозовский с детства хорошо засыпал, когда смотрел на тонкий изгиб месяца, но сейчас сон не хотел к нему приходить. Он впервые не мог уснуть, думая о службе. Дело гробокопателей уже не казалось ему таким уж простым. Требовалось приложить усилия, чтобы раскрыть его и снять пенку. Денежный стимул сработал бы как нельзя лучше, но Мрозовскому очень хотелось орден. Или медаль. Но обязательно, чтоб с благодарственным письмом от начальника Управы. Он был уверен, что в его возрасте уже неприлично не иметь ордена.

Когда Мрозовский заснул, ему снилось торжественное вручение ордена в Ратуше, при полном сборе всего Магистрата, где собрались служащие, родственники и гости. После того, как начальник Управы поцепил ему на грудь сверкающую побрякушку, подбежала Рузя в неприлично коротком наряде и белоснежных батистовых панталонах, чмокнула начальника в щеку и повисла на шее у Мрозовского.

— Ты мой герой! — задорно блестя глазами, кричала ему в лицо Рузя.

Рядом стояла чета Пашкевичей и Мрозовский неприметно лапал пани Марьяну, а та кокетливо хихикала, заглядывая в глаза супруга.

Весь этот балаган закончился, когда рассветный луч солнца осветил скромное убранство комнаты. Мрозовский проснулся, откашлялся и пошел до ветру.

* * *

Рузя красовалась перед зеркалом, примеряя наряды. Она шла на свадьбу дочери пана Зеленского и хотела выглядеть соответственно. Общество обещалось быть шикарное, а надеть было решительно нечего. Бросив в нервах все платья на кровать, Рузя собралась к Зельде, чтобы заказать наряд. В шифоньере давно пылился отрез на платье: красивый крепдешин цвета шоколада. Завернув отрез в чистую тряпку, положила в корзину и вышла из дома.

Рузя любила жизнь и себя. Себя она любила больше. Молодость кипела в ней, брызгами рассыпаясь из глаз и вылетая из-под каблуков туфель. Рузя понесла аппетитное тело, поглядывая по сторонам, и ловила на себе похотливые взгляды, проходивших мимо лавочников, школяров и разного рода клерков. Они косились в её сторону и, наверное, бежали бы за ней как похотливые кобели, но мораль держала их покрепче жесткого поводка. Иначе их руки сорвали бы тонкое платье Рузи, чтобы поскорее добраться до вожделенного тела, какое они себе нафантазировали.

— Зелюнця! — заорала Рузя, стоя под окном подружки.

— Тише ты! Всех клиенток распугаешь! — зашипела на неё Зельда, свесившись из окна. — Ты зачем так горланишь? И какая я тебе Зелюнця? Мадам Зельда. Поняла?

— Поняла, — рассмеялась Рузя. — Зайти хоть к вам можно, мадам Зельда?

— Заходи, только подождёшь в кухне, ко мне клиентка важная на примерку пришла.

Важной клиенткой оказалась пани Зося Зеленская, та, что была дочерью Рузиного любовника.

Рузя сидела в Зельдиной кухне тихо, как мышь, и стремилась поймать каждое слово, сказанное пани Зосей. Ей хотелось заранее проникнуться манерами и речью того общества, в которое она собиралась войти. Ничего особенного Рузя не услышала. Обычное, как для девушки, обсуждение платья с портнихой: где ушить, а где отпустить. Наконец пани Зеленская ушла.

— Ну, рассказывай, что у тебя случилось, что ты примчалась сред бела дня? — спросила Зельда, стоя в дверях кухни.

— А что у меня должно случиться? Может, я просто так к тебе зашла? Соскучилась я!

— Ты-то?! Никогда такого не будет, что ты ко мне придёшь не от того, что тебе от меня нужно что-то, а просто чашку кофе выпить.

— Так и ты ко мне совсем не ходишь, — Рузя сделала вид, что обиделась.

— Я-то работаю и некогда мне по гостям ходить. Говори уже.

— Платье мне нужно. Котик на свадьбу дочери пригласил, а пойти не в чем.

— А котик купить тебе ничего не хочет? Ты понимаешь, как ты будешь смотреться на фоне того общества?

— Главное, чтобы они на моём фоне хорошо смотрелись и не плакали, — Рузя упёрла руки в бока и покрасовалась.

— Рузя, там панянки утончённые и образованные, а ты, куда со своей воскресной школой? Они музицируют, книжки читают, а что ты читала, кроме Евангелия?

В ответ на её слова Рузя сморщила носик:

— Я программку в театре всегда читаю.

— И криминальную хронику в городской газете! — вставила Зельда.

— Тихо! Эту тему закрыли, — Рузя изменилась в лице.

— Если ты думаешь, что ты закрыла книжку, то это не значит, что кто-то другой не захочет её почитать.

— Что ты хочешь сказать?!

— Ты меня поняла. Всё, что знают больше одного человека — не тайна, — Зельда по-хозяйски развернула отрез из корзины и задумчиво добавила: — Красивое платье может получиться.

— Ты уж постарайся для моего котика. А почему не спрашиваешь, на какую свадьбу я иду?

— Дочери пана Зеленского свадьба, — ответила Зельда. — Ты чего Рузя? Думаешь, я не знаю? Да и не забыла я, как на карты тебе бросала.

— А еще бросишь?

— Перебьёшься. Раздевайся, мерки снимать будем. Лучше расскажи, как вы с паном доктором за город съездили.

— А, может, мы в театр ходили? — игриво спросила Рузя.

— А он такой большой дурак, что молодую пани вместо загорода в театр поведёт? Уверена, что он умнее, чем ты его пытаешься выставить, — хихикнула Зельда, ловко орудуя шнурком, замеряя объёмы Рузиного спелого тела и записывая в тетрадку. — Рассказывай, как всё прошло.

— Хорошо прошло, — с хитрым лицом ответила Рузя. — Ты мне кофе грозилась сварить, так я подожду с рассказом.

— Вот хвойда! — Зельда смачно шлёпнула подругу по голой ягодице и рассмеялась. — Тогда быстро одевайся.

— Ждал он меня у театра, как и в прошлый раз. На мне платье было то, что ты мне отдала — из креп-жоржета в мелкий цветочек. Помнишь? Там еще вырез глубокий.

— Помню хорошо, почему тебе отдала. Неудачно получилось с тем самым вырезом — стоит чуть наклониться и всю грудь видно.

— Я ж и говорю, что глубокий. Шляпку соломенную нацепила. В общем, я как картинка была…

Зеленский снова опоздал, а Рузя, как мудрая молодая женщина, только хмыкнула погромче, чтоб упрёк показать, но промолчала.

— Доброго вам дня, — слегка поклонился пан Зеленский. — Должен извиниться за опоздание. Надеюсь, что вы меня простите.

— Доброго и вам. Раз должны извиняться, то извиняйтесь. И не затягивайте, а то так весь вечер пройдёт.

Зеленский растерянно оглянулся, словно надеялся на дружеский совет от прохожих. Но те проходили мимо, не очень обращая внимание на парочку. Тогда пан доктор стал на одно колено и, взяв двумя руками маленькую Рузину ладонь, с чувством поцеловал.

— Ой, ну что вы… — обрадовалась Рузя. — Зачем же так-то? Мне бы и одной вашей маленькой услуги хватило.

— Какой услуги?

— Я потом скажу, если будете хорошо себя вести. Так куда мы направляемся?

От возможности выбирать самому пан доктор задышал чаще, расплылся в улыбке и решительно спросил:

— Вы не хотели бы за город?

— Отчего бы не захотеть. Но вы обещаете быть ко мне внимательны и нежны.

Условие было принято. Когда их автомобиль остановился на берегу маленькой речушки, под сенью старого дуба, пан доктор постарался проявить оба эти качества по максимуму, нырнув между изящных ножек под подол из креп-жоржета в мелкий цветочек. Рузя тихо постанывала, запрокинув голову назад, и в самые острые моменты зажимала рот ладонью.

Час спустя, Рузя сидела на расстеленном пледе и жевала травинку, рассматривая бокал с вином на свет. Вино было Токайским — для Рузи почти роскошь — в тонком стекле отливало янтарём и словно светилось изнутри. Аромат вина напоминал букет цветов, запахи разнотравья и немного ржаного хлеба.

Рузя закрыла глаза и улыбнулась — скоро её примут в обществе, а раньше попасть туда она и думать не смела. Пан Доктор лежал здесь же, на пледе, и тихо похрапывал.

Закончив рассказ, Рузя, отпила маленький глоточек кофе, оттопыривая мизинец.

— День определённо удался. Мы чудесно отдохнули, — сказала Рузя.

— Не похоже, — сказала Зельда, хмурясь и наливая кофе из старой, медной турки с замысловатым рельефом по бокам.

— На что не похоже?

— На важную пани из общества.

— Это почему не похоже?! — заорала Рузя. — Это ты от зависти так говоришь, что не тебе, а мне так подфартило! А тебя, жидовку, и не берут в общество!

— Рузюнця, тебя можно по парижской моде одеть, всё равно по-крестьянски будешь смотреться, — рассмеялась Зельда, и, не обращая внимания на хамство, поставила на стол сливочное масло и белый хлеб. — А пан Зеленский — еврей. Это если ты не знала.

— Как это еврей? — брови у Рузи взлетели вверх. — Он доктор! А откуда тебе знать-то?

— А разве доктор обязательно должен быть не евреем? — зашлась от смеха Зельда. — Пан Зеленский двоюродным племянником моей маме приходится, а мне выходит какой-то там брат.

Рузя растерянно посмотрела себе на ладони, рассматривая линии на них. Линии сплетались, пересекались и снова разбегались в разные стороны.

— Зеля, ты не знаешь, где можно хорошего хироманта найти?

— Кого найти?! Херо… что?

— Хироманта. Это тот, кто по линиям руки может жизнь предсказывать.

— Рузя, твою жизнь я лучше всякого предсказателя могу рассказать. Ты, главное, ни в какое дерьмо больше не вляпайся. Не всегда может статься сойтись в тюрьме с дамским угодником.

Рузя зло хмыкнула и пнула Зельду под столом.

— Не говори при мне этого слова. А то…

— А то что? До чего ж ты ещё неразумная, — качала головой Зельда и гладила Рузю по волосам. — Откуда в такой миленькой головке столько злости? Тебе замуж нужно и ребёночка родить. А лучше двоих. Женщина, когда родит, всегда меняется. Мягче становится, женственнее.

Рузя положила голову на колени подруге и разревелась. Плечи её тряслись и вздрагивали, начиналась икота, а слёза продолжали литься рекой.

— Ну, поплачь, поплачь. Легче сразу будет. Плакать человеку нужно, иначе болезни изнутри съедят. Мне мама говорила.

— Прости меня! Не со зла это я…

— Конечно, не со зла, конечно…

Рузя успокоилась, села ровно, посмотрела на Зельду и спросила:

— А правду говорят, что пани Зося в интересном положении?

— Ну, правду, — нехотя ответила Зельда. — Никто не скрывает, ты сама всё увидишь на свадьбе. Только зачем языками чесать? Можно подумать, что кто-то умудрился родиться так, чтоб живота не было видно? Главное, что ребёночек с отцом расти будет. Вот нас вовремя родили, и что? Где наши семьи? Кому мы нужны? А ты туда же, повторяешь за бабьём разные глупости, а еще в светское общество собралась! А чего вдруг тебя пригласили? Расскажешь?

— Что здесь рассказывать, — пожала плечами Рузя. — Это и есть та самая маленькая услуга, о которой я попросила Котика.

Рузя уже видела себя в роли нежной молодой супруги известного доктора. Представляла, как станет проводить приёмы в их доме, как гости будут улыбаться ей, хозяйке, а сама она кивать и улыбаться. Кому-то немного улыбаться, а кому-то и несколько слов сказать можно. Вокруг резвятся их с Зеленским дети и жизнь прекрасна.

Все панянки, а особенно юные, имеют склонность фантазировать будущего мужа. Не успеют на свидание сходить, как сразу в мыслях под венец бегут и внуков крестят. Вот и Рузя позволила себе такую слабость.

— Твой-то кавалер где? — ехидно спросила Рузя, шмыгая носом.

— Сосед в кавалеры набивается, — важно ответила Зельда, едва сдерживая смех.

— А что ты так о нём? — заинтересовалась Рузя. — Так плох женишок?

— Никакой ещё не женишок, хотя и мечтает, — улыбалась Зельда. — В больнице служит.

— Тоже доктор?!

— Вроде того, но сейчас продукты в больничку закупает.

— Накормит от пуза, — хихикала Рузя. — А что за больница и как женишка зовут?

— Больница та, что монашеская, фелицианская. Здесь рядом. Зовут — Тодор Шумейко. Ты видела его: лохматый такой, с шевелюрой. Помнишь, помогал корзину с рынка нести?

— Так он ничего из себя, — подмигнула Рузя. — Глазки красивые.

Зельда передернула плечами и сменила тему разговора.

Сосед Тодор Шумейко встречался ей чуть не каждый день. Всякий раз он провожал Зельду влюблённым взглядом, вздыхал, а потом здоровался.

— Доброго дня, пани Зельда.

Тодор не хотел называть Зельду мадам, но смотрел на неё с таким трепетом, что она ему это прощала. Кроме того он по-соседски заходил и угощал больничными продуктами. Зельда благодарила, а угощенье брала, чтобы не обидеть.

Однажды она даже представляла себя женой Тодора, но от этого представления Зельде стало вдруг смешно и грустно одновременно. Что же такое должно произойти, чтобы она, Зельда Марш вышла замуж за простого поляка? А не понять, что! Вот что должно произойти. Зельда допускала только масштабную трагедию и не иначе. Знала она, что если бы не скорая смерть родителей, то не стала бы она шить для богатых клиенток, да и в Варшаву ехала бы только, чтоб нарядов купить, да парфюмов разных. И то, если бы отец отпустил. Не любил он, когда без дела шлялись.

Зельда, вспомнив о погибших родителях, всплакнула нечаянной слезою, утерла её так, чтобы Рузя не заметила, и снова пошла ставить кофе.

* * *

Мрозовский шёл на службу. Дождь почти закончился. С листьев каштанов медленно срывались капли воды и в руках у Мрозовского медленно мокла свежая газета.

За завтраком ему пришла в голову мысль, что с человеком, следившим за окнами пани Пашкевич, он знаком лично. Только как узнать, кто это?…

Возле Управы, под лестницей, курили сыщики, обсуждая вчерашний день. Один из них, совсем юный хлопец, пялился на всех глазами преданной собаки, а остальные, шутя, травили байки о том, как вчера ночью выполняли ответственное задание. Каждый рассказывал на свой лад, по ходу выдумывая и добавляя новые детали.

— Значит, иду я вдоль забора, чтоб, когда он прыгать будет, сразу взять его в оборот…

— Откуда ты знал, что он не в ворота выйдет?! — перебил Мазура хлопец.

— Так он же не дурак, чтоб с наворованным добром в ворота выходить, — заржал Мазур.

— А вы его поймали или нет? — снова перебил хлопец.

— Ты если не замолчишь, мы его до вечера ловить будем!

Сыщики дружно засмеялись, а хлопец смутился, поняв, что над ним подшутили. Когда Мрозовский подошел достаточно близко, все разом замолчали, и слышно было только, как шумно они дышат, выдыхая табачный дым. Мрозовскому даже почудилось, что он в конюшне. Он снял шляпу и стряхнулс неё воду.

— Доброго дня, пан Мрозовский, — поздоровался Гроссман, руки не протянул, зная, как брезглив Мрозовский. Тот вполне мог публично вытянуть из кармана платок, и начать обтирать им руку.

Самого Мрозовского совершенно не смущало, что ему не подают руки. Он даже был доволен этим фактом и считал себя оригиналом.

— Зайди ко мне непременно. Нужно обсудить некоторые детали, — пригласил Гроссмана Мрозовский, аккуратно надевая шляпу.

Гроссман кивнул, немного напряг плечи и словно замер, вытянув голову вперёд. Когда Мрозовский скрылся в дверях, он расслабился и тут же сосредоточенно прикурил папиросу. Докурив, картинно затушил окурок, подмигнул собравшимся и небрежной походкой двинул к начальству.

— Пан Мрозовский, не заняты? — спросил Миша Гроссман, просунув голову в приоткрытую дверь.

Так сложилось, что при некотором панибратстве среди сыщиков, Мрозовского всегда величали пан. Это уважение относилось не к его давно поседевшим вискам. Мрозовский сумел напустить туману вокруг своей особы с первых дней службы. Да и высокие чины часто принимали его за ровню себе, чем не раз сбивали с толку начальство пана Мрозовского.

— Не занят, проходите.

Мрозовский сверлил глазами Гроссмана. Уперев неподвижный взгляд, Мрозовский более всего напоминал сейчас удава, похожего на того, что привозили на ярмарку в прошлом году. Гроссман явственно ощутил себя кроликом и нервно заметался по кабинету.

Мрозовский молчал. Он наблюдал за коллегой, не предлагая присесть и вообще не выражая эмоций. Этот свой метод «немигающих глаз» Мрозовский не раз применял к подозреваемым, и метод работал. Он был слишком брезглив, чтобы бить. Ему было жаль своих музыкальных пальцев, хотя с музыкой их связывало очень немногое.

Будучи пяти лет от роду Мрозовский уже достаточно измучил семью заунывным пеньем. Стоявшие табором цыгане научили маленького Эдичку нескольким песням и романтикой поразили мальчика в самое сердце. Цыгане вскоре ушли, а Эдюня продолжал петь, но дома. Решив, что пением много не заработаешь, в перерыве между загулами Мрозовский старший отвёл отпрыска учиться игре на скрипке. Через три месяца старый Фима лично посетил дом Мрозовских.

— Лёва, я скажу тебе одну вещь. Ты слушай и не перебивай. Твой мальчик, Лёва, к музыке не одарён. Играть на скрипке он сможет, но я бы не советовал.

— Почему? — грустно спросил Мрозовский-старший.

— Потому что поссоришься с соседями, — лаконично ответил старый Фима.

После ухода учителя музыки отец выдрал Эдичку по мягкому месту, доходчиво объясняя, что на этом пение пора закончить. Петь мальчик перестал, но те несколько уроков музыки посчитал достаточным музыкальным образованием, попутно запомнив, что скрипач должен беречь пальцы.

Мрозовский устал смотреть на Гроссмана и закрыл глаза. «Хотел бы я сейчас знать, почему ты, Миша, мечешься по кабинету и скоро допьёшь воду из графина», — думал он. Миша и в самом деле, набегавшись по кабинету, словно прилип к столику с графином и пил воду приговаривая:

— Как же жарко сегодня…

— В подвалах всегда прохладно, — между прочим заметил Мрозовский, и Миша поперхнулся водой. — Наши постояльцы никогда не жаловались. Я вот не слышал. А ты?

Миша надрывно кашлял, выкатив покрасневшие глаза. Он просто помотал головой, отрицая сам факт жалобы от сидевших в подвале, как таковой.

— Никогда не жаловались, — сильно севшим голосом проговорил Миша. — Не припомню.

— Да ты пей воду, если тебе жарко, — кивнул на графин Мрозовский. — Не хочу, чтоб говорили, будто пан Мрозовский жалеет стакан воды.

— Не жарко. Спасибо и Боже упаси, чтобы я говорил, что вам воды жалко.

Миша сделал шаг назад подальше от графина и, то кивал головой, то мотал ею как китайский болванчик.

— А что там наши гробокопатели? Что удалось дознаться? — Мрозовский поинтересовался делано равнодушно, от чего Гроссман занервничал ещё больше.

— Так никто их и не спрашивал, — пожал плечами Гроссман и стал рядом со столом. — Пойманы они на горячем, суда ждут.

— Миша, ты ко мне того хлопца позови, ну того, к которому панянка приходила.

— А к кому приходила? — Гроссман сглотнул и замер.

— Миша, — Мрозовский перегнулся через стол и схватил Гроссмана за ворот рубахи. — Ты меня знаешь, я не пожалею своих музыкальных пальцев, но ты расскажешь, зачем вчера ночью считал звёзды у дома пани Пашкевич. Кстати, ты знаешь, что пан Пашкевич хороший охотник, и, вполне, мог бы выстрелить в тебя из маузера.

У Гроссмана дернулся правый глаз, и выдвинулась челюсть.

— Разве из маузеров охотятся?

— Не надо сейчас думать о моде. Если нужно завалить зверя, то маузер тоже подойдёт. — В просторном кабинете Мрозовского стало тесно. Лоб Гроссмана покрылся испариной, а Мрозовский покраснел как рак. — Миша, лечите нервы. Могу порекомендовать хорошего доктора.

— Спасибо, не надо…

— Как хотите. Но вы меня поняли?

— Пан Мрозовский, у меня хороший слух.

— Тогда пусть ко мне приведут Вениамина Железова. Вам, Миша, нужно на воды. Передавайте привет пани Гроссман.

Гроссман кивнул и вышел в тёмный коридор. Из подвала тянуло сыростью и очень хотелось курить. Гроссман вышел на улицу, быстро скурил папиросу и пошел передать просьбу Мрозовского.

* * *

— Вам, Вениамин, следует поразмыслить на досуге, — громко сказал Мрозовский сидевшему напротив Вене и указал на дверь. — Нечего порядочным людям в тюрьме делать. Вы молоды, у вас вся жизнь впереди. Так что, прошу. Вы свободны.

Из Управы Веня выходил без особой радости. Он думал над тем разговором, что произошёл между ним и Мрозовским. Тихий шёпот до сих пор стоял в ушах, похожий на тихое посвистывание ветра в подворотне. Веня боялся Мрозовского. Никогда раньше он так не боялся человека. До дрожи под коленками, до холодного затылка, до липких ладоней. На первый взгляд Мрозовский показался ему кисельным и безвольным, но к концу беседы Веня более всего желал сидеть в холодном подвале, а не перед этим господином.

Толстые подошвы ботинок глухо отстукивали по брусчатке. Ноги сами несли Веню домой. Дома всегда хорошо. Дома ждёт Рузя. Менее всего Веня хотел думать, что она уже успела связаться с каким-нибудь хахалем. Он представил, как неожиданно войдёт сейчас и притиснет Рузю к прилавку, зажав в ладони полную грудь. Рузина грудь, тяжёлая и тёплая, аккуратно ложилась в большую Венину ладонь. От мечтаний у Вени сладко заныло в паху. Он сглотнул и сделал шире шаг.

На рынке не было многолюдно, а те, кто знал Веню в лицо, удивлённо пялились на него, как на диковинное животное: выкатив глаза и не издавая ни слова. Только, когда он проходил мимо мясной лавки, пан Марек хмуро спросил:

— А ты никак вернулся? Что так?

— Деньги закончились, — ответил Веня и широко улыбнулся.

— Деньги, говоришь?… А чего скалиться, как жеребец?… Будто бы я не знаю, что там денег не надо?

— Денег везде надо, пан Марек, — нахмурился Веня. — Только на том свете их не надо.

— Это тебе покойнички твои рассказали? То-то такой умный вернулся.

— Покойнички, пан Марек, ничего не говорят, — ответил Веня и вошел в свою лавку.

Рузя, увидев в дверях Веню, выронила сдобную булку и закашлялась.

— А ты чаю хлебни, Рузюнця. Не дай Бог подавишься, а ты мне еще живая нужна, — тихо сказал Веня, делая шаг к ней навстречу.

Рузя кивнула, выкатив глаза, отпила из стакана чай. Она пила большими глотками, давясь и не сводя глаз с бывшего жениха. Радости в её широко распахнутых глазах Веня не заметил.

— Не ждала? — Веня прошёлся по лавке, посмотрел на пустые полки и остановился возле Рузи. Схватил за руку и притянул к себе, зашептав в ухо: — Думала, меня засудят и всё тебе достанется? Уехать хотела? А зря ты, Рузюнця, не уехала… Нашла уже себе хахаля?

— А ты меня не пугай! — крикнула Рузя. — Пуганая я! Какое твое дело, кого я нашла? А если и нашла, то что? Ты мне кто? А никто! Я сейчас уйду, а когда вернусь, что духу твоего здесь не было!

— Если я захочу, то ты никуда не пойдёшь.

Веня стоял перед нею натянут, как струна. Бледный с лица и сжав кулаки.

— Ничего ты мне не сделаешь, — ответила Рузя. Она смотрела на него, как рассерженная кошка смотрит на того, кто приблизился к ней слишком близко. — У меня теперь такой кавалер, что тебе лучше уйти и забыть сюда дорогу. Доктор Зеленский тебе не чета!

Веня зло сплюнул в пол и схватил Рузю за рукав платья. Ткань жалостливо затрещала.

— Моё мне отдашь, и я уйду. То, что в тайнике лежало. Такая курва, как ты, в округе не редкость — еще одну подберу.

— А ты сначала подбери!

Звон пощечины оглушил, лицо у Рузи запекло огнём, а в глазах потемнело.

Молодая кровь взяла своё. Игривая и горячая она взбудоражила помыслы обоих и толкнула друг к другу. Рузя уже совсем не думала о свадьбе Зеленских и том обществе, которое могло бы попытаться принять её, сироту. А Венина злоба выплеснулась на упругое Рузино тело пылкими поцелуями, и он жадно и больно прикусывал его губами, пытаясь выпить грешное без остатка. Рузя стонала и всхлипывала, зажатая крепкими ладонями, а крепкий запах пота будоражил, как на скачках.

Распались они так же неожиданно, а теперь смотрели друг на друга, тяжело дыша, и глазами продолжая впитывать ту страсть, что ещё кипела в их телах.

— Уходил бы ты, Венечка, — заговорила Рузя. — Нам вместе всё одно нельзя. Что мы вместе? Два никому не нужных, осиротевших человека. А порознь сможем выжить. Мы ж через год другой дитё сострогаем и куда потом? Ты запьёшь, а я стану толстая и злая на весь мир. Или опять обоих в подвалы упекут.

Веня слушал её и смотрел только на выгнутую красивой дугой верхнюю губу, чуть припухлую и такую сладкую. Так бы и целовал её дни и ночи напролёт. Свою Рузю. Он понимал, что в её словах есть правда, но не мог согласиться и хотя бы один раз кивнуть, или как-то иначе обозначить это согласие.

К ночи он ушел. Рузя проревелась, собралась и пошла к Зельде — единственной подружке.

— Чего воешь?! — сонная Зельда, одетая в одну только тонкую рубашку, поправила шаль на плечах, толкнула в бок подругу и по новой налила в рюмки. — Давай-ка ещё разик поднимем и спать пойдём.

Рузя покивала распухшим от слёз носом, высморкалась и подняла рюмку.

— Я ж сама его, понимаешь? Выгнала сама!

— Ну, выгнала. Так ведь правильно всё сказала. Не судьба вам вместе. Да, не думай ты, забудь. Ты вон с Зеленским на свадьбу к дочери пойдёшь.

— Зелюнця, я ж с ним не пойду, — замялась Рузя. — Зеленский женат.

— А как же ты?…

— Приду, будто бы я гостья со стороны невесты или жениха.

— Это он тебе такого насоветовал? — удивилась Зельда.

— Нет, это я сама так придумала, — зло ответила Рузя и хлопнула пустой рюмкой по столу. Рюмка разлетелась на осколки и из Рузиных пальцев часто-часто закапала кровь.

Рузя вскрикнула и затрясла пораненной рукой перед собой. Тёмно-красные капли быстро впитывались в скатерть, оставляя на ней бордовые пятна.

— Да сядь ты спокойно! — закричала Зельда, пытаясь схватить её за руку. — Вот как с тобой можно водку пить? Обязательно что-то приключится!

Зельда попричитала, но быстро замотала два пораненных пальца подруги принесённым из комнаты белым лоскутом.

— Не к добру это, — прошептала Зельда, глядя на выставленные вперёд забинтованные пальцы Рузи.

— Что не к добру? — спросила протрезвевшая Рузя.

— Я, с перепугу, руку тебе не тем лоскутом замотала. Это с платья лоскут.

— Какая разница, с какого платья лоскут? — недоумённо пожала плечами Рузя.

— Этот лоскут с подвенечного платья Зоси Зеленской, — прошептала Зельда.

Рузя лежала в постели, смотрела в темноту и думала, какая разница, каким лоскутом ей сделали перевязку, если Зося никогда об этом не узнает? Что так пугаться. Где она, Рузя, и где пани Зеленская со своим женихом. Пьяная Рузина голова настойчиво пыталась разобрать этот ребус, но только ещё более запутывалась. Вскоре она заснула, утомлённая тяжелым днём и алкоголем.

* * *

В Управу прибежал мальчишка и доложил пану Мрозовскому о том, что видел пана Зеленского посреди балки, когда шел на рыбалку. Нет, на рыбалку шёл не пан Зеленский, а сам мальчишка, а указанный выше пан, лежал в немыслимой позе, и к нему было боязно подойти близко. Мальчишка уверен, что это доктор, потому что рядом валялся чемоданчик, с которым обычно ходят доктора. А ещё, из кармана лежащего господина выглядывали часы на цепочке, которые мальчишка не украл, так как не умел так шарить по карманам, как знакомые хлопцы, промышлявшие этим не первый год. А вот, если бы они сейчас нашли того доктора, то точно бы спёрли. Хлопцев он указать не мог, ибо они совершенно точно выехали в другой город заработать, а когда они вернуться, то обещает прийти и сообщить. Мрозовский тщательно записал показания мальчишки и выдал осведомителю денежное вознаграждение. Когда дверь за ним закрылась, Мрозовский задумался.

До балки Мрозовский трясся в бричке, стараясь не думать о трупе Зеленского до выяснения обстоятельств его смерти. В том, что это был именно труп, Мрозовский почему-то сомнений не имел. Надо было знать Зеленского, чтобы понимать, что он не станет валяться в парке, да и не напивается никогда до такого состояния.

По приезду на место Мрозовский приказал оцепить местность и никого не подпускать, чтоб не натоптали.

Балка располагалась рядом с Кальварией, где работал знакомый сторож. Пан Пётр пришёл полюбопытствовать и теперь курил, никем не замеченный, в сторонке, присев на старое бревно. Живые всё же поинтереснее для наблюдения были, хотя и не любил пан Пётр людей. А из «двуйки» людей любил еще меньше.

Сделав предварительный осмотр, Мрозовский пролез через дыру в заборе и уселся составить протокол за столиком у могилки, что у самого края кладбища. В такие моменты Мрозовский ощущал себя гением сыска и становился похож на старого, но ещё довольно шустрого бульдога, готового вцепиться мёртвой хваткой в любого, если для этого появится хотя бы малейший повод.

Забыв об обычной брезгливости, он проверил все карманы, внимательно изучил края раны на горле Зеленского и местность вокруг тела. Он царапал по бумаге карандашом и бормотал себе что-то под нос:

— Тело обнаружено лежащим лицом вниз. При первом осмотре выявлена резаная рана на горле и несколько ссадин на лице, которое могли случиться уже после падения. Под ногтями у трупа трава и немного глинистой почвы, из чего следует, что пан Зеленский умер не сразу. На месте происшествия ничего подозрительного не найдено, орудия убийства тоже не нашли.

Пан Пётр хрипло рассмеялся, чем привлёк к себе внимание.

— Вот у вас и работёнка, пан сыщик, похлеще моей будет. Я хотя бы своих покойников руками не трогаю, а вы им везде заглядываете, да щупаете.

— Доброго дня, пан Пётр, — сказал Мрозовский, очень расстроившись такому соседству. — А вы бы лучше своими непосредственными обязанностями занялись, чем подглядывать. Вон дыра в заборе, а вы и не озаботились.

— Чтоб дыру заделать муниципалитет средств не выдал, и не мне, а кому другому, а я только охраняю, чтоб покойнички не разбежались.

— Я вас понял, — Мрозовский отвлекся от написания документа и с интересом посмотрел на сторожа. — А вы ничего странного не заметили вечером или ночью? Может, кто-то поздно с кладбища шел или мимо?

— Мимо здесь только собаки бездомные носятся, а остальные либо сюда, либо отсюда. Этого господина вчера не видел. Да и раньше не встречались. Представительный пан, но мне не по карману такие доктора. Так что ничем помочь не смогу.

Сторож закашлялся, сплюнул и, не прощаясь, пошел прочь.

— Эй! Пан Пётр, что ж вы так скоро уходите? Я ещё не закончил.

— А я закончил, — ответил тот, не оборачивая головы.

— Какой же противный мужик, — проговорил Мрозовский, со злобой глядя на сторожа. — И ссориться не хочется — вдруг полезным окажется.

По возвращению в Управу пан Мрозовский определил тело Зеленского в мертвецкую и доложил руководству, что у него есть подозрение на Вениамина Железова. А подозревает он этого Железова, так как невеста его в любовницах у Зеленского находилась, и потому причиной убийства могла послужить ревность. Одного только не доставало — орудия убийства. Мрозовский снова тщательно осмотрел всё вокруг, но ничего похожего, чем можно было бы перерезать горло, он не нашёл.

Мрозовский очень сожалел о смерти Зеленского. После последней партии в покер Зеленский остался должен.

— Я с вами, пан Эдвард, после рассчитаюсь. Вы же меня знаете — я человек слова, — пообещал на прощание доктор и так не вовремя погиб.

Теперь «человек слова» лежал на холодной полке в мертвецкой, а на больших пальцах ног у него болтались бирки.

Ранним утром Веня ждал проходящего поезда, чтоб уехать из этого никчемного городка. Может быть и навсегда уехать. Он мечтал о новой жизни, которая ждёт его далеко-далеко отсюда, когда мальчишка, разносивший газеты, прокричал:

— Важные новости! Известно имя убийцы доктора Зеленского! Разыскивается убийца! Убийца известен по делу о гробокопателях!

Первой мыслью Вени было сорваться и побежать обратно в лавку, чтоб увидеть Рузю и сказать ей, что теперь не нужно никуда уезжать. Ведь Зеленский-то мёртв! Сорвавшись с места, Веня остановился. Если Зеленского убил кто-то из гробокопателей, то разыскивают его, Веню. Или Рузю. По этому делу только Пасечник в подвале сидел. Остальных Веня не знал, кроме одного страшного молодого пана, имени которого лучше было не вспоминать. Подхватив узел с вещами, он понёсся не разбирая дороги, только бы успеть предупредить.

— Куда это ты собрался?

Веня налетел на человека, резко остановился и изменился лицом, узнав его. «Про волка обмолвка…» Веню буравили холодные голубые глаза.

— Никуда я не собрался. Вернулся вот.

— Откуда? — раскатистый смех старого знакомого отозвался холодом в затылке. Веня ощутил, как на затылке стянуло кожу и взмокли подмышки. Этого знакомца страшно было во сне увидеть, а тут так не вовремя.

— Говорите, чего хотели. Спешу я, — нахмурился Веня, нервно задышал, раздувая ноздри.

— Ну-ну… Ладно тебе! Мы же друзья. Нам и делить-то нечего. Давай пройдёмся, поговорим.

Веня кивнул, соглашаясь. Может и был у него выбор… Вот взять развернуться и уйти по своим делам. Ну что он сделает? Побежит следом или силой попытается остановить? Меряться силой не имело смысла, да и сила то тут не причём. Веня боялся знакомца, и Пасечник тоже боялся. Есть такие люди, что как посмотрят в глаза, то всю душу выймут. От таких людей нужно подальше держаться. Нужно, да не получилось. Тут ещё и Рузя скандалит, денег требует. Рузя! Одна надежда, что она услышит новость раньше, чем…

Веня бестолково плёлся шаг в шаг следом за знакомцем. Мимо потянулся кладбищенский забор и крайние могилы, что местами стали обсыпаться от времени и снежной зимы. Так бывает, как только вся снежная красота сходит, то тянет за собою всё, что не крепко зацепилось. Вымыли весенние ручьи кладбищенскую глину, оставили протоки и неглубокие овражки вдоль насыпи забора. Один полуразрушенный склеп был совсем размыт: домовина из-под глины досками гнилыми на мир смотрела, а кости собаки отрыли. Так и узнали, что за балкой есть такая могилка. Поправили её, службу заказали, чтоб совесть не мучила. В Бога Веня не верил, потому считал, что службу зря служили, а вот выпить за упокой потревоженного покойника следовало. Потому после каждого случая на Кальварии садились они с Пасечником и пили горькую до утра.

— Далеко ещё? Сколько идём и слова ни одного не сказали, — сказал Веня и посмотрел на небо.

Вверху над кустом вербы кружил удод, расправил веером хохолок, вытянул узкий клювик и словно рвался прочь от людей, почуяв опасность. Яркий и крикливый птах смешно летел, рывками удаляясь в балку, такой жёлто-солнечный на фоне безоблачного неба.

В горле вдруг забулькало, обожгло и горячее потекло на грудь. Веня схватился за шею и отпрянул от боли. Он посмотрел на пальцы с каплями крови, потом на удалявшуюся спину знакомца, на летевшего вдалеке жёлтого птаха и стал заваливаться на кованую оградку. Веня цеплялся за увитую пожелтевшим на солнце плющом калитку, пальцы не слушались и соскальзывали, немея. Последней, что увидел, была пожухлая трава на глинистой кладбищенской земле.

* * *

Пан Пётр уже битый час сидел на лавке возле входа в Управу в ожидании Мрозовского. Пётр намеревался написать жалобу на сыщика, но предварительно желал посмотреть тому в глаза и сказать всё, что он думает о сыске и всей «двуйке». Листик, вырванный из ученической тетради, лежал аккуратно сложенный в четверо во внутреннем кармане пиджака и тешил самолюбие сторожа похлеще материнской похвалы.

— Доброго дня пан Пётр! — Мрозовский улыбчиво прошел мимо лавочки со сторожем, поздоровался и, не останавливаясь, направился ко входу в Управу.

— А если бы вы знали, что я вас тут дожидаюсь, то так же бы обрадовались или честно прошли бы мимо не здороваясь?

От такой тирады Мрозовский замер на месте, развернулся и внимательно посмотрел на сторожа.

— Чего так смотреть? Я не панянка красивая, чтоб любоваться, — надулся сторож, поднялся с лавки и подошел к Мрозовскому. — Я к вам, пан сыщик. К вам и к вашему начальству.

Мрозовский не сдержал удивленного возгласа, который больше походил на сдавленный крик больного хряка, которого скоро прирежут, не дожидаясь праздника, чтоб сам не издох.

— Ну, проходите, если вам есть, что мне сказать, — сухо сказал Мрозовский и жестом пригласил за собой.

Сторож на секунду замялся, потом подумал о чём-то, махнул рукой и решительно вошёл следом.

— Так что ж у вас для меня есть, пан Пётр? — спросил Мрозовский, вальяжно развалившись в кресле.

— Труп у меня для вас есть, пан сыщик, — коротко ответил сторож и собрался насладиться результатом.

— Скажем так, вы меня не удивили. Ваших трупов на каждого горожанина хватит. А если ещё и те курганы раскопать, где захоронены защитники крепости от набегов турецких, так и вовсе по два трупа на нос.

— То не трупы, — тихо ответил пан Пётр, явно обидевшись за такие сравнения.

— Что вы изволили сказать? — улыбнулся Мрозовский.

— Изволил сказать, что в могилах покойники, а не трупы. А у меня для вас как раз второй вариант имеется. Вчера нашёл.

— А что ж сразу не сообщили? — настроение у Мрозовского сразу испортилось. Новое расследование прибавку к жалованию не добавляло.

— Меня мертвецы мало волнуют. Человек помер, а я живой. Значит, мне нужно поспать и поесть. Ему-то уже ничего не нужно, подумаешь, одна ночь на свежем воздухе. Считай, обжился на новом месте, — пожал плечами сторож.

— Ох, и юмор у вас, любезный, — скривился Мрозовский, представив, как сторож ест и спит у найденного тела.

— Это у вас юмор, пан сыщик, а у нас труп неучтённый валяется. Убрать бы надо.

Пан Пётр поднялся с кресла и молча направился к выходу.

— Э… А вы куда сейчас?

Сторож ткнул пальцем вверх и Мрозовский понял, что он имеет в виду не Господа Бога, а кое-кого более грозного в здании Управы.

* * *

Мрозовский имел пренеприятнейшую беседу с начальством. Скорее это была не беседа, а публичное избиение, потому как при этом присутствовала добрая половина коллег по Управе. От него требовали немедленного раскрытия дела и дальнейшего отчета. Начальник кричал, доходя до хрипа и одышки, топал ногой в конце каждой фразы, потом вдыхал поглубже, словно готовясь нырнуть, и начинал орать по новой ещё сильнее жестикулируя руками. В конце концов, доведя себя почти до умопомрачения, начальник успокоился, сел за стол и велел всем убираться работать.

Эдвард Мрозовский спешно покинул начальника и теперь его мучила изжога и мигрень, а ещё очень хотелось домой.

— Ефрозынья Ковальчук… — произнёс Мрозовский, посмотрев в записную книжку. — Вы знакомы с Христиной Германовой?

Рузя повела бровью и, переклонившись через стол, показала грудь, придавивши ею записную книжку. Зажмурила глаза, сложила губы дудочкой и потянулась к пану Эдварду.

— Мур-р-р… Ну, какой же ты нудный. Разве ты меня позвал, чтобы тратить время на разговоры?

Рузя легкой тенью метнулась к двери, повернула ключ в замке и правой рукой подняла подол юбки, обнажив белую кожу над фильдеперсовым чулком.

— Пани Ковальчук, — хрипло зашептал пан Эдвард. — Нет необходимости закрывать дверь и вернитесь на место. Вы забыли, где вы находитесь!

— Почему же, мой котик, я отлично помню. Там же, где мы виделись в последний раз.

Рузя игриво подмигнула, подошла и потянула за галстук. Пан Эдвард, видя, что его планы провести дознание хотят сорвать, попытался отбиться и усадить Рузю на стул. После недолгой возни растрёпанная Рузя сидела перед ним и обиженно кусала пухлые губы.

— Я так понимаю, у дифензивы воздержание?… Задавайте ваши вопросы, пан сыщик.

— Пани Ефрозынья, прошу прекратить эти провокации… С вашего позволения, я повторю вопрос. Вы знакомы с Христиной Германовой?

— Пан Эдвард, что за мода у вас, зная ответ, задавать глупые вопросы? — фыркнула Рузя. — Конечно, знакомы, и вы об этом отлично знаете.

— А знали ли вы покойного супруга пани Германовой?

— Знала, — ответила Рузя, продолжая злиться. — Виктор был хороший человек.

— Он же умер молодым? А что с ним случилось? — продолжал расспрашивать Мрозовский. Он уже достаточно успокоился: пригладил волосы и поправил галстук.

— Говорили, что простудился, что жар у него был. Сгорел от температуры, кажется. Пан сыщик, а что это вы меня спрашиваете? Тина лучше знает, от чего её муж преставился.

— Это вас не касается. Будет нужно, спрошу и пани Христину. А вы были на его похоронах?

— Была.

— И покойника видели?!

— Не видела.

— Как же так! Были там и не видели виновника?

— Да, что вы ко мне пристали?! Что с того, что была? Как я могла его видеть, если гроб был закрытым?!

Мрозовский закашлялся, выпил залпом стакан воды и продолжил:

— А вам объясняли, почему так?

— Говорили, что вроде он сильно почернел лицом. Ну, от болезни, — Рузя отвечала без особого желания, тоскливо поглядывая в окно.

— Благодарю вас, пани Ковальчук, более не смею задерживать. Можете идти.

Рузю не нужно было просить дважды. Она сделала книксен и выскочила в коридор. О смерти Зеленского и Вени Мрозовский решил не говорить. Пусть сама узнает, не хватало еще в кабинете обмороков и рыданий. Дверь за ней закрылась и Мрозовский выдохнул, откинувшись на стуле. Дело, которое он расследовал начинало приобретать очертания и довольно неприятные. Виктор Германов помер в аккурат, когда на него выписали ордер на арест. Германов слыл известным шулером и аферистом, только брать его было не за что. Ловок, да изворотлив. Имелось несколько случаев, когда все козыри на руках у Мрозовского имелись, но в последнюю минуту оказывалось, что все доказательства выеденного яйца не стоят: свидетели говорили, что потерпевший сам всё отдал или подписал. Вот так вот.

* * *

Ярмарка бурлила, танцевала, пела, ела и пила. День катился к вечеру, солнце низко нависло кроваво-красным диском над горизонтом. Облака, расцвеченные в цвет солнца, растянулись, размазались по небу, обещая на завтра ветреную и дождливую погоду. С площадки для танцев доносилась музыка и смех. Рузя, утомившись после фокстрота, остановилась у тира, потянулась к кусту жасмина и на минуту засмотрелась на мишень в виде зайца, как кто-то больно задел её локтем и тут же извинился приятным голосом:

— Прошу прощения.

Она обернулась на голос: кавалерист был хорош собой и Рузя онемела. Такого она за собой не замечала никогда, чтоб из-за хлопца и ни слова. Мало того, она стояла и хлопала ресницами, как гимназистка. От этого считала себя полной дурой, но сделать ничего не могла.

После встречи с Мрозовским Рузе хотелось развеяться или сделать что-то такое, за что простому человеку может стать стыдно. В принципе, Рузе редко бывало стыдно, скажем так, она не припоминала подобного случая, но очень хотелось, чтобы было похоже.

Кавалерист, наконец, увидел застывшую Рузю и подмигнул ей молодцевато, подкрутив ус. Он не был настолько хорош, чтобы это заметили остальные, но чувствовалась в нём такая мужская сила, что у Рузи сводило скулы от одного только взгляда на него.

— Может, пани хочет получить подарок из тира?

С горем пополам открыв рот, она выдавила:

— Да, пани хочет!

— Вы не пожалеете, что согласились! Ради такой видной панянки, я сейчас весь тир разнесу!

Рузя не поверила громким словам, но осталась от скуки просто полюбоваться и испытать приятное томление в груди.

Через полчаса у тира стояла бушующая толпа. Все подзадоривали кавалериста и требовали от Рузи для него поцелуй. У ног самой Рузи лежали несколько подарков.

— Какой хлопец! Пани, ну что вам жалко для него парочки поцелуев? Будете гордиться и детям расскажете, что целовали такого военного.

— Та хоть бы он имя своё назвал! — кокетничала Рузя, распаляясь всё больше под горячим взглядом кавалериста. Он смотрел чуть с прищуром, из-под спадавших на лоб волнистых волос, которые всё время отбрасывал назад резким движением головы.

— Меня Яном зовут, — тихо произнёс кавалерист и отвернулся к стене с мишенями.

На стене их оставалось четыре. Недоволен был исключительно хозяин тира, потому он суетился меж зрителей, предлагая присоединиться к кавалеристу или хотя бы выпить свежего самогона для настроения. Торговля шла бойко: народ пил, закусывал салом с чесноком и радовался успехам кавалериста. Вскоре публика осоловела, кто-то схватил Рузю за мягкое место и выкрикнул:

— Хватит ломаться! Не хочешь с уланом иди сюда, мы тебя побалуем.

Крик этот услышали все. Через мгновение в кусты свалились и кричавший, и кавалерист, и еще кто-то из толпы. Рузя стояла как вкопанная, наблюдая, как за неё дерутся. Возможно, драка длилась бы дольше, но хозяин тира решив, что достаточно, достал из кармана полицейский свисток и так дунул, что те, кто только что хотел баловать Рузю бежали, не разбирая дороги.

Ян галантно проводил Рузю к Зельдиному дому, предварительно угостившись стаканом самогона у хозяина тира.

— Вы очень милая пани. Позвольте завтра пригласить вас прогуляться? — устало проговорил Ян, притискивая Рузю к фонарному столбу.

— С удовольствием прогуляюсь с паном. Но сегодня уже поздно, поэтому сейчас я с вами попрощаюсь, — ответила Рузя, ужом выскальзывая из рук кавалериста.

От Яна густо пахло тройным одеколоном и кислым конским потом. Как ни странно это не отталкивало, а как раз наоборот: женское естество словно пробудилось, очнулось от спячки, осветило сознание ярким светом и помрачило рассудок. На прощание Рузя подарила кавалеристу такой жаркий поцелуй, что у того вырвался страстный вздох и задрожали пальцы. Игриво хихикнув на прощанье, Рузя бросила Яна отдышаться на свежем воздухе и забежала в парадное.

Зельда раскладывала пасьянс и, улыбаясь, поглядывала на подругу. Рузя жадно пила чай в прикуску со свежим печеньем, запах очередной порции которого горячей волной доносился от печки. Она хвастала новой победой:

— Брошу Зеленского. У меня теперь такой кавалер имеется: благородный, красивый, а как он целуется… ммм…

— Некого тебе бросать, дурёха! Но, что кавалера успела завести, так то молодец.

— Как это некого?!

— Зарезали твоего Зеленского. Как свинью зарезали! Дочка приходила за платьем. Говорила, свадьбу отложат. А я думаю, что женятся тихонько, чтоб народ не знал. Ей же до конца траура не доходить — разродится. А убил его твой Венька. Разболтала ты ему, что Зеленский в любовниках? Дура!

Рузя побледнела и, распахнув глаза, какое-то время смотрела себе на колени.

— Венечка уехал. Он вещи собрал, — еле слышно прошептала Рузя.

— Значит, не уехал. Ты видела, как он в поезд садился?

— Нет.

— Вот и не говори тогда!

Рузя вскочила и замахала руками.

— А ты видела, что он Зеленского резал? Видела?!

Зельда ошарашено смотрела на подругу.

— Не видела, так люди говорят.

— Давно ты стала людей слушать? А когда тебя парижской жидовкой зовут, ты тоже людей слушаешь?!

Зельда подошла к ведру, зачерпнула в кружку холодной воды и выплеснула на Рузю.

— Угомонись. Я этих слов в свой адрес не слышала, а ты если повторяешь, то стало быть и слышишь. И, наверное, не единожды. Такая ты подруга, что не можешь рта людям закрыть. Уходи.

Зельда отвернулась к окну, а Рузя вспыхнула и выбежала во двор.

Глубокая ночь застыла над городом. Тучи на небе закрыли звёзды и только фонарь слабо освещал двор, указывая очертания предметов. Рузя нащупала лавку, села и беззвучно заревела.

Не такой судьбы желала для Вени, себе не такой желала. Веня был первым мужчиной и единственным защитником долгое время.

На плечи еле слышно легла шаль.

— Идем в дом, простудишься ещё, — позвала Зельда.

— Это я виновата! Одна только я, — шептала Рузя, задыхаясь слезами. — Я его с Германовым свела! Денег, дуре, захотелось! Всё не нажрусь никак! И где эти деньги, я спрашиваю?

— Не знаю я, где твои деньги. Идём.

Зельда завела её домой, переодела в ночную рубашку и уложила спать, укрыв овечьим одеялом.

Рузя проснулась посреди ночи, открыла глаза и смотрела в темноту высокого потолка. Боязно ей было. Если даже Зеленского убили, то что такое она — Рузя. Не было уверенности, что Веня успел уехать, тревожно колотилось девичье сердечко и неспокойно было на душе. Потому что если он не уехал, то мог закончить так же, как и доктор. «Эх, знать бы, где искать тебя, Венечка…» Душная ночь липла волосами к щекам и тонким ситцем к телу. Хотелось холодной воды и прохлады. Рузя ворочалась на влажной простыне, не находя себе места, потом поднялась и открыла форточку.

Свежий ночной воздух ворвался сквозняком, поколыхав лёгкую занавеску. Зелёная листва тяжело и плавно покачивалась, шепталась с ночью. Рузя смотрела в окно, слушала шепот листвы и думала о том, как дальше жизнь её сложится. Светского общества ей теперь не видать, ибо Рузю некому туда привести, а сама она входов-выходов в это общество не знает.

Срочно требовался защитник. Страх, что кому-то захочется поквитаться не отпускал, а ещё сильнее зажимал в тиски. Рузя не знала, за что её могли бы убить, но интуитивно чувствовала, что если захотят, то причина найдётся. На роль защитника как нельзя лучше подходил вчерашний кавалерист. Ян показался сильным и не глупым, хотя второе качество могло оказаться лишним в данной ситуации. В общем, она решила, что на какое-то время Ян вполне сойдёт за кавалера, да и жалованья офицерского вполне хватит, чтобы весело погулять. Решив, что всё наладится, Рузя уснула.

Утром, отпивая мелкими глоточками горячий кофе из белой чашки тонкого фарфора, Рузя улыбалась новому дню и мыслям о новом кавалере. Воспоминания о Яне будоражили её воображение, вызывая томление в груди. Вчерашние грустные мысли ушли за горизонт вместе с ночью, а утро принёсло хорошее настроение.

— Чему это ты улыбаешься? — спросила Зельда, снимая с огня кофейник.

— Доброго тебе утра, подружка. Садись со мной кофе пить, — сказала Рузя, одарив улыбкой.

— Ну да… спасибо, что не прогнала с моей собственной кухни. А то думаю, кто бы мне помог кофе выпить… — Зельда наливала в чашку кофе, тёмная струйка из узкого носика выплёскивалась, отдавая пар и аромат.

— Ой, да не злись! Лучше скажи, что к кофе есть.

— Есть, моя пани, — сказала Зельда и выставила на стол маленькую корзинку с булочками. — Я в булочную сходила, выпечку свежую купила, пока кто-то спит.

Зельда карикатурно присела и поставила на стол свою чашку.

— Ммм… какая прелесть! Тёплые ещё!

— А и не скажешь по тебе, что вчера полночи не спала, — заметила Зельда.

— Откуда знаешь?

— Что тут знать, когда ты шастаешь и форточкой гремишь. А что ты надумала с лавкой делать? Будешь и дальше держать или продашь?

— Не решила пока. Всё думаю нижним бельём торговать, чулками. Только не сейчас, подожду ещё, — нахмурилась Рузя и стала сосредоточенно жевать булку. — Кавалер на первое время есть, а там посмотрим.

— Ох и Рузюнця! Где же твоё сердце? Для тебя кавалеры, что перчатки — новая пара, как новый день.

— Моё сердце их не касается.

Сердца Рузя, в известном смысле, и в самом деле не чувствовала. Любовь её ещё не настигла, потому к новым знакомствам она относилась легко и непринужденно. Можно сказать играючи. Сбегав домой, Рузя переоделась и пошла в лавку, ждать кавалериста.

* * *

В морге Мрозовскому всегда было неуютно. Не то, чтобы он ждал увидеть комфортные полки для покойников, но хотел когда-нибудь прийти сюда и не испытать желания в тот же час выйти. Торчавшие босые пятки с белеющими в полумраке номерками, не внушали ничего кроме брезгливости. Конечно, никто не просил Мрозовского брать покойных за ноги или, что ещё омерзительнее, стричь им ногти, но он постоянно ожидал подобной просьбы от работников мертвецкой. Морг был старым и тесным. Тела покоились ровными штабелями, прикрытые простынями в непонятных пятнах. Мрозовский даже начал озираться в поиске нужного покойника, словно мог увидеть лицо сквозь простынь.

— Проходите сюда, пожалуйста, — попросил Кулик, кивнув головой в сторону маленького грязного окна, и пригладил жиденькие седые волосы к почти лысой голове. — Пан Мрозовский, ваш друг ждёт нас в другом месте.

Кулик работал здесь не один десяток лет. Во всяком случае, Мрозовский был с ним знаком с самого начала службы в «двуйке». Кулик отличался специфичным юмором и всегда называл покойных «ваш друг». От таких слов Мрозовскому делалось всяко дурно, но он шел за Куликом, оставив всякие попытки пытаться привыкнуть к его шуточкам.

— Мы не настолько близко дружили, — заметил Мрозовский сквозь зубы.

— Вы знаете, это как посмотреть на вопрос. Ведь, при теперешней жизни, если мы не были врагами, то выходит, что дружны, — философствовал Кулик, продолжая идти по тёмному коридору, освещенному несколькими тусклыми лампами в стальной сетке.

Сетки эти всегда интересовали Мрозовского, ибо казалось непонятным, кто здесь может расколотить лампочки, когда кругом одни покойники? Есть только Кулик и его помощник, да и те ежедневно к ночи бывали мертвы от водки.

Тело, лежавшее на столе, ничем не напоминало весёлого и шустрого пана доктора. Мрозовский сглотнул и спросил:

— Что вы скажете?

— Скажу, что зарезали их обоих на один манер.

— Кого их? Вам же одного Зеленского привезли!

— Ну, что вы! — искренне удивился Кулик. — Вчера вечером ваши из Управы еще одного доставили. Могу показать.

— Лучше расскажите. Я вам верю на слово. Сказали откуда его привезли?

— Сказали, что с кладбища доставили. Шутники, — улыбнулся Кулик. Улыбка его походила на младенческую — в дёснах не торчало ни единого зуба. — Так вот. Раны у обоих идентичны — от уха до уха. Одним инструментом работали.

— Почему же инструментом? — удивился Мрозовский.

— Потому что это не нож. Ножом так аккуратно не разрезать.

Мрозовский поморщился и согласно кивнул. На его памяти Кулик ещё никогда не ошибался.

— Второго показывать? — спросил Кулик.

— В другой раз посмотрю. Я к вам Гроссмана направлю, он всё зафиксирует.

Кулик, улыбаясь по-детски, протянул Мрозовскому руку для рукопожатия. Тот неуверенно ответил, кивнул и быстро вышел. На улице Мрозовский, кривясь от омерзения, вылил на руку заранее приготовленный пузырёк с медицинским спиртом.

* * *

Мрозовский тяжело уселся в бричку и ткнул в спину хлопчика, сидевшего на козлах. День только начинался, а усталость навалилась, обняла и валила с ног.

— Пора на воды, в Карлсбад. Отдыхать, — тихо под нос пробормотал пан Эдвард.

— Что вы изволили сказать? — переспросил хлопчик, извернувшись назад.

— Что я сказал, то не твоего ума дело! Тебе сказано было, что в Управу? Так чего спишь?! — пан Эдвард раскричался, сам не понимая причины своего крика, ведь хлопчик всего лишь переспросил. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, медленно выдохнул и тихо добавил: — Доведёте меня до цугундера своей глупостью… Давай, на Кальварию.

Бричка покатилась, подпрыгивая и трясясь. У Мрозовского мелко дрожали обвислые щеки, и весь его вид говорил о том, что он очень расстроен. На самом деле Мрозовский думал. И мысли эти были не о хорошеньких ножках Рузи или страстных объятиях пани Марьяны, думал он о делах казённых. Обычно мысли такие наводили на Мрозовского хандру, но в этот раз случилось иначе: хотелось рыть землю носом, как та ищейка или охотничья собака Пашкевичей — Эмма. Мрозовский однажды видел, как охотятся на фазана: загонщики шли медленно и спокойно, периодически останавливаясь и постукивая палками по ветвям деревьев и кустов, стрелки в полной тишине окружали кусты, где сидел фазан, и когда все были готовы, туда запускали собак, петух взмывал над кустом свечой, брал направление… и охотники выпускали в дичь весь заряд дроби. Конечно, убийство, но зато наверняка. Мрозовский мечтал, что скоро найдёт те самые кусты, где сидит фазан, и уж тогда он вполне насладится моментом, утолив охотничью страсть. Он чувствовал, что в нём одновременно живут: и загонщик, и стрелок, и охотничий пёс.

Бричка остановилась у сторожки. Пан Пётр сидел за столом, разложив нехитрую снедь.

— Доброго дня, пан Пётр! — поприветствовал Мрозовский, тяжело сходя с брички.

— Доброго, — недовольно ответил сторож. — А вы всё к обеду норовите приехать? Прошу к столу, коли не брезгуете.

Мрозовский брезговал, но виду не подал.

— Благодарю, — ответил он и рука его неуверенно покружила над столом, прицеливаясь. Он взял одну редиску, кусок краковской и уселся напротив, сделав вид, что очень рад приглашению. — Пан Пётр, я к вам не просто отобедать пожаловал. Интерес у меня один имеется.

— Это я догадался, что вы на кладбище не погулять приехали.

— Так вот… Около года назад случились похороны одного молодого мужчины. Гроб был закрытым, потому возможно вы вспомните тот случай.

— За год таких случаев не редкость. А вы бы фамилию указали, иначе, как я вам отвечу? — пожал плечами сторож.

— Германов, его фамилия. Помните такого?

Вопрос был явно лишним. Пан Пётр наверняка помнил. Он как-то сразу побледнел и растерянно завертел головой, ища поддержки. Но кроме Мрозовского у сторожки никого не было, кто бы мог ответить.

— Припоминаю, кажется.

— Это хорошо, что припоминаете, — сказал Мрозовский. Он улыбался тому, что явно пришёл по адресу. — Может вы мне и могилку его укажите?

Пан Пётр подобрался, обтёр руки о полотенце и собрался подняться.

— Ну, что вы! Прошу пана, Я ж не зверь какой, чтоб человеку поесть не дать. Вы обедайте, а я пока что прогуляюсь.

— Так пообедал уже. Благодарствую, — хмуро ответил сторож и направился к сторожке. — Сейчас дверь закрою и покажу вам, где пан Германов захоронен.

Мрозовский от радости проглотил и краковскую, и редис, почти не жуя. Он стоял теперь, засунув руки в карманы, и покачивался с пятки на носок, ожидая пока пан Пётр закроет сторожку. Кто бы знал причину такой радости, если даже сам пан Мрозовский не смог бы ответить за такое интуитивное чувство.

Сторож не спеша шёл по тропике временами оглядываясь на Мрозовского, говоря:

— Идёмте, идёмте…не отставайте.

На своей территории пан Пётр был царь и Бог. Он ступал торжественно и тихо, словно боялся разбудить давно усопших. Вот и Мрозовский, мужчина крупный, а старался идти в такт его шагам. Чувствуя некую печальную торжественность в их шествии. Мрозовский поёжился, задумавшись вдруг о бренности бытия, и о том, как временно наше пристанище, и как мимолётно наше бытие в нём. Порыв ветерка вдруг показался чьей-то невидимой ладонью, что легко спутала волосы и погладила затылок. Мрозовский, никогда не замечавший за собой какой-то особенной впечатлительности, нахохлился, и, несмотря на утреннюю пору, стал боязливо коситься на могилы. Кладбище было старым, возможно даже старше города, а памятники большей частью напоминали скульптуры, иногда готические. Тематика соблюдалась соответствующая: ангелы, херувимы и прочая.

Наконец, они подошли к склепу, на вид заброшенному и стоящему чуть в стороне. Склеп показался очень скромным и довольно новым. Перед ним находился простенький металлический крест, где маленькими буквами были вписаны имя и фамилия с датой рождения и смерти. Мрозовский присмотрелся — Германов умер чуть более года назад. Траву здесь давно никто не убирал, всё вокруг заросло бурьяном.

— Что же так бедно? — спросил Мрозовский. — Я как-то случайно видел могилку дочери пани Кристины, так там временный крест не намного дешевле.

Пан Пётр посмотрел на сыщика, смерил его с головы до ног и хмыкнул.

— Чтоб вы понимали! То ж ребёнок, а это муж! Разве ж не ясно?

— Ясно. Но разве пани Христина мужа не любила?

— Любила, не любила… Какая теперь разница? — ответил сторож.

Он нервничал и явно хотел уйти отсюда куда подальше.

— Ну, конечно… А я вам скажу, что разница имеется, — задумчиво ответил Мрозовский. — Хотя пани Христина дочке памятник еще не справила, но и без него могилка выглядит куда ухоженней, чем этот склеп. Пани Христина не приходит к мужу помянуть?

— Может, и не приходит, — замялся сторож. — Знаете, как оно, похоронила, поминки справила и позабыла. Она женщина молодая, видная. Зачем её лучшие годы на кладбище проводить?

— Ага, значит, говорите, что не приходит она на кладбище?

— Э… Я не говорил, что она совсем не приходит, я мог и не заметить. Я ж не за тем здесь, чтоб за всеми следить. Меня только к мёртвым приставили.

— Следите, за кем хотите, — махнул рукой Мрозовский и подошел к столику, что прятался рядом в кустах сирени. На столике лежали кой-какие остатки еды, аккуратно прикрытые рушником. — А это что? Кроме вас ещё кто-то за порядком следит?

Сторож икнул и резко покраснел как индюк.

— Кому здесь следить ещё, — сказал сторож, замялся, зло глянул на столик в кустах и пнул с досады оградку.

— Вы бы поаккуратнее с чужим имуществом, пан Пётр. Не ровен час разломаете. И потом что? За свои кровные восстанавливать придется, — назидательно сказал весьма довольный Мрозовский и потёр руки. — Ну, что ж… Приступим?

— К чему?!

— К дознанию, любезный пан! К дознанию!

— А разве для того, не нужно документ мне выписать и в Управу вызвать?

— А зачем вас в Управу вызывать? — пожал плечами Мрозовский. — Вас туда вызывать — дорогое удовольствие. Вы ж там по всем кабинетам гуляете, как по бульвару. А оно мне надо? Я нервничаю, настойки пью. А поездку на воды кто мне оплатит?

— Какие воды? — спросил сторож, теряя терпение.

— Лечение, дорогой вы мой! Вот закончу это дело и на курорт.

Сторож хотел съязвить, но промолчал. Потом хмыкнул и, как бы между прочим, поинтересовался:

— А как скоро планируете закончить?

— Скоро, Пан Пётр, скоро, — ответил Мрозовский и уселся за столиком поудобнее. — Что вы стоите, словно вас здесь сватают? Присаживайтесь, вы же что-то хотели мне рассказать? Помнится, проявляли желание.

Последние фразы он сказал довольно громко, делая ударение на слове «хотели». Сторож явно смутился и даже обиделся на Мрозовского. Очень покраснел, завертелся ужиком и стал шептать:

— Вы это прекратите, пан сыщик! Разве можно так-то на всё кладбище?! И ничего я вам не хотел рассказывать, это вы что-то выдумали или сон вам какой приснился.

Со стороны могло показаться, что сторож очень эмоционально рассказывает сыщику из Управы что-то весьма любопытное или даже неприличное, ибо при этом лицо у сыщика выглядело довольным, а у сторожа взволнованным и разрумяненным.

Мрозовский одним жестом остановил словесный поток и довольно громко сказал:

— Вы, пан Пётр, зря так горячитесь, а пикантные подробности, вами вымышленные, меня не интересуют.

От такой двусмысленной фразы сторож подпрыгнул, икнул и снова зло пнул оградку.

— Зря вы так, говорю! — уже тише добавил Мрозовский. — Я о вас, можно сказать, заботу проявляю. А оно мне надо? Я вас спрашиваю. Вот и оградка уже покосилась. Что теперь пан Германов о нас с вами подумает? Нехорошо ведь подумает! Приличные с виду люди, а приходят к нему на могилу и имущество портят. Я бы обиделся.

Сторож слушал монолог Мрозовского и ошалело вращал глазами, не в силах что-либо ещё добавить. В нескольких метрах затрещали кусты за старинным склепом и сторож тихо вскрикнул.

— Нервная у вас работа, пан Пётр. Так и до невроза недалеко. Кого вы испугались? Пса бездомного? Точно вам говорю, что собака приблудилась. Давайте я его сейчас пальну, — с этими словами Мрозовский полез за пояс за маузером.

— А вдруг это не собака?! — зашептал сторож, схватил Мрозовского за руку и испуганно заглянул в глаза. — Вдруг там человек?! А вы его пальнуть хотите, живого…

— А откуда у вас здесь живые, пан Пётр? Что-то вы шутите надо мной, да? Здесь же одни покойники. Откуда живым взяться? Похорон сегодня нет, и не предвидится, иначе вас бы известили. Так откуда живые, пан Пётр? — Сторож молчал и дышал, как загнанная лошадь. — Я, пожалуй, вернусь сейчас в Управу, чтобы заявление написать своему начальнику. Помните? Вы к нему еще приходили недавно. Так вот… Напишу я ему заявление, чтобы разрешил ордер выписать на ваш арест, и будем мы с вами разговор в нашем подвале продолжать.

Сторож совсем осунулся. Он смотрел на Мрозовского слезящимися глазами, открывая рот, как рыба.

— Что-то хотели сказать? — спросил Мрозовский.

— Хотел, — сипло выдохнул сторож. — Не нужно арестовывать.

— Ну как же не нужно…

— Здесь он, — шепнул сторож.

— Кто?!

— Да тише вы! Пристрелит он меня, если поймёт, что я вам сейчас всё рассказал. Точно пристрелит!

— Ну, стрелять мы ему не дадим, потому что мы сами стрелять хотим. Только о ком вы говорите, что-то не пойму, — улыбнулся Мрозовский.

— Да, этот… Германов здесь.

Сторож назвал фамилию и закрыл глаза, как на расстреле. Он был уверен, что сейчас в его лбу изобразят маленькую дырочку. Или не маленькую. Но выстрел не произошёл, и он медленно открыл глаза.

— Затаился… Чёрт такой!.. Этот такой, что может и шлёпнуть. Ему что зайца, что человека.

Мрозовский перестал улыбаться, потому что роль шлёпнутого зайца никогда не была его мечтой.

— Значит, пан Пётр, на том и закончим. Жаль, что вам нечего поведать правосудию. Мы очень рассчитывали на вас, но коль скоро рассказывать нечего, то я поеду в Управу. А вы приходите. Если что узнаете.

Мрозовский торопливо семенил по узкой кладбищенской тропинке, с трудом разбирая дорогу. Ему очень хотелось добежать до брички и уехать отсюда к чёртой матери или ещё дальше. Мрозовский на ходу вытирал капли пота со лба и затылка, мучился одышкой и откровенно потел под начинающим припекать солнцем. Но теперь он знал, куда ему захочется пойти завтра. Пани Христина была незаслуженно позабыта, а ведь во всей этой истории она могла играть далеко не последнюю роль.

* * *

Тина только сейчас выпроводила скандальную клиентку и теперь раскладывала на столе отрез, чтобы скроить платье. Клиентка была старой, но не в том смысле, что давней знакомой, в том, что она была стара, как жестяное ведро, что стояло в чулане. Старуха испугала Настусю, то называя Линусей, то требуя самой назвать имя. Настуся расплакалась и вцепилась в Христинин подол.

— Какая у вас невоспитанная девочка, — поджала губы старуха. — Сразу видно, что не ваша. Ваша-то была вежливая и спокойная. Зачем вы её приютили, пани Тина? Как бы она у вас не украла чего. Она не вшивая? А вы в Управу ходили? Не понимаю людей, что тащут в дом всех сироток, что на улице встретят.

Тина снимала мерки и молчала, боясь, что ответ подтолкнёт старуху на новые вопросы и рассуждения. Зажав в зубах булавки, она обмеряла старухины телеса и только кивала, пожимая плечами и делая вид, что в данный момент затрудняется ответить. На старухиных щеках висели огромные родинки; рыхлые бока и обвислые плечи покрывали старческие пятна. Тина вздыхала и обхватывала полутораметровым шнурком огромную дряблую грудь.

Отказать склочной старухе Тина не могла, ещё пойдёт жаловаться, кляузы строчить, да беды наделает. А сейчас нельзя, чтоб склоки были, никак нельзя. Теперь есть Настуся, а значит нужно не только о себе думать.

Наконец-то клиентка ушла и Тина выкладывала ткань, рассматривая, как ложится солнечный луч на замысловатый мелкий узор на бежевом фоне: лиловые цветочки диковинно сплетались, образуя загадочный орнамент. «Зачем ей такое платье? Будет, как на корове седло с такой расцветкой», — думала Тина, представляя старуху в уже готовом платье с оборками понизу и на манжетах.

— Тьфу ты… Гадость какая, — в сердцах воскликнула Тина, вообразив старуху в полный рост.

Дверной звонок тренькнул и затих.

— Настуся! Настуся, это ты там ходишь? — Тина вытянула шею, прислушиваясь к тишине. Испугавшись уже не звуку, а молчанию Настуси, Тина подскочила и быстро вышла в салон. Посреди комнаты стоял пан Мрозовский, а перед ним Настуся. Он протягивал девочке петушка на палочке, а та всё не решалась взять. Она ещё не успокоилась после ухода вредной старухи и готова была вновь расплакаться.

— Доброго дня, пан Мрозовский! — сказала Тина и позвала: — Настуся пойди сюда.

Девочка подбежала, обняла её за ноги и прижалась, боязливо оглядываясь на гостя.

— Здравствуйте, пани Германова, — поздоровался Мрозовский. — Что же у вас девочка такая неприветливая? Молчит и гостинец брать не хочет.

— Правильно молчит. Гости, когда заходят, то здороваются, а вашего голоса я не слышала. Мы гостинцы у чужих людей брать не приучены.

— У чужих людей? — переспросил Мрозовский, прищурив один глаз. — А вы, значит, родная? Не чужая, да?

— Не чужая, — тихо сказала Тина и прижала к себе девочку.

— У вас и бумаги имеются или какие-то иные доказательства родства?

— А вы теперь и такими делами в Управе ведаете? В новой должности? О сиротах печётесь? — съязвила Тина, сама от себя такого не ожидая, испугалась своих слов и затараторила: — Не отдам я её! Нужна она вам слишком! Куда вы её пристроите? В приют? А там их сколько, и чьи они? Никому не нужные, голодные, голые да босые. Жалко вам что ли, что девочка со мной живёт? Я женщина одинокая, зарабатываю немного, но содержать смогу. Оставьте мне Настусю, Христом Богом прошу! Всё равно не отдам…

Тина вцепилась в Настусю так, что у девочки выступили слёзы, но она терпела, ни слова не говоря, будто понимала момент и нарочно молчала.

— Пани Кшыся, — медленно начал Мрозовский, — я не имею целью отобрать у вас девочку, но хочу предупредить, что опекунский совет не замедлит вынести решение, в случае вашего отказа…

— Что вам от меня требуется? — резко перебила его Христина.

— Ну и зачем вы торопите события? — хитро улыбнулся Мрозовский. — Мы же взрослые люди и можем договориться, если вы пойдёте мне навстречу. Я с радостью достану для вас бумагу, что девочка ваша, или находится под вашей опекой. И потом мы так же интеллигентно расстанемся, как вы этого хотите.

Мрозовский готов был пообещать Христине, за информацию о её муже, всё, чего она бы только не пожелала, но на тот момент почуял, что за эту девочку из Христины можно верёвки вить. Тина была совершенно не против, чтобы её скрутили в праздничный крендель и поставили в раскалённую печку. Приютив у себя Настусю, она наконец-то обрела тот долгожданный мир в душе, которого так искала и ждала. Девочка стала её семьёй и отогрела материнское сердце. О том, что у Настуси есть отец, Тина думать совсем не хотела и мыслей этих избегала, просто вычеркнув отца Настуси из памяти, как нежелательный факт. Мрозовский, словно прочитал мысли Тины, начал заново:

— Пани Германова, вы же помните, надеюсь, что у девочки имеется отец? А ведь суда ещё не было, и он вполне может оказаться оправдан и отпущен на волю. Так что вы ему скажете? Или надеетесь, что ему дочка не понадобится?

Тина молчала и только крепче прижимала к себе Настусю. Думать о пане Пасичнике она давно забыла. Надо сказать, что вообще о нём не помнила. А вот будь у Тины на руках бумага, что Настуся её девочка, что опекунский совет поручил ей, Тине, присматривать за Настусей, то никакой отец ребёнка отобрать не сможет.

— А вы и в самом деле можете такую бумагу достать, или нарочно дразните? — робко начала Христина. — Мне бы от опекунского совета разрешение получить.

— Конечно, могу. Я замолвлю словечко перед председателем опекунского совета, и вам всё позволят. Мы же с ним друзья. Не знали? — Мрозовский беззастенчиво врал. Председатель опекунского совета терпеть не мог Мрозовского, а Мрозовский на дух не переносил этого председателя. В коридорах Управы они пересекались редко, но если случалось, то сухо кивали друг дружке и, брезгливо морщась, расходились.

— Не знала, — обрадовано проговорила Тина. — А что от меня-то нужно?

— Разговор у нас конфиденциальный, потому прошу вас, пусть девочка уйдёт. Поговорить нужно наедине.

— Да, конечно. Настуся, пойди наверх. Я потом тебя позову.

Тина поцеловала девочку в макушку, погладила по волосам и та убежала.

— Я слушаю вас, пан Мрозовский, — сказала Тина, рассчитывая на серьёзный разговор.

Мрозовский без слов взял Тину за руку и повел в каморку. Закрыл дверь и прижал к ней Тину. Так же молча он шарил руками по упругому телу Тины, в поисках застёжек и жарко дышал ей в лицо.

— Пан Мрозовский, что вы себе позволяете?! — возмутилась Тина, отворачиваясь от настойчивых поцелуев Мрозовского. — Я вдова и порядочная женщина!

Тина говорила резко, но тихо, боясь испугать Настусю.

— Да какая ж вы вдова при живом муже? — пыхтел Мрозовский, подлезая под юбки и крепко вцепившись в бедра Тины. Он слюнявил белую кожу над чулками, пытаясь отцепить подвязки и добраться дальше. — Мужа заживо похоронила, чужого ребенка забрала… Да я тебя… В подвалы пойдёшь… За упрямство…

Наконец подвязки поддались, и чулки медленно сползли вниз. Мрозовский спустил на себе брюки, развернул Тину лицом к двери, задрал юбку, и задышал ещё чаще. Тина даже не пыталась вырываться. Страх, что этот человек может изломать её жизнь и жизнь Настуси оказался сильнее. Она не шевелилась, не издавала ни звука, только слёзы катились по щекам и падали.

— Что ж ты такая неживая, — недовольно проговорил Мрозовский, тиская её грудь. — Кшыся?! Ну, не молчи…

На мгновение Христина подняла веки и на Мрозовского глянули испуганные голубые глаза. Христина смотрела, как больная олениха, сверкая белками глаз.

Мрозовский оттащил её к столу, положил спиной на ткань в лиловый цветочек. Он заглянул в лицо Христине и остановился. Потом наклонился и крепко поцеловал в губы.

— Не нравится? — Мрозовский начинал злиться. Такого с ним ещё не случалось, чтоб на его ухаживания так холодно отвечали, даже, можно сказать, никак не отвечали.

Мрозовский считал себя достойным ухажёром и желанным для многих, а тут такой конфуз.

— Вы, пан Мрозовский, получаете то, что хотите, а я не смею возражать. Я хорошо понимаю, что мне грозит, если откажу вам сейчас, — тихо сквозь слёзы сказала Христина и отвернулась. — Вы уже вполне объяснили, чем будет грозить мне упрямство.

— Вот дура! — чертыхнулся Мрозовский и отстранился.

Интерес у него теперь пропал совсем. Хоть бы она сопротивлялась и стонала от удовольствия, а так лежит, как бревно, и почти не дышит. Мрозовскому требовался стимул для любовных утех. Чтобы заводил и держал от начала и до конца в возбуждённом состоянии.

Мрозовский застегнул брюки, поправил одежду и сел на стул.

— Где ваш муж?

Тина беззвучно плакала, подтягивая чулки в присутствии чужого мужчины, и плохо соображала, что от неё сейчас требуется. Наконец, отряхнув юбку, она убрала растрепавшиеся волосы и вытерла слёзы.

— Я повторю свой вопрос. Где ваш муж? Пани Германова, я бы рекомендовал вам отвечать скорее, чтобы не оказаться в подвалах, где с вами не будут столь же любезны, как и я.

Мрозовский абсолютно не усматривал в своих действиях чего-либо предосудительного, напротив, он даже искренне считал, что желаемые им дамочки сами хотят его интереса, только стесняются сказать об этом вслух по причине излишней скромности и пуританского воспитания. До сих пор у него не случалось подобных казусов, ибо все без исключения отвечали взаимностью на притязания Мрозовского, а задумываться, почему они так поступают было некогда.

— Мой муж похоронен на городском кладбище около года назад, — тихо ответила Тина.

— Хватит врать! — крикнул Мрозовский и хлопнул ладонью по столу. Тина вздрогнула, прикрыла глаза и снова беззвучно заплакала. Мрозовский взял себя в руки и сказал намного тише: — Пани Германова, я отлично знаю, что тела вашего мужа в гробу нету и не было. Что вы знаете обо всём этом?

Тина переступила с ноги на ногу и глубоко вздохнула.

— Я вам, пан, Мрозовский врать не буду. Я не знаю, где мой муж. Он мне приказал его похоронить. А если не выполню, то сказал, что прибьёт. Вот и всё.

— А как вам это удалось? Кто-то же должен был подтвердить его смерть.

— К нам доктор приходил. Он и раньше часто приходил, шептались они с мужем. Здесь, в каморке. Меня выставляли за дверь и разговоры говорили. Так вот этот доктор и подтвердил смерть. Он всё и устроил. Похороны оплатил тоже он, — Тина договорила и тяжело села на пустующий стул возле швейной машинки. — Если я виноватая в чём, так вы так и скажите, а сама я своей вины не вижу. Нету мужа и ладно. Одни беды от него были.

Мрозовский сделал пометки в блокноте и теперь задумчиво грыз карандаш.

— А как звали этого доктора?

— Пан Зеленский, кажется. Виктор Зеленский. Богатый такой, одежда на нём очень дорогая. На автомобиле всегда приезжал, но прятал его за два квартала.

— А откуда ж вы знали, что на автомобиле, если он его прятал?

— Так ребятня всегда кричала, бежала за ним следом, чтоб прокатил на «Лягушёнке». Автомобиль у него, знаете, зелёный такой. Немецкий автомобиль, я названия не знаю. Ну и как не знать? Город наш маленький. Все знают, у кого личное авто имеется.

— А сейчас значит, не знаете, где может находиться ваш муж? И что за дела у него с этим паном Зеленским были, тоже не знаете? — спросил Мрозовский. Он уже понял, что совершенно без толку дальше опрашивать пани Христину. Ответить на вопрос, что связывало шулера и уважаемого доктора, она всё равно не сможет.

— Не знаю. Если б знала… — устало отмахнулась Тина и резко добавила: — А вот что было б, если бы знала, где он? Это как посмотреть… Как бы он себя повел. Может, и сама прибежала бы в Управу, чтоб избавили от такого подарочка. Хотя, что у вас просить, только враньё одно. Надоело всё…

Мрозовский не любил женских слёз, а уж истерики и вовсе не переносил. Судя по всему, Христина собиралась устроить истерику в лучших женских традициях. Не желая разбираться в причинах и вытирать слёзы, Мрозовский пообещал достать бумагу об опекунстве, быстро раскланялся и ушёл.

Теперь следовало посетить пани Зеленскую, хотя этого Мрозовский желал менее всего. Даже одна мысль о том, что общение с нею неизбежно, повергала в глубокое уныние. Мрозовский одиноко шёл по улице, спешить было некуда, да и зной, вдруг навалившийся на город, не способствовал быстрой прогулке. Город словно вымер. «Время обеденное, теперь еще часа два никого не встретишь», — думал Мрозовский.

Решив, что бродить по раскалённым улицам не самая лучшая идея, он направился к пани Пашкевич. Холодный кофе с мороженным было бы сейчас как нельзя кстати.

* * *

В кондитерской, как обычно, пахло шоколадом, ванилью и кофе. Мрозовский даже подумал, что кофе здесь пропахло всё. Он, безусловно, с большим удовольствием съел бы сейчас кусок жареного мяса, а ещё лучше жареную курочку, но в кондитерской ничего такого не подавали, а, значит, придётся довольствоваться тем, что подадут.

— Доброго дня, пан Эдвард! — сладко пропела пани Марьяна. Воздух вокруг неё заколыхался, и Мрозовского обдало запахами ванили и корицы.

— Добрый день, — сказал Мрозовский, томно закатив глаза, и кивнул подбородком. — Где пани позволит присесть?

— Для вас, пан Эдвард, лучшее место у окна, — сказала пани Марьяна и указала на маленький столик возле тяжелой портьеры. — Что желаете?

— Вы знаете все мои желания, но сегодня они особенно просты и даже примитивны — хотелось бы перекусить. Знаю, что обед у вас не подают, но рассчитываю на ваш вкус. А кофе можно сразу. С мороженным, — сказал Мрозовский и поцеловал руку пани Марьяны.

— Ах, ну что вы! — зашептала она, поджимая пухлые щечки и бросая встревоженные взгляды по сторонам. В кондитерской кроме них двоих не было никого, разве что помощница в кухне, но она в зал не выходила никогда. — Присядьте, я скоро всё принесу.

Мрозовский взял свежую газету и уселся ждать. Стулья в кондитерской были отменные — старой работы, австрийские. В народе их ещё называли — венскими. На таком стуле можно было подолгу пить кофе из маленькой чашечки, читать новости и наслаждаться. Сегодня кофе был не в чашечке, а в высоком стакане синего стекла. Холодный и с мороженным. Пани Марьяна незаметно поставила стакан на стол и так же незаметно ушла. Через некоторое время она вернулась и накрыла столик для Мрозовского. На белую крахмальную скатерть стала корзинка со свежим хлебом и блюдо с нарезанным сыром, конской колбасой, кусочком сливочного масла и свежей зеленью. Рядом пани Марьяна поставила тарелку с шоколадным тортом.

— Прошу вас. Всё свежее, покупала на рынке с утра, — кондитерша явно смущалась. — Вот торт попробуйте. Рецепт недавно получила. Старинный венский рецепт. Захер-торт называется. Смачного!

Довольная, она пошла любоваться Мрозовским и строить глазки из-за прилавка.

Пан Эдвард быстро съел предложенный пани Пашкевич обед и принялся за торт. Кондитерша снова незаметно возникла возле стола с чашкой горячего кофе и молочником. Она тихо поставила всё на столик, убрала пустые тарелки и так же незаметно исчезла.

Пан Эдвард ел горько-сладкий торт с абрикосовым джемом. Он отламывал коричневые куски бисквита, пропитанные шоколадной глазурью и перемазанные абрикосовым джемом, и направлял их в рот. Потом отпивал кофе маленькими глоточками, закрывал глаза и медленно жевал. Конечно же, пан Эдвард был эстет. Он мечтал, что когда-нибудь он заведёт себе жену, которая так же незаметно будет ставить на стол всякие вкусности и так же незаметно исчезать, чтобы в нужный момент подать обжигающий ароматный кофе, сваренный по всем правилам, и снова исчезнуть. Желательно при этом иметь приличное приданное, добрый и кроткий нрав, немного говорить и не чахнуть от тоски. Но чем больше он жил на этом свете, тем больше убеждался, что такая жена — это миф, фантазия эстетствующего холостяка и вообще невозможное само по себе явление. Подумав, что всё это полнейшая чушь и мысли такие мешают пищеварению, пан Эдвард отрыгнул, вздохнул и принялся снова читать новости в газете. В газете, на последней странице, был размещен некролог о смерти пана Зеленского, на похороны приглашались близкие и родственники. Прощание состоится в доме покойного.

— А вот и предлог, — грустно проговорил вслух Мрозовский. — Придётся мне вас посетить, пани Зеленская.

— Вы что-то хотели ещё? — любезно спросила пани Марьяна из-за прилавка.

— Нет, это я сам с собою… Дела, знаете ли, погоды жаркие — начинаешь уставать и забываться, — Мрозовский грустно улыбнулся и снова задумался о предстоящем разговоре с пани Зеленской.

* * *

Зеленские жили в старинном доме, с замысловатой лепниной по карнизу и херувимчиками над входом в арку. Дому было лет двести, и семейство поселилось примерно так же давно. Все войны и перемены власти их миновали — врачей почему-то не трогали, а может быть, не трогали по иной причине: в доме жили те, кто стоял за переменами.

Пани Зеленская из дома не выходила. Она выкатывала кресло на большой балкон и оттуда смотрела в маленький театральный бинокль. И не куда-нибудь, а на Синагогу, которая несколько лет тому назад горела, и семейство пани Зеленской решило выделить средства на реконструкцию. Пани Зеленская теперь любовалась ренессансным сооружением, денно и нощно памятуя о деньгах потраченных на архитектурный комплекс. Она даже считала эту синагогу своей собственностью, в известном смысле. Когда-то пани Зеленская любила бывать в ней по большим праздникам, любила ездить во Львов, чтобы посетить премьеры сезона в оперном театре. Но это было так давно…

Пятеро детей пани Зеленской, кроме младшей дочери, жили отдельно, но окружали мать заботой по мере сил, и сиделками по мере возможностей.

Во время последних родов у пани Зеленской что-то приключилось со спиной и ноги отказали ходить. Жизнь как-то сразу поменялась во всех смыслах. Пани Зеленская более не могла выполнять супружеский долг, и со временем в их отношениях с мужем наметился разрыв, переросший в ровные, но холодные соседские отношения. В доме всегда находилась прислуга, потому остаться одному получалось едва ли. Некогда Мрозовский бывал у Зеленских, теперь же не любил по двум причинам: пани Зеленская всегда выкатывалась к столу и жалостливо смотрела в глаза, а везде и всюду снующая прислуга ни на минуту не давала забыть о финансовом состоянии семейства. Собственно не так и много их было, но суетились изрядно.

Мрозовский подошел к тяжелой двери и позвонил в звонок. Пока переливы гулко затихали в глубине огромной квартиры, он имел возможность оценить состояние своего костюма и туфель. Более всего его коробило то, что экономка Зеленских имела наряды куда более дорогие, чем мог себе позволить сам Мрозовский. Он разбирался в модах, потому считал, что она либо ворует, либо имеет связь на стороне и ворует. Но ворует вне всяких сомнений. Марта работала в доме давно. С гостями держалась важно и даже заносчиво, а прислугу муштровала, как солдат.

Наконец, дверь тяжело отворилась и на пороге возникла Марта. На ней было, поблёскивающее в полумраке, тёмное платье, лёгкие туфли на каблуке и маленькие, в полкарата, брильянтовые серёжки. Серёжки сверкали, но не так ярко, как бесцветные глаза Марты в окружении белёсых ресниц.

— Доброго дня, пани Марта!

— Доброго дня, пан Мрозовский! — сухо кивнула экономка и не отошла ни на сантиметр.

— Я б хотел повидать пани Зеленскую и проститься с паном Зеленским.

— Мадам Зеленская в трауре и не принимает гостей.

Мрозовский сдержал возмущение и попытался быть ещё более вежливым.

— Пани Марта, я прошу вас, доложить о моем приходе пани Зеленской. У меня есть, что ей сказать. Поверьте, это важно! — на последнем слове Мрозовский сделал ударение и многозначительно потряс подбородком.

— Ждите, — ответила экономка и закрыла дверь перед носом Мрозовского.

Он терпеливо выждал около десяти минут, покуда Марта не открыла дверь и не сообщила:

— Мадам Зеленская ожидает вас в гостиной.

Мрозовский протиснулся мимо экономки, будто нечаянно прижавшись к высокой, почти девичьей, груди. Пани Марта вспыхнула, бледные щеки стали пунцовыми, но она промолчала. «Вот курва! — злорадно подумал Мрозовский, — Это тебе не хозяйское серебро из буфета воровать!»

В гостиной было темно как в шкафу. Посреди комнаты, возле камина, в огромном кресле на высоких тонких колёсах сидела маленькая пани Зеленская. Вопреки ожиданиям, Розочка Зеленская не расплылась от неподвижной жизни. Она сохранила и хрупкую фигуру, и здравый острый ум. Ко всем качествам можно добавить властный характер. Розочка держала в маленьких руках всё семейство, приняв по наследству традицию, по которой, в силу твёрдости характера, и её мама, и бабка держали своих мужей, что называется, под каблуком.

Несмотря на летний зной, в камине горела пара поленьев. В квартире Зеленских всегда было как в старинном замке: прохладно и темно. Розочка протянула руку и тихо сказала:

— Я рада видеть тебя, Эдюня.

Металлический голос пани Зеленской ударил Мрозовского по ушам не хуже электрического разряда. Он наклонился к креслу, подхватил хрупкую руку и припал к ней губами.

— Роза, мне так жаль, так жаль…

— Хватит, Эдюня! — прервала его Роза. — Мне врать не нужно. В тебе всегда было мало жалости, бездушная работа в Управе высосала то, что осталось от этого чувства. Да, ты и кошку больную не пожалеешь, такой у тебя характер. Бедная твоя мама! Ей живётся хуже, чем кошке!

Роза заломила руки, приняв трагическую позу.

Знакомы они были давно. Ещё учитель музыки представлял их друг другу в перерыве между уроками.

— Розочка, познакомьтесь, — подобострастно говорил старый Фима, улыбаясь маленькой Розочке и одновременно отвешивая подзатыльник Эдварду. — Эдюня, мужчина должен целовать даме руку. И можешь верить старому Фиме, из Розочки получится настоящая дама.

Пятнадцатилетний Эдюня готов был и сам целовать пятилетней Розочке руки. Девочка происходила из древнего и богатого рода. С такой семьёй следовало дружить. Эдик пытался ухаживать за Розой, но она выбрала долговязого и смешного Зеленского — подающего надежды доктора. Родители одобрили её выбор, когда все поняли, что из Эдика не получится достойный адвокат, а всего лишь сыщик из Управы. А потом юная Розочка отпила вино и разбила бокал. Гости танцевали на их свадьбе, танцевала и Розочка и не по годам смело смотрела на Зеленского, а родители его шептались, что их сын, кажется, попал в надёжные руки, что это явно признак породы, ибо такие руки у всего семейства Ашкенази.

Мрозовский смотрел на профиль пани Зеленской, на, прыгающие на бледной щеке, тени и всполохи.

— Прощание состоится завтра. Считай, что ты приглашен.

Пани Зеленская протянула руку для поцелуя. Это означало, что аудиенция окончена и Мрозовскому следует выйти вон. За пять минут разговора Роза ни разу не взглянула на него, она смотрела на огонь в камине, не поворачивая головы.

На пороге гостиной возникла Марта.

— Подслушивала она что ли…

Мрозовский недовольно бурчал под нос, выходя в переднюю, когда из гостиной его окликнули:

— Пан Эдвард!

— Вернитесь, — сказала Марта и стала перед Мрозовским.

— Бабье царство!.. — Мрозовский тихо выругался, но вернулся.

— Пани Зеленская, если вам есть что сказать в мой адрес, то милости прошу, а если вы сказали всё, что могли, то не морочьте мне мозги и позвольте откланяться.

— Эдюня, я имею тебе кое-что сказать и надеюсь, это останется между нами.

Пани Зеленская смотрела на камин, на гаснущие в нём уголья, которые теперь светились изнутри и отдавали жара гораздо больше, чем, когда полыхали.

— Я вас слушаю.

И пани Зеленская поведала занимательную историю, в которой место пана Зеленского угадывалось вполне. Но какое к этой истории имел отношение пан Мрозовский, оставалось непонятным.

История оказалась такой долгой, что пан Эдвард просил Марту принести чая. Экономка принесла большую чашку, над которой вился ароматный пар, вазочку с вареньем и специальную доску, которую пани Зеленская положила на колени и на ней стала раскладывать пасьянс.

— Теперь незачем скрывать. Гольдман однажды приехал поздно вечером, и они закрылись у Виктора в кабинете. Через пару часов Гольдман уехал, а Виктор пришел ко мне и всё рассказал. Он всегда мне всё рассказывал, чтобы получить совет. Так вот. Гольдман предложил ему заработать.

Я не скажу, что нам не хватало денег, но лишними деньги не бывают. Правильно, Эдюня? Суть заработка состояла в том, чтобы написать заключение о смерти, указывая, что усопший отошёл в мир иной самостоятельно и без чьей-либо помощи. Я не стала противиться такому способу заработать, справедливо полагая, что несчастные всё равно умрут, и не важно кто напишет в заключении о смерти, что умерли они сами. Гольдман заверял завещания покойников, а что не удавалось оформить как надо, оформляли последним желанием — все ценности и бумаги клали в банк, а ключик от сейфа на шею покойника вешали для сохранности. Потом требовалось лишь раскопать могилу и достать с шеи заветный ключик.

Помогал отойти в мир иной сам пан Зеленский, он подмешивал яд в питье и лекарства, болезные постепенно болели всё больше и уходили совсем. После первого же заключения, Виктор попал на крючок и побоялся отказаться, а мне рассказал, что Гольдман стал его шантажировать и принуждать продолжать прописывать отравленные лекарства, после того, как впервые совершил такой поступок.

Я, безусловно, попыталась принять меры и противилась такому положению вещей. В общем, я наняла человека, который под видом помощника Виктора, за определённую плату взялся добавлять яды. Около года тому назад человек этот вынужден был скрыться, он инсценировал смерть, а Виктор, конечно же, дал заключение о его смерти. Человек этот до последнего момента выдавал себя за доктора Зеленского перед теми, от кого требовалась скорая погибель. Вы не думайте, что они не понимали, что рискуют быть узнанными. Разумеется, понимали. Потому я посоветовала Виктору надевать марлевую повязку, якобы он болен чем-то инфекционным и беспокоится о домочадцах.

Куклу, из-за которой были арестованы помощники Рафика Гольдмана, раскопали случайно, по ошибке и с пьяного глазу. Теперь человек, которого я наняла — неизвестно где, оба подручных в вашем подвале, а мой Виктор убит, — закончила историю пани Зеленская.

— Да, Розочка, я вас понял. Гольдман зачастил общаться с докторами, но не так уж сильно он болеет, как может показаться на первый взгляд, да? — подмигнул Мрозовский, отпивая уже остывший чай. На самом деле, из всего сумбура, что пыталась поведать пани Зеленская, он не понял ничего. Видно было, что она очень рассчитывает на его помощь, но карты раскрывать не хочет, хотя и боится за свою жизнь. Мрозовский решил пойти иным путём и сделать вид, что он понял даже больше того, чем от него требовалось.

— Совершенно верно, Эдюня. Но стался открытым один вопрос, — медленно сказала пани Зеленская, раскладывая пасьянс. — Кто убил Зеленского? У самого Гольдмана для этого кишка тонка, а нанять кого-то для такого щепетильного дела… В этом, Эдюня, я сильно сомневаюсь. Для Гольдмана репутация дорогого стоит, и он над ней трясётся больше, чем папаша над целомудрием дочери. Так что, не мог он. Теперь вы понимаете, что так связывало Виктора Зеленского и Рафика Гольдмана? — спросила пани Зеленская, не глядя перекладывая карты. Она закончила рассказ и теперь нервно постукивала коротким ногтем по доске для пасьянса ожидая, какое воздействие эта история окажет на Мрозовского.

— А какие отношения связывали Гольдмана и Зеленского? — переспросил пан Эдвард, причмокивая и громко тарахтя чайной ложкой по опустевшей вазочке из-под земляничного варенья.

Пани Зеленская немного повернула голову и скривила губы.

— Да какие там отношения… Дела у них общие. Были.

Она покачала головой и положила последнюю карту — пасьянс сошелся.

Пан Эдвард дослушал историю и занервничал: гораздо лучше ничего не знать и спать спокойно, чем знать чужой секрет и не спать по ночам.

Мрозовский вышел из прохладного парадного в летнюю жару. Сорочка моментально облипла, и Мрозовский ослабил галстук.

— Интересная получилась ситуация. Если пани Зеленская говорит правду, если она не заблуждается, и так и есть на самом деле, то мы имеем хорошо спланированное множественное ограбление. Жалобу писать некому, ибо потерпевший выехал на три метра вглубь земли, а наследники имеют свою долю по завещанию. Экие молодцы! — Мрозовский цокнул языком и тут же прикрыл рот ладонью. Он и не заметил, что шёл по улице и говорил сам с собой.

Изнутри у него всё трепетало! Это же надо такое дело в руки пришло! А он дурак ещё отказаться хотел. Правильно говорил покойный папаша: «Всему своё время!» Вот его время пришло — Мрозовского. Он теперь прогремит! Все газеты напечатают, как он ловко это дело раскрыл! Мрозовский видел своё имя на первых страницах газет, и всё его естество трепетало, хотело кричать о невиданной удаче, хотело гордо сообщить всем и каждому, что вот он — пан Эдвард Мрозовский! Успешный человек и знаменитый сыщик. И пусть молчат те, кто подумают, что на всё воля случая. Ведь к случаю этому надо было ещё прийти, надо было, чтоб так по жизни складывались обстоятельства, что иного случая и не могло бы представиться. Об одном сожалел Мрозовский, что так необдуманно отпустил Веню, и теперь одним пойманным подозреваемым меньше стало. «Пасечник этот ещё ни слова по существу не сказал, а вот Веня был разговорчив и молод, потому мог бы многое рассказать об этом деле. А ведь Пасечник совершенно без сердца! Ему говорят, что дочку в приют не отдали, что пропала девчонка, а он никакого беспокойства не показывает, словно и не его это дитя. На всё, говорит, воля Божья. Тьфу ты! Говорят ему, что могла попасть в чьи-то грязные лапы, что нам теперь не до её поисков, поскольку он сам же и не хочет помочь правосудию. Вот ведь бессовестный человек, а ещё о Боге говорит!» — размышлял Мрозовский по пути в Управу.

* * *

Небесная глубина скрывалась за облаками, что белоснежными бесформенными кучами плыли по ядрёно-синему небу. Ближе к горизонту всё это великолепие сливалось, как на картине, и размывалось оттенками бирюзового, исчезая в пышных буковых кронах и среди недвижимых верхушек елей.

Мрозовский стоял у могилы Виктора Зеленского с откровенно скучающим видом. Единственное, чего он себе не позволял — зевнуть.

Отказать Розочке Зеленской он не мог, потому стоял теперь на кладбище, вдыхал тяжелый влажный воздух, потел и злился на свою мягкотелость. Не всё было так плохо. Безусловно, он мог узнать что-либо важное во время похорон. Случайно подслушать или подсмотреть. Но интуиция подсказывала Мрозовскому, что это не те похороны, где могут ляпнуть что-то лишнее. Некоторые гости живую пани Розу Зеленскую боялись больше, чем покойника. Хотя сама Роза на кладбище отсутствовала — она сидела дома в своём огромном кресле на высоких колёсах и ждала всех на обед. Для этого случая Мрозовский заблаговременно приготовил записку о том, что его немедленно вызывают в Управу, и он вынужден откланяться.

Народ на кладбище собрался всё больше незнакомый: кое-кто скучал и ждал, когда могилу закидают и всех пригласят к столу поесть и выпить, кое-кто плакал, громко сожалея о безвременной кончине доброго доктора. «Знали бы вы его доброту, — кривился Мрозовский и неловко шевелил лопатками, пытаясь отлепить рубашку от спины. — Вам повезло, что у вас денег немного, а то бы и к вам пришел добрый доктор Зеленский с флакончиком яда вместо пилюли».

Большая часть гостей была из той части бедных родственников Зеленских, которых при обычных условиях в доме не жаловали. Теперь их всех намеревались впустить, но предварительно пани Роза приказала экономке навести в доме порядок.

— Марта, всё, что хотя бы немного ценное и легко можно вынести — спрячь в чулан.

— Стол сервировать, чем прикажете? Серебром и тем белым сервизом, что для торжеств?

— Ни в коем случае! — замахала руками Зеленская. — Серебро потом достанешь, когда эти попрошайки разойдутся, к вечеру. А им и оловянные ложки подойдут. Всё одно сопрут. Там же в чулане есть тарелки, что мой отец приказывал выносить тогда… Ну, ты помнишь!

Отец Розы всегда жаловал беднякам угощение в Хануку. Он чтил традиции, потому щедро угощал латкес — картофельными оладьями — всех желающих, а детям раздавали мелкие деньги каждый день, в течение всего праздника.

— А что делать с едой, что гости принесут с собой?

— С собой?! — Зеленская громко захохотала. — Увидишь, Марта, они наплюют на обычай и ничего не принесут. А зачем? Здесь поедят и ещё по карманам рассуют.

Пани Зеленская резко развернула кресло, и высокие колёса замелькали тонкими спицами, жалобно поскрипывая в глубине коридора. Марта подумала, что пани Роза не похожа на скорбящую жену, и что нужно будет немного порвать на ней платье, чтобы никто потом не говорил, что в этом доме не чтят традиции.

Толпа гостей тихо бурлила, переговариваясь и шурша обувью по полу. Марта заученно улыбалась, с тоской взирая на грязь, что оставалась на старинном дубовом паркете.

— Проходите, пожалуйста. Прошу, проходите, — она регулировала движение, направляя всех в гостиную. В коридоре, у уборной, стоял хлопчик, одетый как вся обслуга: в чёрный передник и белоснежную манишку, чтобы подвыпившие гости не начали думать, что они у себя дома. Марта считала, что всё предусмотрела и пани Роза останется довольна.

Гости в ответ молча кивали, не здороваясь и не заговаривая с домашними. У окна, на этажерке, горела лампада — поминальная свеча. Фитиль утопал в оливковом масле и, мягко подрагивая, рассеивал свой свет в чаше.

К большому столу в гостиной приставили парочку поменьше, всё прикрыли белыми скатертями. На столах плотными рядами теснились плошки с вареной чечевицей, блюда с яйцами вкрутую и круглыми булками хлеба.

От кладбища Мрозовский пришёл вместе со всеми, молча поглядывая по сторонам и присматриваясь к лицам. Что-то беспокоило его. Что-то безотчетное, интуитивное, какой-то живчик, сидящий внутри и не дающий покоя. Он нащупывал в кармане записку для Розочки, и принятое накануне решение не идти на прощальную трапезу потеряло очертания, стало расплываться и исчезать. Мрозовский встряхнулся, вытащил из кармана записку, перечитал её ещё раз и направился следом за высоким паном в шляпе с очень широкими полями. Ещё на кладбище этот пан показался странным: невнятно бормотал слова молитвы, чуть было не забыл омыть руки, а потом не понял слова ребе, предложившего ему бросить на могилу камень и попросить прощения у покойного. Хотя Мрозовский и старался заглянуть в лицо, но его никак не получалось рассмотреть, и вообще он вёл себя довольно глупо.

В конце концов, Мрозовский, подойдя к дому Зеленских, решился и шагнул в прохладу парадного.

Марта, увидев пана Эдварда, скривила губы в подобии вежливой улыбки и дёрнула белёсой бровью, тщательно подведённой чёрным карандашом.

— Проходите в гостиную, пан Мрозовский, — немного хрипло проговорила она.

— Я ненадолго, пани Марта, — сказал Мрозовский и смущённо пожал плечами.

Через некоторое время, поковыряв в чечевице и съев шмат хлеба, он обнаружил, что того господина, что был в шляпе с широкими полями, в комнате с гостями нет. Мрозовский протиснулся к выходу, предполагая неприятную беседу с экономкой, но её тоже не было видно.

У выломанной двери в уборную Мрозовский обнаружил всех, кого искал. Из полумрака коридора выступали высокие колёса кресла пани Розы. На подлокотниках белели тонкие пальцы, по обыкновению нервно постукивающие по отполированному дереву. Он заглянул внутрь и увидел хлопчика, которого приставили караулить гостей. Тот лежал в тёмно-красной луже, запрокинув голову назад, и показывал распахнутую кровавую щель в горле, похожую на широкий, беззубый, смеющийся рот. Глаза убитого смотрели удивлённо, или даже растерянно. Белоснежная манишка покрылась, успевшими потемнеть и обветриться, пятнами и была безнадёжно испорчена. Пани Марта стояла здесь же: бледная, она держалась одной рукой за горло, а второй сжимала ручку двери. Не заметные раньше веснушки на лбу у пани Марты, проступили россыпью тёмных пятнышек на белой коже. Мрозовский достал из кармана платок и брезгливо закрыл им нос — в уборной сильно воняло.

Очень скоро ребе получил от пани Розы щедрую помощь для синагоги, выпроводил гостей и удалился сам. Сама пани Роза держалась достойно, не выказывая никаких эмоций. Она потребовала срочно вынести труп из дома и велела Марте проверить всё ли цело, и нет ли взломанных замков.

Мрозовский, дожидаясь телегу из мертвецкой, имел время на раздумья о бренности бытия. Думалось ему, что неисповедимы пути господни. Ведь не мог заранее мальчишка знать, чем для него обернётся работа на поминках в доме у Зеленских? И вот имеем: из одних похорон выплыли другие. А для Зеленской на руку только, что мальчишка там оказался. Если убили, значит, помешал, а если помешал, значит, не смогли ничего вытащить. Или почти ничего…

За этими мыслями и застал его помощник Кулика из городского морга.

— Прикажете сейчас забирать или ещё обследовать хотите? — спросил помощник.

На Мрозовского смотрела пара нетрезвых остекленевших глаз, в которых жизни было не более чем в глазах убитого.

— Забирайте, — махнул рукой Мрозовский и вышел из квартиры Зеленских, не прощаясь.

* * *

На утреннем небе не виднелось ни облака, солнце жарило пожухлую траву у обочин и раскаляло брусчатку.

Подул ветер, и горячий воздух задрожал зыбким маревом над дорогой. Рузя выглянула в окно, оглянулась, зевнув, на смятую постель, на спящего Яна.

— Засуха надоела, хоть бы дождик пошел, — грустно сказала Рузя.

Ян неожиданно обхватил её за талию, повалил на постель и прижал всем телом.

— Зачем тебе дождь? Быстро сознавайся!

Рузя расхохоталась в лицо, а он накрыл её рот поцелуем. Рузя млела от поцелуев, которыми её осыпал Ян, и мечтала, что когда-нибудь он останется с ней навсегда и сделает её счастливой. Например, подарит колечко и предложит руку и сердце. Рузя наивно думала, что эта любовь не закончится никогда и представляла себя в окружении детишек и рядом заботливого мужа.

— Ты почему не спишь? — спросила она, вырвавшись из его крепких рук.

— Так утро уже, — улыбнулся Ян и сдул белое пёрышко, налипшее на верхнюю губу. — Мне на службу пора. А ты чем заниматься весь день будешь?

— В лавку пойду, — задумчиво ответила Рузя, соображая, чем бы сейчас позавтракать. — Сейчас кофе сварю, а ты пока умоешься. У нас вчерашняя колбаса осталась и хлеба кусочек. Он, наверное, засох, размочить придётся.

Пропустив мимо ушей рассуждения о хлебе насущном, Ян начал тормошить Рузю по другим вопросам.

— Лавка твоя пустует за зря. Надо бы что-то в ней продавать. Что скажешь? — он задал вопрос и заглянул в глаза в ожидании ответа.

Рузя удивлено вскинула брови, но спорить не стала.

— Я об этом пока не думала, — ответила она, и на самом деле впервые задумалась о том, что же у её кавалериста, кроме жалования, за душой. Получалось, что он был беден, как церковная мышь.

Рузя подумала, что любовь любовью, но на одном его жаловании они далеко не уедут. Она смотрела на своего кавалериста: он пьёт горячий кофе — смешно морща нос, как его кобыла; жадно намазывает хлеб маслом и выхватывает большие куски колбасы; жадно жуёт, не глядя на Рузю; беспомощно оглядывается, не находя больше еды.

— Рузюнця, а у нас больше нет ничего? А отрежь ещё колбаски?

В любви он жадным не был. Никогда не просил добавки. Рузя молча подала на стол то, что оставила себе на завтрак и пошла собираться.

— Янэк, а тебя в казарме покормят? Что вам там дают? — крикнула она из спальни.

— Хочешь к нам? — засмеялся Ян. — Меня там сейчас каша с салом ждёт. Я как раз к завтраку успеваю.

Рузя тихо сплюнула сквозь зубы и вспомнила о Вене: «Где он сейчас, Венечка мой?» Рузя думала, что так глупо потратила три недели на роман с этим конюхом.

— Тебе бы только с кобылами романы крутить, — зло проговорила она.

— Рузюнця, что ты говоришь? — крикнул из кухни Ян.

— Ничего, послышалось тебе, — ответила Рузя. Вздохнула и приняла решение.

Рыночная площадь шумела людьми.

Рузя с трудом открыла заржавевший замок и вошла в лавку.

— Смазать тебя надо. Что-то быстро ты заржавел…

В полумраке помещения угадывались очертания прилавка, пустующих полок, заросших паутиной, и засохшего фикуса у окна. Воздух был немного затхлый, пахло мышами и пылью. Рузя чихнула, раскрыла настежь оба окна и осмотрелась вокруг. Она переоделась, достала из-за прилавка ведро и пошла к бювету за водой.

Рузя поставила в найденный здесь же в высокий стакан букетик цветов, сорванных по дороге, и принялась за уборку. Любопытные заглядывали в окна, а она улыбалась, махала приветственно рукой и с остервенением тёрла прилавок. Дерево впитало в себя влагу и от жары стало отдавать своё тепло. Терпкий запах сосны щекотал ноздри и будоражил Рузины помыслы.

— Эй, хозяйка, как жизнь? Что делать собираешься? — в окно заглянул рыночный сборщик налогов — тщедушный, низенького росточка и очень жадный до денег человек. Он с любопытством осмотрел помещение, задержав взгляд на белом Рузином бедре, что выглядывало из-под заткнутой за пояс юбки.

Рузя бесстыдно поставила на табурет эту самую ногу, обтёрла мокрые ладони о передник и, заглянув в глаза сборщику, ответила:

— Доброго утра! Кавалера себе нового ищу. Пан Ойербах, не желаете попытать счастья? Смотрины у меня будут. Но вы мужчина видный, вам и удачу в руки, — Рузя прогнулась, как кошка, показала пышную грудь и продолжила смеяться над сборщиком.

— Вы, пани Рузя, голову мне не дурите, — нахохлился сборщик. — Если моя Малка услышит, то попадёт и мне, и вам тоже. Он добрая женщина, но глупостей таких понимать не желает. А я к вам с вопросом, чтобы сбор рассчитать.

О пане Ойербахе и его доброй Малке по рынку ходили анекдоты. Все, кроме самого пана Ойербаха, знали, что Малка бегает к мяснику не за телятиной, так как она у него не кошерная, а бегает совсем за другим. Но самого пана Ойербаха добрая Малка не раз гоняла через рынок за одни только подозрения, вот и боится уважаемый человек шутки шутить.

— Прошу пана простить, за ради Бога! И в мыслях не имела, — Рузя снова прогнулась, словно кланяясь, смутила пана Ойербаха и захихикала. — Чулками дамскими торговать хочу и прочей деликатной мелочью.

Сборщик поджал губы, кивнул на прощанье и поспешил от игривой лавочницы.

— Доброго утра, Рузюнця! А я иду мимо, смотрю, у тебя открыто всё, — голос Зельды так неожиданно прозвучал, что Рузя едва не свалилась с подоконника на пол. — Окна вымыть решила? Молодец какая. А мне за спасибо вымоешь?

Зельда потешалась над подругой, глядя на неё снизу вверх и прижимая к груди ридикюль.

— А ты как не на рынок пришла, — съязвила Рузя, рассматривая Зельду и не скрывая досады по поводу красивого платья, что на ней было надето. — Я уже подумала, где я? Может в театре или в ресторации? А в ридикюль ты картошку положишь? Или чеснок? Ах, да… Ты пришла купить курицу! Для того такая нарядная.

Зельда молча улыбалась и совершенно не показывала, как ей неприятны слова Рузи, которые, между прочим, сейчас слушали все, кто были по соседству.

— Можно я зайду? Или ты таки предпочитаешь орать сверху вниз? — спокойно спросила Зельда.

Рузя как-то резко запнулась, покраснела и, опустив голову, слезла со стула.

— Заходи уже. Нечего всем глаза мозолить.

Когда окна были прикрыты, а входная дверь закрыта на щеколду, Зельда спросила:

— Что у тебя случилось? Ты сама не своя.

— Я никогда не отличалась хорошим воспитанием. Ты же знаешь, — фыркнула Рузя.

— Знаю, но должна же быть причина, по которой ты орала, как публичная девка, задрав юбку чуть не на голову. Рассказывай уже.

Рузя замялась немного, но потом поведала подружке о своих планах открыть лавку, о том, что не так уж хорошо ей с кавалеристом. Неспокойно с ним. Рассказала Рузя и о том, что мечтает вернуть Веню, или узнать, где он, да самой к нему выехать.

— Хорошо, что ты о нём сама заговорила, — сказала Зельда. Она пожала плечами, как от холода, и продолжила. — Есть у меня новость для тебя. Только не хочу здесь её говорить, идём в кондитерскую — там в это время ни души, да и день будний.

— Одета я не для променада. Не собиралась никуда, — стала отказываться Рузя, чувствуя, что новость не самая приятная.

— Возьми, — Зельда положила на прилавок старинную брошь. — Знаю, что нравится она тебе давно, поэтому взяла, чтоб ты её к блузке пристегнула. — Рузя схватила украшение и примерила на грудь, Зельда тут же уточнила: — Это — не подарок, это только один раз поносить.

— Конечно-конечно! Я ж не глупая, я всё понимаю. Ты не волнуйся, не потеряю. Сейчас переоденусь, одну минутку.

Через пару минут запыхавшаяся Рузя стояла как при параде и придерживала рукой тяжёлую брошь, поскольку та тянула за собой тонкую ткань.

— Готова? Ну, идём, королева, — улыбнулась Зельда.

* * *

За столиком в кондитерской Рузя вертелась, как ребёнок, пытаясь рассмотреть влюблённую парочку в тёмном углу и детали интерьера.

— А здесь мило. Да? — Она наконец повернулась к Зельде, при этом пытаясь изобразить некую таинственную даму, что прибыла в Жолкев из Львова или вообще из Варшавы. Выглядело это довольно занимательно и Зельда с трудом сдерживала улыбку.

— Bonne journée, Madame Zelda! Чего изволите? — Хозяйка кондитерской стояла перед столиком, слегка склонив голову. Она явно была рада своим гостям. Да что там рада, она была счастлива и в её глазах можно было легко заметить обожание к парижскому образу мадам Зельды.

Зельда изобразила грустную улыбку и томно улыбнувшись, словно бы на французский манер, произнесла:

— Пани Марьяна, попрошу принести мне и моей спутнице круассаны с шоколадом и две чашечки кофе.

Зельда мастерски грассировала, и ей это было не сложно, поскольку сама она от рождения слегка картавила, как и другие её родственники.

Пани Марьяна так обрадовалась, не иначе Зельда заказала у неё всю свежую выпечку и даже ту, что осталась с прошлых выходных. На самом деле пани Марьяна радовалась по другому поводу: Зельда всегда указывала ей, когда выпечка удавалась, а пани Марьяна стремилась соответствовать или хотя бы немного походить на знаменитые парижские кондитерские. Мадам Зельда была её единственным дегустатором, способным по достоинству оценить старания и умения.

— Mon cher, они сегодня просто восхитительны! — сказала Зельда, толком не успев прожевать первый кусочек.

Кондитерша расплылась в довольной улыбке и скрылась за прилавком.

— Зеля, ну рассказывай, зачем ты меня сюда пригласила? — Рузя уплетала сдобу и наконец-то позабыла разглядывать влюблённую парочку. — А здорово ты с ней! Кондитерша-то верит, что ты умеешь на французском.

— Рузя, а ты думала, что я не умею? — улыбнулась Зельда. — Я четыре года прожила в Париже. Так и на каком языке там говорят, ты не знаешь? Рузя, я тебе скажу, французы говорят только на французском. Они такие, что даже если понимают вопрос, то ответят всё равно по своему, по-французски. И хочешь или не хочешь, а выучишь. Тамошние белошвейки учат шить не на польском, а у них таки есть чему поучиться.

Рузя доела, выпила кофе и теперь внимательно смотрела на Зельду. Быть того не могло, чтоб Зельда заплатила за такое угощение и не поимела с того выгоды.

— Значит, ты готова слушать? — спросила Зельда, отпивая глоточек кофе.

— Я давно готова. А что там за тайна, что прежде чем её рассказать, нужно накормить? — язвила Рузя, начиная злиться от того, что ей морочат голову.

— Нет никакой тайны, — ответила Зельда, сделала небольшую паузу и добавила:

— Твой Веня не уехал.

Зельда тут же молча уставилась в окно. Рузя моргнула, посмотрела кругом себя, а потом схватила Зельду за руку.

— Где ты его видела?! Он тебе что-то сказал? — Рузя трясла Зельду и заглядывала ей в глаза.

— В морге твой Веня. Был в морге, — тихо сказала Зельда, не пытаясь освободить руку. — Теперь его, пожалуй, захоронили. И тише ты, не на рынке…

— Быть такого не может… Зачем в морге?… Я его на вокзал проводила, — Рузя побледнела и тихо повторила вопрос. — Зачем в морге?…

— В морге затем, что убили его, а то, что на вокзал,… так не доехал он до вокзала, — ответила Зельда и сделала жест кондитерше. — Пани Марьяна, мы хотим заплатить и идти. А мне с собой то, что посвежее упакуйте. Как обычно.

Рузя молча смотрела себе на руки, а Зельда отвернулась к окну, чтобы избежать сейчас её глаз и ненужных вопросов.

— Я как узнала, хотела сказать, но у тебя роман с кавалеристом случился. Как там его? Ян, кажется? Ты счастливая ходила. Ну как я могла такую новость тебе рассказать?

— Узнай, где его похоронили. Я проведать пойду, — сказала Рузя.

Зельда молча кивнула и тут же скривилась.

— Смотри-ка кто идёт, — сказала она, не отрывая взгляда от того, кто шёл сейчас через улицу и цокнула языком.

К кондитерской приближался важный господин средних лет. Он ещё не был стар, хотя седина проглядывалась в его кудрявых волосах, он не был красив, что в полной мере компенсировалось уверенностью в себе, манерами и положением известного нотариуса. Невысокого роста, худощавый, но не тощий. Костюм на нём сидел отлично. Этот господин обычно говорил тихо, но притом слышно его было всегда хорошо. Его пожелания звучали, как приказы, благо говорил он немного. В дверях стоял Рафик Гольдман.

Гольдман вальяжно подошел к столику, кивнул Рузе и поцеловал руку Зельде.

— Madame Zelda… — Гольдман на мгновенье замер, склонившись, а потом зыркнул Зельде в лицо.

Рузя без стеснения рассматривала Гольдмана, как диковинный экземпляр театра-паноптикума, который выставляли на прошлогодней ярмарке. Похож он был на человека-стрекозу. Не так, чтобы совсем походил, но Рузя сходство нашла — глаза у Гольдмана были слегка навыкате. Ещё он плавно передвигался и был грациозен, как балерина. Таких галантных кавалеров Рузя не видела никогда. От Гольдмана тонко пахло дорогими духами, а от неё только мылом, и то было в ведре с водой, которой она сегодня мыла в лавке. Но Рузя была молода, строптива и без предрассудков о классовости общества. В Гольдмане она увидела мужчину, который может стать ей интересен, всё прочее её не волновало.

— Bonne journée, mon cher! — томно сказала Зельда, нарочно растягивая слова. — Пан Гольдман, позвольте вам представить мою приятельницу — пани Рузю.

Рузя бойко протянула ручку для поцелуя, но была очень разочарована — Гольдман на дружеский манер пожал руку и сдержанно улыбнулся, показав крупные желтоватые зубы. Рузя тоже улыбнулась, сверкнув двумя рядами белоснежных ровненьких зубов. Обмен любезностями закончился, и пока Зельда щебетала с Гольдманом по-французски, Рузя могла посидеть и подумать.

Веню вернуть нельзя. Страшная новость потрясла, но не выбила так, чтоб до потери сознания. Рузя была стойкой к жизненным перипетиям. И пусть с Веней её связывали долгие годы знакомства, общие трудности и совместные делишки, она уже взяла себя в руки и думала о том, как теперь будет жить, зная, что на одного надёжного человека стало меньше.

Из разговора Зельды и Гольдмана Рузя не понимала ровным счетом ничего. Только одно слово показалось ей знакомым. Она прислушалась, равнодушно глядя в окно, и застыла: обсуждали какого-то Виктора. Похоже, что от неё, от Рузи, хотели скрыть суть беседы, потому и говорят по-французски. «А, может, это они моего покойного котика обсуждают? Тогда зачем скрывать? Зеленский был мне вроде как и не чужой. Тогда о ком это они…» — подумала Рузя и тут же, сквозь иностранную речь, услышала фамилию. Германов.

Рузя отвернулась от окна и делано-равнодушно уставилась на ногти. Она размышляла, как сейчас поступить. «Лучше всего ничего не предпринимать. И с открытием лавки хорошо бы повременить. Неизвестно, как оно всё обернётся, если уж у подруги от меня тайны имеются, то моя жизнь никому не нужна». Собрав в кулачёк все свои женские таланты Рузя поймала взгляд Гольдмана и так на него посмотрела, что бледные щеки вдовца порозовели и он закашлялся. Рузя сейчас же принялась суетиться рядом с ним, постукивать по спине и всячески проявлять беспокойство, несколько раз словно невзначай задевая Гольдмана пышной грудью.

Рузя не была наивной глупышкой, понимала она, что пока в самом соку, то и можно из мужчин веревки вить, покуда они на молодость и на упругие бока клюют. По праздникам Рузя ходила в храм, исповедаться. О грехах всего не рассказывала, чтоб батюшку не смущать, всё больше об отпущении просила.

Рафик Гольдман, как школяр, заёрзал на венском стуле под натиском Рузиного обаяния. Он изредка посматривал на неё так пристально, что Рузя начинала часто-часто дышать, а её и без того ровная спина натягивалась струной. Как-то по-иному Рузя для Рафика открылась — такая беззащитная и милая. Он скользнул взглядом по её лицу и остановился на брошке, что так настойчиво оттягивала тонкую ткань блузки, обнажая белую грудь. Ему вдруг до озноба захотелось сделать ей какой-то подарок.

Кофе выпито, десерты съедены, Рафик торопливо попрощался и, рассчитавшись, ушёл.

— Понравилась ты ему смертельно, — сказала Зельда, ухмыльнувшись. Она смотрела в окно на другого Гольдмана. Этот уже не шёл прежней уверенной походкой, он несколько раз споткнулся, один раз оглянулся и по-дурацки улыбнулся витрине, за которой сидели панянки. — Я его таким и не припомню. Что будешь делать? Он вдовец. Около месяца тому назад жену похоронил.

— Что я буду делать — это второй вопрос, — ответила Рузя, прищурив один глаз. — Вот что будет делать пан Гольдман — это вопрос номер один.

* * *

Пан Гольдман не знал, что ему делать. Буквально вчера его навестил известный господин из Управы, выдал свою визитную карточку и настойчиво попросил звонить в том случае, если Гольдман вдруг вспомнит детали сотрудничества с Зеленским. Гольдман пару раз хлопнул ресницами, как гимназистка, потом выкатил выпуклые, как у стрекозы, глаза на этого господина и спросил:

— Безусловно, я весьма благодарен за пойманных расхитителей могилы моей усопшей супруги. — Здесь Гольдман совершенно искренне сморгнул набежавшую слезу. — Пан Мрозовский, позвольте узнать, откуда такой живой интерес в Управе к моей скромной персоне? Я исправно плачу в городскую казну…

— В Управе, пан Гольдман, к вам покуда нет интереса, — перебил Мрозовский, особой радости после этих слов на лице Гольдмана он не заметил. — Покуда я один вами интересуюсь, потому и жду от вас отзывчивости и желания пойти навстречу. Надеюсь, вы меня понимаете?

Мрозовский выразительно посмотрел на пана Гольдмана, качнув головой.

— Боюсь, что я не совсем вас понимаю, — продолжал упорствовать Гольдман. — Вы бы поточнее высказались, чтобы я вполне смог понять, в какой плоскости лежит ваш интерес.

Гольдман начал нервничать, а Мрозовский злился, потому что обычно он не имел дела с юристами. От обычных граждан гораздо легче получить желаемое и не умеют они так витиевато изъясняться, как этот чёртов нотариус.

— Что же тут такого непонятного? — Мрозовский раскраснелся лицом и под его медно-рыжими бакенбардами заметно заходили желваки. — Я как будто достаточно понятно изъясняюсь.

— Быть может, вам это понятно, а я вот нахожусь в недоумении, — продолжал настаивать Гольдман, повышая голос.

Мрозовский смотрел на него и думал, что если дать этому господину нотариусу внушительный подзатыльник, то вполне можно увидеть, как его глаза вылетят из орбит и ляпнутся прямиком на сверкающий паркет.

— А вы, пан Гольдман, поскорее выходите из этого вашего недоумения, — очень тихо сказал Мрозовский и ещё тише добавил: — Может статься, что самое интересное пропустите, а что потом? А я вам скажу, что потом. Поезд уедет, вы станете проситься в последний вагон, да только ваша история никому уже не будет интересна…

На слове «ваша» Мрозовский сделал ударение, выразительно выкатил глаза, как бы пародируя Гольдмана. Мрозовский откланялся, оставив нотариуса думать над сказанным. И тот думал. Думал натужно и пока не мог принять решение, как лучше поступить с паном сыщиком, но уж больно активно этот настойчивый господин топчется по больной мозоли.

В три часа по полудни Гольдман переминался с ноги на ногу в парадном перед массивной дверью пани Зеленской. Звонок давно затих, и он прислушивался к звукам, ожидая, когда откроют. Он услышал шаги за дверью и тут же принял важную, многократно отрепетированную перед зеркалом позу. Дверь открылась, Гольдман оказался стоять на сквозняке, вдыхая запахи куриного бульона, которым тут же потянуло из квартиры, и индийских благовоний.

— Доброго дня пани Марта, передайте хозяйке, что я пришел, — пан Гольдман поправил галстук и попытался войти. В полумраке парадного, на темно-коричневом фоне, сверкала алмазная булавка в галстуке, заставляя экономку недовольно морщиться.

— Доброго дня, — сухо ответила экономка, и не сдвинулась с места, не снимая цепочки с двери. — Пани Роза отдыхает.

— Ой, Марта! Ну, что вы канючите! Долго ещё вы будете держать меня в дверях? — пан Гольдман злился, он рассчитывал сейчас же поговорить с пани Зеленской. — Идите и спросите, когда она намерена меня принять!

Марта, молча, развернулась и ушла вглубь квартиры.

— Королева драная! — тихо выругался Гольдман, сплюнув под ноги. — Я покажу этой старой паучихе, как со мной разговаривать.

Дверь бесшумно открылась, Марта сняла цепочку и сказала:

— Пани Роза примет вас в гостиной.

Гольдман фыркнул, толкнул экономку и прошёл.

Гостиная, погруженная в полумрак, отрезанная от остального мира тяжелыми портьерами, напоминала паучью нору, из которой выход один — паучья сетка. Гольдман поёжился на пороге, вдохнул, пропахшего восточным ароматом, воздуха и подошёл к огромному креслу, в котором восседала маленькая и хрупкая пани Роза. Она всегда напоминала ему забальзамированный труп, поскольку при нормальном освещении Гольдман никогда её не видел. В мерцающем свете свечей или рассеянном солнечном свете сквозь портьеры пани Роза казалась ненастоящей. Большой говорящей куклой, механизмом, способным управлять и внушать неподдельный страх. Раньше, когда ещё жива была Фани, Гольдман несколько раз приходил с женой в дом Зеленских. Фани умела создать дружескую атмосферу, беседуя с пани Розой, увлекала её торопливыми, немного сумбурными бытовыми рассказами. Гольдман даже несколько раз слышал, как пани Роза смеялась над историями Фани, что без сомнения было само по себе удивительно.

— Рафик, скажите теперь принято врываться в дом вдовы? Марта сказала, что вы требовали впустить немедленно, иначе грозились вынести дверь, — пани Роза протянула для поцелуя худую и бледную руку.

— Ну, что вы, — мямлил Гольдман, припав к холодной руке. — Как я могу… Я бы никогда, ещё и в память о пане Зеленском. Ваш муж, пани Роза, был мне другом.

— Так то мой муж, а то я, — издёвка сквозила в голосе Зеленской, и Гольдман, молча, поджал губы. — Его вы могли уважать, а каким боком здесь я?

Гольдман, всегда уверенный в себе, властный и успешный человек трясся перед этой полудохлой дамочкой, скованной болезнью. Он хотел бы ей ответить, но совершенно не владел собой и в итоге окончательно струсил. Гольдман чуть было не позабыл то, зачем он собственно пожаловал в дом Зеленских. А это совсем уж не для того, чтобы терпеть желчную старуху. Хотя, какая она старуха? Говорили, что пани Роза в лучшие времена была очень хороша собой. Гольдман уже и не помнил, сколько лет пани Роза сидит в кресле, но он совершенно точно не помнил её ходящей на своих двоих.

— Рафик, я собираюсь отобедать. Составьте мне компанию.

Просьба прозвучала подобно приказу, и Гольдман засопел — выбора ему не оставили, но куриный бульон, судя по запаху, был неплох. Надеясь на то, что за обедом Зеленская окажется более приветлива, он спешно согласился:

— Пани Роза, я с удовольствием с вами отобедаю. Знаете, Фани всегда хвалила вашего повара…

— Нам накроют в столовой, — сухо сообщила она, и кресло медленно покатилось из комнаты. Высокие колёса издавали противный звук, похожий на грустную мелодию поломанной шарманки. Ту самую, под которую хочется плакать, поскольку шарманка поломана, мелодия звучит плохо, и шарманщика хочется прогнать прочь.

Мальчик в тёмной рубахе и в длинном белом фартуке, скрывавшем брюки, вкатил в столовую столик, сервированный на двоих. Сбоку, на фартуке, расползалось свежее жирное пятно, которое мальчик всячески пытался скрыть. Он немного бочком подошёл к окну, резким движением раскрыл окно, сдвинув тяжёлые портьеры, и так же неловко, и немного боком вышел. Сквозь плотный тюль столовая наполнилась молочно-белым светом. Это была огромная квадратная комната: на двух стенах находилось по два окна, по центру стоял длинный обеденный стол, а у стен стояли буфет и сервант с комодом. Во главе стола сидела пани Роза. В своём кресле она высилась над столом, как китайская принцесса, укутанная в шёлковый халат и с высокой прической на голове. Гольдман замер на пороге.

— Я приказала мальчишке не возвращаться. Подайте тарелки на стол. Чуть позже Марта подаст жаркое.

Зеленская небрежным жестом указала на подставной столик с блюдами и Гольдман, проклиная себя за уступчивость, подавал на стол, как лакей.

— Аккуратнее, Рафик! Так вы мне всю скатерть уделаете, — Зеленская привычно раздавала замечания, и её нисколько не заботило, что перед нею не обслуга. — А она, между прочим, из бельгийского сукна.

Гольдман переставлял тарелки на стол, медленно, по одной, чтобы не выплеснуть ненароком на себя. Суп с клёцками покачивался от края до края, Гольдман хотел ругаться вслух, но молча пыхтел и думал, что ненавидит пани Зеленскую вместе с её мерзким характером и супом, хотя суп, скорее всего, очень вкусный.

Обед проходил в полнейшей тишине. Гольдман слышал собственное чавканье. Он упорно старался жевать беззвучно, но выходило плохо, даже ещё хуже. Гольдман нервничал, не имея представления с чего начать беседу, чтобы получить интересующий ответ. Надо сказать, что обычно Гольдман вполне соображал с чего начинать беседу, как её вести и чем закончить, чтобы собеседник сказал всё, что требуется и остался счастлив от разговора. Когда Гольдман выронил изо рта клёцку прямо на скатерть, а потом на пол, его ангельскому терпению пришёл конец. Пятно на скатерть он всё-таки поставил, за что получил соответствующий взгляд от Зеленской.

— Пани Роза, я к вам пришёл по важному для меня делу и постараюсь не отнять у вас много времени. Речь пойдёт о вашем покойном супруге.

Пани Зеленская покосилась, не поднимая головы от тарелки, и ответила:

— Вы считаете, что я могла бы подумать, что вы пришли свататься? Я пока что при памяти, и такая глупость может прийти в мою голову в самую последнюю очередь.

«Льстите вы себе, пани Зеленская! Это вы такую глупость сказали, что нет слов! Такую змею пригреть, это нужно совсем не иметь глаз…» — подумал Гольдман, а пани Зеленская продолжала:

— Но вот что я вам скажу, пан Гольдман! Женщина я порядочная и ваши намерения меня не интересуют.

Гольдман настолько поразился от таких словесных экзерсисов пани Зеленской, что поперхнулся и так и замер с раскрытым ртом. Несмотря на худобу, бледный цвет лица и инвалидную коляску, пани Зеленская имела такие глаза, что любая юная пани отдаст за них вполне ходячие ноги и что-нибудь ещё в придачу. Зеленская об этом не могла не догадываться, а Гольдман старался избегать её прямых взглядов, иначе боялся и в самом деле предложить руку и сердце взамен на глаза. Чёрные, с поволокой, в пол-лица, в окружении загибающихся кверху смоляных ресниц. Да и Бог с ними, с одними глазами! Взгляд у них был до того живой и трепетный, что хотелось дать этой женщине защиту и всё, что она ещё пожелает. К счастью, пани Зеленская желала власти, а не мужские сердца. Сердце Гольдмана не было свободно — он всё ещё любил свою жену.

— В мои планы входит только то, что я вам рассказал. Хотите ли вы узнать, кто убил вашего мужа?

Пани Зеленская сжала губы в тонкую нитку, помолчала и выдала:

— Нет. Я не хочу этого знать. Это вредно для здоровья.

«Кто бы говорил о здоровье! Старая сушеная змея! Вот Фани никогда бы так не сказала», — Гольдман досадовал большей частью не потому, что Зеленская не заинтересовалась его вопросом, а потому, что теперь нужно было срочно придумывать новый предлог.

Гольдман посмотрел на хозяйку дома, на то, как она спокойно и со вкусом обедала, и понял: этой пани совершенно безразлично, что нового она узнает о покойном супруге, нету его, значит нечего интересоваться. Чувствовалась в ней эдакая аристократическая выдержанность, но лишь в том смысле, что не принято у них впадать в долгое и глубокое уныние по причине безвременной кончины супругов.

Гольдман теперь молчал, доедал суп, откусывал хлеб, смотрел, как бледно-золотистые крошки остаются на скатерти цвета топлёного молока, и думал о Фани. А ведь и, правда, до определённой степени безразлично, совершенно незначительно и мелко всё то, что он мог бы услышать о покойной супруге. Разве что бывшие измены, если таковые имелись, могли бы оцарапать душевную рану Рафика Гольдмана. У пани Зеленской подобные раны давно зарубцевались и позабылись. Пан Зеленский не брезговал никем из женского общества и до того, как пани Роза пересела в инвалидное кресло, а уж после, так и подавно.

Последние роды лишили её возможности свободно передвигаться, лишили желания радоваться жизни, нестись по бурлящему её потоку. Пани Роза перестала интересоваться теми радостями, которыми интересуются все женщины. Осталось вышивание, но его пани Роза не любила. Она предпочитала читать утренние газеты, выписывала книги. Даже приказала оборудовать подобие библиотеки из бывшей игровой комнаты. На полках теснились детективы, книги по истории, политике и философии. Удивительно для дамы, но любовных романов она не любила. Не любила она внуков, вечно бегающих вокруг и лезущих куда не надо, не любила пересказы городских сплетен о недавно отгремевших романах, а более всего не любила она слабых духом людей, ибо таковых за людей не держала и запросто могла поступить с ними неразборчиво.

Гольдман неплохо знал пани Зеленскую со слов супруги, потому, мысленно поблагодарив покойницу, решил пойти ва-банк.

— Я, пани Роза, всё-таки настаиваю на том, чтоб вы меня выслушали, — Гольдман глубоко вдохнул, выдержал небольшую паузу, чтобы пани Зеленская прониклась к нему маломальским вниманием, и продолжил сухим юридическим языком: — Покойный супруг ваш, пан Зеленский, оставил у меня для заверения некоторые документы. Так вот, если вас не интересуют ни документы, ни их содержание, то считаю единственно верным передать их законным владельцам.

Выждав ещё паузу, Гольдман получал эстетическое удовольствие от созерцания изменений в выражении лица пани Зеленской. Он наблюдал за набежавшей тенью, а после этого за хмурым взглядом, спрятанным за густыми ресницами, и за пролегшими вокруг рта складками.

Конечно же, пани Зеленской нужны были эти бумаги, хотя бы для того, чтобы уяснить для себя, на каком этапе остались дела мужа и можно ли с них что-либо поиметь для собственных нужд.

Залетевшая в раскрытое окно чёрная муха настырно зудела, делая круги над обеденным столом, как аэроплан. Муха опускалась всё ниже, пока не шлёпнулась в тарелку пани Зеленской. «Аудиенция окончена, — подумал Гольдман, с омерзением наблюдая, как пани Зеленская ложкой выложила мокрую муху на салфетку. — Ну, точно змея. Вон как на муху уставилась!»

Муха дергала слипшимися от жира крылышками, безуспешно пытаясь улететь. Пани Зеленская подвинула муху ложкой, видимо желая помочь несчастной выбраться. А муха напротив — замерла и притворилась мёртвой.

— Видите, Рафик? Вот так и люди, — задумчиво проговорила пани Зеленская. — Встрянут в какое-то дельце, им кажется, что лучше его и быть не может, но после наступает прозрение, и кажущаяся свобода всего лишь кажущаяся, потому что свободы этой на самом деле как раз таки и нет. И помочь им не представляется возможным, слишком сильно они запутались, слишком глубоко увязли в дельце, и нету у них теперь никакого выхода…

Пани Зеленская несколько плотоядно смотрела на муху и продолжала свой монолог. Он говорила, говорила и кажущийся бесконечным поток слов вдруг иссяк. В одно мгновение наступила тишина. Только упавшая в тарелку супа муха загудела обсохшими крылышками, и, падая, ударяясь о стол, улетела в угол комнаты, за портьеру.

Гольдман тоскливо глянул на давно остывший суп и, не дожидаясь обещанного жаркого, откланялся.

Гольдман вышел на улицу, прошёл несколько метров, и свернул в проулок, где стояла его красавица. Гольдман обожал своё авто даже немного более, чем покойную супругу. «Horch-853» цвета слоновой кости сверкал никелированной радиаторной решеткой, бампером и прочими деталями. Гольдман лично натирал мягкой войлочной тряпочкой лобовое стекло и проверял, чтоб откидной верх не заедало. Сафьяновый салон, отделанный несколькими породами дерева, ласкал взгляд Рафика Гольдмана побольше, чем любимая жена, потому он однажды отказал Зеленскому в просьбе прокатиться на водительском месте. Несмотря на то, что кабриолет был куплен с рук, стоил он так много, что Гольдман при воспоминании о цене мучительно кривил лицо. За потраченные на четырехколёсную возлюбленную деньги можно было купить вполне приличный дом в Варшаве.

От посещения пани Зеленской у Гольдмана остался осадок: несомненно жаль, что новой информации она ни полслова не сказала. Похоже, что вдова ничего не знает о человеке, который мог убить доктора.

— Ведь ясно же, что и ко мне могут добраться. А экая неутешная вдовушка, — недовольно промямлил Гольдман. — Филосо-о-офствует! Определённо вредно, когда женщина читает много книг и газет. Вот и имеем налицо побочное действие образования.

Гольдману всегда нравились сбитые красотки, с крепкими бёдрами и милым лицом, не отягощённые знаниями, но умеющие вкусно стряпать и знающие, что делать с мужчиной, когда солнце заходит. Рафик Гольдман вдруг вспомнил о Рузе. Её телосложение вызывало в памяти образ совсем ещё юной Фани, и по телу разливалась нега. Больше всего неги оседало в нижней части тела. Гольдман передёрнул плечами, пытаясь стряхнуть наваждение, и решил, что непременно купит для Рузи незамысловатый подарочек и пригласит для свидания.

* * *

Рафик Гольдман решился пригласить Рузю прогуляться на автомобиле к озеру, что за селом Воля Высоцкая. Приглашение он хотел передать через Зельду, но Зельда посыльным стать не пожелала и объявила Рафику, где искать даму сердца и какие слова приличной панянке не покажутся оскорбительными. Всё это Рузя узнала вчера и теперь уже всё утро стояла в дверях лавки, приняв обворожительную на её взгляд позу. В этой позе у неё затекла правая нога, но чего не сделаешь ради обольщения. Рузя выпросила у Зельды белое платье из жоржета в черный горох и с квадратным вырезом на груди. Такой вырез Рузе особо не нравился, но он открывал красивую родинку над левой грудью. Как считала Зельда, теперь Рафик точно никуда не денется от такой красоты.

Рузя жмурилась на солнце, которое сейчас стояло в зените, улыбалась своим мыслям, всё более предаваясь женским мечтаниям. Сквозь закрытые веки плыли разноцветные круги, и Рузе это напомнило цветной калейдоскоп, что был у неё когда-то давно. Калейдоскоп разбился, и маленькая Рузя ещё долго любовалась на солнце сквозь маленькие цветные стёклышки.

— Доброго дня вам, пани Рузя, — напротив двери стоял пан Ойербах собственной персоной и противно улыбался.

Рузя недовольно сощурилась и ответила:

— И вам доброго. Вы мне всё солнце загородили, пан Ойербах.

— Я, пани Рузя, солнца загородить не могу. По той причине, что солнце оно большое, а я человек маленький, незаметный.

— Как же. Незаметный, — фыркнула Рузя. — Когда деньги берёте, так это очень заметно.

— А вот вы правильно обозначили тему для беседы, — Пан Ойербах обрадовано потёр руки. — Очень я интересуюсь, когда у вас торговля начнётся.

— А вам-то что с того?

— Мне с того — ничего, а вот в казну — доход. Не должна лавка посреди рыночной площади простаивать. Вы бы начали работать или кому-то в аренду сдали. Смотрите, чтоб кто-то из магистрата не поднял вопрос о вашей лавке. Стоит она как раз напротив, и всем хорошо видна, — Пан Ойербах боязливо кивнул на окна ратуши.

— Говорите, хорошо им меня видно? — игриво спросила Рузя и расправила плечи так, что грудь в вырезе неприлично выпятилась. — Если вы, пан Ойербах вопрос не поднимете, то никто и не поднимет. Кому там до меня дело есть? А товар я скоро выставлю. Всего вам хорошего.

Рузя резко развернулась и вошла в лавку, хлопнув за собой дверью на ржавых петлях.

Пан Ойербах крякнул, кивнул на прощание закрытой двери и ушёл.

О том, куда Гольдман может пригласить, Рузя догадывалась: имея такой автомобиль, грех не прокатиться за город. Купальный костюм давно лежал без дела в верхнем ящике комода, а на батистовые панталоны нашито белоснежное кружево, споротое перед тем с Зельдиной ночной рубашки. Зельда сказала, что оно почти новое, что она купила его у парижских белошвеек, как раз перед самым отъездом. Рузя не была капризной панянкой, потому спокойно отдала за кружево один раз надёванные фильдеперсовые чулки.

Дождавшись ухода пана Ойербаха, Рузя снова вышла на порог лавки, чтобы эффектно дождаться кавалера, но тут же пожалела о том, что поспешила выйти. Перед входом стоял позабытый кавалерист.

— Здравствуй, Рузя.

Ян выглядел плохо: без фуражки, с расстегнутым воротом и лохматыми, давно немытыми волосами. Рузя подумала, что, наверное, офицерик много пьёт в последнее время.

— Здравствуй. Что ищешь?

— Ничего не ищу. А у тебя ранковый променад? И выглядишь как магнифика… — Кавалерист заметно нервничал, горячился и кривил лицо. — Бросила меня, да? Как хвойда, поразвлекалась и бросила?!

— Вот только скандала не надо, — резко осадила его Рузя. — Я тебе в верности клялась или ты меня замуж позвал, чтоб я что-то пообещала? Не звал? Так чего теперь пришёл?

— А вдруг я хотел позвать, хотел предложить руку и сердце… — кавалерист уже мямлил, жевал слова и краснел. — Я просто не успел…

— Ты просто опоздал, — сказала Рузя, улыбаясь. За спиной у кавалериста стоял Гольдман с букетом пионов. — Ах, как красиво, пан Гольдман! А вы, пан офицер, идите уже к своим лошадям. Может, какая из них и пойдёт за вас замуж.

Гольдман светился, как медный грош, понимая: только что красавцу-офицеру дали отставку и предпочли его, Рафика Гольдмана. Он торжественно вручил Рузе букет, важно кивнул и, без церемоний отодвинув кавалериста, взял Рузю за ручку со словами:

— Прошу пани, я намереваюсь пригласить вас на загородный шпацер. Надеюсь, вы не откажете и прокатитесь со мною в авто?

Рузя с восторгом осмотрела стоявший невдалеке автомобиль с открытым верхом и ответила:

— Я не против прогуляться на вашем авто за город, пан Гольдман. — Рузя подумала, что на весь город было два свободных кавалера, у коих имелся автомобиль, и оба её за город возили. Один, конечно, почил в бозе, а второй вполне ещё жив и здоров, хотя не без врагов.

Рузя укатила с новым кавалером в шикарном авто, а кавалерист остался стоять возле закрытой лавки. Раскраснелся лицом, и даже стало казаться, что его сейчас хватит удар. Вышедший из лавки мясника пан Ойербах, поправил зажатую подмышкой учётную книгу и обеспокоенно взглянул на кавалериста.

— Пан офицер, вам плохо? Сегодня такой жаркий день, а вы без головного убора.

— Хорошо мне, — сказал Ян сквозь зубы и добавил, обращаясь туда, откуда только что отъехал шикарный автомобиль. — Ну, ты меня ещё вспомнишь.

Кто должен был его вспомнить, пан Ойербах так и не услышал, но, почему-то, не сомневаясь, припомнил лёгкий нрав пани Рузи и то, как скоро она любила менять кавалеров. В лице кавалериста виднелась злоба и ненависть, глаза налились кровью и весь он напоминал разъярённого быка, оставалось понять, кто станет для него красной тряпкой. Пан Ойербах счёл самым правильным спешно удалиться от греха подальше. Он раскланялся, прижал к себе учётную книгу и, не оглядываясь, заспешил прочь.

* * *

Почти всю дорогу ехали молча, и Рузя была признательна Гольдману за возможность просто наслаждаться видами из авто. Теплые лучи солнца прятались за густыми облаками. Только изредка выглядывали и грели правую руку. На голове у Рузи была надета широкополая соломенная шляпка, которая словно случайно оказалась на переднем сиденье. Солнечные блики проникали сквозь плетение соломки и играли на Рузиных щеках. Вдоль дороги то и дело яркими пятнами вспыхивали поляны красных маков, разбавленные васильками и какими-то белыми цветами, названия которых Рузя не знала.

Гольдман свернул с главной дороги, проехал вглубь пролеска и притормозил у буйно цветущего кустарника, за которым, по тихому журчанию, угадывался родник. Рузя выпрыгнула из автомобиля, вдохнула влажный прохладный воздух и сквозь тонкий шероховатый жоржет ощутила на своём бедре руку Гольдмана. Первой мыслью было поддаться, прогнуть спину и дать ему то, зачем он привёз её в такое удивительное место. Но вдруг повзрослевшая женщина, а рано или поздно мудрость просыпается в каждой грешнице, дала о себе знать. Рузя медленно сняла его руку со своего бедра, развернулась лицом и обняла Гольдмана, преклонив голову к его груди. Он несколько растерялся от такой душевности, но потом ответил на объятие.

— Ты такая нежная и удивительная…

Он приподнял её голову за подбородок — во Рузиных глазах замерли слёзы. Конечно же, это не были слёзы невинности или девичьего страха, а Гольдман истолковал это именно так, Рузя почему-то расчувствовалась при виде местности и от романтизма ситуации.

— Не бойся меня, — Гольдман почти по-отечески поцеловал её в лоб. — Я знаю, как нужно обращаться с хорошей женщиной. Ты увидишь.

Рузя недоумённо повела плечами.

— Моему слову можно верить, девочка, — Гольдман снова по-своему расценил её жест. — И не сомневайся, теперь твоя жизнь станет другой.

Рузя не сомневалась — каждый новый кавалер изменял её жизнь.

Гольдман смотрел на эту девочку и мечтал сделать её счастливой. Он не знал, как добраться к её сердцу, к слову сказать, он и не собирался этого делать. Гольдман был уверен, что для любви женщины подарков и доброго отношения будет достаточно. И был прав! Рузя за свою молодую жизнь не встретила никого, кто бы хотел сделать для неё столько, сколько Рафик Гольдман. Она ни на минуту не усомнилась, что Рафик не врёт.

Солнце давно перевалило за полдень, облака стеклись к горизонту и окрасились в красноватый цвет. Рузя держала в руке тонкий бокал, смотрела на золотистое Токайское и ощущала себя королевой.

— В понедельник поедем в Закопане, — сказал Гольдман.

Он не спросил об этом Рузю, а просто поставил в известность. Ему даже не приходило в голову, что нужно спросить, а она может и не согласиться. Гольдману так необходимо было о ком-то заботиться, что желание это нестерпимо ныло в груди и требовало объекта для заботы. Фаня давно уснула в могиле, трепетное сердце Рафика Гольдмана жаждало взаимной любви, а тело — живой женщины. И если бы не Роза Зеленская, никакие проблемы сейчас не волновали Рафика.

«Паучиха так просто не отцепится. Теперь ещё и сыщик этот, Мрозовский, ходит рядом, вынюхивает. А документы, что Зеленский перед смертью оставил, надо бы припрятать — мало ли что… Лучше снести всё к аптекарю, уж он-то точно спрячет. Знает собака, чьё сало съел. А с Рузей мы на автомобиле доберёмся до Кракова, а там уж и до Закопане совсем близко, — Гольдман крутил элегантный руль авто и строил планы, — Там можно будет пожениться и вернуться домой».

Он решил, что уехать сейчас будет как раз то, что нужно.

«Horch» нёсся по просёлочной дороге, двигатель глухо рычал, облако пыли вилось позади подобно праздничному шлейфу; Гольдман был невозможно счастлив: его рука лежала на Рузином бедре, как верный знак близости и доверительного отношения женщины; соломенная шляпка, что он презентовал еще утром, скрывала глаза Рузи, делая её еще более загадочной. Гольдман поглядывал в квадратный вырез её платья, подмечая, как мелко подрагивает высокая грудь. Он улыбался и громко пел какую-то незамысловатую немецкую песенку, услышанную однажды на ярмарке.

* * *

Утром следующего дня Гольдман ехал во Львов. Он спешил, потому что была пятница, и если не застанет Мацея, уже вечером тот и деньги с земли не поднимет. Аптекарь был ортодоксален до зубовного скрежета: принимал Тору всерьёз, носил бороду и пейсы, цитировал Талмуд. Мацей Зинткевич носил широкополую чёрную шляпу, под которой всегда была бархатная кипа, плоская, сшитая из клиньев и с золотой нитью по краю. В субботу и в праздники Мацей обязательно надевал талес, поверх него жилет. Так вот, этот самый Мацей Зинткевич, владелец аптеки «Под венгерской короной», готовил для Зеленского нужные лекарства, а также смешивал яды. Последние использовались для лечения, но в редких случаях Зинткевич выполнял индивидуальный заказ и нарушал пропорции. Делалось это только для проверенных людей. Проверенным считался Рафик Гольдман. Именно поэтому Рафик и попался на крючок к Розе Зеленской. Он имел неосторожность выполнить просьбу Зеленского — взять записку, в которой указывались пропорции и отвезти Зинткевичу заказ. Аптекарь спокойно озвучил сумму, Рафик согласился, поскольку не знал стоимость наверняка. Выложив немалые деньги, он привёз пузырёк из матового стекла Зеленскому, получил расчёт и решил, что дело закрыто, покуда Розочка Зеленская не позвала его однажды на чай и не сообщила в конфиденциальной обстановке:

— Рафик, я очень уважаю вас, как нотариуса. Вы отличный специалист и наша семья нуждается в ваших услугах, — она пододвинула бумаги и попросила заверить их.

Гольдману было достаточно даже беглого взгляда, чтобы понять: дело пахнет судом и позором.

— Я, к моему сожалению, не смогу вам помочь, пани Роза…

— К вашему сожалению, пан Гольдман, вы не можете отказаться.

И она напомнила о флаконе с ядом.

В первый раз Рафик трясся весь день, потом до полночи наливался в кнайпе «Золотой дукат» пивом, а утром нёс к Зеленским заверенные документы.

Роза пригласила его на утренний кофе и с холодной улыбкой испытывала Гольдмана глубоким взглядом тёмных глаз. Гольдман вертелся как ужик, обжигался горячим кофе, а потом извинялся и спешил уйти. Фани об этих делах не знала ничего, да и сам Гольдман считал эти пугающие визиты дурным сном, стараясь забыть обо всём как можно скорее.

Дом на площади Бернардинской, где расположилась аптека «Под венгерской короной», утопал в листве старых каштанов. Гольдман заглушил двигатель автомобиля и открыл тяжёлую дубовую дверь. Массивная кованая ручка удобно легла в руку, отдавая скопленную за ночь прохладу. Он прошёл в полутёмный аптечный зал, сквозь густую листву каштанов и узкие окна проникал слабый свет, непривычные запахи окружали, забираясь в нос и под одежду. Гольдман сморщил лицо, представляя, что снова пропахнет аптекой. Вдоль стен стояли высокие шкафы с многочисленными выдвижными ящиками, каждый из которых имел белую эмалированную табличку с указанием содержимого на латинском языке.

— Доброго утра, пан Гольдман, — сухой голос Мацея Зинткевича отвлёк Гольдмана от созерцания латинских букв. — Что-то вы ко мне безо всякого предупреждения явились. Случилось что?

Аптекарь склонил голову набок и подозрительно сощурил маленькие глазки за тонкими дымчатыми стёклами очков.

— Пока что ничего не случилось, но всё может произойти. Я к вам по делу, пан Зинткевич.

— Тогда проходите, любезный, раз уж всё так серьёзно, как вы здесь рассказываете.

— Вы же знаете, я бы не посмел, если бы…

Аптекарь одним жестом руки остановил Гольдмана, который уже собирался всевозможно аргументировать свой приезд.

— Идёмте со мной, подальше и от греха, и от посторонних глаз. — Тощий аптекарь открыл неприметную дверь и засеменил впереди, ежесекундно оборачиваясь и указывая путь, чтобы гость не успел ощутить себя в средневековье на фоне стоящих вдоль стен механизмов то ли для производства лекарств, то ли для пыток.

Наконец они пришли в маленькую, похожую на келью, комнатушку без окон.

— Здесь нам никто не помешает. Говорите.

Зинткевич так пытливо вглядывался в лицо Гольдмана, что, казалось, он хочет прочитать все сокровенные мысли, и даже те, о которых не всегда говорят священнику. Гольдман занервничал и резким движением протянул Зинткевичу пакет из плотной почтовой бумаги.

— Возьмите.

Зинткевич спрятал обе руки за спиной, по-птичьи склонив голову набок, спросил:

— Пан Гольдман, вы теперь подрабатываете разносчиком бандеролей?

— Пан Зинткевич, мне сейчас не смешно, и попрошу вас не ехидничать так от души. Давайте ограничимся деловыми отношениями. Здесь документы, которые я прошу вас спрятать на неопределённое время. Возможно, через месяц, другой я их заберу, а возможно это случится гораздо позже.

Аптекарь хмыкнул, всунул руки в карманы халата, посмотрел под ноги и спросил:

— На какое вознаграждение я смогу рассчитывать за эту услугу? Заметьте, что я не спрашиваю, что в этом пакете, и какого рода документы там лежат.

— Заметьте, пан Зинткевич, что вы не только об этом не спрашивали, — разделяя каждое слово, произнёс Гольдман. — Вы так же не спрашивали о том, кого собирались лечить теми ядами, что вы многократно готовили.

Аптекарь весь вскинулся, вытянулся стрункой, часто задышал и одновременно глупо улыбнулся.

— Пан Гольдман, ну что же мы как малые дети? Конечно, давайте сюда ваш пакет, я сохраню его для вас. Сколько вы говорите хранить? Месяц, два? — Гольдман ответил многозначительным молчанием. — Ой, ну не молчите так на меня! Сохраню я ваш пакет сколько надо будет. Можете считать, что здесь лично для вас открыто отделение швейцарского банка. Вам какой банк больше нравится? Базлер банк-ферайн или Анкер Банк, что недавно открылся в Цюрихе?

Гольдман вышел на улицу со странным чувством, что во всём этом есть какой-то подвох: либо аптекарь обманет и не вернёт документы, либо случится ещё что-то, что помешает получить их обратно. Во всяком случае, документы в надёжном месте и теперь можно спокойно ехать с Рузей в Закопане.

Он представил, как прокатит Рузю на канатной дороге, покажет со смотровой площадки панораму гор и лежащий внизу Закопане. Гольдман представил, как Рузя, под натиском впечатлений прижимается к нему, крепко держа за руку, как горят её глаза, обещая сумасшедший вечер и ночь.

Гольдман гнал свой «Horch», спеша скорее вернуться в Жолкев, чтобы забрать Рузю и уехать.

* * *

Рузя сидела в тесной, как трамвайный вагончик, Зельдиной кухне и наблюдала поиски колоды карт.

— Рузюнця, если я узнаю, что это твоих рук дело, то держись у меня! — грозилась Зельда, с грохотом перетряхивая содержимое буфета. Она злилась, вытаскивала очередной ящик, из которого высыпала на пол гору всякой необходимой в хозяйстве мелочи.

— А смотри, Зеля, это не тот самый серебряный напёрсток, который ты так и не нашла в прошлом году? — смеясь, указала Рузя.

— Ой, точно!.. Он самый — бабушкин напёрсток, — обрадовано всплеснула руками Зельда.

Рузя сказала сквозь смех:

— Может, ты ещё что-то потеряла, так ищи сейчас. Вдруг деньги французские найдёшь, или австрийские, от бабушки.

— Не теряла я денег, — обиделась Зельда. — А ты чего расселась? Знаешь, где кофе? А где турка? Вот и давай, займись делом.

Рузя, похихикивая, насыпала в кофемолку зёрна и, поглядывая на подругу, стала крутить ручку. В кухне запахло свежесмолотым кофе, Зельда, глубоко вдохнув аромат, бросила поиски и уселась за стол.

— Наконец-то теперь возьмёшь ту колоду, что я тебе подарила, не всё ж старую мусолить, — сказала Рузя, не отрывая глаз от шапки пены, что понималась над туркой. — М-м-м… какой запах… И где ты кофе берёшь? Даже в кофейне у пани Марьяны такого не подавали.

— А станет тебе Марьяна хороший кофе варить, — хмыкнула Зельда. — Нам один и тот же человек кофе приносит. Только она у него два сорта берет. Один такой, как и я, а второй — прелый. Но нам с тобой она хороший подавала — хорошие зёрна пополам с прелыми смолола. Остальным она только лишь для аромата хорошие зёрна даёт.

Рузя пожала плечами — дома она кофе не варила, а сразу заливала кипятком и ждала потом, когда гуща осядет на дно.

Зингер отстукивал та-та-та, из-под лапки струился шёлк, шкив мерно шуршал, и такое умиротворение царило вокруг, что улыбка, родившись на губах, там и осталась. Тина поправила прилипшие ко лбу пряди волос — на улице парило перед грозой, а в мастерской, хотя и не жарко, но всё ж душновато.

У входной двери звякнул звонок, и Тина вышла в салон. Посредине комнаты стояла Зельда и рассматривала рисунки на стенах. Беленые стены по низу были почти полностью расписаны разноцветными цветами. Желтые, красные и синие цветы вились вдоль стены, соединяясь зелёными листьями.

— Как дела, Тина? — поздоровалась Зельда. — Кто тут у тебя такую красоту навёл?

— Доброго дня, Зельда, — кивнула Тина и смутилась второму вопросу. — Плохо, да? А и я говорю ей, что не рисовала бы ты на стенах. Бумагу дала, а она, пока я у одной пани заказ принимала, уже начала разрисовывать. Так теперь уже и нету смысла ругать — пусть рисует, всё равно стену испортила, и белить по новой нужно.

— Не надо белить, пусть рисует. Очень неплохо получается. Необычно так. А я к тебе по делу. Где твоя художница сейчас?

— Так наверху Настуся, носки кукле вяжет.

— Можно мне с Настусей увидеться?

— А зачем вам? — нахмурилась Тина.

— Долго объяснять, — замялась Зельда, но после рассказала, что утеряла старую колоду и теперь нужно, чтоб девушка нецелованная на новой минут пять посидела. Иначе гадание не получится.

— А что ж ему не получиться? — спросила Тина, всё ещё не понимая.

— Карты врать станут, колоду можно будет выбросить.

— А-а-а… — протянула Тина. — Тогда конечно, что ж добро портить, жалко новую колоду выбрасывать. Настуся! Иди-ка сюда. Зельда, а мне погадаете?

Тина бесхитростно смотрела и ждала ответа.

— Погадаю, — сказала Зельда. — Там гроза заходит, если окна открыты, закрыть надо будет.

Настуся сидела на стуле и дёргала ножкой.

— Ну, что же ты! Не вертись. Всего-то одну минутку нужно потерпеть, — говорила ей Тина, хмурилась и смущённо улыбалась Зельде, как бы извиняясь, за неловкость.

— Неудобно на этих картах, — шептала в ответ девочка, но обещанный марципан так заманчиво отливал тончайшим слоем воска, что Настуся терпела и вздыхала.

— Хватит уже, можешь забрать свой марципан, — Зельда легонько подтолкнула девочку к столу, где лежало угощение в форме божьей коровки: красное с черными точками, размером в Настусиных пол-ладони.

Девочка поблагодарила, подхватила марципан и убежала наверх.

В маленькой комнатке, на гладкой столешнице, что лоснилась от работы, Зельда разложила новую, ещё хрустящую колоду. Рядом, беспорядочной кучей, лежали подушки с булавками, полутораметровый шнурок, обмылки для черчения выкроек и тонкая белая бумага, что шелестела слишком громко, когда Зельда ненароком её касалась.

За окном бушевала гроза. Сверкали молнии, расчерчивая узкое окно надвое, гремел гром и тонкое стекло в буфете жалобно дребезжало.

Тина задумчиво смотрела на карточный расклад, она уже точно знала: не важно, что сейчас Зельда нагадает, но завтра надо идти в костёл молиться, молиться и исповедаться.

Тина шумно вздохнула, чтоб привлечь к себе внимание.

— Ты меня прости, но я такого ещё не видела… — тихо сказала Зельда и заглянула под карту, обозначающую саму Тину, и недовольно продолжила. — У тебя человек под сердцем, его все мёртвым считают, а он к тебе придёт. Скоро. И гробов много. Понимаешь, Тина, я даже сказать не могу сколько… Люди казённые и гробы… Всюду. Слёзы вижу, горе и удар.

Тина слушала и хваталась за сердце. Потом резко поднялась, вышла, а вернулась уже с графином воды и стаканами. Налила в один, шумно отпила и сказала Зельде севшим голосом:

— Воды хотите?

— С удовольствием. Спасибо.

У самой Зельды голос слегка охрип, словно воды холодной напилась.

— А помрёт-то у меня кто? — спросила Тина.

— Из твоих близких — никто, — недоумённо глядя на карты, ответила Зельда.

Тина в ответ достала из-под воротничка платья серебряный медальон с Божьей матерью, поцеловала его, перекрестилась, снова поцеловала и спрятала обратно за пазуху.

При словах гробы и упоминании о человеке, которого все считают мёртвым, у Тины внутри всё оборвалось, и тёмной змейкой закралось сомнение. Сомнение не о том, а правду ли нагадает Зельда, ей Тина почему-то верила, как себе, а о том, где же Германов. Ведь не помер он. Точно не помер, а уж почти год не появляется. Да и зачем говорить всем, что помер, когда это неправда. Видела Тина, как он вдалеке стоял, когда Линусю хоронили. Брехня всё равно вылезет. Да хоть бы и Зельда всем расскажет. Вон как всё по картам видит, как книжку читает. Хотя, могла она и не из карт всё узнать, а через того нотариуса, что смотрит неподвижным взглядом будто большая муха. Но всё равно Зельда секреты чужие видит.

Тина решила, что завтра же пойдёт в костел святого Лаврентия, что будет и дальше молчать, про Германова, тем более, что и не о чем говорить, а в Управу затаскают. Тина посмотрела на руки Зельды и не смогла отвести глаз: они тряслись крупной дрожью, а пальцы так хватали карты, что ногти белели. Видимо Зельда боялась, что иначе не удержит. А с лица она сильно побледнела, и на лбу выступила испарина.

— Ещё воды? — спросила Тина.

Зельда судорожно сглотнула и кивнула. Тина так жалела гадалку, что уже и не слышала всех тех страшных предсказаний, что снова и снова обещала Зельда.

Тина не сдержалась и накрыла своей ладонью Зельдины трясущиеся пальцы.

— Хватит уже гадать. Судьбу всё одно не изменишь. На Бога будем надеяться. Бог у нас один.

— Как хочешь, — прошептала бледная и обессилевшея Зельда. И, словно извиняясь, добавила: — Новая колода — лёгкая ещё, а Настуся — дитя невинное.

— Что я вам должна за гадание? — спросила Тина, совсем не понимая Зельдиных слов.

— Ничего не должна. Не тот случай. Тебе спасибо, что позволила Настусю пригласить. Пойду я.

Тина выпроводила Зельду, и сразу стало легче. Вдохнув поглубже влажный после дождя воздух, она прикрыла веки и стала на пороге. На улице не было ни души, только из раскрытых окон из дома напротив доносились негромкие звуки.

— Что не спится, Тина? — знакомый голос прозвучал новым раскатом грома.

Тина вздрогнула, открыла глаза и… Закричать ей не дали — широкая ладонь плотно прижатая к лицу не давала возможности вдохнуть. Тина попыталась высвободиться, но ничего не получилось. От недостатка воздуха потемнело в глазах, и смеющиеся глаза из-под широких полей шляпы были последним, что она запомнила.

— Хорошо, что хоть не мужика привела, а только девчонку эту. Ну, с нею-то мы разберемся — вернём папаше, а пока в приют пойдет. Тина, ты зачем её притащила? Не жалко теперь будет отдавать? Это всё от того, что ты никогда не думала. Все вы бабы не думаете. А если думать начинаете, то сучьи дочки вы, как эта… — он осёкся и замолчал.

Настуся прижималась к сидящей на стуле Тине, и вдвоём они очень тихо лили слёзы. Настуся не понимала, что случилось, а плакала, потому что плакала Тина. Девочка со страхом смотрела на пана, который так грубо говорил, что становилось страшно. Знакомый пан — он приходил туда, где она жила раньше. Раньше он бывал сердит на Настусиного отца.

Тина сама не замечала, как слёзы катились по щекам, крупными каплями падая на белую блузку из тонкого батиста. Пятна расползались, и ткань липла к белой коже. Тина поймала на себе взгляд Германова. Она знала этот взгляд, он всегда так смотрел после того, как рассердится.

— Золотко моё, время позднее… — начала было Тина, обращаясь к Настусе.

— Пусть она наверх идёт, — прервал её Германов. — Сейчас пусть идёт. Поздно уже и спать пора.

Настуся посмотрела на Тину, та кивнула и девочка тут же унеслась к себе.

Он мял тонкий батист, нащупывая под одеждой затвердевший сосок. Германов сжимал грудь Тины и смотрел в глаза так, словно хотел увидеть в них боль. Так и сжимал всё сильнее, покуда Тина не закрывала глаза, а из-под века выкатывалась слезинка.

Тина закрыла глаза и подумала: «Прости меня, Матерь Долороза, я бы сама не посмела, но это ж муж мой венчанный».

Тина давно забыла, какие чувства испытывала раньше, и чего лишил ее Германов, объявив себя мёртвым. Или не лишил, а избавил… Она теперь и сама не смогла бы объяснить, хорошо или плохо, что одна осталась, но в монашки идти не хотела, слишком жизнь любила. Даже больше, чем Бога.

Германов, вырвав из уст Тины вскрик, этим и удовлетворился. Поправил одежду и бросил на топчан подушку.

— Я здесь спать лягу. А завтра мы поговорим. Надо решить с девчонкой. Если на рынок пойдёшь, не вздумай кому ляпнуть, что меня видела. Тебе, конечно, всё равно не поверят, — хмыкнул он. — Но мало ли блаженных.

Тина тихонько прошла в кухню, зачерпнула воды из ведра и замерла с кружкой в руке. Долго она стояла у окна, положив руку на стекло, и смотрела на звёздное небо, что показалось за рваными тучами, что залегли сейчас над горизонтом, как старое ватное одеяло.

Холодное оконное стекло под пальцами стало влажным и Тина руку убрала. Она стала громко и быстро пить холодную воду, пытаясь смыть с души ту грязь, что, казалось, налипла сегодня. Она молилась Деве Марии и мечтала, что Германов уйдет так же, как и появился — неожиданно.

* * *

Тина проснулась рано. На небе ещё только гасли последние звёзды, а глаза уже сами и открылись. Рядом на кровати тихо спала Настуся, подложив под щечку ладошки и сладко причмокивая. Тина поцеловала девочку в макушку, поправила одеяло и на цыпочках вышла.

Приготовившись поздороваться с Германовым, Тина спустилась вниз и даже сварила кофе на две чашки. Но когда она вышла в салон, на тапчане лежала только смятая подушка, а самого Германова и след простыл.

Тина вздохнула, не зная печалиться или радоваться тому, что он так тихо ушел, вернулась в кухню и выпила обе чашки кофе, одну за другой.

Через час в салоне звякнул звоночек, и Тина вышла посмотреть, кого принесла нелёгкая в такую-то рань. В дверях стоял тот самый хлопчик, что обычно сидел на козлах в бричке пана Мрозовского.

— Пани, я прошу прощения, но мне наказали вам передать, чтоб явилися вы в Управу к одиннадцати часам сего дня.

Хлопчик без запинки и на одном дыхании сказал то, что похоже учил всё утро. Сказал и замер.

— Чего стоишь? — спросила Тина. — Иди и передай, что приду, раз просят.

Хлопчик смутился, кривовато кивнул, втягивая голову в плечи, всунул ей в руку мятую записку, что, скорее всего, должен был отдать прежде, чем скажет речь. Бумага от потной ладошки отсырела и чернила слегка расплылись. Так что прежнего текста нельзя было разобрать. Тина глянула на записку, вздохнула и взяла с буфета вчерашнюю обветренную сдобу и протянула хлопчику.

— Бери. Точно, что с утра и не ел ничего.

Тот благодарно кивнул, улыбнулся щербатыми зубами, выхватил сдобу и торопливо вышел спиной.

К одиннадцати Тина уже стояла в полумраке коридора перед дверью пана Мрозовского. Она отбросила вуальку, нерешительно потянула за ручку двери и заглянула.

— Доброго дня, пан Мрозовский. Вы позволите войти?

— Входите, конечно, пани Кшыся. Давно вас жду. С утра.

— Мне ваш посыльный на одиннадцать передал прийти.

— Что вы говорите?! Но теперь уже поздно разбираться. Хорошо, что вообще пришли, а ему, сорванцу, покажу как важные встречи срывать. А ведь у меня к вам очень важное дело… — Мрозовский, как обычно, начал издалека. — Но вы присаживайтесь. Как бы у нас не получилось долгой беседы.

— А что вам от меня надо? — напрямую спросила Тина, отмечая, как сейчас прогибается перед нею Эдвард Мрозовский.

— Эксгумация Германова. Нам требуется его могилу раскопать, а без вашего разрешения никак нельзя, — ответил Мрозовский, и мило улыбнулся, как будто он сию минуту предложил не раскопать останки её мужа, а всего-то — заказал в храме службу за упокой его души.

Тина побледнела, осунулась с лица, одно веко у неё задёргалось, а после и просто закрылось. Она так и упала на пол с одним открытым глазом.

Мрозовский никогда не любил все эти дамские обмороки. А уж, чтобы приводить в чувства, так всегда избегал этой неприятной миссии. Тина свалилась со стула как мешок с картошкой, а теперь лежала перед его столом. Стул валялся здесь же.

— Всё мне от вас одни неприятности, — тихо сказал Мрозовский, обеспокоенно поглядывая в открытый глаз Тины, и поднял стул.

Он вышел из-за стола, обошёл лежащую Тину, выглянул в окно и снова вернулся к Тине. Та лежала, не шевелясь и не подавая никаких признаков жизни. Мрозовский занервничал, постучал пальцами по столешнице и громко покашлял.

«Почему я вынужден приводить в чувства эту дамочку в своём кабинете? Как зыркать на меня, когда я за нею ухаживать пытался, так это пожалуйста, а как без чувств падать, так… Во-о-от! Нету у этой дамочки чувств! Точно нету!» — думал Мрозовский, стоя над Тиной и уперев руки в бока.

У Мрозовского жива была ещё обида на Тину, когда он, задрав ей юбки, пытался добиться желаемого. Тот случай не однажды им вспоминался, вызывая самую настоящую обиду. Ведь сам-то Мрозовский не имел ввиду ничего дурного, а всего лишь уединиться с приятной дамой, которой тогда так требовалась его помощь. А теперь как раз всё и наоборот: ему самому требовалась услуга от Тины. И он даже грешным делом подумал, а может закрыть кабинетик-то, да и под юбки нырнуть? Вот ведь она, лежит тут вся готовая, бери — не хочу.

Мрозовский подумал, что лучше дождаться, когда она в себя придёт, потому как эта дамочка и по морде может съездить — дорого не возьмёт. Он ещё недолго посмотрел на неё, утвердился в мысли, что эта Германова выглядит как настоящая пани, с нею можно и в оперный театр, и на приёмы разные. С такой спутницей он бы недурно смотрелся. Мрозовский налил из графина воды, набрал полный рот и разбрызгал всю её на Тину.

Тина тихонько застонала, зажмурилась и потёрла ушибленную от падения голову. Она открыла глаза и просто в упор посмотрела на Мрозовского. Тот, молча, протянул ей руку, помог подняться и сесть на стул. Тина села, одной рукой держась за голову, а второй отряхнула шуршащий шёлк юбок. Перед глазами у неё всё было расплывчато и даже пан сыщик напоминал привидение.

— Можно мне воды? — прошептала она.

— Конечно, пани Германова, — Мрозовский улыбался и заглядывал ей в глаза, как ни в чём не бывало.

Пока Тина жадно пила, в голову Мрозовского приходили разные мысли: «Что так испугало её? А, может быть, она боялась увидеть останки в гробу, ведь кто-то там мог быть, ибо говорили, что гроб был довольно тяжелым; а может наоборот, боится увидеть, что там кирпичи, позора и разговоров в маленьком городе не оберешься. Стоп! Кирпичи! Говорили, что гроб тяжелый, но там могли быть и не кирпичи. Раз уж Германов от могилы почти не отходит, значит, караулит её. Но не кирпичи же он там караулит, в самом деле».

— Вы, пани Германова, просили меня о бумаге на опекунство девочки? — излишне любезно спросил Мрозовский и напомнил: — Дочки Пасечника, что сидит по делу о гробокопателях.

— Просила, — ответила Тина. Она почувствовала женским чутьём, что сейчас он предложит ей обмен: одну бумагу на другую. И тот час же решила, что для неё очень неплохо, если Германова станут искать. Ведь в гробу-то его нету.

— Так я бы вам предложил равноценный обмен, — Мрозовский широко улыбался, потирая руки. — Я вам сейчас бумагу справлю, а вы мне подпишите документ, что не против эксгумации.

Мрозовский, как фокусник, извлёк из верхнего ящика стола папку на завязках, в которой лежали документы на опекунство. Он любил почувствовать себя добросердечным, да и, что скрывать, очень рассчитывал получить взаимность строптивой пани. Он всё равно собирался лично отнести их Христине в ателье, но раз уж такой случай представился…

Тина сразу поверила, что в папке те самые бумаги, что так нужны ей. И что с того, что этот пан Мрозовский такой безбожник и ничего у него святого нету. Но ведь сделал ей эти бумаги, вон и в папочку какую важную сложил. Тина подумала, что надо бы купить у пана Марека вырезку молодого кабанчика, запечь, да пригласить Мрозовского отобедать, в знак благодарности. А лучше курочку, чтоб кошерно, как того его религия требует. Вдруг от кабанчика откажется…

— Давайте вашу бумагу, — закивала Тина. — Я подпишу.

— И вы не забоитесь на останки мужа смотреть? — удивлённо спросил Мрозовский.

— А надо будет смотреть? — растерялась Тина.

— Конечно. Там ваше присутствие потребуется.

Тина замялась, вдохнула поглубже и ответила:

— Хорошо. Если это надо, то я буду присутствовать.

Мрозовский отдал Христине папку сразу же после того, как она поставила свою аккуратную подпись под согласии на эксгумацию. Они быстро раскланялись — каждый остался доволен полученной бумагой. Тина предложила как-нибудь прийти угоститься обедом, Мрозовский согласился, на том и разошлись.

Тина шла домой, не глядя перед собой и позабыв скрыть лицо за вуалькой. Креп вился позади чёрной тенью, Тина прижимала к себе папку с драгоценными документами и редикюль. Зашла в салон, вздрогнула от тренькнувшего звоночка и быстро направилась в каморку, чтоб припрятать бумаги. Соседка, старая полька, что оставалась присмотреть за Настусей, кивала носом в кресле, а девочка сидела на полу и наряжала куклу в яркие лоскуты.

— Пани Ванда, спасибо вам, — громко сказала Тина глуховатой старухе.

— Что? Вернулась? Мне можно домой идти? — старая полька орала всегда, потому что совершенно не слышала собственного голоса.

— Если хотите, можем чаю выпить, — улыбаясь, кричала Тина.

— А что, есть повод? — спросила пани Ванда.

— Есть, — кивнула Тина.

Они пили чёрный чай, как англичане, хорошо разбавив молоком, и закусывая гренками. Настуся ластилась к Тине и заглядывала в глаза.

— Ты смотри, Тина, как девчонка рада, — громогласно смеялась старая пани Ванда и ещё громче вопрошала: — Рада ты?! А, Настуся?!

Девочка кивнула и спросила, заглядывая Тине в глаза:

— А я теперь смогу вас мамой называть?

Тина смутилась и обрадовалась одновременно, прижала к себе Настусю и заплакала.

— Конечно, сможешь! Конечно!

Старая полька тоже прослезилась. Она смотрела то на Тину, то на Настусю и приговаривала:

— Пусть вас хранит Матерь Долороза.

* * *

Мрозовский чертил на листе бумаги замысловатые знаки: кружочки и стрелочки сливались в причудливый узор.

В каждый кружочек было вписано имя, а уже от него шла стрелочка к другому кружочку. Мрозовский бормотал себе под нос ругательства, грыз карандаш, снова чертил и ругался.

— Если Роза Зеленская говорит правду, то получается, что-о-о… — тянул Мрозовский, обводя очередную фамилию карандашом и пририсовывая к ней стрелочку. — А если она врёт, то искать ну-у-ужно у Го-о-ольдмана… Но на обыск его дома мне никто и никогда не даст разрешение, потому что кто-то его прикрывает, и этот кто-то высоко сидит. Знать бы ещё, где сидит этот кто-то: или в Управе, или в Магистрате… Если применить дедукцию, отсечь всё лишнее, проанализировать и сделать правильный вывод, то мы получим… Нет! Индукция!

Мрозовский понял, что запутался ещё больше, чем до того, как начал чертить на листе. Потом ему пришла в голову мысль, что он упустил самый важный факт. Тот, кто получает больше всего денег, то и является лицом наиболее заинтересованным, а возможно и организатором. Решив, что на сегодня он сделал достаточно важных дел, Мрозовский смял исчерченный лист и выбросил его в урну, а сам надел пиджак и отправился почитать газету и выпить кофе к пани Марьяне. Ему ещё предстояло придумать, как добраться к содержимому всех завещаний, которые заверил Гольдман.

По дороге в кондитерскую Мрозовский старался думать о чём-нибудь приятном, но мысли упорно сворачивали, роились вокруг покойного Зеленского и пока что здравствующего Гольдмана. В том, что Гольдману угрожает опасность, Мрозовский не сомневался — он хорошо помнил, как кто-то из гостей хладнокровно зарезал хлопчика из прислуги пани Зеленской. Этот кто-то, наверное, хотел найти документы, или ценности, или какую-то вещь, о которой даже сама пани Роза не знает. А то, что не знает, так Мрозовский, перед самым уходом с поминок, подслушал её разговор с Мартой. И пани Роза тогда с пристрастием спрашивала у экономки, не видела ли та видимых повреждений на секретере или бюро. Ещё говорила, что на завтра нужно все бумаги рассортировать, и чтобы она все дела отложила, потому что с утра этим самым заниматься придётся.

У Мрозовского сводило скулы от того, что с Мартой контакт не получилось найти, ведь мог бы теперь всё знать из первых, как говорится, рук.

А вчера Миша Гроссман сказал, что видели Гольдмана во Львове. Вроде тот в аптеку «Под венгерской короной» заходил. Зачем так далеко в аптеку ехать, если в Жолкеве своя аптека есть? Может быть, Гольдман к родственнику ездил, тогда вопросов нет, но это же ещё проверить нужно.

Мрозовский подумал, что давненько он в Львовскую оперу не ходил, а заодно и загадочного аптекаря посетить можно. В этот момент он подошел к кондитерской, на мгновенье замер, добродушно улыбнулся своему отражению и толкнул стеклянную дверь.

Пан Эдвард замер на пороге, коснулся шляпы, слегка поклонился, снял шляпу и начал озираться, выбирая место, где бы присесть. В кондитерской появился патефон и теперь тишину нарушали звуки мазурки сквозь тихое потрескивание и поскрипывание.

— Доброго дня, пан Эдвард, — как всегда сладко пропела кондитерша, немного перекрикивая патефон.

Глаза её жадно заблестели, а пухлые щёчки покраснели смущённо и пан Эдвард даже сглотнул, словно проголодался.

— Доброго дня, пани Марьяна. Зашёл вот к вам на чашечку кофе и газету почитать. Не прогоните? — игриво спросил пан Эдвард.

— Ну что вы?! Как можно! Такому человеку и лучшее место в моей кондитерской. — Мест на самом деле было достаточно. То ли время было раннее, то ли просто так сложилось, но посетителей не было совсем. — Проходите вон к тому столику. Свежие газеты на этажерке лежат, а я вам кофе заварю. Может быть, пан хочет десерт?

Вопрос не имел подвоха, но Мрозовский снова сглотнул и промямлил:

— С удовольствием и на ваш выбор.

Пани Марьяна засуетилась за стойкой, и вскоре по залу поплыл аромат хорошо прожаренного кофе. С появлением музыки, Мрозовский почувствовал себя несколько иначе в давно знакомом месте, и от этой новизны ему стало даже интереснее: кондитерша вдруг вызывала новые, давно забытые чувства, запах кофе показался приятнее, а шуршание газеты в руках просто завораживало.

Мрозовский был счастлив, если, конечно, поток новых ощущений можно называть этим самым словом. Лицо его лоснилось от удовольствия.

Когда пани Марьяна принесла кофе под белой шапкой из взбитых сливок, а рядом поставила тарелку с любимым штруделем, политым карамелью и шоколадом, он расплылся в дурацкой улыбке и ощутил себя ребёнком.

Кондитерша улыбалась из-за стойки, явно довольная произведённым эффектом, но приписывала причины такого счастья только себе и тому новому платью, которое она вчера забрала у мадам Зельды, а сегодня украсила его, приколов у основания декольте камею.

Прочитав первые полосы в немецкой газете, и получив порцию политических новостей, Мрозовский отложил её в сторону, перестал улыбаться, немного поёжился и раскрыл местную газету, где печатали городские новости.

За окном пошёл дождь. Крупные капли забарабанили по стеклу, брусчатка на глазах сделалась мокрой, вода скапливалась, заполняя каждую свободную щёлку, сливаясь в ручьи и потоки. За пять минут улица стала похожа горную реку.

Мрозовский смотрел в окно и медленно жевал штрудель, одновременно размышляя о том, кто же стоит за событиями, связанными с гробокопателями и этой чёртовой куклой, кто тот идейный вдохновитель… Отпив глоток кофе, он решил не откладывать поездку во Львов и завтра же съездить.

В таком задумчивом настроении Мрозовский расплатился с кондитершей, совершенно не обращая внимания на её попытки привлечь к себе внимание. Пани Марьяна готова была разрыдаться, таким обидным ей показалось его равнодушие. Она даже обсчитала его с досады, посчитав, якобы он выпил две чашки кофе, а не одну. Отомстив, пани Марьяна улыбнулась Мрозовскому из-за стойки и простила его невнимательность.

* * *

Дождь лил весь вечер и всю ночь. Мрозовский стоял у открытого окна и вдыхал свежий утренний воздух. Он старался не шуметь, чтобы мама не начала громко спрашивать, кто он такой и что тут делает, не начала требовать убраться вон, потому что Лёвочка скоро явится, а ей посторонние мужчины в доме не нужны. Доказывать матери, что он не посторонний и что папаша давно умер, у Мрозовского желания не было, очень хотелось сохранить тишину как можно дольше, потому он передвигался на носочках и сильно тёр нос, чтобы не чихнуть.

Закончив все утренние процедуры, Мрозовский прошмыгнул мимо лежанки в передней. Под кучей одеял заворочалась пани Мрозовская и ворчливо проговорила:

— Ты бы, Эдюня, зонт не забыл, дождь второй день идёт.

Мрозовский замер, оглянулся удивлённо и сказал:

— Да, мама. Возьму обязательно.

Он снял зонт-трость с вешалки, ещё раз внимательно посмотрел на кучу одеял и тихо позвал:

— Мама?…

— Лёвочка, это ты? Кто здесь? — отозвалась старушка.

Временами сознание возвращалось к пани Мрозовской. Иногда она могла целых полчаса быть при памяти: не вспоминать умершего мужа, и вполне узнавать собственного сына. Но случалось такое крайне редко и всегда бывало полной неожиданностью для пана Эдварда. Ему казалось, что это розыгрыш или глупая шутка, таким обидным становилось возвращение мамы в обычное для неё, идиотическое состояние. Пани Сима говорила, что это Бог не даёт ей совсем сойти с ума, потому и дарит такие минуты. Для Мрозовского это было крайне болезненно, но он спорил с сиделкой, доказывая, что Бог мог бы обойтись и без подарков.

Мрозовский вздохнул и захлопнул за собою дверь. Он с трудом перешагнул лужу, что собралась возле дома и теперь была похожа на маленький пруд, в котором не хватало зарослей осоки. На поверхности плавали листья, мелкий мусор и оборванная афиша, обещавшая интересную постановку в прошедшем театральном сезоне. Афиша была из Львовского оперного. Мрозовский решил, что это определённо знак и нужно сегодня же добраться до того аптекаря, которого навещал Гольдман.

Хлопчик на бричке кутался в плащ в ожидании своего пассажира, лошадь периодически фыркала, стряхивая капли, падающие ей на нос. Мрозовский недовольно уселся на мокрое сиденье, но промолчал. Хлопчик поднял кожаный верх, но капли дождя всё равно залетали. Бричка была новая: плетёный кузов не успел потемнеть, внутренняя обивка ещё не обносилась. В такой бричке можно хоть даму выгуливать.

Лёгкая повозка быстро выехала за город и неслась теперь по просёлочной дороге. Единственное, что сейчас радовало Мрозовского — это отсутствие дорожной пыли. К полудню повозка въехала во Львов. У отеля «Жорж» Мрозовский отпустил своего возницу, выдав денег на овёс для лошади, а сам отправился искать аптеку.

Мрозовский прошёлся пешком к Бернардинской площади, в трехэтажном здании на первом этаже находилась аптека со знаменательной надписью на вывеске — «Под венгерской короной». Вход украшал ажурный колпак в виде короны Венгрии. Мрозовский помнил время, когда на оконном стекле ещё были изображения короны св. Стефана, водяные лилии и гирлянды, вытравленные специальными кислотами. Стоило это стекло очень дорого, и конечно, вскоре нашлись дикари, которые его разбили. Кто знает, возможно, предкам Мацея Зинткевича хорошо жилось под вышеозначенной короной, отсюда и название. А ещё аптеку Зинткевичи могли купить у овдовевшей аптекарши. Новые владельцы название менять не стали, чтобы не сбивать везение и не отпугивать покупателя, получили концессию на свою фамилию, и аптека не прекратила своей деятельности.

Мрозовский точно помнил, что во внутреннем дворике имеется прекрасная кофейня, потому решил для себя, что поговорив с аптекарем, обязательно зайдёт туда на чашечку кофе.

Массивная ручка на двери напоминала лапу льва. Конечно, пан Эдвард лапы эти вблизи никогда не видел. Он и льва-то видел только один раз, да и то в раннем детстве, когда мама брала его с собой в Краков навестить родню. В то время в Кракове гастролировал знаменитый цирк Ганса Сарразани. Маленькому Эдюне более всего запомнились воздушные гимнасты, дрессированные львы и огромный четырёхмачтовый купол шапито. Сарразани в невероятно роскошном костюме появлялся перед публикой в сопровождении восемнадцати слонов, а потом выходили львы…

Пан Эдвард ещё раз глянул на литую ручку, взялся за неё и толкнул дверь. Аптека изнутри оказалась старее, чем можно себе представить снаружи. Каждая деталь интерьера указывала на то, что первую концессию на аптечное дело приобрели лет триста назад.

Запахи мягко окружили, обволокли, а приглушённый свет из окон создал иллюзию чьего-то присутствия. Пану Эдварду в полумраке всегда казалось, что он не один, что есть ещё кто-то, кто может беззвучно подойти со спины и неожиданно взять за руку или ещё чего похуже. О своих страхах он никогда и никому не рассказывал, боясь показаться смешным. Действительно, старый сыщик, с многолетним опытом, немало повидал, а не может справиться с детскими страхами.

Мрозовский понимал, что не стоит паниковать, но ничего с собой поделать не мог. Вот и сейчас он стоял посреди аптечного зала, медленно потел, и уже было полез во внутренний карман, чтобы достать носовой платок и вытереть испарину со лба, как маленькая дверь в стене открылась. К нему вышел небольшого роста худощавый человек в бархатной кипе на голове, в очках с затемненными стёклами и в аптекарском халате. Более ничего особо примечательного Мрозовский не заметил, снял шляпу, вытер пот тыльной стороной руки и подумал, что это верно и есть Зинткевич.

— Добрый день, чем могу быть полезен? — спросил аптекарь, смешно сморщил нос и посмотрел поверх очков.

Взгляд у него оказался неприятный, но Мрозовский и не такие видал. Главное, что теперь он не был один в этом средневековом полумраке.

— Доброе утро! — Мрозовский улыбнулся и протянул руку для рукопожатия. — Вы верно, пан Зинткевич? Меня зовут пан Эдвард Мрозовский.

— А зачем вам Зинткевич? — аптекарь посмотрел поверх очков и протянул узкую прохладную ладонь. — Разве кроме него некому продать лекарств?

Мрозовский подумал было, что это может оказаться не сам аптекарь, а его помощник. Тогда нужно обязательно узнать, когда явится Зинткевич лично.

— У меня для него есть важное дело, вот хотел бы потолковать с глазу на глаз. Не подскажите, когда он будет? — он уже окончательно убедился, что перед ним сам Зинткевич и есть, но решил подыграть, чтобы польстить аптекарскому самолюбию.

— Нет, не подскажу. А про важное дело вы могли бы и мне рассказать, а я ему всё передам, — аптекарь засунул руки в карманы халата, снял очки и хитро посмотрел на Мрозовского.

— Я слышал про пана Зинткевича, что это очень серьёзный человек. Не хотелось бы, чтобы он подумал обо мне обратное, — сказал пан Эдвард. — Я к нему с серьёзными вопросами, и, думаю, на них только сам пан Зинткевич сможет ответить.

— Так вы с делом или с вопросами? Это же разные вещи!

Мрозовский едва заметно скривился и спросил в лоб:

— Так вы и есть Мацей Зинткевич?

В свою очередь недовольно крякнул и аптекарь.

— А как вы догадались?

— Методом дедукции, — довольно ответил пан Эдвард.

— Сыщик, значит, — тихо сказал Зинткевич и пригласил жестом за собой. — Пойдёмте, не нужно искать чужие уши. Думаю, никому из нас не хочется, чтобы кто-то услышал этот разговор.

Зинткевич открыл ту самую маленькую дверь в стене, из которой вышел, и скрылся в темноте прохода. Мрозовскому ничего не оставалось делать, как последовать следом за аптекарем. Они прошли по тем же коридорам, по которым совершенно недавно проходил Гольдман с пакетом документов.

Мрозовский с трудом перенёс эту экскурсию и, когда они вошли в маленькую комнатку, был на грани обморока. Здесь пахло как в православном храме: воском и ладаном. Но воском больше. Это и не удивительно, когда вокруг в большом количестве стоят жёлтые восковые свечи.

— Простите, вам плохо? — спросил Зинткевич, заглядывая в глаза Мрозовскому и, мало того, тыча указательным пальцем ему в лицо, намереваясь опустить нижнее веко.

— Если вы перестанете тыкать в меня пальцем, мне станет значительно лучше!

— Думаю, у вас проблемы с сосудами, иначе вы бы так не покраснели, — заметил Зинткевич.

— А как бы я покраснел?! — зло сказал, Мрозовский. Ему совсем не нравилось то дурацкое положение, в котором он сейчас оказался. — Других мест для приватных бесед у вас, конечно, нет?

Аптекарь явно обиделся, он глубоко дышал, раздувал ноздри и постоянно поправлял очки на носу.

— Сняли бы вы их, — заметил Мрозовский, более миролюбиво. — И без того темно.

— Действительно… — Зинткевич засунул очки в карман халата, сложил на груди худые руки и спросил: — Так зачем вы ко мне приехали? Здесь можно говорить без стеснения — нас никто не услышит.

— Вы знакомы с паном Рафиком Гольдманом?

Вопрос получился коротким и неожиданным. Зинткевич раскрыл рот, и стал похож на рыбу, которую выбросили на берег. Он вдохнул и выдохнул:

— Знаком. Надеюсь, в знакомстве с нотариусом дефензива не усматривает криминала?

Мрозовский подумал, что, как для аптекаря, Зинткевич слишком быстро соображает и, надо сказать, стремительно берёт себя в руки.

— Не усматривает, — улыбнулся Мрозовский. — Скажите, вы доверяете пану Гольдману?

Вопрос был с подвохом. Аптекарь сделал несколько лишних движений, которые не остались без внимания. Мрозовский сдержал довольную улыбку, вскинул голову назад и приподнял бровь.

— Откуда такой странный вопрос? — ответил вопросом на вопрос Зинткевич. — Как нотариусу я доверяю ему полностью, а как человека я его не знаю. Вы это хотели услышать?

Мрозовский недовольно прошамкал губами, откашлялся и сказал:

— Не буду юлить. Я знаю, какие дела связывали вас и пана Гольдмана. Расскажите, зачем он к вам недавно приезжал?

Зинткевич громко потянул носом воздух, посмотрел вокруг, словно всё здесь он увидел впервые, и ответил:

— Он приезжал по личному делу. Это никого не касается, кроме меня и пана Гольдмана.

— Конечно-конечно! Но не стоит так нервничать, уважаемый пан Зинткевич! Или вы что-то должны пану нотариусу, что боитесь сказать лишнее слово? А вот правосудия всё касается, пан Зинткевич. Абсолютно всё! Или вы хотите, чтобы в «двуйку» вас пригласили для опроса лично?

Сделав ударение на последнем слове, Мрозовский наконец-то почувствовал себя лучше, и даже смог осмотреться вокруг. Комната была маленькой и круглой. У стен дрожали огни свеч, и казалось, что и сами стены живые и дышат. Мрозовскому снова стало не по себе, и он перевёл взгляд на аптекаря.

— Я, наверное, должен вас отблагодарить, пан Мрозовский, за доброту? — по лицу аптекаря можно было сказать только одно — настроение ему испортили не на один день и пан Эдвард вызывал у него изжогу. — Вы позволите, я не буду этого делать? Давайте уже уточните, что конкретно вас интересует и закончим. У меня, знаете ли, есть чем заняться, кроме беседы с вами.

— Конечно, пан Зинткевич, — Мрозовский был готов согласиться с чем угодно, лишь бы узнать, зачем приезжал Гольдман.

— Рафик Гольдман приезжал, чтобы оставить некие документы для хранения.

— Для хранения?! — Мрозовский округлил глаза, не сдержав эмоций.

— Да. Пакет я не открывал, поэтому, что в нём сказать не могу. Сами понимаете, что большего я вам не скажу, потому что ничего не знаю. О моих с Гольдманом делах вы уже знаете. В общем, приятно было побеседовать с вами, но дела ждут.

Зинткевич скорчил на лице подобие улыбки и рукой указал на дверь. Мрозовскому ничего не оставалось, как только попрощаться и вернуться в аптечный зал.

Он думал, что теперь всё не становится менее запутанным. Если у Гольдмана остались документы на руках, и их некому было вернуть, значит, единственный, кто связывал Гольдмана с заказчиком, был покойный Зеленский.

Выйдя из аптеки, Мрозовский решил отправиться выпить кофе и перекусить.

Львов звенел трамваями, шумел людьми и вообще очень отличался от тихого и немноголюдного Жолкева. Пан Эдвард шел по тротуару, опираясь на зонт-трость, поглядывал по сторонам, надеясь порадовать глаз приятной панянкой, как вдруг ему показалось, что на другой стороне дороги мелькнуло знакомое лицо. Лицо было скрыто за кепкой и приподнятым воротником пиджака, но весьма напоминало покойного Зеленского. Знакомец скрылся за людским потоком и пан Эдвард подумал, что ему могло привидеться.

* * *

Мрозовский возвращался в Жолкев с тяжёлыми мыслями. Его даже не радовало приятное знакомство в кофейне.

Панянка была коротко стрижена, рыжеволоса, в самом соку и игрива. Она, как показалось Мрозовскому, призывно на него смотрела, медленно слизывая кончиком языка с верхней губы пенку от кофе по-венски. Похоже, что панянка была иностранкой, поскольку одета вызывающе — в белый мужской костюм. На шее, поверх белой же рубашки, она повязала длинный шёлковый шарф синего цвета. Это делало её более женственной. Сквозняк теребил шарф, и панянка каждый раз ловила его, хохоча и показывая белые зубки за алыми губами.

Воображение Мрозовского окончательно разыгралось, и он уже вообразил себя с этой дамочкой в уединенном романтичном месте: в мастерской художника, среди сырых, незаконченных картин, мольбертов, красок… Обязательно красный диван, на котором позировала натурщица местами обёрнутая в тонкую, полупрозрачную ткань. Или это был шёлковый шарф? Шарф прикрывал только часть обнажённого тела. За мольбертом стоял он — Мрозовский — собственной персоной. Ему совсем не подходила поза, которую приняла натурщица, потому он подошёл к ней и принялся показывать, как лучше прилечь, и сам расположился рядом. Поправил на натурщице соскользнувший шарф, взял в ладонь небольшую белую грудь, а потом просто развернул её лицом вниз и просунул руку между белых ножек…

Фантазия Мрозовского неуёмно рисовала картинки и он даже перевозбудился. Кажется, панянка заметила его неловкость и теперь выгибала спину, демонстрируя всем своим естеством желание и негу.

Мрозовский закашлялся и залпом допил остывший кофе. Задел локтем зонт, который с треском упал под столик, и случилось чудо — панянка подошла и подняла его.

— Прошу прощения, вы уронили, — сказала она, и так заглянула в глаза Мрозовскому, что тот часто задышал и почувствовал, как к лицу приливает кровь.

Её голос с сильным немецким акцентом проник в самую душу Мрозовского, совершенно лишив воли. Он глупо кивнул и вместо благодарности издал непонятный звук.

— Вам нехорошо? — забеспокоилась незнакомка.

— Нет-нет. Благодарю, — наконец откашлялся пан Эдвард. — Позвольте отрекомендоваться. Эдвард Мрозовский. Сыщик.

— Сыщик? — глаза у панянки заблестели интересом, и она тоже представилась. — Сусанна Баумгартен. Художница.

Мрозовский возбудился ещё более, узнав, что вожделенный объект так совпадает с фантазией его поразившей.

Художница оказалась сговорчива и даже более того — настойчива. Она словно ненароком обронила, что совсем рядом арендует приличные апартаменты, и может угостить отличным кофе у себя дома. Якобы теперь кофе стали продавать паршивый, а ей немецкий привезли, хорошего качества. Пана Эдварда долго упрашивать не пришлось, он быстро рассчитался и за себя, и за Сусанну, и вышел из кофейни вслед за нею, прикрывая возбуждённое причинное место свежей газетой.

Огромная квартира Сусанны занимала весь третий этаж в доме напротив отеля «Жорж», из окна гостиной был отличный вид, а рядом со спальной устроена мастерская, где пан Эдвард обнаружил такой желанный красный диван. Конечно же, он не был буквально красным, просто старую потёртую развалюху накрыли красным плюшем с длинной бахромой.

Когда пан Эдвард повторил фантазию, и его бёдра ритмично забились о бёдра Сусанны, развалюха заскрипела так, что, казалось, все жильцы отеля напротив скоро сбегутся, чтобы дать какой-то совет или просто сделать ставки на то, кто из них двоих раньше закончит. Представив себе эту картину, Мрозовский разволновался, поскорее закончил и, отказавшись от кофе, ретировался, соврав, что опаздывает на поезд.

Некоторое время назад в шикарных апартаментах напротив отеля «Жорж» состоялась следующая встреча.

В просторной гостиной, драпированной полосатыми шпалерами и обставленной подержанной мебелью в стиле ампир, в креслах за низким чайным столиком сидели двое. Молодая особа приятной наружности с короткими рыжими волосами и мужчина средних лет: худощавый, высокий, с нервным породистым лицом и курчавыми тёмными волосами. Они пили шнапс из хрустальных рюмок на высоких тонких ножках и заедали его яблоком, порезанным в большой тарелке.

— Этот Мрозовский, как больной зуб, — сказал Германов и нахмурился так, как будто у него и в самом деле зуб болит. — От тебя требуется выведать, что ему известно о деле, ну и вообще держать на привязи. Кобель при сучке всегда на виду.

Германов издал противный смешок. На что Сусанна кокетливо улыбнулась и постучала ноготками по столешнице.

— Хотелось бы понимать, что я получу взамен? — спросила она с лёгким немецким акцентом и пристально посмотрела на Германова.

— Не волнуйся, детка, я с тобой рассчитаюсь, — заверил Германов и сжал ей коленку.

— Я не волнуюсь, но подъёмные мне потребуются, — с прохладцей сказала Сусанна и сделала жест пальцами, словно отсчитывает купюры. — Тем более что он сыщиком служит, да и старый.

Сусанна презрительно скривила пухлые губки.

— Сыщик — да, но ловелас он известный. Клюнет на тебя сразу, точно тебе говорю, — сказал Германов.

— Конечно, клюнет. Но я должна знать, где его обрабатывать. Или домой к нему идти и под окнами танцевать?

— Домой не нужно, — сказал Германов и задумался, взял рюмку и кусочек яблока. Отпил, шумно занюхал яблоком и положил обратно. — Мрозовский поедет во Львов. Точно поедет, я знаю, что говорю. — Германов противно захихикал и Сусанна тоже рассмеялась. — Когда он сюда соберётся, я сообщу, только не забудь, ты должна будешь ждать в маленькой кофейне, что во внутреннем дворике аптеки. Ну, ты поняла в которой? «Под венгерской короной».

Сусанна кивнула, потянулась к папиросам, изящным жестом вытащила одну, уверенным движением смяла гильзу и замерла, ожидая, что Германов поможет прикурить. Подождав с пару минут и поняв, что не дождётся зажжённой спички, Сусанна вытащила из редикюля зажигалку и прикурила сама. В отместку она тут же выдохнула клубы дыма в лицо Германову. Тот скривился, резко протянул руку и слегка ударил Сусанну по губам.

— Сам курю, но когда в лицо дымят — не выношу, — Он тоже подкурил папиросу и внимательно посмотрел на Сусанну. — Только не вздумай повести свою игру, девочка. Я умею угадывать мысли.

— Зачем мне своя игра, если ты мне платишь? Сама-то я себе не заплачу.

Она немного нервно рассмеялась и замерла. В тонких пальцах тлела папироса и осыпалась на скатерть. Скатерть, связанная крючком из грубой нитки цвета топлёного молока, доставала до пола и даже стелилась по ковру в восточном стиле, некогда красивому и даже шикарному, а теперь пыльному, затоптанному и растерявшему цвета.

— Эти апартаменты ты арендуешь; ты художница, этим он сможет объяснить для себя твоё вызывающее поведение и одежду…

— А какая должна быть одежда?

— Сама придумаешь, но такая, чтоб выглядела вызывающе, и не как у проститутки. Поняла?

— Кажется, да.

— Смотри мне, — пригрозил Германов. — Я недалеко здесь буду ошиваться. Проконтролирую.

Сусанна была родом из вполне приличной семьи: отец преподавал в университете, а мать писала семейные портреты. Интеллигентные родители неплохо зарабатывали. Во всяком случае, достаточно, чтоб не идти по миру. Но ей казалось, что где-то далеко и трава зеленее, и люди богаче. В общем, Сусанна в шестнадцать лет сбежала из отчего дома. Родители попытались её поискать, но быстро утешились младшим ребёнком — сыном, которому все прочили славу математика.

Сусанна путешествовала по Европе с труппой цирковых артистов, рисовала для них афиши. Спала с канатоходцем до тех пор, пока не познакомилась в Лионе с Полем. Даже когда Сусанна увидела афишу, которая сообщала о награде за поимку Поля Мерсье, она не оставила его.

Поль рассказал, что ему двадцать шесть лет, что родился и вырос он в Марселе, но после отъезда больше ничего с этим городом не связывало. Он стал профессиональным аферистом, а со временем и учителем Сусанны. Девушка оказалась способной. Вскоре она научилась играть в казино и спать с кем надо.

Хорошее воспитание и образование, что дали родители, помогало Сусанне произвести должное впечатление, когда требовалось изображать особу благородных кровей.

Германов вызывал у неё неприятные чувства, Поль всегда учил не обращать внимания на личные предпочтения. Важнее всего — сколько денег можно получить от дела. И Сусанна не обращала. Раньше. А теперь интуиция пульсировала веной на виске, бежала по коже мурашками и приходила во сне. Сусанна боялась Германова до дрожащих поджилок. Она держала хорошую мину, улыбалась и делала вид, что уверена в себе, а оставаясь наедине с собой, плакала в подушку и ждала возвращения Поля, надеясь на его помощь в деле и поддержку.

Поль уже полгода как уехал в Америку с престарелой дамой, увешанной бриллиантами. Ожидалось, что они обвенчаются в Нью-Йорке, а потом новобрачная не выдержит медового месяца и отдаст Богу душу не без помощи молодого мужа. Поль собирался отравить её ядом морской осы, который купил как раз перед отъездом у Мацея Зинткевича в аптеке «Под венгерской короной».

— Пан аптекарь, а нет ли у вас каких-либо знакомых, желающих получить необычную услугу? — тихо спросил Поль у Зинткевича и посмотрел на дверь. За стеклянной дверью виднелась только плохо освещённая полупустая площадь и густая листва каштанов.

— Молодой человек, я не сводня, чтоб подыскивать для вас любовников и любовниц, — сказал аптекарь сквозь зубы, чётко проговаривая каждое слово.

Поль покраснел и ещё тише добавил:

— Вы неверно меня истолковали, пан аптекарь. Имеются в виду другого рода услуги, когда нужно сделать то, чего другой человек не рискнёт, по причине боязни полиции, — он сделал ударение на последнем слове. — Теперь, я надеюсь, вы меня правильно поняли?

— А вы бы выражались яснее, молодой человек, — сказал Зинткевич. — Попрошу вас, представьтесь, тогда я смогу рекомендовать вас некоторым людям.

— Поль Мерсье, — ответил тот и протянул руку аптекарю.

Зинткевич руки не подал. Поль стушевался, засунул обе руки в карманы и прокашлялся.

— Я о вас наслышан, — сказал аптекарь. — Не пугайтесь, молодой человек, наслышан не из местных газет. Выписываю некоторые европейские и «Нью-Йорк таймс». Хотя они и приходят с опозданием, но всё же дают возможность быть в некотором смысле в курсе дел.

При случае Зинткевич познакомил Поля с Германовым, рассчитывая на комиссионные в случае успешного дельца.

* * *

Мрозовский тяжело поднимался по ступеням Управы, усталость от поездки и тяжёлые мысли об этом деле не давали ему покоя. А дело становилось всё более запутанным, и листок, на котором Мрозовский рисовал кружочки и стрелочки, уже весь был исчерчен и пестрел надписями.

Он подумал, что неплохо было бы увидеть пана Гольдмана и поинтересоваться, какие документы для заверения у него оставались на руках и от кого непосредственно он их получил. Он ещё надеялся, что Гольдман не все бумаги отдал аптекарю, и какая-то часть архива осталась. Мрозовский подошёл в двери кабинета, вставил ключ в замок, провернул и вошёл.

Вечер опускался на город, последние солнечные лучи проникали сквозь листву на деревьях и ложились разнокалиберными полосами на пол, высвечивая пыль и мелкий сор, застрявший между досок. Не включая свет, Мрозовский провёл в кабинете полчаса, не изучая документы и делая пометки в блокноте, а всё больше размышляя о жизни и о том, что с ним может приключиться через год, или два. Никогда не знаешь, какой сюрприз тебе приготовили на небесах. Может быть, там уже ждут и готовы встречать душевно. А может быть и наоборот, не готовы там, на небесах, а совершенно в другом месте, и совсем не душевно готовы встречать. Мрозовскому подумалось, а сколько грехов вместила его торба? Ведь, если разобраться, то грешен он.

Мама всегда говорила маленькому Эдюне:

— У каждого человека есть торба, в которой копятся прегрешения его. Когда торба станет полной, человеческая душа попадаёт в ад, где будут жечь её.

— А если наполнится не до конца? — спрашивал Эдюня.

— Тогда там, — указательным пальцем мама показывала на небо, — будут судить, куда отправится душа. На весы поставят злые и добрые дела его. Что перевесит, туда и дорога.

Когда стемнело, Мрозовский вышел, закрыл дверь на ключ и отправился домой.

В тёмной передней спала мама. Она не проснулась на звук открывающейся двери, а только перевернулась с боку на бок. Мрозовский прошёл к себе, переоделся в пижаму и сел на кровати. Разные мысли кружились тёмными воронами и не давали ощущения покоя.

Он вдруг почувствовал себя старым и беспомощным. Он даже попытался встать, но ноги не хотели слушаться. Только панцирная сетка жалобно скрипнула под весом Мрозовского, и заметались по полу тени. Мрозовский закрыл лицо руками и глубоко вздохнул. Он ненавидел этих людей. Людей, из-за которых он вынужден целыми днями суетиться, совать нос, куда не следует, и подвергать себя опасности.

Вот кто скажет, что никто ему глотку не перережет, как Зеленскому, Вене Железову и тому мальчику-официанту? А ведь ясно же, что почерк один. Кто это может быть? Человек, которому доверяют, человек, у которого есть очень острый и небольшой предмет, а ещё он умеет этим предметом пользоваться.

Жолкев — город маленький, довериться можно кому угодно. И этот «кто угодно» вполне может оказаться убийцей. И не нужно иметь с убийцей личных счетов, достаточно случайно оказаться у него на пути и вот — смерть от стремительной потери крови гарантирована. Пан Эдвард передёрнул плечами и непроизвольно коснулся рукой шеи. Нащупал сонную артерию и прижал к ней указательный и безымянный пальцы. Кровь напряжённо пульсировала и была готова вырваться и залить собою всё вокруг, если бы ей только дали такую возможность.

Пан Эдвард запланировал утром пойти к Гольдману и пообщаться на известную тему, и тотчас провалился в тяжёлый, беспокойный сон.

Ему снилась комната полная людей: Гольдман, который тряс перед носом папкой с надписью «Документы», из-за его спины выглядывали Мацей Зинткевич и Сусанна без одежды, завернутая в шёлковый синий шарф.

Пан Эдвард попытался выйти в нарисованную дверь, как вдруг из неё в комнату на своих двоих вошла пани Зеленская. Почему-то очень похожая на Марлен Дитрих: длинное черное платье, белокурые волосы и томный взгляд.

Он проворочался всю ночь, пижама вымокла от пота, и утром проснулся совершенно разбитый и не отдохнувший. Заварив себе в большущей медной кружке кофе покрепче, Мрозовский теперь громко прихлёбывал бодрящий напиток, получая массу удовольствия и радуясь, что его никто сейчас не видит. Обычно он любил выпить кофе не из маленькой изящной чашки, как в кондитерской пани Пашкевич, а из такой вот кружки, но в обществе никогда не обнаруживал своей слабости.

* * *

Зельда подшивала кружево на платье для одной пани, что была очень скандальна и собиралась прийти сегодня в полдень, чтобы забрать заказ. Платье скользило, вырывалось из пальцев и никак не хотело быть украшенным глупым кружевом. Зельда с тоской смотрела на нежную голубую ткань, струящуюся в руках и отливающую на свету. Кружево было малиновым, грубым и, по мнению Зельды, совершенно не подходило к платью. Но спорить с Францишкой Эбель было бесполезно, и выходило себе дороже. Её знал весь город, даже те, кто и не хотел с ней знаться, всё равно знали, потому что большей сплетницы во всем Жолкеве сложно было отыскать. Одинокая дама, она похоронила мужа вскоре после окончания Первой мировой. Говорили, что умер он от сердечного удара, и что виновата в этом сама Францишка.

Зельда всегда старалась угодить вредной старухе, ибо её похвала стоила дороже любых других похвал — если она оставалась довольна заказом, за ней выстаивалась очередь, желающих сшить что-либо подобное очередному дурацкому платью Францишки.

Наконец платье было закончено, и Зельда поставила вариться кофе, в ожидании заказчицы.

Засмотревшись на растущую пенную шапку над туркой, Зельда не сразу услышала стук в дверь.

— Иду-у! Одну минуточку! — крикнула она, торопливо сливая в чашку кофе.

— Мадам Зельда, что вы себе позволяете?! Почему я должна ждать под дверью? Это же неслыханно!

Францишка возмущалась, стряхивая капли дождя с зонта и одновременно поправляя окрашенные хной букли перед зеркалом.

«А могла бы снова выйти замуж, — подумала Зельда. — Только кто ж с ней жить захочет…» Она вздохнула и как можно милее улыбнулась заказчице.

— Проходите, будьте добры! Я как раз кофе сварила, прям к вашему приходу. Надеюсь, вы не откажитесь выпить со мной чашечку?

Аромат выплывал из кухни и тревожил обоняние. Францишка шумно вдохнула носом, как старая собака и, недолго думая, согласилась.

— Давайте ваш кофе. Я знаю, что он у вас особенный. Где только приличные люди покупают такой?…

Она не считала Зельду «приличной», но платья шила только у неё.

Когда Зельда засервировала маленький столик в комнате (кофейником, молочником, чашками и вчерашней выпечкой пани Марьяны) Францишка наконец-то улыбнулась.

— Вот умеете вы, мадам Зельда, угодить. Вы же не думаете, что кроме как у вас платья шить не у кого? Многие в нашем городе этим ремеслом подрабатывают. Но, то люди порядочные, а есть и те, кто хвостом вертит, а потом вдовцов охмуряет, — Зельда нахмурилась, но промолчала. — Да так, что они этих вертихвосток на воды везут. А что им лечить? Ну? Скажете? Я сама скажу. Им только одно место лечить.

Последние слова Францишка произнесла наиграно стыдливо, прикрывая рот ладошкой, затянутой в ажурные перчатки.

Зельда бросила взгляд на руки Францишки: сквозь тонкое плетение кружева проглядывали давно нечищеные ногти, да и сами перчатки особой чистотой не отличались. Брезгливо поморщившись, Зельда спросила:

— А вы о ком говорите, пани Францишка? Я эту панянку знаю?

— Панянку?! Да ей до панянки, как мне пешком до Кракова! Скажете тоже… Хотя, конечно! Как я могла забыть, она ваша подруга, и будто бы из Варшавы… — Францишка захихикала, снова прикрыв рот рукой.

— Вы о Рузе говорите? А с чего вы взяли, что она уезжает?

— А отчего вам не поинтересоваться с кем? — окрашенные хной букли подрагивали вместе с отвислыми, дряблыми щеками — Францишка беззвучно рассмеялась. — Двум женщинам часто есть что делить. Мужчину, например. Тем более, когда он так удачно стал свободен, — сказала Францишка и пристально посмотрела на Зельду.

Возможно, Зельде стало бы неуютно от колючего взгляда, но новость оказалась весьма удивительной.

Германов давно ходил в любовниках Зельды, а поскольку он был женат, и жена его являла из себя премилое создание, то рассказывать об этих отношениях она не хотела. Даже близкой подруге. Тем более, что для всех он считался мёртвым. Да и для Рузи любой мужчина, способный заинтересовать собой более одной дамы, уже объект охоты. Но Рузя не могла быть с ним знакома. Или могла?

Зельда теперь вспомнила, как обменялись взглядами в кондитерской Рузя и Гольдман. Вот здесь скорее что-то вырисовывается. Она так задумалась, что начисто забыла, что напротив неё сидит пани Францишка. Но гостья решила о себе напомнить.

— Мадам Зельда, вам ли огорчаться? Вы красивы, молоды и имеете профессию. Пусть они катятся куда хотят, на здоровье. Знаете, что я вам скажу. Уезжали бы вы из этого города. Я читаю газеты, мадам Зельда. Хочу вам напомнить, что родители ваши умерли не от старости. И не нужно так на меня смотреть, я в отличие от прочих, отлично знаю, что вы не француженка. Зачем испытывать судьбу? — Зельда смотрела на свою гостью и словно узнавала её заново. — У меня мерзкий характер, но мозги всегда были на месте. Уезжайте. Для вас безопаснее будет оказаться в ближайшее время в Америке или в Канаде.

— Почему в Канаде? — неуверенно спросила Зельда.

— Потому что там к евреям лояльны. А я как-нибудь обойдусь без ваших платьев.

Францишка быстро сменила тему беседы, допила кофе, примерила платье, рассчиталась и ушла.

На пороге она развернулась и сказала:

— Послушайте меня. Если уедете сейчас, возможно не придётся бросать всё нажитое добро.

— А вы, почему не уезжаете?

— Я полька, а мой покойный супруг — немец, — ответила она, при этом гордо задрав подбородок.

Францишка ушла, а Зельда задумалась. Так ли хорошо ей в родном городе и сможет ли она устроить здесь свою судьбу. Что греха таить, она в тайне надеялась, что Гольдман предложит ей выйти замуж, поскольку она, как казалось Зельде, более всего достойна стать его спутницей. Вот только уезжать ей не хотелось. Не сейчас. Да и не верилось, что Гольдман бросит всё и уедет с Рузей неизвестно куда.

Заказы заказами. Их всегда можно будет иметь, а вот немалые деньги за бумаги, которые остались у Гольдмана, можно получить круглую сумму. Такую, что всем хватит. А Зеленская-то всё даром захотела! У неё, видишь ли, права на эти бумаги — покойный доктор их оставил. Да какие там права! Он что, в завещании о них указывал? Он и завещания-то не оставил.

При воспоминании о Зеленской Зельда злилась. И не только из-за бумаг. Германов давно уже проложил дорожку к сердцу этой паучихи, чтобы знать всё о её планах. Никто и не подозревал, что пани Роза, сидящая в инвалидном кресле, через день любовника принимает.

* * *

В гостиной у пани Зеленской, за красиво сервированным столом сидели двое: сама пани Зеленская и её тайный гость — Виктор Германов. Тайным он являлся, ибо все давно считали его умершим. Приходил он рано на рассвете, а уходил, когда темнело. Из шикарных апартаментов Зеленской он прямиком направлялся на кладбище, в собственный склеп, где и оставался до утра.

Случалось, что он направлялся не на кладбище, а на улицу Львовскую, где жила Зельда. Подходил к дому через сквер, прячась в тени деревьев, и бросал в оконное стекло маленький камушек, чтобы его впустили в дом. Если Зельда держала форточку закрытой, значит войти нельзя, если же открывала, то сегодня в этом доме ночного гостя примут.

Сейчас Германов не спеша цедил из маленькой чашки кофе и заедал гренками с сыром. Кресло пани Розы возвышалось рядом с Германовым. Она томно взирала на него, забыв об остывающем кофе.

— Что там наши дела, Виктор? Удалось что-нибудь узнать о бумагах Зеленского? — пани Роза слегка коснулась руки Германова.

Зеленская казалась помолодевшей, несмотря на инвалидность. Видимо, романтические отношения с Германовым успели оставить свой благодатный след на внешности. Огромные глаза её сверкали и метали влюблённые взгляды, тонкие пальцы сжимали подлокотники, подрагивали, словно плели свою тонкую паутину.

Роза Зеленская трепетала от каждого вдоха Германова, от каждого его поворота головы. Влюблённые взгляды летели, только если он не смотрел прямо, ибо в другом случае она терялась, как кармелитка, и вообще имела довольно глупый вид, как и всякий иной влюблённый теряет понимание действительности. Германов это тоже видел и потирал руки в ожидании возможной выгоды от этих взглядов и ужимок. Зеленская не могла не понимать последствий от этой страсти. Скорее всего, она их понимала, но совладать с собой не имела внутренних сил. Да и радость от этих в целом невинных встреч была настолько велика и бесконечна, что это совершенно не оставляло Зеленской времени для раздумий о здравом смысле.

Зеленская недавно посылала Марту купить для неё фильдеперсовые чулки, и теперь красовалась в них. На стройных ножках, затянутых в чулки, обуты туфли-лодочки с каблуком.

Зеленская ждала того момента, когда они выпьют кофе и направятся в кабинет для разговора, вот тут-то Германов и должен будет заметить ослабевшие, но не потерявшие прежнюю красоту, ножки.

Когда экономка вошла и сообщила, что, если господа желают, можно пройти в кабинет, Зеленская величаво выкатила кресло, медленно развернулась лицом, чтобы Германов оценил ножки. Германов это сразу же понял, и, безусловно, оценил.

— Пани Роза, вы сегодня просто обворожительны!

Германов сделал такое лицо, будто бы готов сию минуту увлечь Зеленскую в укромное место. И она поверила: вспыхнула вся, засмущалась, торопливо позвала его за собой.

— Виктор, следуйте за мной.

Хотя Зеленская и изнывала от чувств, она, тем не менее, не окончательно потеряла голову. Вполне умела показать, где чьё место и сохранить лицо.

Иногда она задумывалась о превратностях судьбы и удивительной схожести между людьми. Германов очень сильно походил на Зеленского. Но было что-то в облике Германова, что отличало от покойного. Прежде всего, в Зеленском никогда не было жёсткости, граничащей с жестокостью, а у Германова этого было в избытке. Зеленский был гибок — куда нагнёшь, туда и склонится, а у Германова чёткий стержень. Этим он и взял пани Розу.

Марта принесла коньяк в пузатых бокалах, поставила на этажерку поближе к Зеленской и тихо вышла.

Кабинет раньше принадлежал её мужу. Полки были заставлены множеством книг по медицине, среди них имелись и довольно редкие фолианты. На широком столе из тёмного дерева стоял серебряный письменный набор. Громоздкая, но при том изящная, чернильница со скульптуркой Наполеона по центру, под которой была подарочная граверная надпись, возвышалась под стеной; два подсвечника, которые подпирала такая же скульптурка, стояли по краям, а увесистое пресс-папье, на котором так же возвышался император, в треуголке и скрестивши на груди руки, красовалось справа.

Германов поднял пресс-папье, стал рассматривать Наполеона и совершенно отрешился.

— Виктор, вы забыли, что не одни? — тихо спросила пани Роза.

— Прошу прощения, я задумался, — ответил Германов, поглаживая тяжёлую часть канцелярской безделушки.

Зеленская подняла оба бокала и один подала Германову.

— Я предлагаю выпить за нас, Виктор. Верю, что общее дело ещё больше укрепит нашу дружбу.

Она никогда не отличалась высокопарным стилем, но сегодня хотелось ещё раз напомнить Германову о том, что кроме дружбы есть и дело, которое их свело и которое может также и развести. Германов намёка не понял, а только слащаво улыбнулся и с придыханием сказал:

— За вас!

У Зеленской мелькнула мысль, что она могла ошибаться насчёт искренности чувств Германова. Мысль эта как мелькнула, так и погасла, но оставила по себе некоторый след.

Зеленская поставила пустой бокал обратно на этажерку и с улыбкой кивнула Германову на открытую коробку с сигарами «Пор Лараньяга», что была видна в открытом ящике стола. Там же лежала маленькая гильотинка для отсечения головки сигары.

Германов вальяжно уселся в кресло, вытащил из коробки сигару и, забыв отсечь ей головку, чиркнул спичкой и прикурил не с той стороны. Зеленская с сожалением посмотрела на испорченную сигару, но промолчала.

«Что-то я увлеклась, — разочаровано думала Зеленская, посматривая на Германова сквозь бокал и стекающий по его стенкам коньяк. — Заканчивать нужно с этим делом. И поскорее. Ноги моей в этом городе не будет!» Она опустила ресницы, вдохнула и почти невинно посмотрела на Германова.

* * *

Мрозовский спешил к Гольдману. Его мучила одышка, и рубашка прилипла к спине. Несмотря на ранний час, солнце припекало, а дождя похоже не предвиделось. Торопился Мрозовский по той причине, что дворник ему сообщил, что вчера он ходил к пану нотариусу, а тот сказал, что временно делами заниматься не будет, потому что уезжает на воды. А дворнику очень нужно новое завещание составить, чтобы, значит, жене ничего не оставлять, а сестре только. Сестра ему сказала, что дурак он будет, потому что жена рано утром, когда он службу служит, бежит к сапожнику любовь крутить.

— Дурак и есть, — буркнул Мрозовский, вспомнив очень толстую и вечно больную жену дворника, и поспешил.

— Отчего пан такой грубый с утра? — обижено спросил дворник.

— От того, что головы на плечах у тебя нет! — крикнул ему Мрозовский и свернул за угол.

Теперь, будучи уверенным, что Гольдман может уехать в любую минуту, он не боялся выглядеть смешно для случайных прохожих. Только исправно поднимал шляпу, здороваясь со знакомыми, и вытирал взмокший лоб платком.

Гольдман — еврей. Уж они-то никогда не упустят возможности подзаработать. И какие, к чертям, воды, если деньги сами идут. Или каждый день в этом маленьком городе переписывают завещания? Вот Мрозовский не поехал бы. Отложил бы на день, чтоб оказать любезному пану дворнику услугу и получить потом за неё кровно заработанные.

Сам Мрозовский исполнял государственную службу, потому ничего такого с ним не приключалось. Но зато планировал на старости пойти в адвокаты, а лучше в частные сыщики. Сейчас он очень сожалел о сбитых о брусчатку и пыльных от быстрой ходьбы туфлях.

С такими мыслями Мрозовский, запыхавшись, подбежал к дому Гольдмана. Жалюзи опущены не были, на двери висела табличка «Открыто», похоже дворник ошибся и нотариус вёл приём.

— Приветствую вас, пан Гольдман! — громко объявил Мрозовский, обмахиваясь шляпой, и остановился в дверях передохнуть. — Жарко как сегодня. Верно, дождя совсем не предвидится. Как считаете?

Мрозовский продолжал трясти шляпу и не отнимал платка от затылка.

— Добрый день, — сухо произнёс Гольдман.

Он смотрел, не мигая и выкатив глаза, на нежданного гостя, чем ещё больше напоминал гигантскую стрекозу в шикарном сером костюме с отливом. На столе возвышалась гора бумаг, и вообще был полный беспорядок, чего Мрозовский никак не ожидал увидеть в рабочем кабинете у нотариуса.

— А вы всё трудитесь… — покачал головой Мрозовский, выражая лицом крайнее сожаление, одновременно пытаясь рассмотреть документы на столе. — Ой, на вас же молиться надо! Это я вам говорю! Кормилец вы на-а-аш… Такой челове-е-ек! Всегда первым внесёт свою лепту и в городскую казну, и синагоге поможет. Я вам так скажу, пан Гольдман, очень радует то, что вы не покидаете наш город, а продолжаете жить и работать здесь. Не то, что некоторые… бегут куда-то.

Мрозовский закончил тираду и теперь радостно взирал на Гольдмана по-детски чистыми глазами.

Гольдман молчал, он всё это время пытался сколоть скрепкой несколько листов, только у него никак не получалось. То скрепка из рук выпадала, то листы не хотели в ней застревать.

— А вы, почему не работаете? — между прочим, поинтересовался Гольдман, наконец, скрепив листы. — Вам ведь из той самой казны платят? Да? Значит, это и я вам плачу, верно? Так что ж это вы, уважаемый, в рабочее время по городу бегаете? — спросил Гольдман, демонстративно посматривая на часы.

От такой наглости Мрозовского захлестнуло праведное негодование. Сначала он подумал, что оглох, потому что звуки в один момент исчезли, а вместе с ними и воздух. Дышать стало решительно нечем. Спазм охватил горло и не давал ни вдохнуть, ни выдохнуть. Потом какая-то пылинка защекотала в носу, Мрозовский оглушительно чихнул и, наконец, смог дышать.

— Я, пан Гольдман, чтоб вы понимали, не имею намерения перед вами отчитываться. У меня для этих целей своё начальство есть.

— Очень извиняюсь, пан сыщик, но чем могу помочь? — раздражённо спросил Гольдман. — С чем пожаловали? Завещание заверить или дарственную?

Мрозовский почувствовал себя неважно. В ушах зашумело, и в ногах образовалась слабость.

— Вы позволите, я присяду? — спросил он ослабевшим голосом.

— Конечно-конечно, — Гольдман жестом указал на огромное кресло напротив стола. — Присаживайтесь. Я вам сейчас воды принесу.

Он вышел с графином и вскоре вернулся, неся в руках стаканы и полный графин, отчего с каждым шагом расплёскивал немного воды на пол. Гольдман налил в один стакан воды и подал его Мрозовскому, тот жадно выпил воду и шумно выдохнул.

— Благодарю вас.

— Я вас прошу! Да за что ж меня благодарить? За стакан воды разве что? Отдыхать вам нужно, пан Эдвард. Мыслимое ли дело так много работать.

Гольдман покачал головой, вздохнул и принялся, как ни в чём не бывало, раскладывать бумаги на столе.

— А вы что ж не отдыхаете? — осторожно начал Мрозовский. — В нашем возрасте нужно побольше спать и кушать всё свежее…

— В вашем возрасте! — резко перебил Гольдман. — В вашем возрасте, вы хотели сказать. А кушаю я хорошо. Средства позволяют.

— Вы позволите, я к вам завтра зайду? — спросил Мрозовский, думая, что Гольдману с его тощей фигурой не мешало бы кушать плотнее. — Забыл совершенно, зачем шел. А всё жара эта и духота… А я ведь так спешил, так спешил…

Мрозовский снова изобразил полуобморок, но при этом зорко следил за нотариусом, подмечая каждую мелочь. Гольдман на мгновенье задумался, посмотрел на свои ухоженные ногти и посмотрел на Мрозовского, и сказал:

— У нас вряд ли получится завтра увидеться. Я рано утром уезжаю.

— Даже так?! — изобразил удивление Мрозовский.

— Представьте себе. Еду отдыхать, — Гольдман поднялся, покружил по кабинету, распространяя немного терпкий аромат одеколона. — И, представьте, не один, а с дамой.

— Кто эта счастливица? Я её знаю?

— Давайте, пока что сохраним инкогнито.

— А куда вы направляетесь? Если не секрет, конечно.

— В Закопане, — ответил Гольдман и всем своим видом показал, что гостю пора уходить.

Мрозовский ещё немного помялся, поворочался в удобном кресле, медленно вставая, и откланялся.

* * *

Всё происходило тайно, она не спрашивала, кого это принесло так поздно, тихо открывала дверь и стояла за нею всякий раз, почти не дыша, пока Германов крался по лестнице как вор.

Зельда всегда знала, что дальше этих встреч дело не зайдёт, да она бы и не смогла крутить серьёзный роман с человеком, жену которого так хорошо знала. К Тине она относилась хорошо, и каждый раз старалась подбросить для неё работу. Одно время Зельда думала, что после смерти Линуси Германов вернётся к жене, покается, но ничего такого не произошло. Только лишь когда Христина взяла себе девочку на воспитание, Германов даже обмолвился об этом в разговоре — видно было, что обозлился на неё окончательно.

Никакой особенной душевности между ними не наблюдалось, как впрочем, и романтики. Двое вполне взрослых людей встречались тайно, надежд на будущее не возлагали, а разговоры если и вели, то по большей части деловые. Касались те разговоры исключительно общего дела, связанного с завещаниями.

— Нужно как можно скорее выдурить у Гольдмана бумаги.

— А разве тех бумаг, что у меня хранятся, не достаточно?

— Это только часть их! А нам нужны все! Знаешь почему?!

Зельда пожала плечами, А Германов хмыкнул недовольно.

— Все вы бабы дуры. И ты тоже. У тебя только завещания припрятаны, а деньги давно в швейцарский банк перевели. А как мы к ним доберемся?

В маленькой кухне повисла напряжённая тишина. Зельда взяла графин и плеснула в рюмки наливку.

— Что ты меня бабским угощаешь? Водки чистой нету?

— Есть, — ответила Зельда и встала со стула.

— Так неси, — сказал Германов и с силой шлёпнул её по ягодицам.

Зельда ойкнула и пошла к кладовке. «Какой ретивый! — подумала Зельда, доставая бутыль. — Прийти и вести себя, как завидный любовник, каждый может, а как до дела… Быльём уже всё поросло. Сейчас снова напьётся и спать завалится».

— И закуску не забудь, — прикрикнул Германов.

Зельда взяла здесь же кусок ветчины, огурцов и лука. Сложила всё в глубокую керамическую миску и вынесла к столу.

— Прошу. Угощайся, — сказала Зельда, нарезая сочную ветчину тонкими кусочками. — Хлеб вот на столе. Закусывай.

Германов плеснул себе в рюмку водки, залпом выпил, подхватил кусочек мяса и весь его затолкал в рот. Потом отломал хлеб, шумно занюхал, и налил себе снова.

«Как есть — холоп», — подумала Зельда брезгливо. Она решила, что пора прекращать эти странные отношения, всё равно от Германова, как от мужчины, толку немного. Одно хорошо, что никто об их отношениях не догадывается, считая Германова мёртвым. Зельда хохотнула, представив, что бы сказала пани Францишка, узнай она о её связи с покойничком.

— Веселишься? — спросил Германов.

— Да так… подумалось.

— Что тебе может подуматься? Думает она… — Выпив после наливки водки, Германов слегка опьянел. — Твоё дело не думать, а ноги расставлять!

Зельда натянуто улыбнулась и решила, что больше не хочет этой связи.

К полуночи Германов набрался, опустошив полбутылки, и заснул прямо за столом. Зельда прибрала в кухне, умылась и отправилась спать в надежде, что рано утром Германов тихо уйдёт, а она больше никогда не оставит форточку открытой. Лучше будет задыхаться от летней духоты, но пусть уже он поймёт, что здесь его не примут. Никогда больше не примут.

Зельда снилось Женевское озеро и красивый особняк на его берегу; перед ним зелёная лужайка и дорожка, что вела прямиком к берегу. Ну, точь-в-точь, как дом в завещании Катажины Новаковой.

Однажды для одной настырной, но очень богатой старухи, пришлось даже привезти настойку корня женьшеня, чтобы она не сомневалась и подписала завещание. Уж больно здорова оказалась Катажина Новакова, всё никак ей хуже не делалось. Старухе восемьдесят пять, а здоровья — любая молоденькая пани позавидует.

Зеленскому даже пришлось ещё раз ехать во Львов за дополнительной порцией ядов и нести непредвиденные затраты. На что Гольдман и Германов объявили, что это его оплошность, как врача, не суметь рассчитать дозу для старухи. Оставить как есть, и отказаться от завещания нельзя было, по причине немалого наследства в виде прекрасного дома на берегу Женевского озера.

.***

Рузя собирала чемодан, складывая туда из нехитрых пожиток всё, что могло уместиться.

Рафик сказал, не брать с собой много вещей, сказал, что в Закопане есть магазины и там он ей что-нибудь купит. Рузя и не собиралась брать много. Необходимо было припрятать среди платьев, блузок и разных побрякушек те украшения, что скопила за свои бурные молодые годы. В Жолкеве она их носить не могла. Не дай Боже, кто-то признает в брошке или в перстне те вещи, что с покойничками должны лежать.

Рузя достала со дна шкатулки тяжёлую брошь в форме большого цветка из россыпи гранатов. Она приятно холодила ладонь и таинственно отсвечивала кровавыми камнями.

Принадлежала она когда-то одной прекрасной панянке. На эту милую девушку Рузя однажды обиделась…

…Рыночный день случился шумным. Перед пасхой много народу хотело скупиться. Пришла пани на рынок и в лавку к Рузе заглянула. Брошь на ней как раз эта была — схватывала на шее глухой ворот платья. Платье красивое, мышиного серого цвета, с широкими к низу рукавами на восточный манер.

Панянка товары в лавке рассматривала, носик красивый морщила, а Рузя рассматривала брошь. И так эта брошь запала в сердце, что Рузя не сдержалась и спросила:

— Пани, а сколько вы захотите за брошь?

Панянка удивлённо так посмотрела. Тонкие брови взлетели вверх, а глубокие серые глаза смотрели не мигая. Она была до того хороша собой, что Рузя даже перестала пялиться на брошь. Гладкая кожа на щеках, с лёгким румянцем, чуть припухлые губы и совершенно ровный нос с чётко очерченными трепетными ноздрями, как у породистой кобылки. Светлые волосы заплетены в широкую косу, по-крестьянски выложенную вокруг головы. Прическа эта делала панянку ещё краше. Рузя подумал, что сама она с такой прической смотрелась бы как селянка на ярмарке, а этой ничего. Красиво даже.

— Брошь не продаётся, — наконец ответила панянка, брезгливо глянула на Рузю сверху вниз и вышла из лавки.

Рузя вышла за ней и стала у раскрытой двери, зло глядя вслед хозяйке брошки.

— Что вы, пани Рузя, скучаете? Пора оплатить местовое, вы на той неделе ещё обещались, — сказал пан Ойербах, появившись так неожиданно, что задумчивая Рузя выругалась неприлично, на что сборщик спокойно ответил: — Я не ваш жених, чтобы терпеть настроения всякие, а вот сто злотых вы, будьте любезны уплатить, как полагается.

— Откуда вы это насчитали?! — возмутилась Рузя.

— Оттуда, что проценты это. Я за вас платил? Платил. А вы деньги когда в последний раз давали? Весной ещё. Так что, пани Рузя, это ещё по-божески.

Пан Ойербах был доволен собой и тем, что, как ему казалось, он убедил Рузю рассчитаться с процентами.

— Та ладно вам! Что там эти проценты, я завтра же заплачу. Вы мне вот только скажите, что это за панянка пошла? — спросила Рузя, указывая глазами на ту самую пани, что вышла из её лавки.

— Что это вы так интересуетесь? — спросил сборщик. — Эта пани ничего бы у вас не украла.

— А я и не говорю, что украла. Напротив! Я хотела бы ей что-нибудь продать.

— Ну, это вряд ли! — сказал пан Ойербах и рассмеялся. — Её папаша покупает платья только в Варшаве или в Кракове. Ещё они у портних шьются. Да не всё семейство, а опять-таки папаша только. У пана Бердника он костюмы заказывает.

— А у папаши фамилия имеется? Или его так все и зовут — папаша панянки? — съязвила Рузя, ухмыльнувшись.

— Что-то вы пани Рузя не в духе сегодня, — заметил пан Ойербах. — Разумеется, фамилия у них есть, и довольно известная в нашем городе. Странно, что вам она неизвестна.

— Не томите, пан Ойербах! Говорите уже эту таинственную фамилию! — воскликнула Рузя с нетерпением.

— Арештовичи — их фамилия. Слышали?

Пан Ойербах хитро смотрел на Рузю, ожидая, что она удивиться или, ещё лучше, поблагодарит его за такую полезную информацию.

— Ну и что? Подумаешь, член магистрата. Подумаешь, благородных кровей…

— А панянка эта — его дочка Ядвига. Единственная наследница. Брат её с отцом в ссоре, от семьи отделился, военным хирургом служит, а она же младшая и любимая дочка у родителей, — с упоением продолжал пан Ойербах, не обращая внимания на Рузины восклицания. Любил он показать, что в курсе семейных дел членов магистрата. А всё от чего? От того, что садовником подрабатывал и многим состоятельным людям города в палисадниках розы выращивал, да кусты стриг.

Рузя дальше уже не слушала. Вечером того же дня она разыскала Веню, который должен был у Пасечника оставаться, чтобы ночью идти на дело.

Она сидела перед Веней и молчаливым Пасечником в покосившемся домишке, что на хуторе, и жарко объясняла, что ей крайне необходима эта гранатовая брошка.

— Рузя, зачем тебе эта цацка? Мало их у тебя, что ли? — спросил Веня, недовольно кривясь от необходимости рискового грабежа.

— Нужна она мне! Стоит пред глазами, зараза. Все мысли о ней, — Рузя сложила руки как в молитве и страстно посмотрела на жениха.

— А не жалко тебе эту Ядвигу? Как там её фамилия. Или папашу её? Не жалко? — смеясь, спросил Пасечник и закурил самокрутку.

— А меня кто жалел?! Вы скажите, кто меня жалел когда? Да я для них вошь! Холопка! — кричала Рузя и размазывала по лицу невидимые слёзы. — Хватит с неё, с Ядвиги этой, нажилась. Как сыр в масле каталась. Была бы умная, не носила бы такого на люди.

— А ты куда сможешь нацепить побрякушку эту? — ухмыльнулся Пасечник.

— Не твоё дело, — отрезала Рузя. В углу на кровати что-то закопошилось и жалостливо заплакало. — Кто эта там у тебя?!

— Дочка, — ответил Пасечник. — Не переживай, мала она ещё, не понимает ничего.

Рузя взяла свечку и подошла к кровати. Оттуда на неё смотрела заспанная девочка и сонно жмурилась на свет.

Ядвига Арештович через три месяца умерла от неизвестной болезни. Доктор Зеленский сообщил благородному семейству, что это что-то инфекционное и почти месяц лечил панянку дорогими настойками и мазями. Папаша за лечение дочери выложил немалую сумму, а когда понял, что Зеленский помочь не может, решил отвезти дочку в Вену, к именитому профессору. Перед отъездом сообщил доктору о своём решении.

Наутро Ядвиги не стало, а на туалетном столике осталась лежать записка с просьбой похоронить её в гранатовом гарнитуре. Потому у Рузи вскоре оказалась не одна лишь брошка, но и перстенёк с серьгами. Конечно же, о том, чтобы носить фамильную ценность Арештовичей в Жолкеве или даже во Львове и речи быть не могло, поэтому Рузя прятала драгоценности на дне шкатулки, завернув в белую шёлковую косынку, что Веня забрал у покойницы вместе с гарнитуром.

Воспоминания отхлынули так же внезапно, как и пришли. Сейчас она бережно спрятала брошку в косынку, завязала в узелок и засунула на самое дно чемодана. Прочие украшения хотя и не так волновали её девичье воображение, но находили своё место в подкладке чемодана.

Рузя глянула на часы и заторопилась. Ещё почти ничего не собрано, а нужно предупредить соседку, что она уезжает. Она вышла в парадное и постучала в соседскую дверь. Где-то в глубине квартиры послышалось шарканье по полу и сухой кашель.

— Кто там? — спросил неприятный старушечий голос.

— Пани Регина, это я! — крикнула Рузя почти в замочную скважину.

— Кто я?

— Рузя!

— Ефрозынья, зачем вы так орёте? Я же не глухая! — Дверь открылась и на пороге возникла дама преклонного возраста в шёлковом халате с большими красными цветами по подолу. Дама держала подбородок высоко поднятым, на пергидрольных волосах красовалась «холодная волна». — Добрый день.

— Здрасте! — кивнула Рузя. — Я вот попросить вас хотела… — замялась Рузя. Она всегда, когда видела пани Регину, впадала в ступор и начинала нервничать.

— Ну, проси, дитя моё, — позволила дама.

— Вы не могли бы присмотреть за моей квартирой, пока я буду в отъезде?

— За твоей квартирой? — скептически уточнила пани Регина. — Деточка, в этой квартире сорок лет жили Бжежинские.

— Но теперь здесь живу я и вполне на законных основаниях, — резко ответила Рузя, считая, что толку теперь не будет и квартиру она просто так закроет и уедет.

— Вот зря вы так. Я же не отказываюсь присмотреть. Вы даже можете мне ключи оставить, если нужно поливать цветы, — пожала полными плечами пани Регина.

Рузя подумала, что фикус, который она из лавки перетащила домой, у неё единственный цветок, но если завянет, будет жалко.

— Есть цветок. Один. Поливать его надо раз в неделю. Ключи я занесу рано утром.

Пани Регина вежливо попрощалась и захлопнула дверь. Она посчитала, что разговор окончен.

За окном быстро темнело и откуда-то пахло грозой. Об оконное стекло бил ветками каштан. Рузе казалось, что каштан желает счастливого пути и прощается. Она заварила чай, окинула взглядом сложенные в чемодане вещи и присела за стол.

Она мечтала, как они приедут на курорт, и как она там будет менять наряды, что ей купит Рафик, мечтала о том, как будут ехать через всю страну с открытым верхом авто и как панянки станут смотреть на неё, на Рузю, и завидовать. А она, как шикарная пани из кино, набросит на соломенную шляпку шелковый шарф, завяжет его под подбородком и будет безудержно хохотать на шутки Рафика. Почему Рафик должен шутить несколько часов пути, и хватит ли у неё сил так долго смеяться, она не задумывалась.

В дверь постучали и Рузя, прервав мечтания, отправилась открывать.

— Ты уж собралась? — В дверях стоял Рафик Гольдман собственной персоной.

Рузя кивнула и потянулась к Рафику за поцелуем.

— Рузя, девочка моя, не до церемоний сейчас, — отмахнулся Рафик и широким шагом прошел в комнату. — Это твои вещи? Те, что в дорогу? — спросил он, указывая на чемодан.

— Да, я уже всё-всё собрала, — ответила Рузя.

— Очень хорошо, — сказал Рафик и принялся закрывать чемодан. — Я вынесу вещи в авто, а ты бери редикюль и выходи за мной.

— А разве мы не утром поедем?!

— Нет. Выезжаем через… — Гольдман посмотрел на золотой Брегет, — пятнадцать минут. Поторопись.

Рузя посмотрела в спину выходящего из квартиры Гольдмана, вздохнула, переоделась, бросила в дамскую сумочку всякие мелочи, оделась, закрыла дверь и замерла на мгновенье. В это время суток пани Регина дверь не откроет, можно и не стучать. Это означало, что фикус засохнет. «У меня начинается новая жизнь, — подумала Рузя. — К черту фикус!»

* * *

«Horch-853» цвета слоновой кости стремительно нёсся по просёлочной дороге. Верх был поднят, за заднем сидении спала Рузя, обнимая рукой драгоценный чемодан. Гольдман уверенно вел свою красавицу, надеясь к утру добраться до места. Иногда в полнейшей темноте свет фар выхватывал ночных мотыльков, что тут же разбивались о лобовое стекло и становились мокрыми бесформенными пятнами. Один раз на обочину выскакивал заяц и нёсся потом в лучах света, убегая от авто. Гольдман смотрел на бегущего зайца и видел в нём себя. Последнее время сам он был как этот заяц: однажды попал в свет фар и бежал теперь, не останавливаясь и никуда не сворачивая. Страх подгонял его быстрее, чем что либо. Гольдман был уверен, кто-то идёт по их следу. Этот кто-то убил уже троих. Становиться четвертым нотариусу не хотелось.

Гольдман надеялся открыть нотариальную контору в другом городе, обосноваться там, сделать Рузе предложение и пусть она родит ему маленького пухлого мальчика с толстыми щёчками и кудрявыми пейсами. Конечно, ребёнок еврейским уже не получится, но главное — это наследник. А из Рузи должна получиться хорошая жена. Конечно, при условии, что муж станет её иногда баловать и дарить всякие безделушки (в праведность Рузи Гольдман не верил).

План его был прост: приехать в Закопане, провести там несколько дней, чтобы отдохнуть и осмотреться, а потом рвануть на Швейцарию через Чехословакию и Австрию с остановкой в Вене. В Швейцарии ждал дом, документы на который Гольдман предусмотрительно подготовил заранее в виде заверенных копий с Зельдиных бумаг. А ещё, там можно было спокойно выяснить состояние дел в Фонде, доверенным лицом учредителей которого Гольдман предусмотрительно назначил себя сам, заверив необходимые для этого бумаги. Если уж рисковать, так по-крупному.

Ехать через захваченные фашистской Германией территории было страшно, но и остаться в родном городе опасно. В Закопане надёжный человек ждал с новым паспортом на имя Збигнев Шиманский. Свою фотографию Рафик Гольдман отправил почтой ещё три месяца назад. С этим документом он надеялся проехать все границы на пути в Швейцарию.

Требовалось ещё каким-то образом объяснить Рузе необходимость такой метаморфозы, но Гольдман считал, что всему своё время и лучше об этом сказать в последний момент. Ещё у Гольдмана был план сделать её своей законной женой, когда они приедут в Закопане. Он не сомневался, что она не откажет, потому не особо задумывался. Небезосновательно считая, что красивое платье, шляпка и туфли, да и перчатки в придачу, решат вопрос положительно.

Колечко имелось то самое, которое он дарил покойной Фани. Оно являлось семейной реликвией, потому в гроб с женой не попало. На колечке имелся довольно крупный брильянт, окружённый россыпью более мелких. Гольдман даже улыбнулся, представив, как обрадуется Рузя подарку. Его нисколько не смущало, что будущая жена так меркантильна. В его представлении это означало только то, что она будет весьма рачительно обращаться со средствами.

Рузя заворочалась на заднем сидении, сказала сквозь сон что-то невнятное и затихла. Гольдман притормозил у обочины, достал из багажника плед и укрыл её. Он присел на обочину, закурил и посмотрел на звёзды. Когда-нибудь он будет видеть другое небо над головой, на небе будут другие звёзды. Он мечтал, что после того, как закончит все дела в Швейцарии, они уедут в Аргентину. Там можно будет купить небольшое поместье и выращивать коз. Гольдман не знал, как Рузя отнесётся к козам, он верил, что эта идея ей понравится. Он глубоко затягивался и не ясно чем больше: табачным дымом или ароматом полевых цветов. Прохладный ночной ветер шевелил траву на обочине и кудрявые волосы Гольдмана.

Он затушил окурок, посмотрел, как угасли разлетевшиеся искры и сел в авто. Впереди ждали: дорога, утро и Закопане.

* * *

Ранним утром, когда солнце ещё не встало, и на улице нельзя было встретить хозяек спешащих на рынок, Зельда подошла к дому, где жила Рузя. Она посмотрела на плотно закрытые окна подруги, нахмурилась и подумала, что странно закрывать окна в такую духотищу. Зельда вошла в полутёмное парадное, поднялась по лестнице и замерла перед дверью. Постучала. Прошло несколько минут, а из-за двери не доносилось ни звука. Зельда постучала дольше, посильнее ударяя по дереву. В ответ открылась дверь соседская напротив.

— Доброго утра! Это вы к Рузе так тарабаните? Так зря вы. Уехала она, — Из-за цепочки выглядывала дородная дама, укутанная в цветастый шёлковый халат. На голове у дамы в большом количестве красовались папильотки. Разноцветные бантики вместе с цветастым халатом делали даму похожей на диковинный цветок с очень крупной головкой и ещё более крупным стеблем.

— Куда уехала? — растерянно спросила Зельда. — А разве она не утром ехать должна была?

— Было бы неплохо научиться здороваться, — недовольно заметила дама и представилась: — Меня зовут Регина Брыльска, а вы не хотите представиться?

— Простите, пани Брыльска. Я мадам Зельда. Так меня обычно все называют. Я приятельница Рузи. Попрощаться зашла, — ответила Зельда.

— Мадам Зельда? — переспросила пани Регина. — Так вы та самая пани из Парижа, что шьёт такие дивные наряды? Конечно, я о вас слышала. Только пока что не выпадало случая, так сказать, познакомиться лично.

— Так что там с Рузей? Вам что-нибудь известно?

— Ах, да… Рузя… Конечно, известно. Я в последнее время плохо сплю, потому знаю, что ваша приятельница уехала поздно ночью. Она, знаете ли, должна была оставить мне ключ от квартиры, но так и не занесла. Видимо, боялась разбудить, — захихикала пани Регина и почти шёпотом добавила: — А уехала она на авто. На шикарном авто! С весьма презентабельным господином. Только откуда у безродной панянки такие кавалеры?

Пани Регина явно была раздосадована такой несправедливостью.

— Всё понятно, — растерянно кивнула Зельда и развернулась, собираясь уходить.

— Я могу к вам наведаться с заказом? — живо поинтересовалась пани Регина, боясь, что Зельда сейчас уйдёт. — Я недавно купила совершенно шикарный отрез для осеннего платья.

— Да-да… Заходите, буду рада…

Зельда уходила, обеспокоенная скорым отъездом Рузи. Ясно было, что это Гольдман настоял на отъезде ночью. Только зачем он так торопился? Внутреннее беспокойство сначала пробежало холодком по спине, а потом свернулось хладнокровной змеей в желудке.

Зельда спешила домой раскинуть карты.

* * *

— Каков подлец! Я его в своём доме принимала, думала, друг семьи! — вопила пани Зеленская в кабинете и бестолково крутила колёса кресла. — А ты куда смотрел? Ты должен был всё контролировать! Виктор! Что ты мочишь?!

Германов стоял красный от злости. Эта инвалидка только что позволила себе орать на него! Да он до сих пор ни одной бабе не позволял такой роскоши. Но права она, права, чёртова баба! Не ей же по улицам в кресле инвалидном кататься. Конечно, он должен был держать всё под контролем. А он, как последний идиот вместо того, чтоб убедиться в слухах, пошёл к Зельде.

Экономка пани Зеленской об отъезде Гольдмана узнала от Францишки Эбель. Той самой пани, что так любила распускать сплетни на весь Жолкев. Она как раз жаловалась мяснику на рынке, что кое-кому и работать не нужно, потому что благополучие само в руки плывёт. Не то, что ей, Францишке, пришлось всю жизнь тяжело работать, а счастья всё нет.

— Вы же знаете, пан Марек, какая она — моя жизнь? И молчание ваше красноречивее слов! — Францишка подняла морщинистый указательный палец с грязным ногтем и погрозила им неизвестно кому. — А она среди ночи укатила, как воровка. Да-да, пан Марек! Именно, как воровка, потому что порядочные люди так не поступают.

Со стороны могло показаться, что у Францишки личная обида засела, как заноза. Но это было не так. С Рузей они не были знакомы, да и с Гольдманом, кажется тоже. А вот пани Регина являлась старой приятельницей Францишки. Она-то и пожаловалась ей, что Рузя обещала ключ от квартиры оставить, а сама обманула и в ночь с любовником укатила. А в квартире Рузи окна выходят на солнечную сторону и Регина так мечтала по утрам кофе пить у солнечного окна. Даже Францишку хотела приглашать.

Марта всё это выслушала молча, ожидая своей очереди, а когда купила свежей вырезки, вернулась домой и всё детально рассказала пани Зеленской.

— Торопились они! Ты понимаешь?! Они торопились! — Пани Зеленская трясла Германова за руку, заглядывая снизу вверх. А он стоял и курил в раскрытую форточку, ни слова не говоря. — Значит, боялся нотариус, что его опередить могут!

— Он боялся, что его зарежут, — тихо сказал Германов и выпустил пару дымных колец.

— Да кому он нужен кроме нас?! — взвизгнула пани Зеленская. Её тонкие пальцы забегали по подлокотникам, и она снова напомнила Германова паучиху. Только сейчас из её сетки вырвалась одна жертва.

Германов вообще не понимал, для чего Зеленской нужен Гольдман. Сделал свою часть работы — всё! Свободен. Заверил документы — ищи другой источник дохода. Здесь ты свою роль уже выполнил. Ну, уехал? И что с того? Документы на управление Фондом здесь, в сейфе, за старинными книгами хранятся.

Германов ждал, когда сможет беспрепятственно к ним добраться, поэтому готов был терпеть Зеленскую столько, сколько нужно. Он даже почти уговорил себя поцеловать этот труп на колёсах. И может быть даже полапать. Только он всё никак не мог выбрать момент, чтобы осуществить задуманное и при этом не выдать брезгливости.

Вчера хотел, но в гостиную вкатилась пузатая дочка Зеленской — Зося. Панянку мутило и она просилась за город, на свежий воздух. Да уж! В её-то положении целыми днями не выходить из комнаты с плотно зашторенными окнами это нужно быть породы Зеленских. Германов уж было подумал, что Зося родит урода, не выносящего солнечного света. А тут вдруг собралась на воздух!..

— Ты что замолчал? — спросила пани Зеленская. — Кто его мог зарезать?

— Тот же, кто мужа вашего зарезал и Веньку-гробокопателя. Да хлопчика того, что на поминках прислуживал. Кто-то в этом деле кроме нас крутится. Знать бы кто…

Германов снова задумался, а пани Зеленская стремительно побледнела и стала на него смотреть не отрываясь. А ведь и прав Германов. Кто-то в этом деле ещё есть. Всех троих один человек убил, как пить дать один.

Пани Зеленская покатила кресло к столу, взяла лист бумаги и стала писать.

— Что пишете? — спросил Германов, заглянув через плечо.

— Список тех, кто в этом деле замазан.

Список получался внушительный. Германов даже присвистнул.

— А Мрозовского, зачем сюда вписали?

— А зачем он свой нос везде суёт? Кто знает, вдруг это он себе карьеру устраивает — людей направо и налево режет.

Пани Зеленская явно нервничала: правая щека подёргивалась, и нижняя губа была искусана чуть не до крови.

«Ишь, как боится пани! А такая храбрая была, когда людей к смерти приговаривала», — думал Германов. Сам он боялся не менее Зеленской. Рука непроизвольно тянулась к горлу и перед глазами возникала картинка, лежащего в уборной хлопчика с перерезанным горлом.

Германов снова закурил и отвернулся к окну. Сейчас он не мог ни под каким предлогом смотреть на Зеленскую. Она у него вызывала стойкую неприязнь и желание выйти вон.

* * *

Дождь громко стучал по брусчатке и по оконному стеклу. Зельда по дороге домой купила у пани Марьяны свежей выпечки и теперь заваривала кофе. Тонкий аромат уже обволакивал, успокаивая и давая новые силы. Грязные пузырьки кофейной пены поднялись шапкой над туркой, Зельда быстро сняла её с огня и налила напиток в большую кружку. Сверху плеснула молока и уселась за стол, где её уже ждала карточная колода.

Карты настойчиво липли к пальцам и не хотели раскладываться на столе.

— Что за чёрт!.. — проговорила Зельда недоумевая. — Руки чистые, скатерть застелила тоже чистую.

Наконец, первый расклад лёг в своём порядке, и Зельда непроизвольно потянулась к чашке с кофе. Беспокойство нарастало с каждой секундой. Карты указывали на гроб и казенный дом…насильственная смерть из-за денег…предательство…

Кофе вдруг показался прелым и слишком горьким. Зельда отставила чашку, сложила карты и убрала их в буфет. Решение об отъезде пришло внезапно, но оно было чётким и ясным как Божий день.

— Может, и врут карты… — говорила сама себе Зельда, выгребая из шифоньера одежду. — Ну, так и что? Могу я, в конце концов, переехать?… Конечно, могу… и перееду. Счёт на моё имя открыт, значит, я им и распоряжаться буду.

Банк, которому все покойники завещали свои сбережения был швейцарским, а значит надёжным. Идея завещать всё никому не известному Фонду принадлежала Зеленскому, или даже самой пани Розе. Счёт открыли на имя Зельда Марш, а документы были у Гольдмана, поскольку он являлся нотариусом. Зельда рассчитывала, что раз уж на её имя счёт, то свою долю при любом исходе дела получит. Она была абсолютно уверена, что если явиться в банк и назвать себя, или предъявить документ, то ей сразу же выдадут требуемую сумму. Точной суммы Зельда не знала, потому решила приходить в банк несколько раз и брать деньги, пока ей не скажут, что они закончились, а потом уехать в Париж. Она даже не подозревала, что это может затянуться надолго.

Зельда достала с антресолей припылённый чемодан, обтерла его тряпкой и стала складывать добро накопившееся за годы жизни в Жолкеве.

— Ну, надо же! Из Парижа возвращалась, чемодан таким полным не был! — всплеснула руками Зельда, глядя на почти полный чемодан и ещё целую гору барахла рядом.

Она осмотрелась, присела на край кровати подумать. Потом решительно выгребла всё на пол и за пять минут набросала две кучи: одна вскоре перекочевала в чемодан, а вторая — обратно в шифоньер.

«А всё-таки жалко барахлишка, — рассуждала Зельда, допивая на кухне остывший кофе. — Отдать бы его кому…» Через некоторое время она, решительно топая каблучками, подходила к дому Христины.

Тина убирала со стола — они с Настусей только пообедали. В каморке уже ждал подготовленный для раскройки отрез молочно-белого гродетура для конфирмации, таинства миропомазания. Плотный шёлк отливал на сгибах, и Настуся уже несколько раз забегала в каморку, чтобы приложить к себе отрез и полюбоваться в зеркало.

— Руки у тебя чистые? — громко спросила Тина.

— Чистые! — крикнула в ответ Настуся.

Она продолжала крутиться у зеркала.

У двери звякнул колокольчик, а Тина почему-то вдруг испугалась и выронила на пол чистую тарелку. Осколки со звоном разлетелись по полу, и у Тины даже заложило в ушах.

— Есть кто? Христина?!

— Здесь я! Сейчас выйду, — отозвалась она, вытерла мокрые руки и вышла в салон. — Доброго дня, Зельда!

Тина каким-то чутьём понимала, что визит Зельды неспроста, и потому заглядывала ей в глаза, присматриваясь, словно в больших и чёрных глазах Зельды кроется большой секрет.

— Доброго дня! Ох, и парит там, — кивнула она на входную дверь. — Дождь собирается. Я с твоего позволения присяду? — Зельда присела, не дожидаясь позволений, и продолжила: — Уезжаю я, Христина. Так хотела добро тебе оставить. Всё с собой взять не смогу, так лучше пусть тебе достанется. Девчонка у тебя теперь, значит, вам и нужнее. Помощника же нет.

Зельда передохнула и замерла, ожидая, что скажет Тина. А Тина от такого предложения опешила и не находила слов. Ведь, что человека толкало на такой шаг. Все знали, что у Зельды дом — полная чаша. Зарабатывала она хорошо, клиентки постоянно обслуживались и исправно платили. Кто бывал у неё в доме, хвалились, что такой красоты не у каждого найдёшь. Всё отчего? У Зельды мебель была старинная, но в хорошем состоянии, и паркет наборной на полу лежал, а на окнах такие гардины висели, что все были уверены — из самого Парижа. Всякую мелочевку Зельда любила, потому скупала на блошиных рынках домашнюю утварь старой работы. Из этих мелочей состоял Зельдин уют.

— Так как же… А неужели ты с собой ничего взять не можешь? Давай я тебе спаковаться помогу.

— Не за чем помогать. Мне мало вещей нужно. Точно тебе говорю, — Зельда вложила Тине в руки второй ключ от квартиры и добавила: — Я к завтрашнему вечеру уеду. Не будет меня, значит. Вот тогда-то и приходи выбирать.

Зельда ушла, звонок у двери жалобно звякнул за нею. Тина подумала, что эдакий прощальный получился звонок. Как если бы отходил поезд и паровоз дал прощальный гудок.

Тина набросила на плечи тонкую шаль и вернулась в коморку кроить платье для Настуси. Скоро Взятие Пресвятой Девы Марии в небесную славу, нужно успеть до срока платье сшить, чтобы Настуся не хуже других во время таинства конфирмации выглядела. И цветы белые в волосы вплести… У шляпника точно есть, нужно будет сговориться, чтоб дешевле отдал, всё ж жену его она всегда не за дорого обшивала.

Настуся уже спала наверху, Тина разложила отрез на столе и принялась, напевая под нос, раскраивать по готовому лекалу. Она так увлеклась работой, что не услышала, как кто-то вошёл в салон. Только, когда открылась дверь в каморку, Тина заметила гостя.

— Виктор, откуда ты взялся?…

— Здравствуй, Тина, — сказал Германов, шаря глазами по маленькой комнатушке. — Одна? А девчонка где?

— Настуся спит, — ответила Тина, предполагая неприятный разговор. — Ты зачем пришёл?

— Этой мой дом. Хочу — прихожу, хочу — не прихожу. Уяснила? — Глаза Германова метали недобрые молнии.

Тина вдохнула поглубже и, глядя в пол, с расстановкой ответила:

— Твой дом в том склепе, что ты приказал построить над твоей могилой. А сейчас по всем бумагам дом принадлежит мне, твоей вдове.

Тина и сама испугалась такой храбрости. Стоило так долго бояться, чтобы, наконец, настоять на своих правах. Покойная мать Христины не одобрила бы такого поступка: не годится, чтобы жена мужу поперёк говорила. Но Тина очень долго считалась вдовой. Так долго, что мысль об умершем муже прижилась сама по себе. Нужно было только решиться сказать об этом Виктору.

Германов хмыкнул, подумал, что рано или поздно Тина с её характером могла бы что-нибудь подобное выдать. Впрочем, зачем она ему нужна? И дом этот старый не нужен. Да и вообще, он скоро уедет.

— Я завтра вечером зайду. Мне нужны кое-какие вещи. Мои. Не переживай ты, ничего ценного из твоего барахла не возьму, — Германов засмеялся и добавил: — Костюм там должен был остаться, пальто и туфли. В шифоньере, в спальне нашей. Ты ж не додумалась отдать после похорон?

— Там и есть, — торопливо кивнула Тина, радуясь, что ему ничего больше не нужно. — Ты ж говорил оставить, так я и оставила. Я и сорочки две оставила. Из тех, что новые.

— Это хорошо, — кивнул Германов. — Завтра вечером жди.

Он собрался повернуться и выйти, но тут Тина вспомнила, что завтра она идёт на квартиру Зельды вот и ключик под скатертью лежит.

— А может, ты сейчас заберёшь? — спросила она с надеждой.

— А что это ты вечером… ждёшь кого? — Германов удивлённо приподнял бровь.

— Не жду я, — замялась Тина. — Мне уйти нужно будет.

— Любовника завела? — напрягся Германов.

Тина, чувствуя, как нагнетается обстановка, решилась рассказать Германову о приходе Зельды и о том, что она ключи от квартиры оставила.

— Ах, вон оно что такое… — протянул Германов, задумчиво. Лицо его словно окаменело, и он совсем ровным, немного безжизненным голосом сказал: — Хорошо, Христина, иди куда собиралась. Я в другой раз зайду. На неделе.

Германов ушёл, а у Тины мелькнула мысль, почему он так быстро согласился. Да и выражение лица его показалось странным. Но Тина так радовалась его уходу, что не стала придавать значения мелочам вроде выражения лица покойного супруга.

Маленький скверик, что примыкал вплотную к Зельдиному дому и доминиканскому монастырю, был тенистый и мрачный. Внутри его имелась одна забытая всеми скамейка, на которой уже несколько часов сидел Германов. Он ждал Зельду. Хотя вечерело, и форточка в окне была открыта, но он, имея запасной ключ, намерено не пытался к ней войти, чтобы не быть никем замеченным. Ключик он украл в первый же свой приход к Зельде. Просто стянул его с гвоздика и сунул в карман.

У скамейки валялось несколько окурков папирос, с характерным заломом на гильзе, и Германов косился на них, думая, что надо бы их забрать. С такой мыслью он бросил очередной окурок под ноги.

Он вспомнил исписанный именами лист в кабинете у Зеленской. Вот ведь, сколько народу оказалось в завязке в этом деле. А он даже и не предполагал такого количества соперников за богатый куш. Думал, одна Зеленская, да докторишка покойный. Гробокопатели не в счет, они свою долю и без того имели. Спасибо вам, пани Роза, за труд составить сей документ. Вы так облегчили мне жизнь! Даже не представляете! Я теперь знаю всех поимённо. А информация она дороже всего ценится. Praemonitus praemunitus! Предупреждён, значит вооружён! А Зелюнця-то какова! И в списке Зеленской на втором месте значится. Значит, знает паучиха, что веры тебе нету. Ничего. Найду другую красавицу на твою роль в швейцарском банке. Или нотариуса найду, который доверенность подделает. Все они продажные, как курвы.

Германов снова закурил, но уже скорее от скуки. Он уже совершенно не нервничал. Он был уверен, что сможет хладнокровно убить Зельду. Нож, украденный сегодня у Тины в кухоньке, нагрелся во внутреннем кармане пиджака и казался теперь раскалённым куском железа. Периодически Германов осторожно касался кончиками пальцев к лезвию, словно боялся обжечься, потом одёргивал руку и сильно затягивался. Он уже устал ждать, и эта усталость навалилась всем весом и придавила собой остатки сомнений.

С другой стороны сквера послышались гулкий перестук каблуков. Шаги приближались, и Германов осторожно поднялся со скамейки. Из-за веток его не было заметно, да и сумерки не то время, когда можно отличить тень дерева от тени человека. Германов скорее учуял её по запаху. Он всегда знал, что сможет отличить запах Зельды от запаха другой женщины: приторный фруктовый аромат кожи смешивался с запахом кофе, сдобы и лёгким ароматом розовой воды.

По узкой аллейке на расстоянии вытянутой руки от Германова шла Зельда. Он сделал к ней всего один шаг, правой рукой ухватил под подбородок, задрал её голову вверх и ударил ножом по горлу. Кудрявые Зельдины волосы метнулись по его лицу. Сама она бестолково замахала руками, прижала к груди редикюль и тут же его уронила, схватившись за шею.

Сладкий привкус во рту показался Германову невероятным. Он оставил свою жертву, посчитав, что дело сделано и бросился наутёк. Больше всего сейчас он хотел отсидеться в склепе. В руках била нервная дрожь и Германов страшно хотел водки. Взять полный стакан и залпом опрокинуть в себя. Хотя нет, сейчас не получится донести полный стакан — расплещется. Можно прямо из бутылки, чтоб наверняка и не промазать.

Под случайным фонарём Германов внимательно осмотрел свою одежду и остался доволен. Костюм оставался чистым, не считая пары капель крови на одной штанине и пыльных туфлях. До Кальварии он дошел не встретив ни души. Спокойно свернул к склепу, вошёл внутрь, схватил оставленную здесь початую бутылку и залпом допил. Только после этого Германов расслабленно выдохнул, занюхал мануфактурой и лег на каменную скамью. Заснул он мгновенно, как невинное дитя, и проспал до самого утра без сновидений.

Зельда торопилась домой. Сосед, Пан Збышек, пообещал рано утром подвезти во Львов, он как раз ехал туда по делам на своей старой кляче. Выбора у Зельды не было. Лучше уж так, на старой и больной кобыле, чем быть торжественно похороненной в родном городе.

Нужно спешить, вечереет, а вещи всё ещё разбросаны и порядка нет. Пусть ключи и у Тины, но не годится, чтобы вот так всё оставлять. Лучше уж распихать по углам, да по комодам.

Доминиканский собор нависал в сумерках темной глыбой, круглая красная луна зловеще просвечивала сквозь окошко в башенке на крыше собора.

Сквер ещё хранил свежесть вчерашнего дождя. Днём листва каштанов и старых вязов почти не пропускала солнечный свет. Где-то впереди, чуть скрытая за кустами, виднелась брама во двор, и скупо отбрасывал свет фонарь.

Зельда привычно ступила в темноту сквера, вдохнула прохладный воздух и заметила слева мелькнувшую тень. Испугаться она не успела, сильная рука захватила её голову, как-то неловко запрокинула, и ударила по шее болью. Острая и жгучая, боль проникала в голову, затмевая сознание и отнимая силы. Нападавший выпустил Зельду, бросил на землю у скамейки.

Зельда слышала убегавшие шаги и даже видела жёлтые задники штиблет убегавшего. Недоумение и боль заставили подняться и идти. Уже у дома Зельду заметили соседи, а она потеряла последние силы и стала падать, кто-то подхватил на руки, а дальше наступила темнота.

Хорошо, когда врач — это не редкость. Пусть даже не очень хороший врач. Хотя бы такой, что вполне в силах оказать первую помощь. Даже за такие умения родителям, отправившим отпрыска учиться на врача, следует выдать благодарность от имени городской общины.

Тодор Шумейко к счастью не забыл, чему его учили в училище и не забыл того, чему научился на первой мировой, а, значит, обращаться с резано-колотыми ранами умел вполне. Сейчас он имел немного общего с медициной — в настоящее время служил при столовой в городской больнице, и занимался закупкой продовольствия — но соседи всегда звали его по случаю, и благодарили, подсовывая в карманы банкноты не очень большого номинала. В этот вечер Тодор как раз вернулся домой и собирался поужинать, как в его дверь стали неистово ломиться.

— Пан Тодор! Пан Тодор! Скорее на помощь! Пан Тодор, откройте!

— Сейчас иду! — крикнул Тодор из-за двери и привычно подхватил саквояж, который всегда стоял здесь же у двери.

Безусловно, он знал мадам Зельду, и она всегда здоровалась, когда они встречались во дворе дома или на лестнице. Тодор был безнадёжно в неё влюблён, и знал, что от этой любви его ничего хорошего не ждёт. Теперь, видя, как его Зельда истекает кровью на траве, Тодор даже растерялся и не понимал, что же теперь будет, если он не сможет ей помочь, то значит и станет соучастником её гибели, или же наоборот, Зельда оценит своего спасителя. Ведь кому она будет нужна кривая кроме самого Тодора?

В голове у него всё смешалось, но руки привычно выполняли работу. Тодор остановил кровь и наложил повязку. Рана оказалась неглубокой — удар пришёлся не столько на горло, сколько на скулу.

— Пан Тодор, что вы скажете?

— Не молчите уже!

— Езус-Мария!

Рядом толпились соседи и ждали от него ответа.

— Пани Зельду ножом ранили. Может это был грабитель. Вещей при ней не находили?

Из сквера вышел хлопчик, в руках он нёс Зельдин редикюль.

— Он возле скамейки валялся.

Хлопчик важно вручил редикюль Тодору и отошел в сторону.

— Значит, грабитель испугался кого-то и сбежал, — подвёл итог Тодор и скомандовал: — Надо сообщить в Управу, а больную доставить в больницу.

Пан Мрозовский очень торопился. Только что, в Управе, ему сообщили, что Зельда Марш находится в больнице, вчера на неё было совершено нападение кем-то неизвестным. Потому Мрозовский покрикивал на хлопчика на козлах, а тот кричал на худую кобылу, что едва плелась.

— Быстрее давай! — кричал Мрозовский, тыча зонтом в спину вознице.

— Пошла! — кричал хлопчик кобыле.

Наконец бричка остановилась возле больницы, и Мрозовский, превозмогая боль в пояснице, почти ловко спрыгнул на тротуар.

В палате Зельда была не одна. Справа лежала вонявшая гноем старуха, а слева молодая, опухшая от слёз, женщина в косынке. Компания была своеобразной, Мрозовский поморщился, приложил к носу платок и присмотрелся к Зельде. Лежала она на боку. Рану недавно перевязали, но сама потерпевшая была очень бледна и глаз не открывала, даже когда Мрозовский назвал её полным именем.

— Зельда Марш, вы меня слышите? Доброго дня вам, — Мрозовский вдруг разволновался, что она уже умерла, и он не успел узнать кто же тот человек, что напал в сквере. Ведь должна же она была хотя бы приметы запомнить! — Это я, пан Эдвард.

Мрозовский рассматривал Зельду и всё не мог понять, что же его так смущает в её внешности.

— Курва твоя мама! — воскликнул Мрозовский, всплеснув руками. — Зачем же волосы резать?!

Длинные чёрные кудри Зельды теперь отсутствовали, а вместо них во все стороны топорщились короткие волнистые прядки.

Старуха на соседней кровати зашевелилась, и запах гноя проявился ещё больше.

— Вы не в конюшне, — тихо сказала молодая женщина с заплаканным лицом и кивнула на старуху. — Всех стригут. Воши здесь.

От запаха Мрозовский скривился и сказал:

— Я в этом не уверен, — он присмотрелся к говорившей и заметил, что у неё под косынкой была похожая причёска, только цвет волос соломенный.

Немного расстроившись, Мрозовский всё же решил выпытать у Зельды приметы: вдруг получится с ходу раскрыть это дело, тогда можно стать на шаг ближе к ордену из рук начальника Управы, а то и кого-то из магистров.

Зельда тихо застонала, поворачиваясь на спину, и открыла глаза.

— Доброго дня, пани Зельда, — как можно более приветливо сказал Мрозовский.

Услышав своё имя, Зельда решила, что, несмотря на то, что она осталась жива, день совсем не добрый.

В высоких, под самый потолок, дверях возникла плотная, слегка сутулая фигура Тодора Шумейко.

— Зеля, я здесь тебе свежего молочка принёс… — Тодор замолк и нахмурился, завидев посетителя у постели. — А вы, пан, кто такой? Больную тревожить сейчас не разрешается.

— Мне разрешается, — полновесно сказал Мрозовский. — Мне, пан доктор, или кто вы там такой, многое разрешается. Позвольте представиться — Эдвард Мрозовский. Я расследую дело о вчерашнем нападении на Зельду Марш, и, если у вас есть, что сказать по существу, то говорите.

Тодор внимательно выслушал Мрозовского, прокашлялся, уселся на пустующий стул возле кровати Зельды и спросил:

— Тодор Шумейко меня зовут, — представился он. — Вы уже кого-то подозреваете?

— Это тайна следствия. Но под подозрением, прежде всего, те, кто мог знать, что пани Зельда возвращается домой. Те, кто знал, что её нет дома.

Тодор запустил пальцы в шевелюру, задумался на минуту и сказал:

— Все соседи могли знать, что её дома нет. Во дворе почти все были. Кто в шахматы играл, кто с внуками гулял, старухи все каждый вечер во дворе сидят. Да и в окно могли увидеть, что вышла пани Зельда. Но наши тут ни при чём. Это точно.

Мрозовский ухмыльнулся в усы и сказал:

— Я понимаю ваше желание отвести подозрение от соседей, но зря вы это. Я вам гарантирую, что невиновных никто не осудит.

Мрозовский остался доволен сказанным и раздувал теперь важно щёки.

— Да не в том дело, — улыбнулся Тодор. — Убийца-то левшой был, а в нашем доме таких никого. Может только дети, кто ещё грамоты не знает.

— Левшой?! — Мрозовский хлопал редкими ресницами, переводя взгляд с Тодора на Зельду и обратно. — С чего вы такой вывод сделали?

— Так я по ране вывод сделал. Рану такую только левша мог нанести. В ранах я разбираюсь.

На кровати застонала Зельда. Она протянула руку к повязке, коснулась её и снова застонала.

— Нет-нет, руками трогать не нужно, — Тодор бережно, как ребёнка, взял её за руку. — Скоро заживёт, вот потом можно.

Мрозовский отметил, что доктор этот не просто так крутится рядом с Зельдой, остальных больных он как будто и не замечал. «Вот вам, пани Зельда, и женишок. Возьмёте и носом крутить не станете — невеста с таким лицом никому не понадобится», — подумал Мрозовский, потоптался и решил, что здесь он большего не узнает.

— Пан, Тодор, я могу попросить вас подойти завтра утром в Управу? У меня к вам будет пара вопрос. Точнее одна небольшая просьба. Для вас, я думаю, не особо затруднительная.

— Зайду, — кивнул Тодор, не отрывая глаз от Зельдиного лица.

На следующий день Мрозовский пришёл в Управу пораньше. На тот случай, чтобы Тодор его не ждал. Очень уж нужен он был Мрозовскому.

Мрозовский даже кофе дома не успел выпить, так торопился. Теперь отхлёбывал пустой чай у себя в кабинете и рассматривал фотокарточки, разложенные на столе. На каждой был собственный номер, соответствующий номеру в деле.

Первая фотокарточка принадлежала покойному Вениамину Железову, под номером два — пану Зеленскому, на третьей был изображён Иван Ткач, тот самый, из обслуги пани Зеленской. Все три фотокарточки были сходны в одном: убитых снял фотограф из Управы уже после их смерти и непосредственно на месте предполагаемой гибели.

В дверь уверенно постучали.

— Войдите, — крикнул Мрозовский, продолжая разглядывать фото.

В кабинет вошёл Тодор Шумейко и снял шляпу. Сегодня он показался Мрозовскому гораздо представительнее: Двубортный костюм сидел безупречно, начищенные туфли сверкали, казалось, что галстук повязан слишком туго — лицо у пана Шумейко было свекольного оттенка. «Чего он так вырядился? Я же не панянка», — подумал Мрозовский и улыбнулся посетителю.

— Проходите, пан Тодор. Очень рад, что вы согласились прийти, — Мрозовский протянул руку и Шумейко ответил, энергично захватив музыкальные пальцы сыщика, зажал их словно в тиски.

— Доброго дня. — Голос у Шумейко оказался бархатным и певучим, чего Мрозовский вчера не заметил. Панянки на такой голос всегда падки. — Мне не трудно зайти, если у вас ко мне важное дело есть.

— Есть дело, конечно, есть, — Мрозовский улыбался и потирал правую руку. — Хотел попросить вас глянуть на фотокарточки. Прошу вас.

Галантным жестом пан Эдвард пригласил Шумейко пройти ближе. Тот недоумённо подошёл, заложил руки за спину, как будто боясь коснуться стола.

Тодор наклонился над столом, внимательно всматриваясь в фото.

— Вы позволите, я поближе взгляну? — спросил Шумейко и, не дожидаясь разрешения, взял фотокарточку номер один. Вероятно, он был близорук, потому что приблизил фото чуть не к самому носу. Через минуту тихо проговорил: — Жаль, что нельзя увидеть, так сказать, в натуральном виде.

— Гм… в натуральном проблематично, — сказал Мрозовский. — Все погребены.

— Жаль, — ответил Шумейко и взял карточку номер два.

Мрозовский подумал, что он напоминает ему прозектора Кулика из мертвецкой. Из всех знакомых Мрозовского только он мог так безразлично рассматривать покойников в любом виде.

— Вы что-то можете сказать? — Мрозовский начинал нервничать.

— Ну, что я вам могу сказать? — развёл руками Шумейко. — Одно скажу наверняка, что на фото нет ни одного убийцы-левши.

— На фото — не убийцы! — резко сказал Мрозовский.

— Ах, да, — пожал плечами Шумейко и смешно сощурился. — Я хотел сказать, что нет никого, кто был убит левшой. И да… Орудие убийства разное: в этом случае, — он взял фото Вени Железова, — убили кортиком, что у военных имеется, а в остальных медицинским скальпелем. — Шумейко смутился и покраснел. — Вы позволите, я пойду? Меня там Зельда ждёт.

Услышав новость, Мрозовский крякнул, как-то глупо кивнул Шумейко на дверь и сел за стол.

— Вы мне ещё понадобитесь! — крикнул Мрозовский в след Тодору, когда тот собирался закрыть за собою дверь. — Я вас найду.

— Конечно-конечно, — смущёно сказал Тодор. — Всегда с радостью… всё, что могу.

Мрозовский перебирал в руках фотографии и ненавидел этих шутников, которые убивали порядочных граждан, а ему, Мрозовскому, теперь разбирайся, кто и кого грохнул. Боже, знала бы мама, чем приходится заниматься её сыну!

Мрозовский как-то вдруг забыл, что пана Зеленского называть порядочным не совсем правильно. Впрочем, и Вениамина Железова — тоже. Разве что хлопчик из обслуги зазря пострадал. Не там оказался и не в том месте.

Мрозовскому вдруг смертельно захотелось кофе и сладкого. От вида фотокарточек, лежащих на столе, в носу воняло лежалыми покойниками.

* * *

Зельда смотрела в потолок и думала о том, как несправедлива жизнь. Ведь могла же она уже сегодня оказаться далеко от Жолкева! Но всему помешало желание уехать по-человечески, а если бы бросила всё, просто так. Бросила и всё! То ехала сейчас в поезде, в купе второго класса, строила глазки попутчику и приближалась бы к заветной ячейке в швейцарском банке. Зельда попыталась вспомнить название банка, но не смогла. Название осталось в редикюле, нацарапанное на клочке бумаги. Ох, не видать теперь счастливой жизни!..

А вот Тодор-то оказался… Раньше не замечала его. Ну, ходил мимо, здоровался, краснел… Мало ли, от чего он краснел? Любит, значит. Вчера что-то о счастливой жизни рассказывал, говорил, если война начнётся, можно в Киев перебраться, а там у него родня живёт. Какой Киев?! Какая война?!

Зельда вздохнула, провела кончиками пальцев по выпирающему под повязкой длинному рубцу и подумала, что лучше с Тодором ехать, куда он скажет. Он заботливый и внимательный. Другой бы бросил, увидев с таким шрамом, а этот сам повязки меняет, за ручку по полчаса держит и не отходит.

Подумав, что с таким, как Тодор она не пропадёт, Зельда решила согласиться на все его предложения и уснула.

— Зеля?… Зелюся?…

Голос звучал издалека, и сквозь сон Зельде казалось, что она ещё спит. Лёгкое касание к руке, кто-то взял её ладонь в руку.

— Зеля? Ты спишь? Проснись, Зеля.

Тодор стоял перед кроватью Зельды на одном колене. Правой рукой он нежно сжимал её руку, а в левой держал колечко. Оно казалось настолько маленьким в его больших руках, что было почти незаметным, если бы не розовый камушек, что блестел на солнце.

— Тодор? — Зельда окончательно проснулась и приподнялась на локте. — А ты что делаешь?

— Предложение делаю, — ответил Тодор смущаясь. — Тебе предложение. Вон цветы стоят. — Он кивнул на тумбочку, на которой в щербатой вазе возвышались нежно-розовые, желтоватые к середине георгины. — А это колечко. Ты не думай, это рубин, не стекляшка.

Зельда улыбнулась, порезанная щека дала о себе знать острой болью.

— Тише-тише, — Тодор быстро надел колечко Зельде на пальчик и поцеловал ручку. — Ты не спеши. Подумай, а потом скажешь.

Зельда закрыла глаза. Она закрыла их совершенно не потому, что ей был неприятен Тодор. Причина была иная: она так давно знала его, что уже привыкла и как на кавалера не смотрела. В глазах защипало, а она не хотела, чтобы Тодор увидел слёзы и, не дай Бог, не подумал чего-нибудь плохого. Одна маленькая слезинка всё-таки выкатилась из-под чёрных ресниц Зельды, но Тодор её не заметил — он, хотя и понимал, что теперь он лучшая партия для Зельды, но был счастлив, что она не отказала прямо сейчас.

* * *

Переночевав в Кракове, в скромном номере отеля «Саский», Гольдман и Рузя решили выезжать на Закопане днём, чтобы не слишком задерживаться в пути. Завтракали здесь же — в отеле.

— Хочешь, можем зайти в «Яму Михалика»? — спросил Гольдман. — Это рядом, на Флорентийской улице.

— А что там, в этой «Яме Михалика»? — спросила Рузя, — Очень уж странное название.

— Одна из старейших кондитерских. Если ты не против, то сходим туда и всё сама увидишь. Там подают божественные кремувки и превосходный кофе! Тебе не может не понравится!

Гольдман увлёкся и стал рассказывать о том, как хорошо можно покушать в Кракове, описывал всякие вкусности так аппетитно, что Рузя проголодалась.

— А пойдём в эту «Яму».

«Яма Михалика» отличалась тем, что обычно в ней собиралась богемная публика. По вечерам здесь выступали артисты, но с утра было малолюдно. Только случайные посетители заходили на чашечку кофе.

Гольдман и Рузя уселись за столик у окна. Рузя огляделась вокруг. Она ясно ощутила, что теперь может легко и непринуждённо зайти в кофейню отеля, и каждый официант прогнётся, как перед важной панянкой.

— Доброго утра! Пан желает что-нибудь? — спросил Гольдмана немолодой мужчина, одетый в длинный белый передник, вежливо улыбался, немного склонив голову набок, как странная птица. Седые виски отливали в приглушённом свете хрустальных люстр кофейни. Гольдман внимательно посмотрел на Рузю и спросил:

— Девочка моя, хочешь заказать сама?

Рузя кивнула.

— Здравствуйте! — улыбнулась она официанту. — Пани желает чашку кофе со сливками и кремувку. Мне говорили, что в Кракове они очень вкусные.

— Мне тоже чашку кофе, — попросил Гольдман.

Официант вежливо кивнул и ушёл. Через несколько минут он поставил на столик заказ.

Совершенно довольная Рузя от пуза наелась кремувок, ещё и обважанки заказала — баранки из заварного теста, посыпанные маком и кунжутом — и попросила завернуть с собой.

Они вернулись в номер. Рузя собирала вещи, а Гольдман листал свежую газету и посматривал на часы, вынимания их каждый раз из кармана жилета. В очередной раз глянув на часы, он сказал:

— Пора. Подожди меня в отеле. Я отлучусь ненадолго, — Гольдман сжал Рузину руку.

А ещё, его глаза стали такими, что она сразу же поняла — если ему нужно уйти, то он уйдёт. Можно даже устроить скандал или что-нибудь разбить. Всё равно уйдёт. Она слишком хорошо знала это выражение глаз у мужчины, чтобы задавать глупые вопросы или спорить.

— Если нужно, то иди, — пожала плечами Рузя. — Только не забудь, что я здесь и жду тебя.

Гольдман улыбнулся, наклонился к ней и молча поцеловал в шею.

Отсутствовал он не так долго, как Рузя себе придумала. И всего-то успела спуститься в кофейню, заказать чашку кофе. Гольдман нашёл её здесь, когда она допивала кофе.

— Теперь всё будет так, что лучше и быть не может! — радостно сообщил Гольдман. — И даже ещё лучше!

Рузя улыбнулась, но снова спорить не стала, а желание выяснить, что же такого прекрасного случилось, усилилось.

— Ты мне расскажешь, что у нас такого хорошего? — нерешительно спросила она.

— Конечно, любовь моя! — Гольдман светился от радости. — Собирайся. Едем.

Он рассчитался по счетам в отеле, снёс вещи в авто, помог Рузе усесться и сел за руль. Помолчал с полминуты, повернул ключ зажигания, и автомобиль тихо заурчал.

«Horch» выехал из Кракова и летел по дороге на Закопане. Рузя ела обважанку; мак и кунжут сыпались на кожаные сидения, а она была счастлива, потому что вчера вечером Гольдман купил ей совершенно шикарное белое платье и белые же туфли с пряжками, а себе ничего не покупал, сказал, что приличный костюм у него уже имеется. Платье шуршало подолом и нижней юбкой, а туфли приятно поскрипывали пряжками о телячью кожу. Рузя даже не знала от чего ей приятнее: от того, что получила платье, какого даже во сне представить не могла или от того, что обновка досталась только ей одной.

Дорога была лёгкой: солнце не палило, тяжёлые облака скрывали его почти полностью, но и дождя не намечалось.

— Скоро будем в Закопане, — сказал Гольдман, не отрывая глаз от дороги, он аккуратно положил ладонь Рузе на бедро и улыбнулся. — Там тебя ждёт небольшой сюрприз.

При слове «сюрприз» Рузя оживилась.

— Приятный?

— Надеюсь, что да.

— Не томи, расскажи о нём сейчас, — Рузя стала просить и кокетливо дуть губки, делать вид, что обижается.

— Можно и сейчас рассказать, — подмигнул Гольдман, помолчал с минуту и сказал: — Хочу, чтобы в Закопане мы узаконили наши отношения. Нас завтра утром ждут в Ратуше. Я не могу венчаться. Просить тебя сменить религию, тоже не хочу. Когда-нибудь, надеюсь, мы разрешим этот вопрос. Поэтому, пока что брак будет гражданским. И ещё. Самое главное. У меня новые документы. Ты должна будешь привыкнуть называть меня иначе — Збигнев Шиманский. Соответственно ты будешь зваться — Шиманская Ефрозынья.

Рузя тихо проговорила новую фамилию, словно распробовала на вкус. Фамилия Гольдман ей не очень нравилась, потому теперь она была вполне довольна обстоятельствами.

— Не волнуйся, Збышек, я привыкну, — улыбнулась Рузя, назвав Гольдмана новым именем.

Гольдман бросил короткий взгляд на невесту и подумал, что она не перестаёт его удивлять. Другая на её месте давно бы закатила скандал и потребовала либо везти домой, либо ещё Бог знает что, а Рузя даже не уточнила, как они смогут жить с этой фамилией в Жолкеве. Гольдман знал, что никак не смогут, потому что не вернутся туда никогда. Волновало его только одно: как пройдёт пересечение границы с Чехословакией и проезд по территории, оккупированной фашистами. Гольдман слышал, что с еврейской фамилией в паспорте могут случиться какие-то неприятности, потому что немцы снова не любят евреев, потому и решил сменить её. Какое ему дело до фамилии, если всё начинать сначала? Да и кому её передавать, если дети уже не будут чистокровными?

Рузя разумно сочла, что смена фамилии грозила ей в любом случае. И какая разница, на какую, если мужчина один и тот же?! Гольдман даст ей всё, что сможет, и даже больше. В этом Рузя совсем не сомневалась.

В Закопане добрались поздно ночью. Подъехали к деревянному домику, где их встретила сонная, но весьма радушная хозяйка пани Анна — женщина преклонных лет, имела полноватую фигурой и говорила с одышкой. Отвела на второй этаж и показала комнату.

— Пани Анна, я приехал с невестой, — объяснил Гольдман хозяйке, заметив косой взгляд. — Завтра мы идём в Ратушу. Там уже всё договорено.

Пани Анна поджала губы, приподняла бровь и сказала:

— Я постелю вашей невесте, пан Шиманский, в маленькой спальне. Пусть уж обождёт. Вот когда станет законной женой, тогда и будете спать вместе. У меня не бордель.

Рузя стояла рядом и всё слышала. Завтра она станет пани Шиманской, и ей было безразлично, что там думает о ней эта пани Анна.

Пока хозяйка, словно нарочно долго готовила комнату, Рузя подошла к Гольдману и демонстративно пожелала ему спокойной ночи:

— До завтра, милый, — мурлыкнула Рузя и смачно поцеловала его в губы.

— Прошу пани. Всё готово, — сказала пани Анна, сделав вид, что ничего не видит, и тут же ушла.

Рузя так утомилась от поездки, что сразу рухнула в постель и уснула как младенец.

Гольдман проснулся рано, открыл окно. День обещал быть погожим: над зелёными Татрами плыли белые рваные облака, и воздух вокруг был пронизан солнечными лучами. Гольдман спустился вниз и заказал пани Анне лёгкий завтрак, а сам пошел умываться и приводить себя в порядок.

Пани Анна понимала лёгкий завтрак по-своему, потому в него вошли: варёные яйца, сливочное масло, булочки, брынза, половина довольно крупной жареной курицы, отварной картофель и кофе в пузатом кофейнике.

— Пан Шиманский, я думаю, вы очень голодны с дороги. Вечером ничего не кушали. Так что, вот, пожалуйста. Угощайтесь, — пани Анна стряхнула невидимые крошки. — Прошу, присаживайтесь! Вашу невесту я приглашу сама. А вы кушайте, кушайте.

— Нет-нет! — остановил её Гольдман. — Прошу пани, поставьте на поднос булочки, немного масла, можно ещё брынзу и пару яиц. Ах, да! И кофе. А я сам заберу всё и отнесу Рузе, — подмигнул ей Гольдман и улыбнулся. — Хочется для невесты прислужиться. Хозяйка немного смутилась и ответила:

— Пан Шиманский, а пани Рузя уже проснулась? Возможно, она ещё и не одета.

— Думаю, уже проснулась.

— Давайте, я вам до двери донесу, а там вы уж сами?

— Вы очень добрая женщина! — улыбнулся Гольдман.

— Пусть хранит вас Дева Мария! — Пани Анна быстро перекрестила Гольдмана и кинулась собирать завтрак на поднос.

Гольдман опустил глаза и подумал, что нужно привыкать к новой фамилии. Пани Анна ни на минуту не задумалась, что он может оказаться евреем, перекрестила и всё. А в жизни всякое случается, может и самому нужно будет… Гольдман поднял правую руку и попробовал перекреститься.

На лестнице он взял из рук пани Анны поднос с едой, осторожно зашёл в комнату и поставил всё на стол.

Гольдман присел на край кровати, где спала Рузя. Она лежала на левом боку: тёмные локоны рассыпались по подушке, из чуть приоткрытых губ доносилось ровное дыхание, в такт которому подрагивали ресницы. Гольдман наклонился и поцеловал Рузю в правый висок, затем в уголок губ. Присел на корточки рядом с кроватью, не сдержался и стал покрывать поцелуями её лицо. Руки Гольдмана пробрались под одеяло и нежно коснулись полных Рузиных грудей. Она тихо застонала, немного прогнула спину и подалась вперёд. Гольдман задышал чаще и резкими движениями сбросил с Рузи одеяло, задрал на ней сорочку и принялся шарить губами по её животу и бедрам как слепой котёнок.

— Девочка моя, какая же ты сладкая…

Рузя окончательно проснулась. Она лежала, запрокинув подборок и сжав зубами край одеяла, чтобы её стоны не были услышаны внизу. Одной рукой она направляла голову Гольдмана, а второй тянула на себя одеяло, словно ей хотелось защититься от нежного и настойчивого любовника или остатки стыдливости вдруг проявились со всей своей ложной сутью.

Гольдман, наконец, смог оторваться, приподнялся над Рузей, развёл ёё бёдра и мягко вошёл. Рузя обхватила его ногами, и теперь сладострастные крики стали слетать с её губ беспрепятственно.

Пани Анна посмотрела на лестницу, ведущую наверх, перекрестилась, нахмурилась и запричитала:

— Ох, ну что же это такое! Устроили бордель! Хорошо хоть нету сейчас других постояльцев, иначе стыда не оберёшься.

Через полчаса Гольдман снёс вниз поднос с едой и попросил пани Анну разогреть кофе. Вскоре спустилась и Рузя. В белом платье и белых же туфлях она была прекрасна. Волосы широкой косой лежали на голове, как у той шляхетной панянки Ядвиги, а на шее красовалась нитка жемчуга. Искусанные губы невесты немного припухли, глаза сверкали новым желанием, вся она словно налилась и готова была продолжать хоть сейчас.

«Скольким она так сверкала глазами? — подумал Гольдман. — И губы кусала, знаки делала жеманные…» Он постарался отрешиться от таких мыслей, но удавалось это плохо и теперь единственно желание к распутной своей невесте пульсировало в его голове, а в животе явственно ощущалось томление.

Гольдман представил, как сегодня, после церемонии в Ратуше, он сможет почти в открытую любить Рузю, и любить без стеснений. А пани Анна не посмеет сказать ни слова, будет терпеть и молчать. И не позволит он Рузе закрывать рот, прикусывая угол одеяла. Пусть так кричит. Сколько хочет.

Теперь он завоевал её окончательно. В этом Гольдман не сомневался.

«Молодые», одетые для торжества в Ратуше, неспешно завтракали и бросали друг на друга торопливые пылкие взгляды.

* * *

Кресло покачивалось как маятник — туда-сюда, туда-сюда. Пани Зеленская не находила себе места. Она то и дело крутила колёса только, чтобы не стоять на одном месте. Германов, глядя, на неё злился, но благоразумно молчал. Зеленская же, как раз, говорила много, энергично жестикулируя худыми руками, несмотря на кажущуюся слабость.

— Викто’г, как ты можешь быть таким спокойным?! Ты не понимаешь, что эти афе’гисты укатили за нашими деньгами?! Нам п’госто необходимо догнать их, и пе’гехватить, и…

Зеленская временами захлёбывалась в собственной злобе, тогда у неё сбивалось дыхание и картавила она сильнее обчного, и она жестом требовала налить в стакан воды, и подать ей. Германов не торопясь наливал воду и так же неспешно подавал. Это был уже далеко не первый стакан за последний час.

«Лучше бы ты пила что-то покрепче, — злился Германов. — Тогда бы можно было рассчитывать на другое настроение. Точно, что мегера…»

— А ты, мой друг, не думай, что я буду бесконечно давать тебе денег, — сказала Зеленская и зло сощурила глаза. — Думаешь, я не знаю, о чём ты помышляешь?

— Давайте! Давайте, я буду что-то делать, но с чего вы предлагаете начать?! — крикнул Германов, надеясь сменить тему.

Зеленская выдержала минутную паузу, глядя в упор на Германова, потом отвернулась, подкатила кресло к окну и сказала:

— План на самом деле прост как варёное яйцо — Зельда должна ехать в Швейцарию с нами вместе. И мне плевать, хочет она этого или нет. Там на месте разберёмся, что с ней делать, — голос у Зеленской звучал жёстко и чётко. «Ей бы на парадах выступать, — подумал Германов. — Маленькая, щупленькая, а глотка лужёная, как у фельдмаршала». Зеленская продолжала: — Но перед тем как ехать, нам необходим полный список завещанных Фонду денег и имущества, то есть фамилии и имена всех, кто… ну, ты меня понял…

— Понял, чего тут не понять, — ухмыльнулся Германов, промолчав о том, что брать с собой теперь некого.

Зеленская позвонила в колокольчик. Серебряный язычок бился, трепыхаясь как в последний раз. Явилась Марта и бесцветным голосом спросила:

— Чего изволите, пани Роза?

— Принеси нам кофе. И что-то сладкое к нему, — потом резко вскинула руку. — Да! И молоко хорошенько подогреть не забудь. В прошлый раз молочник был остывшим. Но не кипяти!

Зеленская говорила отрывисто и нервно жестикулировала. Германов боязливо косился на неё, думая, что пани Зеленская скоро выживет из ума. Но он был не прав. Пани Зеленская не выживала из ума. Она читала газеты, в том числе европейские, среди которых были и немецкие.

Надо сказать, что дурные предчувствия волновали пани Зеленскую гораздо больше, чем всяческие рассуждения местных умников. Зеленская торопилась выехать из Жолкева не только за деньгами. Она хотела выехать, чтобы где-нибудь вдалеке переждать те неприятности, что ожидали Европу в ближайшее время. Зеленская готова была ехать куда угодно: в Канаду, Австралию или даже в Южную Америку. Она бы уже давно это сделала, но в её положении было глупо уезжать, не имея достаточно средств. Только с деньгами она могла бы быть спокойной за своё будущее и будущее своих детей, которые уже давно упаковали вещи и ждали только, когда мама назовёт дату отъезда.

Младшей дочери она говорила:

— Зося, лучше принять тяжёлые роды в дороге, чем дождаться неприятностей здесь, но разродиться без проблем.

Зеленская была уверена, что Марта уедет с ними, но в этом она ошиблась. Работая у Зеленских, Марта скопила достаточно, чтобы не особо заботиться о будущем. Не так давно она купила небольшой домик под Варшавой и надеялась, наконец, пожить для себя.

Марта внесла в гостиную поднос с кофе и снедью.

— Ставь всё здесь и можешь идти, — махнула рукой Зеленская, указав на обеденный стол. — Мы сами разберёмся.

Германов хмыкнул, но подошёл к столу и принялся разливать кофе по чашкам. Кофейник парил через носик, и приятно щекотал нервы ароматом свежесмолотых зёрен. Молочник оказался очень горячим, сверху застыла молочная пенка, Германов подцепил её ложкой и быстро съел.

— Я всё хорошо вижу, Германов. Что в молочнике можно найти такого, что нужно обязательно лезть туда ложкой?!

— Там была пенка, — сказал Германов. Он злился сам на себя — дал повод Зеленской отчитывать его как мальчишку.

— Теперь, как я понимаю, уже нету? Марта! — Зеленская орала на всю гостиную. — Марта, иди сюда! — Когда экономка вошла, Зеленская не дала ей и рта раскрыть, сразу начав выговаривать: — Я же просила не кипятить молоко. Это так сложно запомнить, что молоко нужно просто подогреть?!

Обычно Зеленская бывала бледна, сейчас лицо её покраснело, глаза выделялись нездоровым блеском, и походили на стеклянные. Германов даже подумал, что её хватит удар. Марта что-то объяснила о том, что не уследила, что молоко она не кипятила, но просто сильно разогрела. Она бы ещё долго объяснялась, но Зеленская отправила её вон.

— Марта, сходи и принеси свежей выпечки. Подавать кофе с сыром и ветчиной не очень хорошо, — Зеленская неожиданно успокоилась.

Она попросту придиралась. Германов это видел и молча пил кофе, который, к слову, был очень даже хорош. Подав чашку кофе и Зеленской, он смог насладиться тишиной. Она тихо цедила кофе и иногда тянула худую руку к блюду за сыром.

— Зельду можно заменить вашей дочерью, если совсем уж заартачится, — сказал вдруг Германов и долил себе кофе. — Кто там проверять станет. Да и на фотографии не разобрать, а Зося сейчас беременна — не будут придираться.

— Это крайний случай, — равнодушно ответила Зеленская, глядя в окно. — А документы?

— Для этого я имею на примете одного человека. Он, думаю, сможет помочь нам в этом вопросе.

— Думаешь, или он таки сможет помочь? — Зеленская обернулась и внимательно посмотрела на Германова.

Германов чуть не поперхнулся ветчиной. Ему всё более казалось непонятным, куда подевалась та пани Зеленская, которая, казалось, в него влюблена. И он ещё помнил те фильдеперсовые чулки, что она надевала явно для него…

— Посмотрим. Не люблю я загадывать на потом, — ответил Германов. Ощущение, что он совершенно не контролирует ситуацию, не покидало его, и всё больше прорисовывалось подозрение, что всё это время с ним играют как кошка с мышкой. Но нельзя сейчас бросить всё и гордо уйти. Кому нужна его гордость?! Зеленская подотрётся ею и найдёт другого исполнителя, и деньги получит кто-то другой, а не он, Германов. И всего-то требуется — ещё немного потерпеть чумную бабёнку.

На следующий день Германов ехал во Львов. Ему необходимо было срочно договориться с Мацеем Зинткевичем, на предмет новой встречи с Полем Мерсье. Существовала некая негласная договорённость, что Зинткевич за умеренную плату устроит встречу с кем нужно. Как он находил этих самых «нужных» людей, оставалось загадкой, но если Мацей брался за дело, то всё устраивал в лучшем виде.

Германов вошёл в аптеку, переливисто звякнул дверной колокольчик и из-за прилавка выглянул Зинткевич.

— Приветствую вас! Чего изволите? — заискивающе спросил Мацей.

— Доброго дня, пан аптекарь. Передо мной кривляться не надо. А у меня к вам дело и я буду вам сильно признателен, — с этими словами Германов похлопал себя по карману.

— Надеюсь, ваша признательность соизмерима с вашим делом? — пропел Зинткевич, перегнувшись через прилавок, и заправил пейсы за уши, словно собирался услышать что-то невероятно важное.

— Устрой мне встречу с Полем Мерсье, — тихо сказал ему Германов почти в самое ухо.

— А прошлая встреча разве не состоялась? — Мацей удивлённо вскинул брови.

— А что такое?

— Ничего, — пожал плечами аптекарь. — Это вообще не моё дело. Нужен вам Поль, значит будете иметь с ним встречу.

Зинткевич не подвёл. Вечером следующего дня, в тайной комнате аптеки «По венгерской короной» Поль Мерсье ждал Германова.

— Добрый вечер, — кивнул Германов.

— Приветствую пана, — ответил Поль.

— А поговаривали, что вы в Америке… — не то спросил, не то просто сказал Германов.

— Брешут, — пожал плечами Поль. — Нашим людям только дай язык об угол почесать, так и угла не будет. Где я и где Америка, пан Германов?

Поль Мерсье улыбался. Германов про себя отметил, что взгляд у этого парня цеплючий. Да и глаза у него не улыбаются. Сам он улыбается, а глаза нет. Прямо колючки в глазах этих. Ещё в первую встречу показалось, что молод он слишком для опытного человека. Хотя, как сейчас поймёшь? Такое время смутное. А дети так быстро растут…

Поль Мерсье и в самом деле выглядел довольно юно: ясные голубые глаза на слегка загорелом лице, губы с немного завёрнутыми вверх уголками (возможно, от того и казалось, что он всегда улыбается), красивая линия губ и очаровательные ямочки на щеках. А если ко всему добавить белокурые кудри, то чисто Купидон получается. Такой войдёт в доверие хоть к чёрту, а если не войдёт, то вотрётся. И ухо с ним держать надо востро, как бы чего не учудил. Похоже, что панянки от него с ума сходят.

— Чтобы не быть многословным, сразу перейду к делу, — Германов прервал свои размышления, решив поскорее закончить и обо всём договориться. — Требуется достать документы из дома некоего пана, который сейчас в отъезде.

— Вы, пан Германов, зря так много говорите, — прервал его Мерсье. — Конкретно: какие документы и точный адрес. А ваши личные коллизии и чувства меня не интересуют.

Германов даже успел разозлиться на этого Поля Мерсье. Так грубо прервать, так это нужно совсем не иметь воспитания. Но судя по всему воспитание у парня было, а вот страха не было совсем. Германов понял, что перед ним сидит человек, у которого нет ничего святого. Во всяком случае, он никогда не покажет того, к чему питает слабости или нежные чувства.

Германов из кармана пиджака достал блокнот и карандаш и, прислонившись к стене, стал писать. Написав адрес и название требуемых бумаг, он спрятал руки в карманы и принял важную позу.

— Прошу вас.

Поль Мерсье бегло прочитал с листа, потом изорвал его на мелкие клочки и с ехидством, а может быть и с некоторой долей презрения, спросил:

— Вы считали, что я этого не могу запомнить? Или были неуверенны, что правильно сообщите информацию без помощи бумаги и карандаша?

Германов крякнул и захотел курить. Такое с ним случалось крайне редко, чтоб он хотел курить из-за неприятного собеседника.

— Внешне я не смог ни по каким признакам определить ваши умственные способности. Если вы хотите ещё об этом поговорить, то я вынужден извиниться и откланяться. Дела.

Посчитав, что смог поставить мальчишку на место, Германов кивнул и вышел. За спиной раздалось не то потрескивание, не то кашель — Поль Мерсье смеялся над ним. Германов сначала немного притормозил, а потом пошёл к выходу ещё быстрее.

* * *

Мрозовский торопился. Гриша Бердник закончил шить костюм, и можно было хоть сегодня его забирать.

Костюм для Мрозовского значил очень много. Костюм — это лицо и характер, а ещё это статус. Выглядеть хорошо Мрозовский любил больше, чем работать.

— Хорошо сел, — удовлетворённо хмыкнул Гриша Бердник сквозь зажатые во рту булавки. — Эх, пан Мрозовский, мне бы вашу фигуру…

Насчёт фигуры он, конечно, льстил, но делал это совершенно искренне, ибо крупные мужчины внушали Грише не только уважение, но даже некий благоговейный трепет. Таким мужчинам Гриша шил костюмы очень аккуратно, чтоб ни к чему нельзя было придраться. Мрозовский и не придирался. Он с удовольствием позировал перед большим зеркалом, удовлетворённо рассматривая своё тело, упакованное в полосатый твид.

— А что нового в городе? — спросил Мрозовский, развернувшись спиной к зеркалу и пытаясь рассмотреть, как сидят брюки. — Гриша, что люди говорят?

Наконец Мрозовский смог так извернуться, что увидел тыл почти полностью и даже остался вполне доволен увиденным.

— Ой, пан Мрозовский! Вы же знаете этих людей! Вечно всякие глупости повторяют. Но я вам скажу, что последняя глупость — самая глупая. Я вам даже больше скажу, я такую глупость уже давно не слышал. Чтобы в нашем городе и такие глупости…

— Гриша, а ты бы сказал уже, чего мусолить, — перебил Мрозовский, так морща нос, что даже медно-рыжие бакенбарды стали торчать в стороны.

— Я вам вот что скажу, пан Мрозовский, если бы старый начальник Управы услышал эту глупость, то он бы перевернулся у себя в гробу и долго плакал, — Мрозовский представил себе рыдающего покойника и скривился. — Нет, ну вы мне скажите! Это же надо такое придумать! Это же надо не иметь головы, чтобы об этом сказать Францишке Эбель! Вы не поверите, но лично я ничего не имею против этой благородной пани, но вы видели её руки?! Эти руки никогда не знали пилочки для ногтей. Господи, эти руки, наверное, и мыла не знали. Пани Францишка, конечно всегда носит перчатки, но иногда она о них может забыть и…Эта пани очень странная. Знаете? Её муж воевал в Великую войну. Он был очень достойным паном. Это я вам точно говорю. Но у него было что-то с сердцем, так-таки Францишка помогла ему собраться и уйти навсегда, — Бердник зашептал: — Пан Мрозовский, вы себе не представляете, какой у неё характер!

— Отчего же? Весь город представляет, — пожал плечами Гольдман. — Но так что говорят люди, Гриша? Какую такую глупость?

Гриша закатил глаза и всплеснул руками.

— Ой, ну вы только подумайте, что собираются сделать эти домушники! Они хотят грабить квартиру пана Гольдмана! Тот Яша, что слесарит на рынке и умеет делать отмычки, спьяну рассказал жене, что ему скоро много заплатят за ключики к квартире Гольдмана, и даже дали задаток. А жена его на следующий день разбиралась с Францишкой, потому что та сказала, что они такие бедные, у них скоро все мыши издохнут. Так вот жена Яши в сердцах рассказала Францишке об этом заказе и, конечно, утёрла нос. Но Францишка тоже не молчит и говорит об этом в каждом дворе, куда заходит, а таки гуляет эта пани целыми днями.

Гриша аккуратно помог Мрозовскому снять пиджак и теперь ставил ширму, чтоб тот мог переодеть брюки.

— Вы, пан Мрозовский, правильно делаете, что больше не женитесь, — тихо сказал Гриша. — От них одни только проблемы. Яша теперь делает вид, что не понимает, о чём болтает весь рынок, спокойно выполняет свою работу, а жена его давно из дома не выходит. Говорят, что Яша ей вывеску подпортил.

Гриша затрясся и заухал, как филин, а Мрозовский задумался о том, что хорошо бы побольше узнать о заказчике ключиков. Он вышел из-за ширмы и спросил:

— А что говорила Францишка о заказчике? Знает кто это?

— Ничего не говорила. Только осуждала, что как это в день Взятия Пресвятой Девы Марии такое дело делать. Говорила, что разве нет других дней, а только в большой католический праздник? — пожал плечами Гриша. — А как по мне, пан Мрозовский, так и в другие дни по чужим квартирам ходить нельзя. И скажите мне, что я не прав?

— Прав. Конечно, прав, — монотонно закивал Мрозовский, мысленно составляя план засады возле дома Гольдмана.

— Если бы это был кто-то из местных, то Францишка уже бы всем разнесла. Это значит, что и даже Яша не знает имени клиента, — сказал Гриша, уверенно кивая головой, словно от этого его слова станут ещё более весомым аргументом.

Мрозовского мучила одышка — он на своих двоих пробежал уже три квартала от дома Гриши Бердника, держа в руках готовый костюм, а в голове готовый план действий. Направлялся он в Управу, хотя перед тем собирался идти прямиком домой.

— Если есть минутка, зайдите сейчас ко мне, — крикнул Мрозовский, поднимаясь по ступенькам. Возле Управы, под лестницей, курили Виктор Мазур и Миша Гроссман. Они тихо переговаривались, плевали семечки и делали вид, что не видят Мрозовского. Тот притормозил, свесился через перила и негромко, но внятно сказал: — Панове, если вам не понятны мои слова, то начальник Управы сможет объяснить доходчивее. Дело важное и серьёзное, так что прошу ко мне.

Гроссман сплюнул меж зубов, сорвал чахлый цветочек у стены, ругнулся, но пошёл следом за Мрозовским, хорошо помня об их последнем разговоре. Мазур же просто пожал плечами и направился следом за Гроссманом.

Когда дверь в кабинет закрылась, то сам Мрозовский сидел в кресле за столом, Гроссман — напротив, на стуле, а Мазур стоял, опершись на подоконник и неловко сложив на груди длинные руки.

— Значит, вот что мы имеем, — сказал Мрозовский, важно топорща чёрные усы. Есть информация, что пятнадцатого августа на квартиру Гольдмана совершат нападение.

— Это сам Рафик вам сказал? — загоготал Мазур, но тут же замолчал, натолкнувшись на злой взгляд Мрозовского. — Да, я что… я ж пошутил…

— Мы не в цирке, Виктор, — тихо сказал Мрозовский и продолжил официальную часть. — Информация проверенная и касается дела гробокопателей. Того самого, по которому мы сидели в засаде на городском кладбище. Есть какие-то мысли?

Гроссман вздохнул, пожевал травинку и сказал:

— Мысли, конечно, есть. Я так понял, что вы гораздо ближе к ответам на вопросы, чем мы, потому и настаиваете на засаде. Я вот не против, но хочу, чтоб вы понимали, что эту информацию, благодаря языку Францишки Эбель, знает полгорода. Так что домушники вполне могут передумать грабить.

— Не передумают. Они не знают нашу Францишку, потому и не передумают, — ехидно сказал Мрозовский и посмотрел календарь. — Пятнадцатое у нас послезавтра. Утром обсудим детали, а сейчас пусть кто-то сбегает к дому Гольдмана и оценит обстановку.

Мрозовский и Гроссман, не сговариваясь, посмотрели на Мазура, а тот вздохнул и отклеился от окна.

— Ну, так я пойду. Утром всё расскажу.

Когда за Мазуром закрылась дверь, Мрозовский внимательно посмотрел на Гроссмана и сказал:

— Миша, я надеюсь, мы обойдемся без сюрпризов? Работаем аккуратно и не пугаем домушников наганом раньше времени.

— Я могу взять маузер, — недовольно сказал Гроссман.

— Берите, Миша, хоть пулемёт, но без моей команды не стрелять.

Гроссман поджал губы и отвернулся. Он знал, что у Мрозовского к нему, после того неприятного случая у дома Пашкевичей, теперь немного доверия, так что придётся отвоёвывать свои позиции обратно.

— Пан Эдвард, вы можете на меня положиться. Всё сработаем в лучшем виде, — заверил он.

Ночь для Мрозовского выдалась неспокойная: всё ему снились какие-то кошмары и убегающий Гольдман с журналом подмышкой. Квартирный вор тоже снился, но был безлик и потому к утру почти не остался в памяти.

Мама всю ночь кашляла, и Мрозовский даже дважды поднимался, подходил к двери и прислушивался, всё ли с нею в порядке. Она громко пила воду, тихо жаловалась Богу на жизнь и говорила со своим Лёвочкой, спрашивая его, где он опять ходил всю ночь. Ей казалось, что это он за дверью стоит, её покойный супруг.

Мрозовский тихонько проскользнул на улицу, на ходу завязывая галстук. Он давно привык по утрам избегать разговоров с мамой. Пара коротких фраз — вот вся беседа.

— Кто это? Лёва это ты? Всю ночь где-то шлялся и снова пошёл… Куда пошёл?…

— Мама, это Эдюня. Я иду на службу, — говорил Мрозовский и поспешно закрывал за собой дверь, думая, что надо бы не забыть заплатить пани Симе.

Для Мрозовского пани Сима было словно невидимая, хотя следы её пребывания в доме всегда бывали заметны: с этажерки исчезали оставленные деньги, чистое выглаженное бельё аккуратно сложено на его кровати, на плите стоит суп с клёцками и пахучая запечённая курица, натёртая чесноком.

Мазур и Гроссман ждали возле Управы и, как обычно, курили под лестницей.

— Добрый день, панове! — поздоровался Мрозовский, по очереди протянув им руку для рукопожатия. — Виктор, ты осмотрел всё возле дома Гольдмана?

— Угу, — ответил Мазур. — Осмотрел. Нету там, где засады устраивать. Кусты стриженые, хоть лёжа ложись. Весь двор, как на ладони. А что хоть грабить будут? У него там картины или драгоценности?

— Бумаги. Журнал с записями, — ответил Мрозовский, он шёл впереди по узкой лестнице Управы, пыхтел и снова мучился одышкой.

— Вот так дела?! Какому же идиоту понадобились эти писульки?! — воскликнул Мазур.

— Да заткнись ты! — рявкнул Гроссман. — Ты своими воплями просрёшь всё дело?! Скоро каждая собака будет знать, что мы готовим засаду.

Сыщики вошли в кабинет и заняли вчерашние места.

Мазур и Гроссман стали спорить, где же лучше занять позицию. Мазур говорил, что изучил двор и знает, как лучше. Он предлагал подняться этажом выше: дом двухэтажный, квартира Гольдмана располагалась на первом этаже, а засесть на лестничной клетке второго этажа.

— Мы в окошко маленькое всё увидим. Соседка сказала, что знает всех, кто приходит к соседям, так что она подскажет. Ей без разницы, где сидеть у окна — у себя в кухне или в парадном. Сказала, что и кофе может сварить, — довольно сообщил Мазур.

— Языком тебе нужно зарабатывать, всё равно без костей, — хмыкнул Гроссман.

— Что ты ко мне цепляешься? Сходил бы сам и разведал что к чему, — обиделся Мазур. — Сказано же было, что домушник не из наших — не местный. Весь город уже знает про домушника этого и засаду в квартире Гольдмана.

Действительно, многие в Жолкеве судачили о том, что в Управе сыщики перестали делать вид и взялись за работу. Город ждал этой засады, как премьеры в театре.

— Хватит вам спорить, — прервал их Мрозовский. — Засаду сделаем в квартире Гольдмана и никому об этом ни слова. С утра пятнадцатого будем там ожидать. Так что можете взять перекусить чего-нибудь и кофе тоже берите. В хозяйстве Гольдмана брать ничего нельзя. Всё понятно?

— Гольдман вам ключи оставил, цветочки поливать? — съязвил Гроссман, поглядывая, как девица, из-под густых ресниц. — Или отмычками сработаем?

— Цветочки поливать, — ответил Мрозовский. — Ты же сам всё знаешь. Зачем спрашивать?

Через час Мрозовский стоял перед лавкой Яши, смущая мастера присутствием.

— Доброго дня, пан Яков, — вежливо поздоровался Мрозовский, улыбаясь подобно сытому коту. — Слесарите? И как? Получается?

Яша в сердцах бросил заготовку под ноги, а напильник бережно положил на место.

— Доброго дня, пан сыщик. Если вы по поводу тех слухов, что распускает пани Францишка, так кто назовёт её доброй пани?

— Ну, да. Вы точно не назовёте, — довольно улыбнулся Мрозовский. — Я к вам пан Яков с заказом на ключик. Возьмётесь?

Яша оживился, потёр руки и закивал:

— Для вас, пан сыщик, я даже дешевле сделаю. Давайте мне образец ключика или замочек.

— Для меня, пан Яков, вы бесплатно сделаете, — продолжал улыбаться Мрозовский. — А образец у вас есть. Я вечером зайду, чтоб завтра не столкнуться ни с кем. Это ж неприятно, когда заказчик обижается. Так мы не будем его смущать схожими ключиками. А заказ я смогу сегодня же и проверить. Вдруг не подойдёт, да? Так я вам сразу же об этом и сообщу, и вы успеете исправить второй дубликат.

Яша мелко трясся, но был безмерно рад, что, судя по всему, на этом общение с Мрозовским закончится. Яша отлично понимал, что ключик для Мрозовского такой же незаконный, как и для того юноши с ангельским лицом и колючим взглядом.

Германов крутился как вша на гребешке: ещё утром он узнал о слухах от Зеленской, точнее от её экономки. Марта лично повторила всё то, что слышала на рынке. Пани Зеленская трепала край скатерти и была бледнее, чем обычно.

— Виктор, ты должен каким-то образом сообщить ему. Если этого Мерсье схватят, то кто нам достанет чёртов журнал?!

— Найдём другого, — отвечал Германов, не представляя себе, кого другого он сможет найти.

Теперь он приехал во Львов и спешил к аптеке Зинткевича, чтобы тот устроил встречу или на худой конец передал записку, где Германов намёками указал на невозможность выполнения задуманного. «15 августа прибудут нежданные гости, потому прошу навестить нас в другое время. Нотариус».

Зинткевич крутил в руках послание, слегка посмеивался и деловито отвечал:

— Я, пан Германов, не телеграф, смогу передать либо сегодня вечером, либо завтра утром. Думаю, встречаться вам ни к чему, потому что времени у вас для этого нет.

Германов сухо попрощался, оставил в благодарность купюру и вышел на улицу. После аптечной тишини городская суета навалилась шумом толпы, трамвайными звонками и сигналами клаксонов. Германов думал о том, что весь их хитроумный план может рухнуть только потому, что какая-то глупая баба растрепала своим языком. Или потому что Яков растрепал своей жене?… Сам Германов никогда ничего жене не рассказывал. Тина узнавала от людей или догадывалась, но чтоб он сам как-нибудь за ужином поделился планами?! Такого не случалось никогда! Германов решил уповать на волю случая, всё равно ничем уже не помочь.

— Если не получается повлиять на ситуацию, то принимай её как есть… — задумчиво сказал Германов вслух.

— Прошу пана, купите цветы! — громко кричала цветочница. — Смотрите, какие у нас есть розы. Пан, вашей даме понравится букет. Выбирайте! Лучших цветов вы нигде не купите, в целом Львове лучших нет!

— Спасибо, но я не покупаю цветов, — сказал Германов и пошёл.

— Для пани возьмите! — кричала вслед цветочница.

— Пани и так проживёт. Без цветов, — буркнул Германов.

«Лучших не купите, в целом Львове нет» — фраза засела в голове и Германов проговаривал её в уме на разный манер, и так и эдак. А потом к нему пришла мысль, что лучшего не надо искать — лучшее, оно всегда рядом. Записи должны сохраниться в кабинете покойного доктора. Гольдман не заверил ни одного завещания без указания Зеленского. Улыбнувшись, Германов прищурился на солнце и решил, что может спокойно отправляться в Жолкев — теперь не имело значения, попадётся этот Поль Мерсье сыщикам на квартире у Гольдмана или нет.

* * *

Молодой человек, статный и довольно высокий, пересекал двор, поросший розами, барвинками и прочей ерундой, которую высаживали по весне хозяйки, украшая палисадники. Розы разрослись дикими, лохматыми кустами и только живая изгородь была острижена ровно и почти ничего не скрывала.

Молодой человек шёл вразвалочку, не торопясь, словно ещё не решил в какое парадное заходить. Красивая шевелюра, выгоревшего за лето пшеничного цвета, выгодно оттеняла яркие голубые глаза, которые зыркали, скрывая крайнюю настороженность за благодушной улыбкой.

Юная панянка, что в тени дерева усиленно качала орущего младенца, вдруг прекратила заигрывать с ребёнком и стала мило улыбаться незнакомцу. Тот подмигнул, цокнул языком и сделал многозначительный знак широкой бровью. Потом вдруг свернул в парадное Гольдмана, и за ним громко хлопнула дверь.

— Пора, — прошептал Гроссман. Всё это время он стоял, прячась за гардиной, и наблюдал в окно.

— Ничего не пора, — сказал Мрозовский, потирая руки. — Ты ему что сейчас предъявишь? Он тебе скажет, что дверью ошибся, пошлёт куда подальше и будет прав. Надо дождаться, когда он в квартиру войдёт и искать начнёт. Тогда и выйдём.

— А как же Мазур? — спросил Гроссман, кивая на окно. — Этот на домушника не похож, может и с оружием оказаться.

— Ничего твоему Мазуру не сделается. Посидит в засаде, как герой-любовник. Соседка отзывчивая оказалась, — посмеялся Мрозовский, сделал шаг к входной двери и прислушался. — Давай в кладовку!

В кладовке воняло старьём, и было довольно пыльно. Видимо Гольдман ею не пользовался, раз такой бардак развёл. Радовало, что можно присесть на полки, на которые Мрозовский предусмотрительно простелил скатерть, стянутую в гостиной. Под весом обоих сыщиков полка скрипнула, но выдержала.

В передней послышался лёгкий шорох открываемой двери. Мрозовский подумал, что работает мастер — ни звука не слышно. Словно он не дышит и не ходит. В тонкую щёлку можно было видеть, как молодой человек вошёл, стал в центре комнаты, огляделся и направился к рабочему месту нотариуса.

Большой письменный стол стал предметом зависти ещё в последний приход к Гольдману, а теперь Мрозовский даже вообразил себя дома, сидящим за ним. Правда тут же понял, что дома стол не станет — некуда. В это время домушник проверил выдвижные ящики, потом нашёл что-то в ворохе бумаг на столе, уселся в огромное кресло и стал просматривать. За высокой спинкой Мрозовскому не было видно, что именно листал незнакомец.

Гроссман сидел как мышь и даже не пытался что-либо рассмотреть. Он сложил руки на коленях и взирал в щелочку в двери с видом отрешённым и даже утомлённым. Вдруг он заворочался, потом задёргался, завертел головой и, наконец, чихнул.

Мрозовский зыркнул на Гроссмана, но в полумраке лица не разобрать, одно только светлое пятно. Поняв друг друга с полу-взгляда, сыщики достали оружие. Незнакомец в кресле привстал, потом снова сел, крепко взявшись за подлокотник левой рукой. Мрозовский про себя отметил, что пальцы заметно побелели.

Дверь кладовки открылась одновременно с падением кресла. Трое мужчин стояли друг перед другом, целясь в упор.

— Предлагаю сложить оружие, — тихо сказал Мрозовский.

— Складывайте, — осклабился в ответ незнакомец и нервно повёл стволом пистолета.

— Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому, — рыкнул Гроссман, сделав полшага вперёд.

В ту же секунду раздался выстрел. Перед ногами Гроссмана взметнулись щепки и куски паркета. Следом прогремел ещё один выстрел.

— Курва — твоя мама!.. — сквозь зубы выругался Гроссман.

Незнакомец улыбнулся, прищурился и навёл ствол пистолета на Мрозовского.

— Я сейчас беру то, зачем пришёл, а вы стоите здесь и не мешаете. Тогда все останутся целы. Понятно?

Мрозовский кивнул. На улице уже начинали шуметь люди — выстрел наверняка был услышан во всём доме и во дворе. Незнакомец сделал шаг к окну, выглянул и быстро развернулся к двери. В эту секунду дверь открылась, и в неё кубарем, неловко приземляясь на пол, влетел Мазур, дважды стреляя по ногам незнакомца, вкатился под стол и оттуда сделал ещё один выстрел. Незнакомец дико заорал и мешком упал на пол. Гроссман схватился за раненную левую руку и разразился таким потоком ругани, что Мрозовского перекривило.

— Мазур, погань! Давай сюда парабеллум, пока ты никого из него не убил! — надрывался Гроссман.

Лицо у него побледнело, а глаза налились кровью и слезились. Он выдрал из рук незнакомца пистолет, пока тот был оглушён болью, и снова схватился за руку. Рукав пиджака стремительно темнел от крови.

— А я что? — возмущался из-под стола Мазур. — Я ж только помочь хотел.

— Уже помог, — сказал Мрозовский. — Вылезай оттуда, будем нашего героя в Управу нести.

— Не надо меня нести, — возмутился Гроссман. — Я и сам дойду.

— А тебя никто и не собирается нести, — сказал Мрозовский и подошёл к незнакомцу. — Вот этого будем нести. Мазур ему ноги пострелял, сам теперь не пойдёт.

Возле незнакомца лежала большая увесистая тетрадь, жёлтые страницы которой заворачивались по краям. Мрозовский поднял её, пролистал и отдал, вылезшему из-под стола, Мазуру.

— На. Это очень важный документ. Головой ответишь.

— А почему как головой, так сразу Мазур отвечает? — недовольно проговорил он. — Давайте ваш талмуд.

Мрозовский зыркнул в ответ, но промолчал, и занялся раненым незнакомцем.

— Как зовут? — спросил Мрозовский, и раненый отвернулся. — Молчишь? Ну-ну… потом разговоришься. Все вы сначала неразговорчивые. Я сейчас тебя подниму, так ты руку мне на плечо положи, потихоньку встань, и направимся к дверям.

— Я не смогу. Обе ноги прострелены, — ответил незнакомец. Держался он на удивление спокойно, почти никак не выказывая боли, только лицо бледное, даже серое, и горячечный блеск глаз. Он даже натянул на лицо подобие улыбки, но, как считал Мрозовский, это была юношеская бравада, потому что при таких ранениях боль адская. — Так что придётся вам меня нести.

Из квартиры Гольдмана вышла странная процессия: впереди шёл Гроссман. Он был бледен, прижимал к себе перевязанную руку и одновременно курил папиросу, которая прилипла к нижней губе, дым от папиросы с каждым выдохом вырывался из носа сизыми клубами. За ним Мазур и сам Мрозовский несли человека на марселевом покрывале, соорудив из него подобие носилок. Человек этот не подавал никаких признаков, что он жив или хотя бы ранен. Глаза его были закрыты, лицо бледно, а белокурые пряди волос вздрагивали всякий раз, как носильщики делали шаг.

Народ, высыпавший во двор на звуки выстрелов, замер и молчаливо взирал на процессию. Юная панянка, что еще полчаса назад улыбалась белокурому молодому человеку, теперь тихо лила слёзы, прижимая к груди младенца, словно потеряла на войне собственного мужа. В общем, процессия очень напоминала траурную.

— Панове, а за что его? — спросил старичок, опираясь на обшарпанную трость и прижимая к впалой груди измятую шляпу с фазаньим пером.

— Всё нормально, отец, — ответил Гроссман. — Кто б мне сказал, за что меня…

— Так этот же… того… — кивнул старичок на покрывало.

Гроссман остановился, посмотрел на старичка, а потом на процессию.

— Кому он нужен, чтоб его «того»? — ухмыльнулся Гроссман. — Живой он.

Люди во дворе зашептались, панянка, потеряв интерес, занялась младенцем. В общем, жизнь пошла своим чередом. Среди толпы мелькнуло испуганное лицо Христины, а рядом и Настуси. Волосы у девочки были заплетены в косы, хитрыми кренделями выложенными вокруг головы и украшенными цветами. Белое платье, почти до щиколоток, расшито бисером и кружевами, как у невесты — Настуся в сопровождении Тины шла на конфирмацию. Сама Тина шла с открытым лицом: голубые глаза светились радостью предвкушения праздника; чёрный креп, приколотый к маленькой шляпке, держался на старинной серебрянной булавке; тяжелый бордовый шёлк юбки, отороченный по низу широким чёрным кружевом, отливал на солнце.

Мрозовский остановился передохнуть и встретился взглядом с Тиной.

— Доброго дня вам, пани Кшыся.

— И вам, пан Мрозовский, — ответила Тина, заслоняя собою девочку.

— Я смотрю у вас праздник сегодня? Так я вам и вашей девочке желаю счастья, — Мрозовский улыбнулся и помахал Настусе рукой.

— Спасибо. Только думаю, что нехорошая примета перед миропомазанием и такая встреча.

— Так то ж, когда с покойником, — засмеялся Мазур и тут же умолк под тяжелым взглядом Мрозовского.

Тина быстро перекрестилась и поспешила прочь, прощаясь на ходу:

— Всего вам хорошего, панове.

— И вам всего хорошего, пани, — отозвался вдруг молодой человек, которого несли на покрывале.

Поль неимоверно страдал от боли в ногах, а не показывал этого только лишь от того, что боялся, если начнёт стонать, так и слёзы потекут, и к маме вдруг захочется. Однажды его ранили в одном из портов Европы. Тогда он позволил себе расклеиться, за что потом долго себя корил. Ранили в плечо за то, что смухлевал в карты. Стрелявший матрос потом жестоко бил его ногами по раненому плечу и Поль выл, плакал и тихо звал маму. Матрос его бросил, только потому, что пьян был и бить надоело.

Дурак, что не придал значения трясущимся рукам пана Якова. Ведь понятно же, что нервничает человек, беспокоит его что-то. Глазки бегают, блестят; губы облизывает что секунды. Надо было сразу предположить неладное. А ведь поверил тому, что нездоровится слесарю, что с вечера перебрал. Да и не похож он на пьющего человека: ни мешков под глазами, ни красноты глаз. Так ошибиться… Ничего, теперь надо выбираться из этой ямы, в которую сам себя и засунул.

Поль раздумывал, планировал, что и как станет говорить, прикидывал, что от него сыщик попросит. Все они продажные и жалованье у них маленькое, только на взятки и живут.

* * *

В Управе Поля перевязали, закрепив одну ногу на дощечках, и дали время подумать, спустив в подвал.

Через несколько часов вспомнили и уже сонного его вытащили наверх. Раны ныли, а от неловких движений охранников, как попало тащивших арестанта, боль вернулась. Поль застонал, потом до крови прикусил губу и замолчал.

Мрозовский вальяжно развалился в кресле и пил кофе — время было позднее, хотелось спать, но к утру требовалось решить, что делать с арестантом. Кофе он раздобыл у Гроссмана. Напиток, залитый кипятком, не до конца запарился и вообще был скверным. Крупинки всплывали, забивались меж зубов и во рту ощущался немного прелый привкус. Но это было лучше, чем зевать перед арестантом, которого только что втащили в кабинет и оставили сидеть на стуле напротив.

— Что с ногами?

— Буду жить. Одна пуля прошла сквозь мышцу, а вот вторая, кажется, застряла в бедре.

— А ты прям и доктор, да? — улыбнулся Мрозовский. — Да ладно. Я ж не зверь какой, всё понимаю. Как зовут?

— Кого?!

— Тебя. Документы я видел, но не думаю, что это твоё настоящее имя. Сразу оговорюсь. Ты мне не нужен. За хорошую информацию отпущу в больницу, а там уже сам разберёшься. Понял?

Поль поморщился от боли, посмотрел на Мрозовского и спросил:

— Кофе налей. Я спать хочу.

«А хлопец наглый… Но это ничего, даже хорошо. Если наглый, значит, многого захочет, и мы сможем договориться», — подумал Мрозовский.

— Привези доктора. Сейчас. Пусть посмотрит на рану и нормально перевяжет. Инструменты пусть возьмёт на всякий случай.

Мрозовский хмыкнул, нахмурился и поднялся из-за стола.

— Я сейчас прикажу, чтоб привезли доктора, и кофе тебе сделаю. Но ты же понимаешь, что подвалы у нас невесёлые и за ночь разное случиться может? Это я всё к чему? Подумай, что за услугу ты можешь вернуть взамен на мою доброту.

— Твою доброту? — ухмыльнулся Поль. — В газетах писали, что занимаешься делом о гробокопателях. Далеко накопал? А ещё я знаю, что на твоё жалованье в Ниццу не съездишь. Так что, давай неси свой дерьмовый кофе, пока я не передумал.

Этот хлопец бесил Мрозовского, вызывая такую злобу, какой до него ещё никто не умудрялся вызвать. Но отказать ему сейчас значило лишиться информации и дохода. А последнее маячило на горизонте в виде тугих пачек с банкнотами и чеков с множеством нулей. Интуиция Мрозовского ещё никогда не подводила — на этом арестантике можно хорошо заработать.

Тодор Шумейко почему-то совершенно не удивился, когда на пороге увидел хлопчика, что обычно сидит на козлах в бричке Мрозовского.

— Пан просит вас сейчас приехать, — сказал хлопчик. — Пан просит взять с собой инструмент. Раненый там.

Тодор не стал расспрашивать, где это «там». Он быстро оделся, подхватил саквояж, что всегда стоял наготове, и вышел.

Ночной город замер, как перед грозой. Ни один листочек не шелохнулся на деревьях, воздух, влажный и тяжёлый, стоял неподвижно. Тодор вдохнул поглубже и очень обрадовался, что бричка открытая, в ней немного обдувало и даже ворошило его густую шевелюру.

В Управу Тодора пропустили вместе с хлопчиком, не задавая вопросов. Он поднялся на второй этаж и вошел в кабинет Мрозовского. Поприветствовал и тут же принялся осматривать раненого. Ловко распоров штанины скальпелем, Тодор осмотрел одну ногу, а потом вторую.

— Ранили из пистолета Люгера, калибра 9 мм.

— Парабеллума, — поправил Мрозовский.

— Угу, — спокойно согласился Тодор. — Но разработал этот оружейный шедевр Георг Люгер.

Мрозовский равнодушно пожал плечами и забрал у Поля пустую чашку из-под кофе.

Тодор дал Полю полстакана спирту и кусок деревяшки.

— Зажмёшь как удила.

Стоны прорывались сквозь сжатые зубы. Лицо Поля было белее мела, он раздувал ноздри и тяжело дышал. Пот катился по лбу, стекая на глаза, которые уставились мутным, неотрывным взглядом на Тодора.

Через час Тодор уехал домой, а ещё более бледный Поль рассматривал вынутую из бедра пулю. К счастью, глубоко она не вошла, иначе пришлось бы все процедуры в больнице проводить. Хотя Тодор сказал, что на фронте в любых условиях приходилось, так что…

— Я сейчас кое-что расскажу, — тихо сказал Поль. — Не так много, как тебе бы хотелось, но и не мало, как по мне. — Мрозовский сидел в кресле и лениво листал бумаги, теперь напрягся и стал похож на ищейку, что готова сорваться и нестись по следу. — Зовут меня Пётр Арештович. Мою сестру Ядвигу убил теперь уже покойный Зеленский. Отравил. Те самые гробокопатели, которых ты поймал два месяца назад, осквернили её могилу. Отец мой тебе известен, где его найти — ты тоже знаешь. — «Конечно, — думал Мрозовский, — Кто же не знает, где заседает городская Магистратура. Пан Арештович — фигура в городе известная, да и за его пределами тоже. Влиятельный человек, а тут сынок преступничек. Вот так диссонанс!» — Отец мой не знает обо мне ничего. Мы давно в ссоре, я уехал учиться на военного хирурга, но учёбу бросил. Так что… Но это к делу не относится. Недавно ко мне обратился некий пан Германов с просьбой достать журнал записей одного нотариуса. Нотариус тот тоже причастен к смерти сестры — кому-то так нужен был гранатовый гарнитур, что даже записку состряпали, чтоб похоронить её в нём… Я многое узнал — сестра стала случайной жертвой в череде смертей. Но об этом, думаю, ты уже догадался. — Мрозовский о многом уже догадался. Теперь он ставил на этого хлопца много больше, чем ещё час назад. — Теперь хочу, чтоб меня спустили в подвал — спать хочу. Утром сам смогу идти. Скажешь, что в больницу меня надо, или другое придумай. С меня ещё и денег причитается, но здесь с собой нет. Слово даю, что верну в срок. Через два дня получишь десять тысяч.

Мрозовский от объявленной суммы хрюкнул, кашлянул и подсевшим голосом сказал:

— По рукам. На рассвете тебя мой хлопчик отвезёт, куда скажешь, а сейчас прикажу тебя в подвал отнести.

Мрозовский не то, чтобы не верил людям на слово, но уж очень осторожным он стал с годами. Ведь можно конечно и поверить, но, во-первых, кто сказал, что слово обратно забрать нельзя? Никто. Во-вторых, кто сказал, что не нужно попытаться заработать больше? Мрозовский бы не простил себе, если бы не попытался. А тут такой шанс выдался. Можно сказать, самый шикарный в его глупой жизни шанс. Нельзя упускать, никак нельзя. Орден-то похоже никак не светит, потому что утром придётся отпустить убийцу. Да и что толку от ордена? Осудят убийцу, а Мрозовскому что с того? Не честных граждан убивали, а таких же хладнокровных палачей. Ведь страшно подумать, скольких приговорил к смерти Зеленский. И всё мало им денег было, всё недостаточно… А Веня не брезговал в могилах покопаться, да мерзкие поручения выполнять… Ну чем не правосудие? Чем не Суд божий? Отпустить убийцу убийц на свободу и статься без ордена? Ну и пусть! Лучше уж себя наградить и уехать в Ниццу. С мамой.

Мрозовский решил, что сегодня же днём отправится к Арештовичу старшему и предложит обменять свободу сына и его, Мрозовского, молчание на некоторую сумму денег.

Рано утром, когда туман ещё стелился по брусчатке молочной пеленой, высокий мужчина прошёл, хромая и опираясь на палку, от самого крыльца Управы и неловко залез в бричку. Палка упала, глухо стукнув. Хлопчик соскочил с козел, подал палку человеку в бричке и залез обратно. Лошадь храпнула, замотала головой и медленно пошла в сторону Глинских ворот.

Стук копыт тонул в тумане, когда на крыльцо Управы вышел сам Мрозовский. Сонный и помятый, он поёжился, глядя на восток, и направился домой: для визита к Арештовичам требовалось выглядеть соответственно.

Арештовичи проживали в тихом районе. Собственно весь Жолкев шумом не отличался, но эта улочка в особенности. Двухэтажный особняк обошли стороной все неприятности, которые, так или иначе, проносились по городу. Семейство при любой власти, всех королях, жило в достатке и с Арештовичами считалось не зазорно породниться. Мужчины этого семейства частенько избирались в Магистратуру, вот и Альберт Арештович каждое утро отправлялся на службу в Ратушу, и был доволен жизнью. Он вообще был бы счастлив вполне, если бы не единственный наследник. Петра он отправил учиться медицинским наукам, но сын на полпути бросил обучение, и это стало яблоком раздора между отцом и сыном. В городе о Петре ничего не знали. Арештовичи поведение сына считали позором и скрывали.

Мрозовский остановился перед массивной дубовой дверью, взирающей на него с равнодушием коровьей головы в лавке мясника. Точнее взирала эта дверь двумя львиными головами, застывшими много столетий назад. Напустив на себя видимость спокойствия, Мрозовский позвонил и вальяжно замер, опершись на изящную трость.

Дверь неслышно открылась и из темноты возник дворецкий.

— Вам кого? — спросил он.

— Доброго дня! Мне к пану Арештовичу. Скажите, что Эдвард Мрозовский из Управы желает иметь беседу.

— Вам назначено?

— Нет.

Дворецкий исчез так же неожиданно, прихлопнув дверь прямо перед носом Мрозовского.

Мрозовский постоял с пять минут, решил, что сегодня не его день и собрался уходить, как дверь снова распахнулась. Теперь дворецкий стоял сбоку от прохода, вытянувшись как струна.

— Пан Арештович ждёт вас в кабинете.

Мрозовский немного неуверенно покосился на дворецкого и прошёл в темноту дома. Почти сразу перед ним возникла лестница, ведущая на второй этаж, за ней темнел провал открытой двери, аппетитно пахло жаркое, вызывая звуки в животе. «Видимо у Арештовича как раз сейчас обед, — недовольно подумал Мрозовский, — Надо бы после обеда приходить, а сейчас он голодный да злой».

Дворецкий неприметной тенью сопровождал по дому и всегда вовремя подавал голос, подсказывая, направо или налево.

«Надо думать, что он ещё и не завтракал», — решил Мрозовский и не ошибся. Пан Арештович сидел за столом своего кабинета и имел весьма недовольное лицо.

— Доброго дня, пан Арештович, — Мрозовский изящным жестом вынул из внутреннего кармана визитную карточку и положил её перед Арештовичем. — Дозвольте представиться. Эдвард Мрозовский. Очень рад знакомству…

— Чем обязан? — прервал поток любезностей Арештович, не обращая внимания на яркий кусок картонки.

— Э… — замялся Мрозовский. — Пожалуй, так даже лучше. Начну с главного. Ещё сегодня утром я имел честь беседовать с вашим сыном Петром.

Новость была озвучена, и оставалось дождаться реакции хозяина дома, который вдруг налился багровым цветом.

— У меня нет сына, — сквозь зубы выдавил Арештович.

— Как же так? — невинно улыбнулся Мрозовский. — Какая неприятность! А тот молодой человек, что сидит в подвале Управы, утверждает, что он ваш наследник, — Мрозовский сделал гневное лицо и всплеснул руками. — Надо же каков негодник! Вот я сейчас вернусь, и он получит своё… Вы можете себе представить, что этот паршивец не желает называть иного имени. Что же мне сказать журналистам и начальнику Управы?

— Вы переигрываете, — скривился Арештович. — Я сам люблю театры, но из вас плохой актёр. Где мой сын и что вы хотите за то, чтобы ноги его в городе больше не было?

Мрозовский подумал, что Поль, пожалуй, уже очень далеко от Жолкева. Он вспомнил разговор на рассвете…

— Скоро ты уедешь куда захочешь. Но скажи уже, это ты убил Зеленского, Вениамина Железова и того хлопчика из прислуги? Не отпирайся. Всё сходится: ты учился на хирурга, а значит не боишься крови и умеешь управляться со скальпелем. Мне наверняка сказали, что всех троих зарезали именно этим инструментом.

— Прямо так и сказали? — устало переспросил Поль. — Скальпелем? Всех троих?!

— Именно.

— Мало ли хирургов в Жолкеве? Так уж сразу и я?

— Не ломайся. Мы же договорились: ты сейчас уезжаешь, а через два дня отдаёшь долг…

— Раз ты такой умный, то зачем спрашиваешь? Всё знаешь, всё понял. Зачем задавать вопросы?

Поль не стал отрицать доводов Мрозовского, не стал спорить, но и не согласился прямо. Дал понять, что истина совсем рядом и искать больше нечего.

…Мрозовский переступил с ноги на ногу (ему так и не предложили присесть).

— Пан Арештович, мы с вами взрослые люди и вы не можете не понимать, чего мне от вас нужно. Давайте не будем ломать комедию, вы заплатите, и я дам гарантии, что никто не узнает о вашем сыне. Даже более того, он уедет из города.

— Сколько? — Арештович стал бледен, обвисшая щека его подрагивала и, похоже, что пан может не дожить до следующего Рождества.

— Ни много ни мало, сто тысяч злотых, — сказал Мрозовский и уставился на Арештовича.

— Приходите вечером и вы получите деньги. А сейчас можете идти.

Арештович кивнул на дверь с таким лицом, с каким обычно выгоняют провинившуюся прислугу или нашкодившую собаку. Мрозовский же вежливо поклонился и вышел, высоко задрав подбородок.

«Ничего. Я это как-нибудь переживу… Подумаешь, какой пан шляхетный! Детей надо лучше воспитывать. А не умеешь, то расплачивайся за них», — думал он отстукивая тростью по раскалённой за день брусчатке, быстрым шагом удаляясь от дома Арештовичей.

В шесть часов вечера Мрозовский снова навестил Арештовичей. Прямо в передней получил от дворецкого увесистый саквояж, заглянул туда и с трудом сдержал возглас: до самого верха саквояж заполняли пачки банкнот.

Тугие, пахнущие краской купюры приятно оттягивали руку. Мрозовский решил, что сейчас он заслужил чашку кофе с ликёром и кусок торта. А еще пришла мысль о скорейшем переезде куда-нибудь подальше из города.

Можно даже устроить прощальную гастроль, бенефис, так сказать. А что? Имеет полное право — саквояж вполне увесистый. Сейчас даже можно с пани Марьяной свидание обговорить. Есть надежда, что пан Пашкевич на охоте, сезоны открывает, а, значит, кондитерша без присмотра ревнивца осталась.

Мрозовский вальяжно вошёл в кондитерскую, занял столик у окна и поставил на соседний стул саквояж.

— Доброго дня, пан Эдвард, — пропела пани Марьяна, завидев гостя. — Давно вас не было. Что желаете?

— И вам доброго дня! — ответил Мрозовский. — Мне кофе по-венски и тот вкусный торт, что вам из Австрии привозили. Кусок побольше можно.

— Какой хороший выбор сделал пан, — щебетала пани Марьяна. — А торт называется Захер-торт. Мы его давно сами выпекаем. Одну минутку, пан Эдвард, сейчас всё будет.

Пани Марьяна глянула на Мрозовского и глубоко вздохнула. Да так, что объёмная грудь её приподнялась над декольте и тут же опала. «Морской прибой, не иначе», — подумал Мрозовский, почувствовав томление, и повёл бровью так, чтобы кондитерша приняла это за ответ.

Через несколько минут пани Марьяна подплыла к Мрозовскому, немного задела его бедром, когда ставила на стол кофе и торт.

— Ах, простите, пан Эдвард. Душно так, что голова кружится…

— Только ли от жары у вас кружится голова? — тихо спросил Мрозовский кондитершу, неотрывно глядя ей в глаза. Он взял её за руку и поцеловал кончики пальцев. — Вы прелестны! Можно освежиться бокалом холодного шампанского сегодня вечером…

Кондитершу едва не хватил удар. Она испуганно завертела головой по сторонам: не заметили ли посетители такие нежности в адрес замужней пани. Но из гостей в кондитерской сегодня были только две пожилые пани, занятые беседой, и важный пан, читавший газету. Пани Марьяна ретировалась за прилавок, а через минуту прошла мимо столика и аккуратно уронила записку. «Жду вас в девять часов вечера. М.»

Мрозовский ухмыльнулся — его развеселил испуг кондитерши. Через несколько дней он уедет отсюда вместе с мамой, и теперь ему всё равно, что там прознает пан Пашкевич о шашнях своей жены.

Вечер наступал так стремительно, что Мрозовский едва успел зайти домой, чтобы припрятать деньги и переодеться. Мама ужинала курицей, пани Сима была здесь же и гладила бельё.

— Добрый вечер, пан Мрозовский, — поздоровалась она, привстав.

— Добрый, пани Сима, — кивнул он. — Подайте мне свежую рубашку, я спешу. Мама, как прошёл день?

Он быстро прошёл в свою комнату, не дожидаясь пока мама начнёт спрашивать, кто он такой и где Лёва, разложил под матрасом пачки купюр, а саквояж вполне мог бы сгодиться для шампанского и конфет. Ушёл так же поспешно, поглядывая на часы и на ходу поправляя галстук.

Мрозовский неожиданно понял, что ему сейчас невыносимо скучно. Под ним тяжело дышала и смотрела во все глаза пани Марьяна. От неё по-прежнему пахло ванилью и корицей, даже немного шоколадом, но теперь она не казалась ему загнанным зверем, мечущим молнии глазами цвета спелой вишни. Теперь всё казалось ненужным и скучным фарсом. Мрозовского даже не вдохновлял тот факт, что пан Пашкевич будет очень разгневан, если узнает об этих свиданиях. Гораздо более тревожила предстоящая эксгумация Германова, на которую наконец-то было получено разрешение. Мероприятие планировалось на середину сентября, когда станет более прохладно и труп не завоняет всю округу. Так велел начальник Управы, пожелав лично присутствовать при эксгумации. Потому к прежним беспокойствам добавилось ещё одно: он-то, Мрозовский, отлично знает, что в склепе нет покойника. Покойник совершенно спокойно шастает по Жолкеву и округе, нанимая шмальцовщиков.

Пани Марьяна издала стон и в ту же минуту в голову Мрозовского пришла гениальная мысль: а что, если получить свой навар и от Германова тоже? Мысль пришла вовремя, ибо сразу за нею зачастил дышать сам Мрозовский и стремительно догнал пани Марьяну. А после все мысли у него разлетелись и оставили голову совершенно свободной от желаний.

Через несколько дней Мрозовский отправился во Львов. Аптека «Под венгерской короной» всё так же радовала глаз загадочными рисунками на стёклах и шикарным куполом над входом. Мрозовский вошёл под звон колокольчиков над дверью. Из полумрака аптеки донёсся сухой голос пана Зинткевича:

— Не могу сказать, что я вам рад, пан Мрозовский, но таки скажу. Я очень рад вас видеть в добром здравии и хорошо, что это вы пожаловали, а не какой-нибудь молодчик не умеющий считать злотые. Таки с вами можно иметь дело.

Закончив тираду, Зинткевич вышел из-за прилавка и протянул узкую, сухую ладонь для рукопожатия.

— А как я вам рад, пан Мацей! — сказал Мрозовский, сотрясая руку Зинткевича. — Как здоровье?

— Спасибо, но всё неплохо. Чего и вам желаем.

— А мне бы было значительно лучше, устрой вы мне встречу с одним человеком. Ваши условия — мои деньги.

Зинткевич погрозил пальцем, склонив голову набок, как птица и улыбнулся.

— Ой, пан Эдвард, ну вы шутник! Если мои условия, то и деньги будут тоже мои. Уж вам-то они не останутся.

Они рассмеялись, и со стороны можно было подумать, что это встретились старинные приятели, что сейчас они выпьют пива в ближайшем кнайпе и обсудят общих знакомых и цены на продукты.

Мрозовский вытащил из кармана клочок бумаги, положил его на прилавок и кивнул Зинкевичу. На бумаге виднелись размашистые буквы, сложенные в фамилию.

— Уверен, что вы знаете, где найти этого господина. Временем я особо не располагаю, так что прошу поспешить. Через три дня пришлю посыльного, маленького хлопчика, что возит меня на бричке. Ему передадите всё для меня.

Мрозовский смотрел на аптекаря, выжидая, что тот ответит.

— Мы с вами старые люди, пан Мрозовский, и можем умереть в любой день. Вдруг я не успею получить радости от тех денег, что вы дадите мне потом? — официально начал Зинткевич. — Я окажу вам услугу, но, будьте добры, заплатить сейчас.

За дымчатыми стёклышками глаз аптекаря видно не было, но Мрозовскому показалось, что тот смеется. «Пусть смеётся, — подумал Мрозовский. — Он думает, что я не заплачу? Как бы ни так! Придётся тебе, пан аптекарь, выполнить просьбу. Ничего личного, но дело — прежде всего». Он спокойно достал портмоне и положил перед аптекарем новенькую и довольно крупную купюру.

— Если этого не хватает, то я готов добавить.

— Нет, не нужно. Тарифы для всех одни. Этого вполне достаточно.

Аптекарь явно расстроился, сгрёб с прилавка деньги и сквозь зубы сказал:

— Через три дня присылайте вашего хлопчика. Я всё устрою. Слово Мацея Зинткевича.

Германов нервничал. Говорить Зеленской о предстоящей встрече с Мрозовским нельзя, кто знает, какой козырь окажется у этой паучихи в рукаве. Нет-нет… лучше уж самому разобраться с сыщиком. Но есть вероятность, что не всё так страшно. Не стал бы он просить Мацея устроить встречу, если бы имел виды арестовать. Значит, будет договариваться. Значит, есть шанс договориться.

Германов сломал голову думать, что же хочет от него Мрозовский. Так ничего и не придумав, он навестил Сусанну, развлёкся, немного выпил и смотрел теперь на мир совершенно другими глазами.

Звякнули колокольчики над дверью. Их противный звон был слышен даже в тайной комнате Мацея. Германов вытер влажные ладони о брюки. Всё-таки волнение давало о себе знать, несмотря на водку, что ещё пятнадцать минут назад грела желудок и внушала уверенность в себе. Германов снова разволновался.

«Надо успокоиться… Нельзя же давать Мрозовскому фору явной слабостью характера. Расклеился как юнец», — Германов кривил лицо, хмурился и в целом был очень недоволен собой.

В таком недовольстве его и застал Мрозовский.

Мрозовский был свеж, доволен жизнью, суммой полученных от Арештовича денег и предстоящей поездкой в Ниццу. Он уже предупредил пани Симу, что они с мамой уедут ненадолго к родне. На вопросы, откуда взялась родня, Мрозовский не отвечал.

— Доброго дня, пан Германов, — поздоровался Мрозовский, войдя в тесную комнатку, в которой снова горели свечи. — Талмуд изучаете?

— Приветствую, пан Мрозовский, — ответил Германов. Голос его немного срывался и по тому, как он дрожал угадывалось нервное напряжение, которое захватило с того самого момента, когда Зинткевич объявил, что ему предстоит встреча. «Гадкий аптекарь уже заработал и теперь не отстанет. А отказать, так все в округе будут знать, что я испугался идти», — размышлял тогда Германов. — Талмуд это по вашей части, я атеист.

— Угу… Модно так нынче стало атеистами себя провозглашать. Никакой ответственности. Ни перед людьми, ни перед Богом. А как прижмёт, так поминают такие атеисты всех богов, каких знают, — задумчиво сказал Мрозовский.

— Вы, любезный пан, для чего меня позвали? О религии поговорить или по делу? — распалялся Германов. — И не нужно мне приписывать чужие свойства!

— Ну-ну… Что ж вы так нервничаете? Разве я вас имел в виду? — пожал плечами Мрозовский. — Это просто так. Вспомнилось, как у нас в подвалах…

— Вы не имеете права… — начал Германов.

— Имею! «Любезный пан»! — резко оборвал его Мрозовский и тише добавил: — Я имею право. С такими как вы, имею. Нечего тянуть. Сразу перейдем к сути интересующего меня вопроса. Вы, пан Германов, попытались зарезать известную вам Зельду Марш. Если вы огорчаетесь, то не нужно, она осталась вполне живая. Далее. Вы наняли человека, чтобы он выкрал журнал с записями нотариуса, вы принимали активное участие в преступном сговоре и имеете непосредственное отношение к множественным убийствам, которые прикрывали болезнями погибших. Так вот… К чему это я? Думаю, уже через неделю ваш склеп будет вскрыт с целью эксгумации тела. Вашего тела. Там уж обнаружится, что гроб пуст, и вам, как видите, никак нельзя оказаться в живых — сразу окажетесь в розыске.

Мрозовский стоял весьма довольный собой и ждал, что на это скажет Германов. Тот молчал, смотрел на ботинки и пока никак не реагировал.

— Пан Германов, что вы хотите мне на это сказать? Что это вы вдруг молчите? Можно подумать я сказал что-то неинтересное!

Мрозовский затрясся от смеха, такой смешной ему показалась собственная шутка. Он даже начал икать. Потом он достал носовой платок, вытер плешь, затылок и деловито продолжил:

— Если вы полагаете, что это глупое молчание для меня что-нибудь значит, то вы ошиблись, пан Германов. Таких как вы мне не жаль. Разрешите откланяться…

— Стойте! — Германов вдруг очнулся и заговорил быстро, как перед смертью: — Пан Мрозовский, я могу вам предложить кое-что. Это кое-что имеет немалую ценность.

— Что вы имеете в виду? — спросил Мрозовский со скучающим видом.

— Драгоценности. Драгоценности, имеющие весьма и весьма немалую стоимость.

— Неплохо. Но хочу, чтоб вы понимали, что за пару колечек и цепочку будете панянку уламывать. У меня цена повыше. Надеюсь, вам ясно? Как найти меня вы знаете. Ваше время — три дня. Имею честь.

Мрозовский вышел. Если бы Германов мог видеть его глаза, то он бы поразился, как счастливо выглядел Мрозовский. Он светился в полумраке тайного хода как новенький злотый. Он думал о том, что с ним такой удачи никогда не случалось ранее. И к чёрту все ордена и медали, их на хлеб не намажешь. Оказалось, что в его доме из ценных вещей: медные таз и турка, фарфоровый чайный сервиз (давно неполный) и талмуд, который еще его прабабке завещали беречь. Всё это пани Сима сложила в одну корзину.

Мрозовский потирал руки: он почему-то не сомневался, что уже завтра к вечеру Германов, кровь из носу, его найдёт.

Дождавшись, когда Мрозовский уйдёт, Германов медленно спустился в аптечный зал и направился к выходу.

— До свидания, пан Германов, — улыбнулся Зинткевич.

— Я бы вам сказал, пан Мацей, но из уважения к возрасту… — Германов махнул рукой, ругнулся под нос и вышел на площадь.

Он шёл по Львову, совершенно не обращая внимания на людей и всякий шум. Его мысли были заняты обдумыванием плана действий. Первым делом он нужно раздобыть записи Зеленского. Имена тех пациентов, которые отдали Богу душу, и возможно существует список, согласно которому Гольдману объявляли, на какую фамилию готовить документы. Если правильно подать мысль Зеленской, то она спокойно допустит к семейному архиву. Стоп! Зеленскую требовалось устранить на время.

Германов решил немедленно вернуться в аптеку.

— Пан Мацей, мне требуется средство, незаметное в кофе и имеющее свойство вызывать временное недомогание у человека. К примеру, головную боль или сильную слабость и головокружение. У вас такое имеется?

— Пан Германов, у меня имеются разные средства. Для вас я сейчас подберу лучшее.

Зинткевич исчез за тайной дверью и вышел только через десять минут. В руках он аккуратно держал стеклянный пузырёк, плотно закупоренный и наполненный грязно-белого цвета порошком.

— Прошу, — он протянул пузырёк Германову. — С вас двести злотых.

— Это не слишком ли дорого?! — возмутился Германов. — Мало того, что вы устраиваете мне всякие неприятные встречи, так ещё и…

— Как я понял, — хитро улыбался Зинткевич, — эта встреча вам нужна была не менее, чем пану Мрозовскому. А за это средство я с вас попрошу, как со старого знакомого. Вы же понимаете, мы живём в тяжёлое время, что никак невозможно дарить такие подарки.

Германов раскраснелся, желваки гуляли и глаза горели такой ненавистью к Зинткевичу, что тот сделал шаг назад, но продолжил вежливо улыбаться.

— Пан Мацей, не мне вам рассказывать, что все времена тяжёлые! — он бросил на прилавок купюры, выхватил пузырёк из рук аптекаря и быстро вышел вон.

— Надо бы не забыть ещё и документы Зеленского прихватить. Кто там знает, что он умер? Только здесь, в Жолкеве и знают. А вот если меня до сих пор разыскивают, то чужой паспорт очень пригодится. Мы с ним как одной мамы дети, на фотокарточке не разберутся, — Германов размышлял всю обратную дорогу, время от времени выглядывал из-под кожаного верха коляски, но тогда он надвигал шляпу на глаза, и только откидываясь назад, снова сдвигал её на затылок.

Иногда он вдруг заговаривал вслух, совершенно не замечая этого. Извозчик оборачивался, пожимал плечами и понукал лошадь идти быстрее. Бричка подпрыгивала на ухабах, дребезжала и поскрипывала.

— Думаю, Виктор был бы не против такого подлога. Он словно бы мне жизнь одолжит. Вот он — доктор Зеленский. Ну, чем плохо? Точно, что хорошо! А пани Зеленской об этом знать и не надо. Ну, зачем ей деньги? Ведь богата, как чёрт! Есть ведь такие люди жадные, что им того, что имеют всегда мало и большего хочется. Куда ей столько? Она их и не потратит в коляске своей. Очень вы, пан Зеленский, своевременно почили в Бозе. Так вовремя, что нет слов, как мне это кстати.

Германов ещё долго бубнил, а потом его растрясло, он задумался о том, что потребуется чья-то помощь раскопать могилу и задремал.

* * *

В Жолкеве начиналась ранняя осень. Одинокие листья каштанов осыпались на землю, неспешно укрывая её жёлто-ржавым покрывалом. Следом падали орехи: сухим щелчком раскалывалась надвое кожура и с глухим стуком ударялись о тротуары ядрышки.

Зеленская, скучая, смотрела с балкона на сквер возле синагоги. Что принесёт с собой эта осень? Тоскливо на сердце и очень хочется уехать за город, где над убранными полями пронзительно-синее небо, а чистый воздух можно вдыхать до опьянения. Иногда пахнёт дымом сухих листьев — сладко, ароматно.

Марта уже принесла с рынка корзину яблок, они разогрелись в кухне у плиты, и душистый запах разносился по всему дому.

Скоро, очень скоро она распрощается и с этим домом, и этим надоевшим пейзажем за окном. Зеленская окончательно решила, что уедет в Буэнос-Айрес. Говорят, что это город-праздник. Там всегда тепло: нет ни зимы, ни осени. Она поселится в доме с видом на площадь и будет любоваться карнавалами. Говорят, там часто устраивают карнавалы. Большущий пароход выйдет из порта, переплывёт океан и новая жизнь встретит с распростёртыми объятьями.

Из кухни донёсся густой и аппетитный аромат борща с клёцками, Зеленская развернула кресло и направилась в гостиную, где заранее приказала накрыть обед.

— Пани Роза, прикажете накрывать для пана Германова? — Экономка замерла, как изваяние: вся в чёрном, бледная, даже белёсая.

— Поставьте приборы на тот случай, если он явится.

Марта, прямая как жердь, молча удалилась.

Германов замер перед массивной дверью и прислушался к звукам из квартиры. Слышно ничего не было, но напряжённый слух выуживал несуществующие звуки, подобно звукам моря из морской раковины.

Он позвонил, снял шляпу и вытянул шею как гусь, ожидая, когда его впустят в дом.

— Проходите, пани Роза вас ждёт.

Иногда равнодушие Марты раздражало Германова до невозможности. Ещё он ненавидел это свойство опытной прислуги неожиданно возникать из ниоткуда и туда же испаряться. Во внутреннем кармане пиджака лежал купленный у аптекаря пузырёк. Его Германов нащупывал постоянно, трепетно поглаживая кончиками пальцев и почему-то облизывая при этом губы. Совсем не хотелось отравить Зеленскую насмерть. А мало ли! Вдруг Зинткевич ошибся и дал много яду? Вдруг его одну щепотку нужно, а не весь пузырёк сыпать. Ведь он же сразу начнёт действовать, а как потом быть?

Германов бы с радостью отравил пани Розу, но в его планы это не входило. Кто его потом сюда пустит? Его же первого и заподозрят. Ему совершенно не хотелось иметь дело с сыщиками из Управы, с этим самодовольным индюком Мрозовским. Да и деньги лишними быть не могут, а Германов рассчитывал получить от Зеленской ещё несколько сотен злотых. Подобные мысли ели его изнутри и даже сердце заколотилось чаще.

Когда он вошёл в переднюю и глянул в зеркало, то оттуда на него взирал совершенно бледный, взъерошенный мужчина, у которого галстук съехал набок, и глаза блестели тем нездоровым блеском, с каким обычно сразу укладывают в специализированные учреждения за высокими заборами.

Причесав наскоро волосы рукой, и поправив галстук, Германов направился в гостиную.

— Здравствуй, Виктор! — сказала Зеленская, совершенно не показывая, что его внешний вид как-то для неё удивителен. Она протянула руку для поцелуя и нежно улыбнулась. — Тебя долго не было.

— О, моя пани! — он приложился к благодатной ладошке, отпрянул и сразу уселся за стол. — Я не был в Жолкеве, ездил во Львов.

— Расскажешь?

— Это вам не будет интересно. Всего-то виделся с Сусанной, спрашивал у неё, как идут дела.

— И как идут дела?

— Думаю, ещё одну неделю нужно оплатить, для подстраховки, а потом прогнать девицу. Пусть не думает, что будет тут кормиться до зимы.

— До зимы здесь и нас не будет, — заметила Зеленская. — А что такой бледный?

— Заходил во Львове в кондитерскую и таки мне продали кусок испорченного торта, — не мигая соврал Германов и коснулся пальцами внутреннего кармана.

Зеленская, как бы понимающе, повела плечами и кивнула. Ей стало немного не по себе, потому что рассказ Германова о торте показался враньём. Недоверие на короткое мгновенье посетило лёгким облаком и испарилось так же внезапно.

— Нельзя питаться где попало. Не нужно было экономить. Это от жадности. Или тебе не хватает на обед? — И тут же, не дожидаясь ответа от Германова, Зеленская позвала экономку: — Марта! Ты собираешься меня кормить?!

Через пару минут в гостиную вошла Марта, она несла супницу и хлеб, а позади неё волочился новенький хлопчик с большим блюдом жареной форели.

— Видишь, каких работников брать приходится? — недовольно сказала Зеленская, подкатывая кресло к столу. — Тот хлопчик, которого прирезали, расторопным казался. Таким расторопным, что помешал кому-то… А этот ни уму ни сердцу. Держу из жалости, потому что нельзя работников выгонять, если не воруют.

По окончанию обеда Марта внесла кофе и десерт. Германов слышал, как бьётся сердце, его сердце. Надо было улучить минутку и насыпать в чашку порошок, да не спутать чашки. Обычно он сам насыпал сахар и молоко для Зеленской. Вот и сегодня с готовностью поднялся выполнить это.

— Сиди уже, — осадила его Зеленская. — Сахарницу подай. Я сама.

В потной ладони левой руки скользил пузырёк с порошком, норовя выскользнуть. Германов потянулся за сахарницей, чтоб подать, в это время Зеленская лила в чашку из кофейника кофе.

— Позвольте, я поухаживаю, моя пани? — Германов смотрел на неё заискивающе, сладко улыбаясь и щуря глаза. — Так уж хочется вам угодить, не поверите!

— Я и не верю, — сказала Зеленская. — Не верю, но отрабатывай те деньги, что я тебе даю. Ухаживай.

Когда Германов подхватил её чашку, ставя перед собой и не сводя при этом глаз с Зеленской, она что-то заметила, какое-то неуловимое движение глаз, необъяснимую радость в его лице. Ну не мог холоп так радоваться услужению. Не мог. Потом она пила кофе, прикрывала веки от удовольствия и откусывала маленькими кусочками шоколадный торт. Голова разболелась неожиданно и одновременно с животом, в котором боль полоснула острым ножом.

Зеленскую отвезли в спальню, положили в постель. В доме началась суматоха: Марта кричала на повара и прислугу, те носились как испуганные куры.

— Наверняка отравилась тортом, — сказал Германов Марте. — Нужно позвать кого-то, чтоб промыли желудок. Я, покуда всё это уляжется, в кабинете подожду. А торт лучше прямо сейчас выбросить.

Марта кивнула и бросилась наводить порядок во вверенном ей хозяйстве.

День заканчивался вполне славно. Германов держал под рукой небольшой пакет, в котором лежали те самые, такие нужные документы. Он надвинул на глаза шляпу и торопливым шагом направился в сторону кладбища. Оставалось рассчитаться с Мрозовским и можно спокойно выдвигаться из Жолкева. Он бы и раньше уехал, ничего не давая пронырливому сыщику, но не при теперешних обстоятельствах: запланированная эксгумация его не смущала — ну не найдут тела в склепе, и что? Хуже было то, что в домовине были спрятаны драгоценности, и немалые, а Германов совершенно не планировал обогатить Управу и городскую казну. Нужно было срочно достать всё из склепа и бежать из этого чёртового города. Самое время, чтобы дать дёру.

— Пан Пётр? Вы здесь? Эй!

Германов стоял возле сторожки, заглядывал туда, где на столе был разложен вполне сытный ужин.

— Зачем же так кричать, — кряхтел сторож. — Я ж не помер ещё, значит слышу. Вы же, пан Германов видите, что я вечерять собрался, так и дождались бы по-тихому, без шума. А вдруг кто-то сейчас на ваш голос выйдет? Вдруг кто признает и сразу в Управу побежит? А?

Германов от такого предположения даже немного присел, ещё крепче прижимая к себе украденные документы.

— Да кто же здесь может услышать? Давно все мёртвые лежат, — сказал Германов, но всё равно перекрестился.

— Надо же! — усмехнулся сторож. — А я-то думаю, какой вы религии, что никаких знаков на склепе нету. Мёртвые говорите? Ну-ну… Вы-то себя тоже мёртвым считаете?

— Можно подумать у вас полкладбища с липовыми могилами! Что вы мне пытаетесь сказать, уважаемый?

— Ничего не пытаюсь. Вот хочу предложить вам со мною отужинать, если не брезгуете краковскую колбаску с хлебом и малосольными огурцами. — Сторож, если и боялся Германова до дрожи в коленках, то при нём никак этого не выказывал и сейчас более всего надеялся, что мнимый покойник, как обычно, отправится в свой склеп пить водку и спать. Сторож совсем не ожидал, что тот станет с ним заговаривать, поскольку обычно Германов никогда к сторожу не подходил и ни о чём не беседовал. — Ну, так как? Преломите со мною тела Господнего?

Германов нащупал в кармане пиджака бутылку водки и согласился.

— А давайте преломим. Только я же к вам не просто так. Мне от вас помощь требуется.

— Понятное дело. Стали бы вы ко мне разговаривать, — пожал плечами сторож и испугался ещё больше.

— Но это потом, сначала давайте стопки.

Германов потирал руки, в надежде скоро прилить удачное во всех отношениях дельце. Вообще-то, изначально он планировал по приезду в Цюрих заказать ресторан и девочек для компании. Он очень надеялся всколыхнуть сонное общество небольшой пирушкой на радостях после дороги. Но поскольку тут подворачивалась такая возможность, то решил не отказывать себе в маленькой слабости.

Ведь всё прошло удачно. Зеленскую благополучно откачали, промыв несколько раз желудок. Всё-таки Зинткевич точно хотел её укокошить и дал очень сильное средство. Записи доктора оказалось найти так просто, что Германов остался весьма удивлён, отчего же такой умной женщине, как Зеленская, не пришла в голову такая простая мысль, что у её покойного мужа остались полезные для общего дела документы.

В общем, повод отметить явно был, так же было что выпить и чем закусить. Главное, было с кем выпить и закусить. Германов давно уже пил в одиночестве, потому и планировал на банкет в Цюрихе пригласить парочку красоток, желательно тех, что не откажутся с ним выпить.

— Присаживайтесь, пан Германов, — пригласил сторож, совершенно перестав боятся такого хорошего человека.

Бутылка скоро закончилась, оставив о себе приятное воспоминание и тепло в желудке.

— Нужна ваша помощь, пан Пётр. Самому никак не справиться, потому я решил просить вас. В благодарность конечно с меня причитается!

— А что делать-то?

— Да ничего особенного, — сказал Германов. — Подвинем могильную плиту и всё.

Сторож тут же вспомнил все страшные истории, какие рассказывала покойная Домаха про ожившие трупы, икнул и ответил:

— А если я не хочу?

— Очень жаль, — сказал Германов.

— И всё?

— И всё.

— Идёмте, пока не смерклось, — сказал сторож, поднялся и быстро побежал в сторону склепа.

Германов едва поспевал за сторожем.

За год после мнимой смерти Германова, склеп успел зарасти диким виноградом и густо покрыться паутиной. Германову это было только на руку: ни у кого не возникало желания ни подходить к склепу, ни тем более в него заходить. Христина всегда обходила это место стороной, словно оно являлось рассадником проказы. Никаких надписей, знаков, барельефов или гравюр — серый гранит частично закрывал собою такой же серый известняк. Германов сам настоял на этой серости. Христина и не спорила.

Когда плиту сдвинули, Германов попросил:

— Вы, пан Пётр, сейчас выйдите и постойте в тенёчке, я вас потом позову задвинуть обратно.

Сторожу два раза повторять не нужно. Он сразу вышел и притаился, чтобы посмотреть. Германов обождал с минуту и полез в открытое отверстие. Сторож тут же решил, что значит Германов точно вурдалак, просто растерял за день силу, вот и не может сам плиту двигать, а позовёт его обратно, когда уляжется. Но страшные мысли оказались далеки от правды и Германов позвал сторожа, выглянув из склепа через несколько минут.

— Помогите снова. Теперь её обратно нужно.

Плиту задвинули, Германов отдал сторожу старинную золотую цепь с медальоном и предупредил продавать это подальше от Жолкева. Пан Пётр взвесил на руке подарок, оценил, при этом несколько раз цокнув языком, и ушёл к себе в сторожку.

Наутро Германова здесь уже не было. Сторож нарочно подкрался к склепу в надежде разжиться ещё чем-то, но кроме паутины и пустых бутылок ничего не нашёл.

— Старый и дурной! Раньше надо было думать! Напился и про всё забыл, старый дурак! — Сторож злился сам на себя, что не сообразил по-горячему попросить у Германова побольше. — Видишь, Домаха? Видишь, как получилось? Вот не померла б ты, так надоумила и зажили б как люди. А теперь одна эта здоровенная цепь, а всё равно на домик под Краковом не хватает.

Сторож ещё немного поругался, попричитал, обвинил покойницу-Домаху во всех смертных грехах и пошел к сторожке, где стояла новая бутылка и лежало колечко краковской.

Ранним утром, когда ещё не встало солнце и не вышли дворники, по городу лёгкой дымкой стелется туман, а если посмотреть вдаль, то туман закрывает собою дома и палисадники. Все они словно утопают в белой пелене и может показаться, что улицы уже прибраны или даже выбелены бордюры и стволы деревьев.

Германов, одетый в приличный костюм, нёс в правой руке большую плетёную корзину с плетёной же крышкой, с какими хозяйки ездят на ярмарку или ходят на рынок перед большими праздниками.

Корзина была старая и потёртая, она никак не гармонировала с новыми туфлями и серым твидовым костюмом Германова. На его голове красовалась шикарная широкополая шляпа, как обычно, надвинутая на глаза. Германов мечтал, что когда-нибудь, далеко отсюда, избавиться от этой привычки или вообще перестанет носить шляпы. В левой руке у него был увесистый холщевый мешочек, сшитый заботливой рукой хозяйственной панянки. В такие мешочки обычно насыпают крупы.

Германов остановился возле перекрёстка под раскидистым деревом и стал ждать. Вскоре сквозь утренний туман показался Мрозовский собственной персоной.

— Доброго утра вам, пан Эдвард, — Германов приподнял шляпу.

— Доброго. Да вы бы опустили шляпу, если кто увидит да признает, то меня уже не послушают, — ухмыльнулся Мрозовский.

Германов быстро натянул шляпу поглубже.

— Я к вам с обещанием. — Перед носом Мрозовского покачивался холщовый мешочек. Он ловко его выхватил, развязал верёвку и заглянул внутрь.

— Ох, ты ж Боже ж мой… Разве можно с таким по городу вот так прогуливаться?! — зашептал Мрозовский и затряс Германова за рукав. — Идите скорее отсюда. Мы с вами не виделись. Понятно?

— Пан Эдвард, а как же с эксгумацией? — растерялся Германов.

— Идите уже! Уезжайте быстро, уезжайте я вам говорю! — шептал Мрозовский.

Не дожидаясь пока его начнут уговаривать и спросят, что в корзине. Он быстро удалился, не раздумывая особо над поведением Мрозовского. Сам-то Германов давно привык разглядывать эти драгоценности, а Мрозовскому в первый раз тяжело было.

Автомобиль Зеленского стоял в гараже неподалёку от дома и Германову пришлось вернуться. Через два часа он был достаточно далеко от Жолкева. Солнце стояло высоко, разогнав мелкие облака. День обещал быть чудесным. Авто выжимало из себя почти семьдесят пять конских сил и Германов был счастлив. Он пел в полный голос уже полчаса. С того самого момента, как въехал предгорье Карпат. Голоса у него никогда не было, и желание петь от навалившегося везения вырывало звуки несовместимые с вокалом.

До границы Германов добрался довольно быстро. Чешский город Богумин уже год, как принадлежал Польше, как и вся Цешинская Силезия, а на пешеходном мосту, построенном в честь юбилея императора Франца-Иосифа с польской стороны ещё оставался забытый чехословацкий пограничный столб. На посту стояли несколько человек и что-то бурно обсуждали, вырывая друг у друга газету. Бумага начинала трещать, а спорщики ещё активнее переругивались. Германов вышел из авто, подошёл поближе и громко кашлянул. Его наконец-то заметили.

— Доброго дня, пан, — приветливо сказал худощавый мужчина в форме капрала, отдавая честь. — Прошу пана предъявить паспорт. Не везёт ли пан что-либо запрещённое?

— Доброго дня, пан капрал, — ответил Германов, улыбаясь, и протянул паспорт Зеленского. — Я еду в гости на несколько дней. Моя мама не ждёт от сына подарка, кроме него самого. Хорошая сегодня погода, правда?

— Хорошая, пан Зеленский, — согласно кивнул капрал, внимательно присмотрелся к лицу Германова, потом удовлетворённо хмыкнул и вернул паспорт. — Прошу вас. Хороший автомобиль.

— Спасибо, — кивнул он.

— Счастливого пути и лёгкой вам дороги домой.

Германов широко улыбнулся, забрал документ и сел в автомобиль.

Шлагбаум подняли и «Opel» медленно покатился по мосту. Тень от железной арматуры моста бежала полосами по лицу. Германов подумал, что уж с той стороны ему точно будут рады. Сомнения вызывал только паспорт Зеленского, но времени на приобретение нового всё равно не было. Немецкий пограничный блокпост встретил с другой стороны буднично: серая, недавно выкрашенная, постройка не особо радовала глаз.

У шлагбаума навытяжку, с ногами на ширине плеч и руками за спиной стоял солдат в серой форме, черно-белый кант выделялся на воротнике мундира, две буквы СС и повязка со свастикой на рукаве. Рядом вышагивал офицер в серой же форме и серебристым витым канатиком вокруг чёрной петлицы. В будке находилось ещё двое, возле стояло чёрное авто и чёрный же трёхколёсный мотоцикл. Германов притормозил перед шлагбаумом, приветливо улыбнулся и протянул паспорт. Солдат козырнул, нарочито лениво подошёл к «Opel» и резко выхватил документы из рук Германова.

— Попрошу выйти из автомобиля.

— Конечно, если пану так будет угодно, — Германов продолжал улыбаться, но такое обращение показалось странным. Раньше, когда Германов целых два года колесил по Европе в поисках доверчивых и богатых, на границе у него никогда не возникало проблем. Он медленно вылез из авто и остановился, что делать дальше солдат не говорил. Он вообще застыл, вытянувшись. Лицо его не выражало никаких эмоций, только в глазах надменный блеск и неглубоко спрятанное презрение.

Германову не был виден офицер насмешливо на него взирающий и подающий знаки солдату. Сейчас этот офицер подходил не спеша и даже вразвалочку.

— Ну, здравствуйте! Виктор… — он взял у солдата документы Германова, бегло их просмотрел, криво усмехнулся и снял фуражку. — Не узнаёте? Не припоминаете? Амстердам, 1930 год, кабачок в порту. «Бешеная Луиза». Не вспомнили?

Германов хмуро всматривался в офицера, слепо щурил глаза, пытаясь вспомнить этого человека. Нутром он уже почувствовал, что встреча не принесёт ничего хорошего, а скорее наоборот — ничего хорошего ждать не следовало.

— Простите, я вас не знаю…Это какое-то недоразумение, потому что я не бывал в Амстердаме…

— Карл Функ, — козырнул офицер и тут же ухмыльнулся. — Я и не рассчитывал, что ты сейчас начнёшь признаваться. — Он подошёл очень близко к Германову, посмотрел ему прямо в глаза и улыбнулся. — Вот уж не ожидал, что ты еврей. Думал, поляк, а ты оказывается… Но это теперь не имеет значения, что я думал. — Офицер заглянул в паспорт и официально произнёс: — Господин Зеленский, ваш автомобиль марки «Opel» и всё, что в нём находится, изымается в казну Третьего рейха, для дальнейшего решения вашей судьбы вы направляетесь в лагерь для лиц еврейской национальности. Следуйте за мной.

Германов почувствовал, что ноги стали ватными, в голове странным образом потемнело, мысли закружились, заметались в поиске выхода и решения проблемы. Функ, Функ… Кто такой? В Амстердаме пришлось играть в карты, чтобы раздобыть денег. Но кто сидел тогда за столом в покер?…

На заднем сидении автомобиля, под старым покрывалом, стояла корзина, почти полная драгоценностей. Самое ценное — документы, гарантировавшие получение денег в Швейцарии, лежали во внутреннем кармане пиджака. Решение пришло мгновенно.

Медленно подошёл к авто, вытащил корзину, высыпал содержимое прямо на землю и тут же бросился бежать, надеясь, что золото и сверкающие камни отвлекут внимание. Он даже успел добежать до кустов шиповника, но сзади раздался выстрел и через долю секунды по спине разлилась острая боль, в груди он явственно услышал булькающие звуки.

Германов споткнулся, раскинул руки в стороны, пытаясь сохранить равновесие. Рот наполнился кровью и он закашлялся, сплёвывая её.

Германов удивлённо оглянулся: офицер, которого он так и не вспомнил, держал в руке револьвер, продолжая целиться, на лице его читалось совершеннейшее равнодушие пополам с удовлетворением. Ноги не желали идти, подкосились и он упал лицом в шиповник.

Офицер подошёл ближе, брезгливо посмотрел на тело и выстрелил Германову в затылок.

* * *

Мрозовский был крайне возбуждён. В мгновенно вспотевшей ладони он сжимал мешочек, в котором по его разумению, хранилось светлое будущее. На службу он решил сразу не идти, а вернуться домой и спрятать мзду.

Изнутри распирало и хотелось громко кричать от радости, но не получалось чертыхнуться даже когда он споткнулся об оставленный кем-то на тротуаре кусок кирпича. Голосовые связки стали словно чужими и не издавали ни одного членораздельного звука, потому с дворником паном Коземиром Мрозовский вообще не поздоровался, а только кивнул и ещё быстрее пошёл к дому. Дворник противно царапал метлой улицу, громко поздоровался и теперь обиженно ругался, объясняя метле, что есть люди, а есть вот такие, как этот пан, что не соизволит ответить на приветствие.

Мрозовский не обращал внимание на Коземира, его волновало то, что Поль Мерсье так и не объявился, чтобы отдать долг. Конечно же десять тысяч не такие большие деньги, он получил от старого Арештовича гораздо большую сумму, но денег хотелось всегда, и никогда их количество не казалось Мрозовскому достаточным.

— Лёва, ну где тебя носит? — Голос мамы не вызвал привычного раздражения. Мрозовский был слишком увлечен мыслью о том, куда спрятать мешочек с драгоценностями, да и связки всё ещё отказывались слушаться.

— Угу, — промычал Мрозовский, выпил воды, быстро поставил кофе и бросился в свою комнату.

Он почти уже нашёл место, где бы никто не догадался искать: в комнате рос огромный фикус, а горшок под ним был ещё большего размера. Мрозовский решительно простелил на пол газету, и вытряхнул фикус из горшка. Он слышал, как кофе сбежал на керосинку, но был слишком занят, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

Через некоторое время Мрозовский с удовольствием пил перекипевший кофе, пропахший керосином, и заедал сладким печеньем с кунжутным семенем, которое вчера испекла пани Сима. Он как раз дожидался её, чтобы попросить убрать грязь, оставшуюся после пересадки фикуса.

— Пан Эдвард! — За окном прыгал хлопчик и звал Мрозовского. — Пан Эдвард! Это я! Важное дело, пан Эдвард.

Мрозовский даже не сразу понял, что это его возница, который обычно молчаливо сидит на козлах.

— Чего тебе? — высунулся в раскрытое окно Мрозовский, недовольно топорща усы.

— Доброго утра! Там пан один. Вас дожидается, — голос хлопчика срывался. — Тот пан, что вы приказывали на прошлой неделе вывезти с города.

— И что? Ты вывез? — Мрозовский, отпил ещё глоток кофе. Он никак не мог понять, чего от него хотят.

— Вывез, пан. Там и ссадил. Как сказали, — Хлопчик кивал куда-то в сторону Василианского монастыря. — Так он вернулся, пан тот и к вам потребовал доставить…

Тут до Мрозовского наконец-то дошло, что это может быть Поль Мерьсе.

Он быстро собрался и через минуту уже стоял на улице. Хлопчик ждал на козлах.

— Это ты правильно, что на бричке, — запыхавшись говорил Мрозовский. — Давай скорее вези. Сейчас только залезу…

— Не надо никуда лезть. — Из-под верха выглянул Поль. — Я вам сейчас отдам долг и исчезну.

Поль протянул Мрозовскому руку, в которой был свёрток: простая почтовая бумага, перевязанная пеньковой верёвкой.

— Что ждёте?! — нервно спросил Поль. — Или вам уже не надо? Много с папеньки взяли? Он щедрый, что касается сохранения лица и имени.

— Нет-нет, — заторопился Мрозовский и ловко выхватил свёрток.

— Ух, какой быстрый, — засмеялся Поль и толкнул в спину хлопчика. — Давай, трогай!

Бричка быстро покатилась по брусчатке, а Мрозовский замер, прижимая к груди свёрток. Потом он споро развернул его, проверил содержимое, пересчитал и опомнился, что стоит посреди улицы с такой пачкой денег. Он даже не был сердит на своего возницу за то, что он без позволения развозит бывших заключённых, и ясное дело, что не за бесплатно.

* * *

— Собираемся! Скорее, Рузя! — Гольдман был крайне возбуждён и бледен. Он суетливо схватил, висящую на вешалке шляпу, тут же бросил её и взялся за полочку, где стояли духи, лосьон и подсыхал в мыльнице обмылок. Одним движением стряхнул всё в пустую шляпную коробку и хотел было взяться за Рузину одежду.

— Что случилось? — Рузя совершенно не понимала причины такой спешки. Она растерянно смотрела на Гольдмана, неловко пытаясь отобрать у него платье.

За несколько недель, проведённых в уютном уголке у подножия польских Татр, Рузя успела здесь обжиться и гордо именовала себя пани Шиманская, а Рафика Гольдмана называла: «Мой муж — Збигнев Шиманский». Она даже успела отвыкнуть от его старой фамилии и полностью вжиться в роль жены уважаемого человека. Гольдман всем представлялся юристом, не указывая на специализацию нотариуса и даже успел дать пару платных консультаций. В Швейцарию планировали выезжать в конце сентября.

— Что случилось?! — спросил Гольдман, голос его сел, и вместе со словами вылетал неприятный свист. — Война случилась!

Рузя в недоумении завертела головой, часто заморгала, словно пыталась прогнать наваждение.

— Милый, откуда такие новости? По радио ничего не говорят и…

— И не скажут! — крикнул Гольдман и тут же осёкся, оглядываясь на закрытую дверь.

Он усадил Рузю на кровать, сам сел рядом и зашептал в самое ухо:

— Мне сегодня сказали надёжные люди. Это совершенно точно! Ты же не можешь не знать, что Германия поглотила Судетскую область Чехословакии, Данию, Австрию?

— Ну… Они объединились, э… под общей идеей немецких социал-националистов, — упиралась Рузя. — Ты же сам читал из газет, что всё прошло мирно…

— Читал. И что с того?! — перебил её Гольдман. — Теперь-то мирно не будет. Словакия теперь воюет с Польшей. Слушай сюда, сейчас мы быстро собираем вещи. Ты наводишь порядок, словно бы мы и не особо спешили, а я пока что снесу всё в автомобиль, расплачусь с пани Анной и буду ждать тебя. Ты не копайся, но по лестнице постарайся идти не очень быстро. Нам теперь главное до Братиславы добраться, а там уже проще будет.

— Почему проще? — Рузя была со всем согласна, но для чего разыгрывать спектакль перед пани Анной? Нет, сама она не трепетная лань, в жизни хлебнула и знает, что люди могут быть не такими как кажутся, и паспорт у Гольдмана поддельный, а хозяйке может захотеться перед властями выслужиться…

— Австрию мы почти всю проедем через Альпы, а в горы все новости медленнее доходят, — сказал Гольдман, теперь он взъерошил свою волнистую шевелюру и обхватил руками голову.

— У них не работает радио? — спросила Рузя. Она удивлённо смотрела на мужа и перенимала его беспокойство.

— Работает. Но в горах люди гораздо спокойнее реагируют на новости.

Через час Гольдман отдал пани Анне плату за последние три дня и сидел в авто, ожидая жену.

Рузя оказалась не дура и сыграла как надо: она надела одно из новых платьев, тех, что купил ей в Кракове Гольдман, заплела волосы в две косы, приколола шпильками и теперь не спеша спускалась по лестнице.

— Пани Анна, мы вам так благодарны за всё. Спасибо! — пела соловьём Рузя. — Надолго мы вас не оставим. К зиме снова ждите в гости. Збигнев решил вернуться и покататься на лыжах.

— Милости прошу, Пани Шиманская, — сдержанно кивала хозяйка.

Пани Анна вручила на прощание кусок пирога, расцеловала Рузю и прослезилась, пока та усаживалась в автомобиль.

Гольдман и Рузя молча переглянулись, махнули рукой пани Анне и «Horch» медленно выкатился на дорогу.

— Разве пани Анна не знает, что началась война? — спросила Рузя.

— Может и знает, — пожал плечами Гольдман. — Пока платят деньги — войны для неё нет.

Чехословакия, захваченная немцами, разительно отличалась от тихого курортного городка. Остановок практически не делали, только в придорожных закусочных. Наскоро перекусывали, просили налить кофе в старый, пузатый термос, покупали хлеб, колбасу и сразу отправлялись в дорогу.

Один раз Гольдман свернул в лес, и они спали там почти полдня, не закрывая верха авто. Но пошёл холодный осенний дождь и разбудил, мокро шлёпая по лицу. На вторые сутки подъехали к Братиславе.

— Нужно найти улицу Копчьянскую, которая переходит в улицу Прессбургерштрассе соседней австрийской деревни Китзее, — сказал Гольдман, растерянно тыча пальцем в карту. Он устало улыбнулся Рузе, наклонился поцеловать. — Кофе выпьем в Вене.

— Я прошу тебя, давай где-нибудь остановимся, — взмолилась Рузя.

— Мы не можем себе этого позволить, — нахмурился Гольдман. — Я обещаю тебе, через час мы выпьем кофе и съедим по куску пирога. — Рузя хотела искупаться и съесть горячего супа, но она молча смотрела на мужа, который тоже очень устал, и молча со всем соглашалась. — Представляешь, ещё недавно из Братиславы в Вену можно было доехать на городском трамвае!

— Едем, милый, — улыбнулась Рузя. — Черт с ними, с их трамваями. Я так устала.

* * *

Война ворвалась стремительно, пронеслась через улицы, прогремела в пригороде и так же внезапно затихла. И без того сонный провинциальный город замер в ожидании, боясь петь, громко говорить и далеко уходить от дома.

Польшу поделили. Жолкев неожиданно стал советским. Десять дней летали пули и звучали взрывы, а в один день неожиданно всё стихло. Договор между Германией и Советским Союзом разделил Польшу и узаконил новые границы.

— Марта, рассказывай, что там происходит? — спросила Зеленская, выглядывая на балконе из-за занавесок. — Стрельбы не слышно… Неужели это всё?

— Пани Роза, чтобы разузнать, нужно пойти на рынок, а это всё ещё опасно, — ответила экономка, стоя за креслом Зеленской. — И…

— Чтобы разузнать, нужно найти кого-то из Управы, — прервала Зеленская и раздвинула занавески ещё больше, словно её совсем не пугали редкие выстрелы. — Как хочется кушать… Марта, у нас скоро совсем ничего не останется. Попробуй раздобыть каких-то продуктов, если нужно, то поменяем на что-нибудь. Надо было сразу прислугу распустить — они стащили из еды всё, что видели.

— Я попробую… Осторожнее, пани Роза, они сейчас стреляют во всё подозрительное! Хоть в собаку, хоть в человека — им без разницы в кого, — забеспокоилась Марта, задёргивая занавеску. — Если бы найти Мрозовского, он мог бы лучше всех объяснить. Всё-таки они были немного дружны с паном Виктором.

Зеленская настойчиво убрала занавеску и молча выкатила кресло на балкон.

— Я в своём доме, Марта! Могу я смотреть на улицу?! Мне…не…

Зеленская вдруг захлебнулась словами, захрипела и стала заваливаться набок. Марта отпрянула, потом быстро присела рядом и попыталась закрыть окно.

— Пани Роза, — шептала она. — Пани Роза!..

Зеленская молчала. Она кренилась набок, как старая ржавая баржа. Глаза её смотрели несколько удивлённо и даже по-детски, рот искривило, лицо мгновенно побледнело, его теперь поразительно оттеняли светлые волосы. Смертельная бледность сделала Зеленскую схожей на актёра японского театра кабуки.

Марта оттащила кресло от балкона, развернула и увидела дырку в голове Зеленской. В аккурат возле правого виска в тёмном крошеве слиплись волосы, от уголка рта сбежала капля крови и застыла под подбородком.

«Надо бежать. Когда власть меняется так часто, то спокойной жизни не жди. Арештович-то злотые впихнул, не глядя. Нету у человека совести! Знал же, собака, что скоро за них и спичек нельзя будет купить! Эти, в Магистратуре, вообще больше всех знают, потому и сбежали кто куда. Крысы…Не успел. Такой дурак, всё тянул, тянул с отъездом. Эх, мама… Ну дался тебе твой Лёва! Если б дожил, то первый бы дал дёру, а ты за покойника держишься!» — думал Мрозовский, проходя с равнодушным видом мимо Управы. Так словно бы и не знал, что это за здание и никогда там не бывал раньше.

Он достал из шкафа старое отцовское пальто, битое молью и потёртое под рукавами, отпустил щетину и перестал чистить ботинки. Визитки свои сжёг в печке, опасаясь, что их случайно найдут. В том, что к нему скоро заявятся, он не сомневался, ибо сам бы так и поступил. Более всего боялся, что новая власть примет его за врага и надумает казнить в общем потоке. Мрозовский третий день подряд уговаривал маму уехать в Румынию, а оттуда ещё дальше — в Канаду.

Мама плакала и отказывалась ехать.

— Ну, зачем тебе этот город вместе с кладбищем? Мама! Уедем туда, где нет войны и всегда есть что покушать, — умолял Эдвард.

— Мой Лёва скоро вернётся, — плакала старушка, глядя под ноги, и тут же переспрашивала: — А скоро будем кушать?

— Не знаю, мама. Осталось немного курицы. Пани Сима от нас ушла, уехала на хутор к родне. Ей нечем было платить — злотые никому не нужны, а новых денег взять негде. Видишь, мама, человек понимает, что здесь нечего кушать. Даже на рынке сейчас нечего купить! — Эдвард иногда срывался на визг. Он был почти в истерике, но маму нельзя было взять за руку и отвести на вокзал, плачущая старушка обязательно привлечёт ненужное внимание.

Через два дня мама плакала от голода. Пытаться продать драгоценности Мрозовский боялся, еды не осталось совсем и неприспособленный к такой жизни он отправился по знакомому адресу — в Управу.

Возвращался Эдвард Мрозовский вполне довольный результатом. Сторожем устроиться не удалось, но получилось куда лучше, чем он себе это представлял. Предложение, которое он получил в Управе, не отличалось новизной, что-то подобное Мрозовский предполагал. Новая власть, желая показать свою легитимность, придумала провести Народное собрание.

Через три недели провели выборы, а товарища Эдуарда Львовича Морозовского пропихнули в качестве кандидатуры в Собрание. Он был согласен на любые условия, а тут такое везение. Всего-то от него требовалось подписать прошение о включении западно-украинских земель в состав Украинской советской социалистической республики. Народное собрание, в числе какого оказался и товарищ Эдуард Львович Морозовский, отправило прошение, в Верховный Совет СССР «удовлетворил» его через два дня того же года.

Мрозовскому было плевать на действующую власть. Какая разница, кто сидит в ратуше, если ты голоден? Карточки на продовольствие Мрозовскому выдали сразу же после подписания бумаги о сотрудничестве. Он обменял часть их на продукты. Жизнь налаживалась и в новых условиях. Надежда уехать подальше из этой сумасшедшей страны не покидала Мрозовского ни на минуту, но обстоятельства пока что не позволяли этого.

Новая власть выдала товарищу Эдуарду Львовичу Морозовскому паёк, кожанку, маузер и удостоверение сотрудника НКВД. Удостоверение он совал под нос всем, кому удавалось, скорее по старой привычке и в память о красных, тесненных золотом визитках. Бакенбарды сбрил, как только началась война, зато усы отрастил и молодецки закручивал к верху. Вместо костюма, сшитого Гришей Бердником, стал носить брюки-галифе, которые заправлял в сапоги с высокими голенищами. Сапоги воняли ваксой, сверкали начищенной поверхностью и звонко чеканили шаг товарища Морозовского.

Как-то раз он встретил пани Марьяну. О том, что кондитерскую у неё отобрали, Мрозовский знал. Хотя этого можно было и не делать, потому что продуктов для выпечки всё равно нельзя было найти. Теперь кондитерская смотрела на улицу битыми стёклами в дверях и испорченным стрельбой фасадом, словно в кондитерской пряталось всё подполье Галичины.

— Доброго дня, пан Эдвард, — кивнула ему пожилая дама, поправляя выбивающиеся из-под шляпки седые пряди.

Он присмотрелся и с трудом узнал в нем кондитершу, чьи глаза совсем недавно так умело стреляли и попадали в цель. Кондитерша смотрела с грустью, под глазами пролегли морщины, нижние веки потемнели и провалились, вокруг рта образовались глубокие складки и уголки губ безнадёжно сползли вниз.

— Пани Пашкевич? Как вы поживаете?

— Вы узнали меня? — обрадовалась она. — Хорошо поживаю! Очень хорошо! Я уже два дня работаю в столовой. Помогаю печь хлеб. На еду хватает. Ну, да и что мне одной нужно…

Она словно бы хотела убедить Мрозовского, что довольна жизнью и всё у неё хорошо. Теперь многие врали друг другу, что всё у них в порядке и всем довольны.

— А пан Пашкевич? Уехал? — Мрозовскому крайне приятно было бы услышать, что кто-то смог реализовать его мечту.

— Да… он далеко, — нахмурилась пани Пашкевич и добавила: — Его убили в первые же дни. Ещё до прихода красной армии.

Новость не показалась Мрозовскому душещипательной, и чтобы не кривляться, и не говорить о мнимом сочувствии, он скоро распрощался с бывшей кондитершей.

Жизнь слишком изменилась, чтобы просто стоять и болтать со старой знакомой, тем более, что она и в самом деле совсем постарела.

Мрозовский наводил справки: дело о гробокопателях новую власть не интересовало, даже более того, её почти не интересовали уголовники, но если уж взгляды у человека оказывались отличные от газетных передовиц, тогда на него обращали самое пристальное внимание. Он отыскал папку с делом и иногда проглядывал её, сожалея, что дело-то он раскрыл и даже составил отчет для начальства, но новая власть ставила иные цели. Можно было сообщить в газету, но старые упразднили, и новость о раскрытом преступлении никуда не попала.

* * *

Дорога оказалась такой тяжёлой и полной опасностей, что Рузя иногда думала, что она сходит с ума. Временами приходили мысли, что живыми им до места не добраться. Сожаление об отъезде из родного города всё чаще возникало в её легкомысленной голове. Гольдман утешал как мог, но ему и самому требовалось утешение и поддержка. Несколько раз случались такие ситуации, когда Рафик был готов счесть себя покойником и настраивался на встречу с Богом. Но то ли у Бога не было времени на Гольдмана, то ли очередь на небеса зашкаливала, но всякий раз авто проскакивало блокпосты на кордонах.

Гольдман и Рузя наконец-то въехали в Швейцарию. Островок мирной жизни потрясал тишиной: нигде не слышны выстрелы, взрывы и крики. Альпийские луга, улыбчивые швейцарцы. Рузя закрыла лицо руками и заплакала. Постепенно тихие слёзы переросли в истерику и Гольдману пришлось остановить автомобиль.

— Девочка моя, что с тобой? — он легко касался её волос, словно боясь стать катализатором для чего-то ещё более шумного и мокрого.

Гольдман совершенно не представлял, что делать. Ему и самому хотелось бы прислониться к чьему-то плечу. Хотя бы для того, чтобы снять с себя долю ответственности ощутить некую иллюзорную защищённость. Рузя была ещё слишком молода, чтобы понимать, что мужчину иногда нужно пожалеть. Гольдман дал ей воды, заставив выпить побольше, а потом достал из кармана плоскую флягу с коньяком. Через пятнадцать минут Рузя спокойно спала, а Рафик думал о том, что теперь у них есть будущее.

* * *

На кладбище попало несколько бомб. Случайно или нет, но пан Пётр иногда плакал среди могил, и поправлял их в силу своих возможностей. Жизнь его принципиально не изменилась: люди так же умирали и даже больше, чем обычно; выпивка и закуска не убывала, только слишком много похорон случалось в последнее время.

Недавно случились похороны пани Зеленской. Они были стремительны и малолюдны. Раввин быстро прочитал молитву, несколько человек в надежде на угощение бросили по горсти земли, пани Марта вытерла сухие глаза под вуалью и сразу после того, как засыпали могилу ушла по своим делам.

Часть кладбища, где был склеп Германова, разбили совсем. Могильные плиты, расколотые, когда на двое, когда на больше кусков, прорастали травой. Несмотря ни на что, трава росла везде, а на могилах, сдобренная жизнью, она была сочной и густой. Сейчас её притрусило снегом. Белое одеяло покрывало всё это безобразие почти полностью, но иногда разруха проглядывала из-под него и тогда пан Пётр спешил в сторожку, чтобы выпить за упокой покойницы Домахи.

Пан Пётр прошёл к разрушенному склепу Германова, запричитал, сплюнул и собрался уйти, как заметил на краю воронки раскуроченный гроб. Днище гроба треснуло и оттуда очень медленно выпадали ассигнации и ещё какие-то бумаги. Они бы выпали и раньше, но в щели застряла длинная нитка крупного жемчуга и теперь она мерно покачивалась как маятник.

Пётр вытащил часы, посмотрел на секундную стрелку. Нитка жемчуга покачивалась в такт. Он покряхтел, запрятал часы и пошёл обратно, бормоча под нос:

— Время показывает. Сколько прошло можно счесть. Или узнать сколько осталось…

* * *

Колокольчик у входа в салон тревожно звякнул и Тина вздрогнула. Она устало поднялась и вышла из коморки.

— Привет, Христина.

Зельда куталась в простую шаль и была сама на себя не похожа. От прежней мадам Зельды остались только глаза. Большие и тёмные, они по-прежнему смотрели словно сквозь собеседника. Из-под скулы на щеку выползал толстый ярко-розовый рубец.

— Доброго дня, Зельда, — Тина бегло осмотрела пальто Зельды и кривые ботинки. В былое время мадам Зельда никогда бы не позволила себе выйти на люди в таком наряде. — Что-то случилось?

— Разве должно что-то случиться, чтобы я к тебе зашла? — хмуро спросила Зельда, повисла небольшая пауза. — Тина, я зашла попрощаться.

Ей очень хотелось в лице Тины встретить родную душу. У Зельды давно никого не было из родни, а единственная, кого бы она могла назвать подругой, уехала, Судьба Рузи оставалась совершенно неизвестна, а ближе Тины никого не было. Тодор — хороший человек, может быть даже когда-нибудь она полюбит его. А пока что остаётся полагаться на Бога и… на Тодора. Но всё чаще Зельде казалось, что полагаться на Тодора вернее.

— Проходи. — Тина смущённо пожала плечами и пригласила Зельду пройти. — А мне и угостить тебя нечем. Могу хлеб с сахаром и чай из малины предложить. Хочешь?

— Спасибо, Тина. Мне и доброго слова хватит, а хлеб ты для дочки оставь, — сказала Зельда и огляделась. — А где же Настуся?

— Наверху она, вышивает, — махнула рукой Тина. — Куда едете?

— В Киев едем. Тодор сказал, что там у него родня.

— Думаете, там лучше будет? — Тина от чего-то волновалась. Она боялась нечаянно отговорить Зельду уезжать и стать виновной в чём-то страшном, неведомом. Ей даже подумалось, что если случится отговорить, то нужно будет искать куда пойти исповедаться, чтоб грех с души снять. Костел святого Лаврентия заколотили досками. А можно православного отца найти. Всё лучше, чем с камнем на душе жить. — Да вы меня не слушайте, там, у них, уже построили этот…социализм! Там, у них, хорошо.

Зельда пожала плечами, думая, что «там» могли и напортачить. Построить что-нибудь другое и не такое привлекательное, как пообещали. Люди вообще склонны делать не то, что обещают. Тень сомнения закралась и Зельда подумала, что лучше предложить Тодору уехать в Париж. Там-то точно не так, как сейчас в Жолкеве.

— Хорошо у них. Точно, что хорошо… — задумчиво сказала Зельда, представляя Париж и его узкие улочки.

Тина облегчённо вздохнула, что не придётся искать православного отца для отпущения грехов.

— Спасибо тебе, Христина. — поднялась вдруг Зельда.

— А за что мне спасибо?! Ты посиди ещё, если надо. Я ж не гоню! Да и ты только что пришла…

— Как пришла, так и ушла… Пойду я. Собираться нам надо.

— А на чём поедете?

— На поезде, наверное.

Тина очень желала Зельде счастья. Желала молча, боясь, что если сказать вслух, то спугнёт Зельдину удачу. Тут же ругала себя за суеверие и страшно мучилась, ибо костёл теперь был закрыт.

— Ну… с Богом, Зельда! Пускай даст тебе Матерь Долороза детей здоровых! — последняя фраза вырвалась сама и Тина теперь просто улыбалась, сдерживая в себе порыв обнять на прощание.

Зельда ощутила в сердце тоску и желание как-то иначе попрощаться. Казалось ей, что встреча эта с Тиной последняя и никогда она больше не вернётся в Жолкев. По какой причине не вернётся, думать не хотелось. Зельда сделала шаг к Тине и обняла за плечи.

— Я о вас буду помнить… И о тебе, и о Настусе твоей… Ты ей от меня вот это передай, — Зельда отпустила Тину, завозилась и достала из-за пазухи свёрток. — Отрез здесь. На платье. Может быть, когда-то ей пригодится. Не всегда же так будет. Ну, с Богом! Пойду…

Зельда криво улыбнулась, шрам болезненно натянулся и покраснел, а потом быстро вышла. За спиной звякнул колокольчик, и сразу после этого она почувствовала на холодных щеках горячие слёзы.

Тина бессмысленно смотрела перед собой, когда Настуся неслышно подошла и обняла за шею.

— Мама, а кто это был?

— Мадам Зельда заходила попрощаться. Подарок тебе оставила, — Тина протянула свёрток и вдруг тонкая бумага порвалась и из рук выскользнул белый шёлк с большими красными розами. Ткань струилась, как ручей, и вскоре расстелилась на полу неожиданно ярким пятном.

— Красиво как! — Настуся, всплеснув руками, подхватилась поднимать. Но ткань не слушалась и всякий раз вырывалась, словно живая, и опадала на пол.

Наконец, Тина отмерла, наклонилась поднять шёлк. Из-за туч выглянуло солнце, заглянуло в окно. Розы ожили, заиграли на свету. Вот подрастёт Настуся, заневестится, сгодится отрез ей на платье.

— Припрячь пока что. Туда же, где иконы и серёжки мои с колечком спрятаны, чтоб не отобрали строители социализма, — сказала Тина и перекрестилась на маленькую иконку Божьей матери, спрятанную в буфете между посудой. Там же, за иконой, лежала старая Библия в кожаном переплёте. Тина подошла ближе, бережно достала книгу, смахнула невидимую пыль, открыла наугад и прочла вслух: — Видел я тогда, что хоронили нечестивых, и приходили и отходили от святого места, и они забываемы были в городе, где они так поступали. И это — суета.

Лилия Подгайская

Проклятый замок

Герцогство Швабия

Замок Альгенгерд

Весна 914 года

1

Ночь выдалась неспокойной. Злой ветер яростно трепал деревья за окном и глухо завывал на разные лады в печных трубах. Но не это разбудило Гильдебранду, а острое чувство тревоги, охватившее её вдруг. Какой-то тихий звук, совершенно непонятный ей, заставил девушку открыть глаза и насторожиться. В щели окна, завешенного козьей шкурой, пробивался лунный свет, и можно было, пусть и не слишком ясно, рассмотреть, что делается вокруг. Никого не было видно, и всё же Гильдебранду не покидало ощущение, что в комнате кто-то есть. Не человек, нет, однако постороннее присутствие чувствовалось совершенно отчётливо, и девушка замерла от страха. Она никогда не запирала на ночь дверь своей комнаты, поскольку считала, что в родном замке ей нечего опасаться. Но теперь горько пожалела об этом, тем более что в последнее время здесь стали происходить странные вещи.

Гильдебранда продолжала лежать тихонько, не шевелясь, и вся обратилась в слух. Вот снова раздался этот звук — очень тихий, какой-то шелестящий, как будто кто-то грубой мозолистой ладонью проводит по плотной шелковистой ткани. Вот снова, ещё раз, теперь уже ближе к её постели. Горло сжало от ужаса, и ни один звук не мог бы вырваться из него — она лишилась возможности даже закричать. Хотя в этой части замка она могла кричать сколько ей угодно, и никто бы её не услышал. В этом восточном крыле старого сооружения они жили только с матерью, комната которой была рядом. Служанки ночевали в маленьких комнатушках возле кухни. Но теперь матери за стеной не было. Полгода назад, в середине осени, её добрая любящая мать внезапно умерла. Смерть настигла графиню неожиданно, на фоне полного здоровья и благополучия, и это было страшным ударом для осиротевшей дочери и повергнутого в крайнюю печаль графа.

Замерев и почти не дыша, девушка продолжала прислушиваться. Какое- то время было совсем тихо, потом вновь раздались звуки, но теперь уже другие. Казалось, что маленький несмышленый котёнок пытается напиться из блюдечка, захватывая воду крохотным язычком. Потом стихли и эти звуки, и в комнате установилась полная тишина. Гильдебранде, однако, от этого не стало спокойнее, наоборот, сердце забилось в груди как колокол, и ей казалось, что удары его слышны даже в коридоре. О сне не могло быть и речи. Часа через два такого напряжённого бодрствования девушке показалось, что она слышит какое-то лёгкое посвистывание из коридора, и ещё почудилось, что дверь её комнаты тихонько приоткрылась. Но теперь она не была уверена ни в чём. Страшная бессонная ночь совсем лишила её сил.

Так же тихо и неподвижно Гильдебранда пролежала до самого рассвета и осмелилась встать лишь после того, как в комнату вошла её служанка Зельда.

Голова кружилась, во рту было сухо и неприятно — это пережитый страх оставил свои следы.

— Что-то вы совсем бледная сегодня, госпожа, если мне будет позволено это заметить, — нерешительно проговорила служанка, робко поглядывая на свою хозяйку.

Зельда стала прислуживать молодой графине лишь недели три назад и до сих пор не могла привыкнуть к своему новому положению. Прежняя служанка, которую приставила к Гильдебранде мать, была крепкой уверенной женщиной, способной защитить свою хозяйку от любой напасти, и всегда была рядом с ней, даже спала в ногах у молодой хозяйки. Но не так давно случилось несчастье, и пожилая женщина неудачно упала, поскользнувшись на обледеневшей дорожке. Упала и больше не поднялась — у неё оказалась сломанной шея.

— Я просто плохо спала этой ночью, Зельда, — постаралась успокоить пугливую служанку Гильдебранда, — ветер так страшно завывал за стенами замка.

От всего боящейся и слишком робкой служанки толку всё равно не было, а ей хотелось кинуться кому-то на грудь, расплакаться и рассказать о своих ночных страхах, которые теперь, при свете дня, показались ей детскими фантазиями, хотя оставались страшными. Но кому? Мать в могиле, отец уехал ненадолго по своим графским делам, а рядом осталась только её прежняя няня Берта, которая прислуживает сейчас в западном крыле, где расположены покои графа и старшего брата девушки, Лиуфрида, который родился очень болезненным и странным ребёнком, и вовсе не мог ходить.

Гильдебранда медленно поднялась с постели, но вынуждена была ухватиться за стоящий рядом столик, чтобы не упасть, — голова кружилась всерьёз, и комната на мгновенье поплыла перед её глазами. И тут взгляд её упал на чашу с молоком, которое она вчера вечером принесла себе из кухни, чтобы лучше заснуть в такую ненастную погоду, но чем-то отвлеклась и забыла его выпить. Чаша была пуста. Но как же так? Она помнила совершенно отчётливо, что не выпила молоко. Куда же оно делось? И ей стало так отчаянно страшно, что даже горло свело судорогой. Что-то непонятное происходит вокруг неё. Непонятное и страшное. И оно добирается уже до неё самой. Этой ночью оно почти коснулось её, но почему-то прошло мимо.

Молодая графиня, в отличие от своей мягкой и, пожалуй, излишне доброй матери, имела решительный характер и была достаточно сильна духом, чтобы признать этот факт. А признав его, нужно было принять решение, очень важное решение — как защитить себя от невидимой, но ощутимой угрозы. Обдумав положение, девушка решила пока никому в замке не говорить о том, что произошло этой ночью, и ни одной живой душе не открывать до поры свои подозрения, которые клубятся сейчас в голове сплошными волнами тумана, неясные, но очень страшные. Никому — кроме отца, когда он вернётся. И она станет теперь всегда закрывать свою дверь на засов на ночь. И будет очень осторожна и внимательна днём.

Приняв такое решение, Гильдебранда немного приободрилась, позволила Зельде одеть и причесать себя, а потом смело вышла из своей опочивальни навстречу новому дню.

Холодный и мрачный коридор, извивающийся несколькими поворотами, никогда раньше не казался ей страшным. Но сейчас бросались в глаза и толстые, промёрзшие за зиму холодные стены, и ледяное прикосновение каменных плит пола к ногам, и тусклый свет, проникающий сюда лишь через расположенные под самым потолком окна-бойницы. Перед каждым поворотом её сердце замирало от страха, и девушка была рада, что хотя бы трусишка Зельда идёт следом за ней, и она слышит её напряжённое дыхание. Служанкам, наверное, всегда было страшно в этих коридорах, но их ведь никто не спрашивает, чего они хотят и чего боятся.

Ближе к центральной части замка, где находился большой зал, окна стали побольше, хотя и располагались по-прежнему высоко. Но стало светлее и не так страшно. А потом повеяло теплом и запахом свежеиспеченного хлеба — они приближались к кухне. Настроение Гильдебранды немного поднялось.

Она плотно позавтракала, чтобы восстановить пошатнувшиеся силы и отправилась в хозяйственный двор посмотреть, как чувствует себя родившийся только вчера жеребёнок, которого принесла её верная кобылка Лютфа. И мать, и её новорожденный чувствовали себя хорошо, и это порадовало девушку. Она перекинулась несколькими словами с конюхом, приглядывающим за её кобылкой, и медленно пошла в сторону сада, уже украсившегося бутонами будущего цвета на плодовых деревьях. Здесь будет так красиво через недельку-другую. Мать очень любила их сад и проводила в нём много времени в хорошую погоду. Она не жаловала верховую езду, но очень чутко откликалась на красоту, любую — будь то человек, животное, дерево или цветок. В их саду цвели замечательные розы, удивительно пахнущий жасмин, но сейчас пробились только крокусы и нарциссы. Девушка задумчиво шла к любимой маминой скамье в глубине сада, и вдруг заметила движение на старой дороге, которой уже никто давно не пользовался, и она густо заросла по обочинам сорной травой. По этой дороге редко ходили, можно сказать, что и никогда. Но сейчас там был человек, и он приближался.

Гильдебранда притаилась за большим раскидистым деревом и замерла, всматриваясь в неожиданного путника. Вскоре она поняла, что это женщина, а ещё через несколько минут узнала Берту. Удивлению её не было границ. Что могла Берта делать в старом лесу, к которому вела дорога? Там нет поблизости никакого жилья, а в дикую заросшую густоту в такое время ходить просто незачем. Между тем, Берта приближалась, и лицо её становилось всё отчетливее. Женщина была необычно бледна, губы плотно сжаты, а в глазах горел огонь непреклонной решимости, которого раньше никогда никто не видел. Берта была всегда милой и приветливой, и очень мягкой. Девушка проводила её глазами и присела на мамину скамью, глубоко задумавшись. Что, всё-таки, происходит?

Через некоторое время, выйдя из задумчивости, Гильдебранда двинулась в сторону дома и тут лицом к лицу столкнулась с неожиданно возникшей перед ней Бертой. Ей показалось, или действительно в выражении лица служанки промелькнуло что-то странное, а в глазах отразилось удивление?

— Вы уже встали, госпожа? — неуверенно проговорила она.

— А чему ты удивляешься, Берта? Сейчас не так и рано. И мне хотелось посмотреть, как чувствует себя наш новорожденный жеребёнок.

С языка девушки готово было сорваться множество вопросов к служанке, в том числе и куда и зачем она ходила так рано. Но она сдержала себя. Здравый смысл, унаследованный от отца, подсказывал ей, что нужно молчать и наблюдать. И какой-то внутренний голос, незнакомый ей прежде, гнал её обратно в опочивальню. Зачем? И вдруг она поняла — надо спрятать чашу от молока, чтобы никто её не увидел, в том числе и Берта. Не осознавая, почему и для чего она делает это, Гильдебранда быстро прошла в свои покои и убрала с глаз пустой сосуд.

— Скорей бы вернулся отец, — с отчаянием прошептала она, — мне так страшно. И я не могу доверять никому. Даже Берте после сегодняшнего утра. Никому.

Раньше она пошла бы в комнату брата и поделилась с ним своими тревогами. Но в последнее время, уже года два, Лиуфрида как подменили. Он стал раздражительным и даже злым. С ней говорил свысока и очень неохотно. Даже мама замечала, что с мальчиком что-то происходит, но относила это за счёт болезни, которая лишила его возможности ходить, и очень огорчалась. Рождение неполноценного наследника было для неё тяжёлым ударом. Отец успокаивал её, как мог, говорил, что они, любя друг друга, произведут на свет ещё много сыновей, но этого не случилось. После рождения дочери с графиней произошло что-то непонятное, и она больше не смогла понести, ни разу, какие бы горячие ночи любви не оставались позади.

Нервы девушки были напряжены до предела. Она готова была видеть опасность за каждым углом, за каждым поворотом коридора в замке, таком огромном и старом. И только сейчас ей пришла в голову мысль, что в замке, поставленном на этой земле много лет назад, вполне могут быть потайные ходы и разные ловушки. Гильдебранда самым тщательным образом обследовала все стены в своей комнате, пол и даже, сколько могла достать, потолок. Но всё было спокойно, придраться не к чему. Она стала каждый вечер запирать свою дверь на большой надёжный засов, сорвать который не под силу и трём крепким воинам. Только окно оставалось теперь слабым звеном в её обороне, и девушке снова приходилось бодрствовать до рассвета, внимательно следя за пробитым в толстой стене отверстием, закрытым одной лишь шкурой. Разве это преграда, если кто-то действительно хочет убить её?

Наконец пришло известие, что граф Гунфрид возвращается домой. Гильдебранда испытала огромное облегчение. Ей казалось, что с её плеч свалился тяжеленный камень, который было уже не под силу нести, а сбросить нельзя. Отец — он такой сильный, он может всё! Он защитит её.

2

Графа ждали к обеду, а где-то после полудня в замке случилось ещё одно несчастье. Молодая служанка из числа тех, что убирают господские покои, была обнаружена в дальнем коридоре первого этажа уже окоченевшей. На её теле не было найдено никаких повреждений, а между тем девушка была мертва, и на лице её сохранилось выражение ужаса и боли. Поднялся страшный переполох. Но старый управитель замка Дрейхон, служивший ещё отцу почившей графини Ренегинды, быстро навёл порядок, отправив всех по рабочим местам и призвав на помощь свою жену Глинит и местного священника. Глинит была очень спокойной и разумной женщиной, никогда не впадавшей в панику и слёзы. Она внимательно осмотрела тело погибшей служанки и только покачала головой.

— Тебя что-то смущает, жена? — спросил внимательно наблюдавший за ней супруг.

— Пока не пойму, Дрейхон, — женщина подняла на него глаза, — но мне всё это ужасно не нравится, и я склонна думать, что нам нужна помощь кого-то знающего. Сами мы эти загадки не разгадаем.

— О каких загадках ты говоришь? — удивлённо открыл глаза управитель. — Перед нами мёртвая служанка, и это всё. Правда, отчего она умерла, непонятно.

— У тебя, мне кажется, короткая память, муж мой, — заметила в ответ Глинит, — если ты забыл смерть графини, неожиданную гибель Ривы, личной служанки молодой наследницы, и некоторые странности, которые случаются в последнее время в замке. Что-то происходит, я это чувствую. Но не могу понять, что именно, и откуда ждать следующего удара.

— Ты думаешь … — взволнованно начал управитель, но тут к ним подошёл священник, и разговор прервался.

Тело девушки надо было предать земле. Родственников и близких людей у неё не было, поэтому всё сделали быстро и без лишнего шума. К приезду графа всё должно было выглядеть вполне спокойно — не стоило сразу озадачивать его сообщением о новой смерти в его замке, мужчина и так ещё не пришёл в себя после гибели жены.

К большой радости управителя молодой графини при всём этом переполохе в замке не было, она отправилась на верховую прогулку в сопровождении двух стражников, одну её отец велел не отпускать. Однако по возвращении домой, Гильдебранда сразу же услышала от слуг трагическую новость, и сердце её сковал страх.

— Как это произошло? — взволнованно спросила она.

— Никто ничего не видел, госпожа, — был ответ, — её тело просто нашли в коридоре, и священник сказал, что она умерла уже несколько часов назад.

Встревоженная донельзя Гильдебранда отправилась в свою комнату и заперлась там, в ожидании отца. Вот и ещё одно убийство. Не сама же вдруг умерла молодая девушка, здоровая и весёлая. Значит это правда, что какая-то опасная сеть плетётся в замке, и следующей жертвой должна быть она, наследница. Но кто, кто мог посягать на чужие жизни и желать зла ей, не обидевшей за всё время и котёнка?!

Граф прибыл в свой замок ближе к вечеру, усталый и запыленный после дальней дороги. И сразу почувствовал, что дома что-то неладно. Бросившаяся ему на грудь дочь выглядела бледной и осунувшейся, почти что больной, и судорожно прижималась к нему, словно ища защиты от чего-то страшного, как в детстве.

— Что случилось, девочка моя? Ты сама не своя, — тихо проговорил он, склонившись к ней.

— Потом, папа, мы поговорим немного позднее.

Дочь оторвалась от него и постаралась сделать спокойное выражение лица, хотя это получалось у неё не слишком хорошо. На душе у графа стало совсем смутно. Он постарался быстро переодеться, пообедал в одиночестве и, наконец, пригласил к себе дочь. Гильдебранда пришла очень быстро. Отец посмотрел в её измученные глаза.

— Расскажи мне всё, детка, всё до капельки, что тебя волнует, — велел он.

И девушка рассказала — о страшной бессонной ночи, о своих сомнениях и подозрениях, о неожиданной смерти несчастной служанки.

— Это не мои выдумки, папа, — закончила она, — всё это действительно происходит, и я боюсь спать в своей комнате, всё время смотрю на окно, поскольку опасность теперь может прийти только через него.

— Я верю тебе, девочка, не сомневайся, — отец успокаивающе погладил её по голове. — Завтра же мы начнём ремонтные работы в восточном крыле, и ты переберёшься в комнату прямо над моей. Там вполне приличные покои, если их почистить и освежить. Насколько я знаю, там раньше жила твоя бабушка, а она ведь мирно умерла в своей постели. Так что опасаться не стоит. Хотя я так этого не оставлю, конечно, и завтра же начну расследование.

Он улыбнулся дочери:

— Ещё одну ночь, одну единственную переночуй в своей комнате, и оставь при себе служанку. А я поставлю возле двери и под окном по охраннику. Так что ты можешь выспаться в своё удовольствие. У тебя очень усталый вид, малышка моя, а нам всем понадобятся силы, если и действительно кто-то затевает недоброе в нашем замке.

— Благодарю, папа, — прошептала сквозь слёзы девушка. Какое счастье, что у не такой заботливый отец!

Гильдебранда ушла, а граф принялся мерить шагами свою большую, красиво отделанную деревянными панелями комнату. Да, дела шли из рук вон плохо. В замке творилось что-то непонятное и устрашающее, а в герцогстве и того хуже. После смерти прежнего короля Людовика Дитя на трон взошёл Конрад 1, представитель новой династии. Первым делом он казнил старого герцога Швабии Бурхарда, обвинив его в государственной измене и посягательстве на права и авторитет монарха. Пока что он не может похвалиться особыми успехами в войне с язычниками-венграми, бесконечно разоряющими земли Восточно-Франкского королевства, однако настойчиво стремится взять в свои руки все бразды правления. А в их герцогстве рвётся к власти пфальцграф Эрхангер, и неизвестно, что из этого получится, поскольку король ему не благоволит. И к кому можно обратиться за помощью в таком положении?

Мысли не давали графу уснуть полночи, но утром она встал, как всегда, рано. Позавтракал и пригласил к себе управителя. Это было делом привычным, и никого не удивило. Но на самом деле разговор пошёл вовсе не о подготовке сева и не о проблемах разведения коней.

— Как ты думаешь, Дрейхон, что может крыться за всеми этими событиями, которые случились в замке за последние полгода? Ты ведь не считаешь это случайными совпадениями? — напрямик спросил граф, встретив старого управителя.

— Я бы, может быть, ещё сомневался, Ваша Светлость, но моя жена считает, что всё это неспроста. А ей я привык доверять, она женщина наблюдательная и умная.

— Согласен с тобой, — кивнул головой граф. — И что же говорит Глинит?

— Она думает, что всё это началось не полгода назад, а гораздо раньше. И считает, что мы должны просить помощи у властей.

— Вот как! Она действительно умна, твоя Глинит. Но у кого можно получить помощь? У короля? Нет. У самовластного герцога Эрхангера? Тоже нет.

И что же делать?

— Я думаю, что вам следует обратиться с петицией к епископу Соломону в Констанц. Он разумный человек, и только он сможет нам помочь, мне кажется.

Граф нахмурился, покрутил головой, а потом улыбнулся.

— А ты, кажется, прав, Дрейхон. Так и сделаем. Другого пути у нас всё равно нет.

В тот же день было составлено письмо и отправлен срочный гонец к епископу. А в замке начались ремонтные работы, вследствие чего молодая графиня перебралась временно в западное крыло. И теперь постоянно держала в своей комнате Зельду, от чего девушка преисполнилась гордости и перестала труситься как мышь от каждого слова.

Хозяин замка ждал ответа от епископа. Об этом знали только его дочь и старый управитель. Хотя, конечно, Глинит тоже была в курсе дела, за всю жизнь между ними с мужем не было ни единой тайны. И ей старый Дрейхон верил, как себе.

3

Ответ от епископа пришёл довольно быстро, и привёз его невзрачного вида монах средних лет, прибывший в сопровождении графского гонца. Управитель незамедлительно провёл монаха к графу и плотно прикрыл за собой дверь, сам встав на страже, — разговор хозяина с приезжим не должен стать достоянием посторонних ушей.

Граф недоверчиво взглянул на стоящего перед ним невысокого щуплого человека в монашеском одеянии — и чем, интересно, этот недомерок может помочь ему в таком сложном, таком запутанном деле?

— Я брат Бенед, — представился гость, — и прибыл по повелению Его Светлости епископа Соломона, чтобы разобраться в той каше, которую заварил кто-то недобрый в вашем владении.

Он кашлянул и протянул хозяину замка скрученный в трубочку пергамент:

— Вот письмо, которое Его Светлость велел передать вам.

Граф принял из рук гостя послание епископа, вскрыл печать и принялся за чтение. И чем дальше он читал, тем легче становилось у него на сердце. Епископ писал, что посылает ему для неофициальной помощи (так будет лучше всего!) своего самого надёжного, проверенного во многих делах помощника, который наделён даром расследования странных и необъяснимых событий и никогда ещё не подводил его. «Брат Бенед имеет удивительную, феноменальную память, — писал епископ, — поэтому ему нет надобности вести какие бы то ни было записи, а это бывает исключительно полезным при некоторых делах щекотливого свойства. Боюсь, что и ваше дело, граф, окажется такого же порядка. А скандалы в герцогстве нам сейчас нельзя допускать ни при каких обстоятельствах». В конце епископ сделал приписку с просьбой сжечь это письмо сразу же по прочтении.

Закончив ознакомление с документом, хозяин незамедлительно исполнил просьбу епископа, бросив пергамент в жарко пылавший огонь, и совсем другими глазами посмотрел на своего гостя. Теперь в его взгляде проступило уважение. Граф приветливо обратился к нему:

— Я рад вашему приезду, брат Бенед, и велю поселить вас в самых удобных покоях. Отдохнёте немного и завтра приметесь за дело.

В проницательных, тёмных, как грозовое небо, глазах монаха проскользнуло насмешливое понимание, и граф даже несколько смутился, что его мысли стали доступны постороннему человеку.

— Благодарю вас, Ваша Светлость, но мне было бы удобнее в какой-нибудь комнате на отшибе, чтобы я мог приходить и уходить, пусть и через окно, когда в этом возникнет надобность. И расследование я начну прямо сейчас, с вашего позволения.

Граф улыбнулся и позвал управителя. Всё сделали так, как просил неожиданный гость. Потом он обошёл вместе с Дрейхоном весь замок, заглянув, казалось, в каждую щель, а следом и немалую прилегающую территорию, где всё внимательно осмотрел. Задал множество вопросов, получил на них исчерпывающие ответы и только потом удовлетворённо вздохнул.

— Вот теперь можно и отдохнуть, — улыбнулся он, и его суровое лицо внезапно осветилось мягким светом и сразу помолодело.

С утра брат Бенед прежде всего отправился к местному священнику, побеседовал с ним за закрытыми дверями и только после этого принялся за работу. Ему следовало опросить практически всех, кто жил в замке, а на это требовалось много времени. Он устроился в маленькой комнатке за залом, где управитель держал всё необходимое для больших приёмов, которые случались раньше в Альгенгерде — последние годы стало уже не до них.

Первой на беседу пригласили Гильдебранду.

— Я хотел бы услышать из ваших уст, графиня, что так напугало вас, и что вас тревожит в последнее время. Только, прошу вас, вспомните всё, каждую мелочь, какой бы незначительной она ни казалась на первый взгляд.

Девушка взглянула в глаза брата Бенеда, которые смотрели на неё приветливо и внимательно, и слова полились из неё, как вода из открытой бочки. Она так давно хотела выговориться, до самого дна вылить всё, что её волнует, но даже отцу сказала только самое главное. Теперь же, она это чувствовала, можно было говорить обо всём, даже о тех неясных подозрениях, что всё ещё густым туманом клубились в её сознании.

Гильдебранда самым подробным образом описала монаху ту страшную ночь, когда она не могла уснуть от острого чувства опасности, нависшей над ней. Он задавал наводящие вопросы, внимательно выслушивал ответы, и они шли дальше, шаг за шагом, не торопясь, вдумываясь в каждое слово. Дойдя до последовавшего за этим утра, девушка описала свой страх, который впервые испытала в стенах родного замка, и посещение оживающего после зимних холодов сада. Тут она вспомнила и о ранней прогулке Берты в сторону леса, куда никто не ходил уже много лет, и о своих размышлениях на маминой скамье. Она немного замялась, но потом решительно повернулась к своему собеседнику:

— Вы знаете, брат Бенед, когда я сидела на маминой скамье, мне впервые пришла в голову мысль, что её смерть, возможно, не была случайной. Она могла попасть в искусно сплетённую сеть, как я сейчас. Но кем, кем сплетена эта сеть? Кто мог ненавидеть её настолько, чтобы убить? Ведь мама была добрейшим человеком, она никому за всю свою жизнь не причинила зла. И с тех пор в моей голове поселились тревожные мысли, но я не могу их поймать и понять. Они как туман над лесом, клубятся, переливаются, а в руки не даются. И потом эта странная гибель моей служанки Ривы, что всегда оберегала меня. Это случилось в самом начале весны, когда по ночам ещё подмораживало. Она ведь никогда не выходила вечером во двор. Куда и зачем пошла она тогда, навстречу своей смерти? И уж совсем непонятна неожиданная кончина молодой здоровой девушки, этой служанки Хельды. Что она делала в том дальнем коридоре? Её обязанностью было убирать зал и прилежащие к нему комнаты отца и управителя, как и эту, где мы с вами сидим сейчас. И у меня такое чувство, что вокруг меня сгущается тьма и подступает ко мне всё ближе и ближе. И мне страшно от того, что я не могу понять, что происходит и откуда мне ждать беды.

— Ваш отец принял правильное решение, графиня, переселив вас в другие покои, — успокоил девушку монах. — И, я думаю, сейчас в замке всё будет спокойно.

Но, как оказалось, брат Бенед ошибался. Он успел поговорить ещё с некоторыми служанками, в том числе и с Бертой, которая произвела на него впечатление спокойной разумной женщины. А потом, после ужина, отправился в свою комнату, чтобы спокойно собрать в голове все полученные сведения, рассортировать их и тщательно обдумать. Время подходило к полуночи, когда тишину погружённого в сон замка разорвал отчаянный женский крик. Это был, несомненно, крик смертельного ужаса и боли. С неожиданной для его возраста прытью брат Бенед выскочил из своей комнаты и стрелой понёсся в ту сторону, откуда послышался крик. Он прибежал первым. На полу в коридоре, недалеко от лестницы на второй этаж замка корчилась в предсмертной агонии старая судомойка по имени Норит, как он помнил. Лицо женщины исказилось от боли, она тяжело, с натугой дышала, губы её посинели, а глаза были полны ужаса. Увидев подбежавшего монаха, женщина попыталась что-то сказать, но из сжатого судорогой горла вырывались только невнятные звуки. Брат Бенед опустился на колени, приподняв голову женщины, чтобы ей было легче дышать. Она напряглась.

— Шва… шварц … ви … — вырвалось из сжатого горла, и голова её откинулась.

Монах перекрестил женщину и закрыл мёртвые глаза. Подняв голову, он увидел, что вокруг в полном безмолвии стоят собравшиеся слуги, с ужасом глядя на картину новой смерти в замке, за их спинами толпятся потревоженные стражники, а с верхнего этажа поспешно спускаются граф и его дочь в сопровождении Зельды. Лицо графа было суровым. В глазах Гильдебранды стояло отчаяние. «Ведь я же обещал ей, что всё теперь будет спокойно, — пронеслось в голове брата Бенеда, — и вот … Выходит, я обманул её».

— Что здесь произошло? — требовательно спросил граф.

— Это похоже на яд, Ваша Светлость. Только какой и откуда? Яд должен быть очень сильным, чтобы вызвать столь быструю смерть.

Граф обвёл собравшихся слуг сумрачным взглядом.

— Сейчас все расходятся по своим комнатам, — строго произнёс он, — а вы, Руди и Урик, отнесёте погибшую женщину в комнату за залом, закроете там и будете стоять на часах до утра, чтобы никто, — слышите? — никто не мог туда войти, пока мы не проведём осмотр тела.

Распоряжения графа разумны и своевременны, отметил про себя брат Бенед, им недостаёт только наружного наблюдения. И когда все разошлись, он добавил несколько слов капитану стражников, стоявшему тут же. Тот кивнул головой и поспешил выполнить полученное указание. То, что творилось в последнее время в замке, повергло в ужас всех, и распоряжения приезжего монаха исполнялись неукоснительно — на него была вся надежда.

Брат Бенед удалился в свою комнату, несколько сбитый с толку последним происшествием. Но подумав, решил, что преступник поспешно подчищает следы, и если быть внимательным, то его можно вычислить, поскольку он начал паниковать. Он или, скорее, она. Дознаватель был уверен, что преступник — женщина. Мужчины действую куда грубее и прямолинейнее. А здесь закручена какая-то очень хитрая интрига. И он стал перебирать в памяти показания тех, с кем уже успел провести беседу. Погибшей женщины среди них не было. Он успел поговорить с поварихой и двумя её помощницами, но до судомоек очередь не дошла. Значит … Он глубоко задумался. Значит, несчастная женщина знала что-то такое, что могло навредить преступнику. И что бы это могло быть? Да, и погибшая перед его приездом служанка, Хельда, как называла её графиня, скорее всего, распрощалась с жизнью по той же причине. Но что, что могли знать или случайно видеть эти женщины?

Ночь прошла в напряжённых размышлениях. Уснуть удалось только перед рассветом. А утром все доверенные лица собрались в комнате за залом. Здесь были граф, управитель Дрейхон и капитан стражи.

— Ну что? — спросил монах у капитана.

— Вы были правы, брат Бенед, — капитан перевёл взгляд на своего хозяина. — Ночью кто-то пытался проникнуть в комнату через окно, но наткнулся на стражу и скрылся.

— Кто? — вскинулся граф.

— Простите, Ваша Светлость, в темноте парни не рассмотрели злоумышленника, но оба в один голос утверждают, что это была женщина.

Граф нахмурился и бросил взгляд на монаха-дознавателя.

— По всем признакам так и есть, Ваша Светлость, — отозвался он, — только женщине под силу закрутить такую сложную игру. Но кто она? Кто?

Осмотр тела не дал ничего нового. В комнате повисло молчание.

— Если мне дозволено будет сказать, — нерешительно начал управитель, — я предложил бы пригласить сюда мою жену. Она женщина наблюдательная и умная. Может, она что-нибудь заметила?

И граф, и брат Бенед одновременно кивнули головой, приветствуя это предложение. Глинит появилась довольно быстро. Она внимательно осмотрела тело погибшей судомойки, обратив особое внимание на её руки.

— Ну вот, — удовлетворённо произнесла она, наконец, — всё сходится. И у бедной Норит следы зубов на руке. Она, видимо, пыталась защитить лицо, когда эта тварь кинулась на неё.

— Что ты говоришь, жена? Какая тварь? Откуда? — накинулся на неё Дрейхон.

Но в глазах монаха уже начало появляться понимание.

— Я думаю, что такие следы может оставить только змея, — уже более уверенно откликнулась женщина. — К слову, такая же отметина была на ноге у Хельды и, прости меня, Господи, что я не сообразила раньше, на руке у нашей почившей госпожи. По-моему, на левой.

Граф смотрел на пожилую женщину, не отрываясь, и в глазах его стал разгораться недобрый огонь.

— Значит, мою жену хладнокровно убили? — страшным голосом проскрежетал он. — А теперь хотят убить мою дочь?

Мужчина просто задыхался от нахлынувшей на него ярости.

— Кто? — грозно прорычал он. — Кто посмел поднять руку на самых дорогих мне людей? В моём собственном замке. Кто?!

— Думаю, для того чтобы найти ответ, нужно вернуться во времени назад, — тихо добавила Глинит, с сочувствием глядя в глаза своему хозяину, — и вспомнить, как пропал без следа прежний граф Арнульф, как родился неполноценный наследник, и какие непонятные вещи творились с графиней, когда она рожала свою дочь.

Брат Бенед весь обратился в слух. Что здесь происходит, во имя всего святого? Дело куда сложнее, чем просто попытка убийства наследницы. Он взглянул на графа. Тот был бледен как полотно, и, казалось, сразу постарел лет на десять.

— Я не думал, что между всеми этими событиями есть какая-то связь, — уже тихо проговорил он, — но я верю тебе, Глинит, возможно я её просто просмотрел.

Граф растерянно и как-то отрешенно покачал головой.

— Я вам всё расскажу, брат Бенед, но немного позднее, — повернулся он к монаху. — Мне надо прийти в себя. Жду вас в моих покоях через час — вас, брат, тебя, Дрейхон, и тебя, Глинит. И позовите Гильдебранду. Девочке нужно знать правду.

Брат Бенед покидал комнату последним. На пороге он остановил эту наблюдательную женщину, из которой получился бы отличный дознаватель, Глинит.

— Я попросил бы вас задержаться буквально на минуту, — тихо проговорил он.

Жена управителя остановилась и согласно кивнула головой. Она была немногословна — удивительное свойство для женщины! — и очень разумна. Это давало надежду, что её помощь может оказаться весьма полезной в расследовании. Брат Бенед был начисто лишён устоявшихся предубеждений относительно слабости женского ума — на своём веку он встречал немало разумных женщин и намного больше тупых, как колода, мужчин.

Сейчас в голову ему пришло воспоминание о тех последних словах, которые пыталась произнести умирающая Норит. Тогда он не понял их, но теперь они сложились в предупреждение. Шварц випер — конечно же, женщина хотела сказать именно это. Шварц випер — чёрная гадюка.

— Скажите, Глинит, в ваших местах водятся чёрные гадюки?

Женщина задумалась всего на минуту.

— Да, — ответила уверено, — в дальних болотах за заброшенным старым лесом.

И ахнула, прикрыв рот рукой.

— Неужели …?

— Всё может быть, — тихо отозвался монах-дознаватель, — но пока давайте никому не будем говорить о наших подозрениях.

В этом донельзя запутанном и мрачном деле наконец-то стали проступать, пусть и очень расплывчато, черты преступления. Преступления изощрённого, глубоко продуманного и тщательно подготовленного. Теперь он не сомневался, как именно этот неизвестный пока некто собирался убить молодую графиню Гильдебранду. Девочке несказанно повезло, что она тревожно спала той ночью и пробудилась от лёгких, едва различимых звуков. Но ещё большим везением для неё было то, что она позаботилась о молоке на ночь, однако забыла его выпить. Это молоко сыграло роль чуда и спасло ей жизнь. А вернее всего будет сказать, что это Господь отвёл от неё беду в своей неизречённой милости, внушив ей и эту заботу, и эту тревогу.

Монах истово перекрестился и от всего сердца вознёс благодарственную молитву Господу за спасение молодой жизни ни в чём не повинной девушки.

Однако до раскрытия преступления оставалось ещё слишком далеко. И опасность может угрожать Гильдебранде с самой неожиданной стороны. Поэтому его долг раскрыть преступление как можно скорее, пока этот злоумышленный некто не сделал следующий ход.

4

В назначенное время все, кого назвал граф, собрались в его покоях. На охране перед дверями встал сам капитан замковой стражи. Гильдебранда пришла бледная и встревоженная, старая Глинит успела шепнуть ей, что она может услышать неприятные для себя вещи.

— Сядь здесь, рядом со мной, дочка, — сказал взволнованный не меньше неё отец. — Я решил, что будет лучше, если ты узнаешь все семейные тайны. Ты уже взрослая, и никто не знает, что ждёт впереди нас всех.

Потом граф повернулся лицом к брату Бенеду и начал свой рассказ.

— Я был младшим, четвёртым сыном графа Тургау во владениях пфальцграфа Бурхарда и не имел никаких определённых видов на будущее. Не удивительно, что меня чрезвычайно порадовало предложение графа Альгенгерда стать его зятем. Даже если бы его дочь оказалась кривой и косой, я всё равно постарался бы быть ей хорошим мужем — ради такой-то перспективы! Но моя Ренегинда была очень милой, покладистой и даже робкой девушкой и стала мне замечательной женой.

Сам граф Арнульф был человеком воинственным и решительным. Ему пришлось немало повоевать на своём веку, и это наложило отпечаток на его характер. Но к дочери граф относился хорошо, и никогда не был груб с ней. Хотя свою супругу, старую графиню, не желал даже видеть, и она жила затворницей на верхнем этаже замка. Я же хорошо ладил со своим тестем, и мы были вполне довольны друг другом. Только долго эта идиллия не продлилась.

Не прошло и полугода после нашей с Ренегиндой свадьбы, как старый граф исчез. Просто исчез, не оставив никаких следов и даже намёка на то, куда бы он мог отправиться. Его конь и всё военное снаряжение были на месте, но главное, никуда не делись его воины, и даже капитан его стражи не мог сказать ничего определённого, он только растерянно разводил руками, как и управитель замка.

Старый Дрейхон согласно закивал головой. Да, именно так всё и было.

Граф перевёл дух и продолжил своё весьма необычное повествование.

— Пару недель мы настойчиво искали графа или хотя бы его тело, если с ним случилось несчастье. Но никаких, абсолютно никаких следов мы не нашли. Тогда пришлось сообщить о происшествии властям. Я понимал, что предстоящее расследование грозит мне тяжёлыми последствиями — я был самой подходящей кандидатурой на роль злодея, желавшего завладеть графством. К тому же, как мне стало известно, всемогущий Бурхард стал моим лютым врагом, поскольку, оказывается, имел намерение женить на Ренегинде своего племянника и со временем прибрать к рукам графство. Это означало, что мне грозит смертный приговор на герцогском суде.

Не знаю, каким чудом, но случилось так, что моё дело было передано в королевский суд. Сам король Людовик был тогда ещё слишком мал, а регентша, королева-мать Ода Франконская оказалась незлой женщиной, и, как видно, пожалела меня. Конечно, викарий, который вёл дело, попил из меня немало крови и основательно потрепал мне нервы. Но доказательств моей вины не было, и дело закрыли. Правда, королевским решением я должен был ждать ещё три года, прежде чем вступить в права графа. Но главным для меня было то, что удалось сохранить жизнь.

Вернувшись домой, я узнал, что моя жена недавно родила сына, но ребёнок появился на свет калекой, уродцем. Она тяжело переживала это горе, а я, как мог, утешал её. Всё же мы были молоды, и впереди у нас было ещё много возможностей исправить положение. Но возможности не превратились в реальность. Ещё только один раз моя жена понесла. Она очень тяжело ходила с нашей дочерью и едва не отдала Богу душу. Но всё закончилось благополучно. Гильдебранда родилась здоровым ребёнком, и выросла прекрасной девушкой, как видите. Однако после этого моя жена больше уже не могла иметь детей. Что-то случилось с ней в тот раз. Я в этом ничего не понимаю, а повитуха, которая принимала роды, как назло, на обратном пути домой свалилась в волчью яму и её нашли уже мёртвой.

С тех пор в нашей семье всё шло благополучно, за исключением потери возможности иметь ещё детей. А потом случилась эта дикая, необъяснимая трагедия, и моей жены не стало. Остальное вы знаете, брат Бенед.

Граф опустил голову, плечи его поникли — видно, воспоминания о тех тяжёлых событиях дались ему нелегко.

— А что сейчас с вашим сыном, Ваша Светлость? — тихо спросил брат Бенед, дав графу немного времени, чтобы прийти в себя.

— О, вы можете сами увидеть его, если захотите. Только не говорите потом, что я вас не предупреждал, — граф горько усмехнулся. — Это зрелище только для закалённых. Мальчик, естественно, живёт в замке, его покои недалеко от моих. За ним смотрит один и тот же слуга, к которому он привык, Петер, и ещё ухаживает Берта. Она добрая женщина, и её не пугает вид моего несчастного сына.

Граф на минуту прикрыл глаза, пряча отчаяние, которое в них появилось.

— Лиуфрид всегда был калекой, но раньше с ним можно было общаться, он всегда отвечал на вопросы и интересовался всем, что происходит в замке. Однако года два или, возможно, немного больше тому назад, мальчик вдруг резко изменился. Он стал агрессивным и злым, не отвечал на мои вопросы и отворачивался от меня, как будто вообще не хотел видеть. Точно так же он стал вести себя по отношению к матери и сестре. Жена тяжело переживала из-за этого, а я просто перестал к нему заходить — видеть таким своего наследника было слишком больно.

На некоторое время в комнате установилась тишина. Потом её прервал голос монаха:

— Я должен очень тщательно обдумать всё, что вы мне рассказали, Ваша Светлость. Потом мне, скорее всего, придётся задать кое-кому из обитателей замка дополнительные вопросы — в этом деле важны малейшие детали. И я, разумеется, постараюсь пообщаться с вашим сыном. Вокруг нас слишком много тумана, но я нутром чувствую, что Глинит права. Здесь действовала одна и та же рука. Рука злодея не столько умного, сколько удивительно хитрого и изощрённого в своей жестокости. И этот человек, скорее всего, женщина, очень опасен. Поэтому все в замке должны быть начеку, как при осадном положении.

Уединившись в своей комнате, брат Бенед долго ходил из угла в угол, хмурясь и качая головой. Это дело, такое непонятное в самом начале, превратилось в сущий кошмар, где в переплетении событий не видно никаких ориентиров и следов. Ясно только, что это очень старая и запутанная история, с последними аккордами которой пришлось столкнуться теперь. И чего же добивается преступник? Какую цель преследует, нагромоздив целую кучу смертей? Ибо все эти смерти, вне всякого сомнения, связаны одной верёвочкой. Он принялся считать. Если с самого начала, с пропавшего графа, то погибло уже шесть человек, плюс неудавшееся покушение на жизнь наследницы. И что из этого следует? Пока что ответ теряется в тумане.

Походив ещё немного, дознаватель сел к столу и принялся чертить угольком на доске буквы и стрелки между ними. Букв становилось всё меньше, а стрелок, наоборот, больше. После таких каллиграфических упражнений в голове у брата Бенеда прояснилось, он быстро стёр всё начертанное и отправился побеседовать с женой управителя, Глинит.

Женщина оказалась на месте и охотно вступила в беседу. Вдвоём они быстро уточнили перечень людей, работающих и живущих в замке более двадцати лет, и стало ясно, кого и о чём спрашивать.

Дознаватель опасался спугнуть преступника неожиданными вопросами о прошлом, и решил взять быка за рога — начать с подозреваемого номер один. Пусть хозяин считает Берту доброй женщиной, заботящейся о его сыне, в его же глазах она на удивление близка ко всем событиям, имевшим место в прошлом. И, к тому же, ему не давал покоя рассказ Гильдебранды об утренней прогулке служанки, весьма и весьма подозрительной.

— Сейчас мы пойдём в комнату Берты, — твёрдо заявил брат Бенед. — Насколько я понимаю, слуги не имеют права запирать свои комнаты, а сама Берта сейчас наверху, у Лиуфрида.

Глинит подтвердила его слова кивком головы. Удивительная женщина, общаться с ней одно удовольствие.

— И пусть один из стражников пойдёт с нами, а два других дежурят у лестницы. Я не хочу, чтобы хозяйка комнаты вернулась раньше времени.

Через десяток минут брат Бенед был уже в каморке Берты. Там было тесно от нагромождения множества корзин и всякой мелочи, но чисто. На первый взгляд — ничего подозрительного, но чутьё дознавателя заговорило в полный голос, и он принялся искать. Ничего, всё чисто, а чутьё не умолкает. И тут взгляд брата Бенеда упал на маленькую мисочку в углу. Она была пуста, но засохшие следы с несомненностью говорили о том, что в ней недавно было молоко. И дознаватель удвоил усилия. Стражник переминался с ноги на ногу на пороге, а Глинит с интересом следила за действиями монаха.

— Есть, — внезапно проговорил он и вытащил из кучи корзин одну, тщательно прикрытую остатками одеяла. — Будь наготове, Урик.

Стражник сразу подобрался и из ленивого наблюдателя превратился в готового встретить врага воина. Брат Бенет вышел на середину комнаты, осторожно стянул одеяло и перевернул корзину. На пол упали две большие чёрные змеи, сразу зашипевшие и злобно поднявшие свои треугольные головки. Глинит ахнула и отступила, а Урик мгновенно кинулся вперёд и нанёс два быстрых и точных удара. После этого на полу остались лежать две отсечённые змеиные головы, а мускулистые тела продолжали извиваться и бить по полу хвостами. Картина была поистине адская.

Наконец всё стихло. Теперь предстояло сделать самое главное — тихо и осторожно захватить саму Берту. Брат Бенед сказал несколько слов Урику и отправил его за подмогой. Его часть работы была сделана. Дальше вступала в действие законная графская судебная власть.

Граф Гунфрид не мог поверить тому, что услышал. Но доказательства были налицо, и спорить с ними не имело смысла.

— Значит, это Берта. Никогда бы не подумал, — он постоял несколько мгновений, а затем отдал ясный и чёткий приказ — Обвиняемую в темницу под казармой и сторожить, не спуская глаз. Через три дня состоится графский суд.

И он дал распоряжение созвать своих вассалов, необходимых для участия в судебном процессе.

Казалось бы, дело сделано. Но на душе у брата Бенеда было пасмурно и неспокойно. Он чувствовал, что с трудностями ещё не покончено, и впереди их ждёт немало неприятных сюрпризов.

5

Утро занялось хмурое и неприветливое, под стать настроению брата дознавателя. У него в распоряжении было ещё три дня, и он намеревался провести их с максимальной пользой для своего расследования и предстоящего судебного процесса. Узнать предстояло ещё немало. Многие детали преступления до сих пор скрывались в густом тумане.

Первым делом брат Бенед отправился в покои несостоявшегося наследника графа Гунфрида. В комнате, куда он вошёл, было на удивление светло и чисто, но картина, открывшаяся его глазам, вызвала оторопь.

В кресле у окна сидел молодой человек, верхняя часть туловища которого была в отменном порядке — крупная голова, крепкая шея, широкие плечи, мускулистые руки. Но то, что было внизу, могло принадлежать ребёнку лет пяти, не больше. Юноша рисовал что-то на удобно установленной на подлокотниках кресла доске, покрытой листом пергамента. Рядом стоял крепкий мужчина средних лет, мускулистый, кряжистый и даже на вид очень сильный. Это, несомненно, был Петер, бессменный прислужник графского сына.

Лиуфрид бросил на вошедшего недовольный, даже злой взгляд, но, увидев монашескую рясу смягчился.

— Зачем вы пожаловали ко мне, святой отец?

Голос и слова говорили о полном умственном здоровье юноши, как и выражение его лица, которое можно было бы даже назвать красивым, если бы не слишком мягкая, безвольная линия подбородка и ранние глубокие морщины у губ, как у долго жившего и разочаровавшегося в людях человека.

— Я не священник, Лиуфрид, а всего лишь скромный монах. Моё имя брат Бенед. Разве вы не знаете своего священника?

— Отец Нун появился в моих покоях лишь один раз и покинул их довольно быстро. Он сказал, что мне следует бывать в часовне, проводя время в молитвах перед распятием, и тогда, возможно, Бог смилуется надо мной и дарует мне исцеление. Но я давно уже не верю в милосердие Божие и знаю, что никогда не поднимусь на ноги.

Он трагическим жестом указал на своё искалеченное болезнью тело и горько усмехнулся.

— Почивший отец Сикст хотя бы давал мне надежду увидеть своими глазами, как рушится зло и торжествует справедливость.

Юноша замолчал, глубоко задумавшись.

Брат Бенед осторожно приблизился к креслу у окна и бросил мимолётный взгляд на рисунок под руками Лиофрида. Тот быстро свернул его, но дознаватель успел заметить наброски страшной картины грешников, извивающихся в языках адского пламени. У графского сына был неоспоримый талант к рисованию.

— И всё-таки, что вы ищете в моих покоях, брат Бенед? — Лиуфрид был явно не рад его приходу. — Здесь нет ничего, что могло бы заинтересовать вас.

— Здесь есть вы, и мне очень интересно побеседовать с вами, молодой господин. Как мне представляется, вы много размышляете, а это всегда привлекает меня. К тому же, вы хорошо рисуете, и мне даже показалось, что у вас есть талант.

— Вы так думаете? — в глазах юноши зажглось оживление, и даже интерес.

— Я мог бы высказаться более определённо, если бы увидел несколько законченных рисунков. Уверен, их у вас множество.

Юноша подумал, потом слегка улыбнулся своими красивыми, но преждевременно увядшими от постоянной горечи губами.

— Хорошо, я покажу вам.

Он кивнул Петеру, и тот положил перед своим хозяином целую кипу пергаментов, изрисованных множеством фигур. Лиуфрид не спеша просмотрел их и протянул монаху несколько рисунков. Они были выполнены твёрдой рукой и с большой долей мастерства. Но — о Господи! — какие страшные сюжеты были отражены на них. Это были разные варианты Апокалипсиса. Ужасные сцены конца света, раскрытые в немом крике рты, выпученные от ужаса глаза, заломленные в неизбывном горе руки. Брат Бенед некоторое время внимательно рассматривал их один за другим, потом поднял глаза на графского сына.

— У вас, несомненно, талант к рисованию, Лиуфрид, и несколько уроков с настоящим мастером сделали бы из вас известного художника, — заметил он. — Но почему такие мрачные сюжеты? Разве в жизни нет ничего, более достойного быть закреплённым на пергаменте, чем эти устрашающие сцены?

— Вы меня удивляете, брат Бенед, — юноша взглянул прямо в глаза гостю. — Разве вы не знаете, чем всё кончится? А в этом проклятом замке конец света наступит ещё раньше.

— Почему проклятом? Кто мог вам сказать такую ужасную вещь?

— Отец Сикст рассказал мне об этом. Он нашёл среди старых документов предание о том, что на этот замок наложено страшное проклятие, и все, кто владеет им, умрут насильственной и страшной смертью. Все. И, как видите, проклятие уже проявляет себя. Мой дед пропал без следа и, скорее всего, давно уже жарится на адской сковороде. Мать умерла в расцвете лет, и конец её овеян туманом таинственности. Теперь очередь за сестрой, а потом и за отцом. Вот увидите, всё это произойдёт очень скоро. И я даже рад, что родился калекой, и не могу наследовать этот замок, а значит, избегу действия проклятия. А они все страшные грешники и заслуживают такой доли.

— Это всё вам отец Сикст говорил?

— Ну, не только он … — юноша замялся, — кое-что я вижу и понимаю сам.

Эта заминка и то, как поспешно Лиуфрид отвёл глаза, показали дознавателю, что всё здесь куда глубже, чем кажется на первый взгляд, и яд в душу несчастного калеки лил не только почивший отец Сикст, но и кто-то ещё, умный и хитрый. Но зачем? Зачем калечить душу человеку, и так жестоко обиженному судьбой?

— Мне было очень интересно побеседовать с вами, Лиуфрид, — сказал, улыбнувшись, брат Бенед, — но сейчас меня призывают другие дела, и я должен покинуть вас. Хотя с удовольствием загляну к вам ещё, если вы не против.

— Буду рад видеть вас вновь, — ответно улыбнулся юноша своей необычной, исполненной горечи улыбкой.

Часа два потратил брат Бенед, чтобы дождаться, когда Петер спустится, наконец, вниз, и поговорить с ним вдали от посторонних глаз. Пожилой слуга был, действительно, глубоко и безоглядно предан своему молодому господину, и искренне привязан к нему. И его тоже безмерно огорчали изменения в характере его подопечного, которые начали проявляться лет пять назад.

— А что ж произошло тогда, лет пять назад? — вклинил свой вопрос дознаватель. — Напряги память, Петер, постарайся вспомнить, это очень важно. В первую очередь для твоего господина. Поверь, я хочу помочь ему.

Петер, несомненно, был тугодумом, но далеко не дураком. Подумав пару минут, он выложил, что в то время случилось несчастье, и трагически погибла служанка, которая ухаживала за графским сыном, — она упала с лестницы и сломала себе шею. На её место взяли Берту. Она заботливо и даже нежно ухаживала за подрастающим мальчиком, а он отвечал ей горячей привязанностью, возможно даже слишком горячей, с обидой проговорил слуга и прикусил язык.

— Если можно, Петер, я хотел бы хоть краем глаза увидеть все рисунки твоего господина, понимаешь, все. Клянусь тебе всем святым, что это только для блага молодого Лиуфрида.

Петер помялся немного и согласился позднее, после полуночи, когда его молодой господин будет крепко спать, вынести в коридор на минутку его рисунки. Но только на минутку.

— Этого будет достаточно, Петер, благодарю тебя, — и монах отпустил маявшегося слугу, который и хотел помочь своему господину, и боялся допустить ошибку.

Итак, опять Берта. И, возможно, ещё одна убийство, седьмое. Да, похоже, что эта женщина без содрогания буквально шагала по трупам, как по ступеням лестницы, ведущей её к цели. Но какой?

Неотвязные мысли об этом крайне запутанном деле привели дознавателя к нынешнему священнику, отцу Нуну. Это был упитанный мужчина лет тридцати с небольшим, с приветливым лицом, румяными щеками и добрыми близорукими глазами. Мужчина явно недалёкий и не обладающий широтой взглядов. И что можно узнать от такого собеседника? Правда, для замка, охваченного ужасом, он, конечно, полезен — от него так и веет спокойствием и верой в Божью благодать. Но для дознавателя это, пожалуй, пустая трата времени.

И, тем не менее, вопреки ожиданиям, отец Нун поведал брату Бенеду очень интересные вещи. Оказалось, что новый священник прибыл в замок около трёх лет назад, когда скончался прежний, отец Сикст. Не знает ли брат во Христе, как именно умер старый священник? Отец Нун широко открыл удивлённые глаза, немного подумал и выдал неожиданный ответ. Мальчишка-служка в часовне, страшно любопытный и болтливый, говорил ему, что священника нашли мёртвым на полу часовни. Его руки были сведены судорогой, а на лице застыла страшная гримаса. Видно ему перед смертью явился сам дьявол, с таинственным выражением на лице добавил мальчишка. Он, помнится, отмахнулся тогда от жуткого рассказа мальчишки и постарался больше не вспоминать о нём. Служитель Бога, наставительно сказал священник, должен думать о светлом и внушать людям благочестивые мысли.

Ну вот, и ещё одна насильственная смерть выплыла. Какая по счёту? Восьмая.

Дождавшись полуночи, брат Бенед тихо поднялся к покоям Лиуфрида и подал Петеру условный сигнал. Тот вышел сразу же. В руках у него была лампа и кипа пергаментов. Дознаватель быстро просмотрел их. Да, как он и ожидал, рисунки юноши со всей очевидностью показывали, что его не только запугивали картинами конца света, ни и искусно искушали плотским грехом, к которому было неспособно его тело, но одновременно требовало заложенное в мужском естестве сознание.

Да, было, о чём подумать, брату Бенеду. Он снова провёл полночи за рисованием букв и стрелок. Долго хмурился, а наутро пошёл к управителю Дрейхону, и вместе с ним принялся осматривать подвалы старого замка.

В бумагах управителя нашёлся и старый план сооружения, примитивный и малопонятный. Но всё же какую-то ориентировку он дал.

Подвалы замка были огромны. Часть их была заполнена бочками с вином и множеством пустых бочек. В других местах валялся всякий хлам, вроде поломанный столов и табуретов, кое-где попадались изъеденные ржавчиной старые, никуда не годные мечи и воинские шлемы. А где-то вообще царила пустота, и только крысиный помёт напоминал о том, что здесь обитают живые существа.

В этом подвале не нашлось абсолютно ничего интересного, кроме одной странной особенности. Он был переделен стеной на две части, не сообщающиеся между собой и имеющие разные входы. А измерив шагами протяжённость подвальных просторов и помещений первого этажа замка, брат Бенед обнаружил явное несоответствие. Существенная часть подвального пространства была занята чем-то, куда не было доступа ни с одной, ни с другой стороны. Это пространство приходилось как раз на закуток под лестницей. Но там не удалось обнаружить ничего, что помогло бы найти тайное помещение. И всё же оно было. Брат Бенед был абсолютно уверен в этом, как и в том, что попав туда, можно найти ответы на многие вопросы. Но как, как найти путь, тщательно замаскированный прежними владельцами этого сооружения? Управитель Дрейхон ничем не мог помочь дознавателю — он просто никогда даже не слышал о тайном помещении в замке, хотя по логике вещей это было вполне вероятно. Вдвоём с монахом они прощупали каждый камень стены, каждую плиту пола, всё было тщетно. Каменный мешок не желал раскрывать свою тайну.

Два дня ушло на лазание по плитам пола и обследование стен. Пришло время начинать суд над Бертой. Пока что ей можно было вменить только убийство графини и служанок, а также покушение на жизнь наследницы. Но брат Бенед чувствовал всем своим существом, что это далеко не все преступления злокозненной женщины, и впереди ещё раскрытие новых тайн, которые пока что скрываются в тумане.

6

До начала заседания суда брат Бенед успел переговорить с графом, и они пришли к соглашению относительно некоторых деталей ведения процесса.

И вот суд начался. Граф не хотел делать это внутрисемейное дело достоянием широкой гласности, и потому вызвал для участия в процессе только несколько наиболее доверенных своих вассалов, обычно помогающих ему в наиболее сложных делах графства, и призвал своего личного писца. Присутствовали также молодая графиня Гильдебранда, управитель Дрейхон и его жена Глинит, капитан замковой стражи и несколько простых воинов, уже причастных к событиям.

Привели Берту. Она была бледна, но держалась прямо и уверенно, как человек, не признающий за собой никакой вины.

Граф объявил открытие заседания суда по обвинению служанки замка Берты в убийстве своей госпожи и покушении на жизнь наследницы.

После всех общепринятых формальностей вперёд выступил брат Бенед. Он не стал ходить вокруг да около.

— Скажи нам, Берта, что такого плохого сделала тебе графиня Ренегинда, что ты позволила себе покуситься на её жизнь?

— Я всегда была предана своей госпоже, и никто никогда не обвинял меня ни в чём. Только вы, брат Бенед, почему-то вбили себе в голову, что в смерти графини повинна я.

— Не только графини, но ещё и двух служанок замка, Хельды и Норит.

— Это неправда, я …

Но тут по знаку дознавателя на открытое пространство перед судьями вышел стражник Урик и высыпал на пол содержимое корзины, которую держал в руках. Присутствующие оцепенели. Перед ними лежали расчленённые тела двух больших чёрных змей. Глаза Берты недоверчиво расширились.

— Шварц випер, чёрная гадюка, — произнёс дознаватель. — Тебе ведь хорошо знакомы эти твари, Берта, не так ли? Я нашёл их в твоей комнате.

Женщина с ужасом воззрилась на тела своих помощниц в чёрных делах убийства, потом глаза её забегали, она явно искала наиболее удобный ответ в положении, когда её буквально припёрли к стене.

— Графиня сильно обидела меня, смертельно обидела, — почти прошептала она.

— Этого не может быть. Все в один голос говорят, что графиня Ренегинда была добрейшей женщиной, и за всю свою жизнь не обидела даже мухи.

На лице Берты появились растерянность и неуверенность, но она взяла себя в руки.

— Хорошо, я скажу правду. Я убила её из ревности.

— ???

— Да, я много лет любила так, как можно любить только раз в жизни, — графа Гунфрида. За его любовь я готова была отдать всё, даже душу. Но он не замечал меня, и всё своё время отдавал этой рохле, своей женушке. Уж как он ласкал и миловал её, трудно передать словами. А она смогла родить ему только сына-уродца да дочку. Разве такого заслуживает этот великолепный мужчина?

Граф дёрнулся в своём кресле, но выразительный взгляд брата Бенеда остановил его.

— А разве ты имела право на любовь графа, Берта? Ты ведь всего лишь служанка, подневольная своих господ.

— Я женщина, — гордо подняла голову обвиняемая, — и куда больше женщина, чем эта неженка. Я бы дала ему море наслаждения и родила бы несколько крепких сыновей. Но он даже н не смотрел в мою сторону. Это было очень больно. И я не выдержала.

— Спустя столько лет? Ты ничего не путаешь, Берта?

— Любовь не знает сроков, брат Бенед. Вам, конечно, незнакомо это чувство …

— А служанки? За что ты убила Хельду и Норит?

— Ну, эти-то вполне заслужили свою смерть. Молодая наглая девчонка кое-что увидела и принялась меня донимать угрозами. А старая что-то заподозрила, стала коситься в мою сторону, и это было опасно. Пришлось их убрать.

— Хорошо, это понятно. А чем тебе не угодила молодая графиня Гильдебранда, что ты запустила своих милых помощниц в её опочивальню?

— А вот в этом вам меня обвинить не получится, брат Бенед. Это чистая выдумка взбалмошной избалованной девчонки. Ведь она ничем не может доказать свои слова.

— Подумай сама, Берта, ты же умная женщина. Ни к чему ведь было убивать служанок, если ты не замыслила зла против госпожи. И хотелось бы услышать, как тебе удалось выманить из дома Риву поздним мартовским вечером. Она ведь мешала тебе. С этим спорить бесполезно.

Берта метнула в дознавателя злобный взгляд — ну и въедливый же тип, такого она не ожидала.

— Рива, как квочка, ни на шаг не отходила от молодой госпожи, оберегала её от всего, прямо противно было смотреть. А выманить её из дома было проще простого, у каждого ведь есть свои слабые места. Эта дурочка, как я узнала, в молодости согрешила и родила ребёнка, мальчишку. И умудрилась спасти его от неминуемой смерти, спрятав на дальнем хуторе. Там она его проведывала время от времени, и мальчишка признавал её за мать. Это было вдвойне противно. Ну, я и шепнула ей, что с хутора пришла весть, будто мальчишка занемог. Она и понеслась, сломя голову.

Эти циничные слова покоробили всех в зале. Гильдебранда широко открыла глаза и прижала руки к груди. Граф нахмурился. На лице капитана стражи проступило отвращение. Но брат Бенет оставался невозмутим.

— А скажи нам, Берта, как ты сама не боишься своих гадюк? Как справлялась с ними? Ведь эти твари опасны для всех.

Берта слегка расслабилась.

— Ну, этому меня давно научила старая ведунья на болотах. Змей надо любить, и они ответят вам тем же. Мне очень нравилось, когда они, ласкаясь, обвивали мои руки и …

В глазах женщины появилось мечтательное выражение.

— А почему ты убила графа Арнульфа, Берта? — задал неожиданный вопрос дознаватель.

— Он … — вскинулась женщина, и, поняв, что выдала себя, сникла. — Я не понимаю о чём вы.

Таким испытанным приёмом брат Бенед получил на своём веку не одно признание вины. И Берта тоже попалась в эту ловушку.

— Всё ты отлично понимаешь, женщина, и будет гораздо лучше, если ты расскажешь всю правду. Поверь мне, епископский суд куда страшнее суда графского, и я не советовал бы тебе стремиться попасть туда.

Присутствующие в зале замерли, не дыша. Даже сам граф, побледнев, как полотно, потерял, казалось, дар речи. Дело принимало совсем другой оборот, куда более страшный. Берта же смотрела на дознавателя, не отрывая взгляда. И в глазах её разгорался огонь ненависти, дикой, безрассудной и оттого очень страшной.

— Ты хочешь знать, за что я убила его, нюхач, так я скажу тебе. И пусть кара Господня падёт на души всех, кто посмеет обвинить меня за это.

Женщина, казалось, потеряла власть над собой. Ею владела только лютая, всепоглощающая ненависть, перед которой отступило всё остальное.

— То, что он сделал со мной, заслуживало тысячи смертей, и того было бы мало. Граф увидел меня в селении и потребовал, чтобы я пошла в услужение к его дочери, которая только недавно вышла замуж и уже носит под сердцем ребёнка. «Ты станешь кормилицей и нянькой её младенца, — сказал он, — и будешь жить в замке». Но у меня был свой ребёнок, девочка, которая родилась совсем недавно, и ей не было ещё и месяца. Об этом я и сказала графу. «Какие мелочи, — рассмеялся он, — твой щенок никому не нужен». И велел закопать мою девочку в землю живьём, как это делали с нагулянными младенцами, хотя у меня был муж. Я пыталась умолить его не делать этого, но он ничего и слушать не захотел. У него была в руках вся власть, власть над жизнью моей и моего ребёнка, а я не имела никаких прав, я была в его глазах просто вещью. Так я попала в замок и стала прислуживать молодой графине. Она была доброй женщиной, это правда, но ведь из-за неё загубили моего ребёнка и искалечили жизнь мне. И я возненавидела её.

Как будто было мало того, что он уже сделал, граф пожелал иметь меня своей подстилкой. Как мужчина он был очень силён, но имел странные, необычные пристрастия в отношениях с женщиной. То, что он выделывал со мной, и что заставлял делать меня, не поддаётся описанию. Я думаю, старая графиня, его жена, могла бы порассказать много интересного об этом. Но она была госпожой и наследницей этого замка, она имела хоть какие-то права, и просто закрыла пред мужем дверь своей опочивальни. Он не очень-то и огорчался, находя себе развлечения за пределами супружеского ложа. А я не могла ничего. Он издевался надо мной, как хотел. А когда я отказывалась выполнять его дикие требования, бил меня, долго и с наслаждением избивал, затащив в своё тайное логово. «Кричи, — говорил он, — кричи во всё горло, всё равно тебя здесь никто не услышит». И смеялся. И снова бил меня.

Берта замолчала. Она стояла бледная как смерть, напряженная, и как будто была не в себе. Потом заговорила опять.

— Я должна была как-то остановить его, избавиться от этих истязаний. И я решилась. В один из дней, когда он снова затащил меня в своё логово, я подлила в вино, которое он всё время пил, яд. Этот яд я уже несколько дней носила при себе, и наконец, пустила его в ход. Яд был очень хитрый. Он оставлял человека в полном сознании, однако начисто лишал его возможности двигаться и говорить. Вы бы видели его глаза, когда он понял, что с ним происходит. А я — я наслаждалась каждой минутой, каждой секундой своей победы над ним. «Почему же ты не кричишь? — спрашивала я. — Ах, ты ведь знаешь, что тебя всё равно никто не услышит. И никто не узнает, что ты подох в этом подвале, как крыса. Потому что ты умрёшь. Я закрою тебя здесь, и ты будешь умирать долго и мучительно. Не забудь вспомнить, что ты сделал с моей жизнью, когда будешь подыхать». И я оставила его одного, закрыв толстую дверь и крышку люка. Ведь я много раз видела, как он делает это. Мне было очень весело наблюдать всю эту кутерьму, которая поднялась, когда граф исчез. Они искали его по всем окрестностям, а он медленно умирал здесь, прямо под их ногами. Смешно, не правда ли?

Берта замолчала, и сникла. Её ненависть, наконец, вылилась в словах, и она словно опустела, даже стала меньше ростом. Но дело было не закончено. У брата Бенеда оставалось ещё много вопросов, и он дал понять об этом потрясённому, окаменевшему от всего услышанного графу.

— Сейчас мы сделаем перерыв в заседании суда и осмотрим место преступления, — каким-то не своим, охрипшим голосом проговорил граф, — потом завершим нашу работу завтра. Ты, Гильдебранда, и ты, Глинит, отправляйтесь в свои комнаты, с вас достаточно на сегодня.

Глаза, обращённые на дочь, были полны боли. Девочка не заслужила такого кошмара, но он твёрдо решил, что она должна знать правду.

Потом граф повернулся к Берте.

— А ты покажешь нам, женщина, как можно проникнуть в этот тайник.

Берта попыталась было проявить строптивость, но слова брата Бенеда быстро утихомирили её:

— Не забывай, что в епископском суде несговорчивым обвиняемым частенько поджаривают пятки и не только.

Опустив плечи, Берта покорно пошла в окружении стражников к закутку под лестницей. Она бросила удивлённый взгляд на монаха — смотри-ка, он и это вынюхал, ищейка проклятая. Но сила была на его стороне.

— Открывай, — велел брат Бенед.

Берта поколебалась немного, но потом подошла к стене, поднялась на цыпочки и нажала на незаметный с виду камень, выступающий под самым потолком узкого пространства. Послышался лёгкий скрип, и большая плита под ногами удивлённых мужчин отошла в сторону, открыв небольшой проход. Один из стражников зажёг факел и двинулся вниз по грубо выбитым в камне ступеням. За ним прошёл граф, и потянулись остальные. Брат Бенед замыкал шествие. Конечно, стражники были начеку, но никто не знал, чего ещё можно ожидать от этой погрязшей в ненависти женщины.

Пространство под лестницей оказалось немаленьким. В дальней его стене была тяжёлая деревянная дверь. По знаку капитана один из стражников открыл её. Потянуло затхлым застоявшимся воздухом с лёгкой примесью непонятного неприятного запаха. Свет факела осветил небольшую комнату, где стояли лишь грубо сколоченные лежанка, стол и два стула. На лежанке они увидели останки того, кто был когда-то хозяином этого замка. Тело не истлело полностью, но сильно усохло, а потом внезапно, прямо на глазах у присутствующих, стало рассыпаться в прах, оголяя белые кости. У всех без исключения мужчин, видавших в жизни всякое, волосы на голове встали дыбом. Зрелище было чудовищно ужасным.

7

Ночь после заседания суда была нелёгкой для всех, кто присутствовал в зале. Уснуть после всех услышанных и увиденных ужасов было невозможно.

Гильдебранда долго рыдала, уткнувшись в подушку, оплакивая смерть матери. Бедная мама, она была ни в чём не повинна, а её так жестоко лишили жизни. И вспоминала, как сама была близка к такой же смерти. Её спасло чудо, которое явил Господь. Зельда изо всех сил старалась успокоить госпожу и уверяла, что станет сильной и храброй, чтобы защищать её.

Несчастный граф перебирал в памяти прошедшие события. Он корил себя за то, что не сумел связать воедино всё, что произошло в замке, и до последнего доверял женщине, исполненной ненависти и злобы. И ведь он допустил её к своему сыну, эту змею в человеческом облике. Не она ли виновна в том, что сын отгородился от родителей и стал таким мрачным и злым? Завтра же, думал он, завтра, прямо после суда он отправится к сыну и поговорит с ним, наконец. Мальчик невиновен в том, что родился уродом. Это — судьба.

Брат Бенед же был преисполнен размышлений о силе зла и власти, какую оно обретает над человеком. Вот и графиня Ренегинда пала жертвой непомерной жестокости её отца, не осознававшего, что зло порождает только зло, которое может пожрать и того, кто выпустил его на свободу.

Утро началось с заседания суда. Оно ожидалось коротким. Оставалось признать вину обвиняемой и вынести приговор. Граф был готов принять самоё суровое решение, ведь на счету этой женщины было пять смертей, в том числе жизнь графа, каким бы жестоким человеком он ни был, и его дочери, графини. А ещё покушение на жизнь наследницы, которое Берта не смогла отклонить. Этого за глаза достаточно для вынесения смертного приговора.

Но, как показали дальнейшие события, это было ещё далеко не всё.

Когда граф объявил заседание суда открытым, брат Бенед испросил позволения задать обвиняемой ещё несколько вопросов. Берта стрельнула в его сторону острым взглядом и напряглась. Что ещё вынюхал этот недомерок в рясе?

— Расскажи нам, Берта, за что ты убила святого отца, я имею в виду отца Сикста?

Зал замер в очередном потрясении, а обвиняемая взвилась, как пламя костра под порывом ветра.

— Не смей называть его святым отцом, нюхач. Это было чудовище в сутане, исчадие ада на земле. Если бы тогда в замке священником был этот слизняк, отец Нун, возможно, ничего из того, что произошло, не случилось бы. Но мне опять не повезло.

Берта замолчала на мгновенье, потом тряхнула головой. Что ж, говорить, так всё.

— Когда я, измученная всем, что сотворил со мной граф Арнульф, пришла на исповедь к местному священнику, то получила совсем не то, чего ожидала. Он не стал утешать меня и рассказывать о царствии небесном. Нет, он зло усмехнулся и объяснил — единственное, что мне остаётся в моём отчаянном положении, это месть. «Помни, дочь моя, — говорил он, — в святом писании написано: око за око, зуб за зуб. Ты не изменишь того, что уже случилось, но зато получишь ни с чем не сравнимое удовольствие, когда нанесёшь ответный удар».

Я ушла из часовни, совершенно ошарашенная тем, что услышала. Но его слова уже впились в мою душу, и мысли стали работать в новом направлении. Я не знала, что такого могу сделать, чтобы испытать обещанное удовольствие. Но он научил меня. Он говорил, что любое зло, какое только можно измыслить, всё равно будет недостаточным для этого проклятого семейства. Его надо извести под корень. И растолковал мне, как это можно сделать, не подставляя себя под подозрение. И я стала злым демоном семейства, которое ничего не подозревало о страшных замыслах.

Первое же моё убийство — графа Арнульфа — принесло мне огромное удовольствие. Я ликовала и пела в душе. Я, ничтожная служанка, лишила жизни самого хозяина замка, человека, который имел полную, неограниченную власть в своём графстве. А я прихлопнула его, как крысу, и никто даже не догадывался об этом. Потрясающее ощущение!

Я рвалась к дальнейшим действиям, но он охладил мой пыл. Сказал, что всё надо делать осторожно и не спеша, чтобы наверняка достичь цели. Послушав его, я принялась за молодую графиню, которая была в тягости. Её супруга, нынешнего графа, обвиняли в убийстве тестя, но меня это ничуть не смутило. Я знала, что надо делать. Потихоньку, понемногу я подливала яд в питьё хозяйки. Яд, который получила у старой ведуньи на болотах. Он не грозил жизни молодой женщины, но уродовал в её чреве дитя, которое она вынашивала. Когда наследник появился на свет, стало ясно, что моя цель достигнута. Я опять торжествовала. Но он сказал мне, что это только начало игры, и уверил меня, что продолжение будет не менее интересным.

На графа, слушающего эти ядовитые излияния, было страшно смотреть. Ему хотелось сорваться с места и кинуться на эту переполненную злом женщину, грызть ей горло, рвать её голыми руками. И только взгляд брата Бенеда удерживал его на месте, взгляд, обещающий новые открытия.

— Раз за разом, — продолжала, между тем, Берта, — общаясь с этим чудовищем в рясе, я всё больше входила во вкус затеянной мной игры и всё глубже проникалась ядом, который он умело лил мне в душу. Ненависть стала сущностью моей натуры, я жила только ею и свой местью, которая была ещё впереди.

Потом я приложила руку к тому, чтобы графиня не смогла иметь больше детей. Это совсем не сложно, если правильно действовать. Повитуху, которая могла что-то заметить, я убрала с дороги. И пошли годы. Я на время затаилась, но по ночам рисовала себе сладкие картины того, что будет в будущем. Я почитала себя чуть ли не небесным ангелом-мстителем, ведь это семейство проклято, а я помогаю провидению.

Однако, чем дальше, тем больше стали раздражать меня поучения этого чудовища в сутане. Он сделал для меня всё, что мог. Больше он уже ничему не мог меня научить, и больше яда в меня влить было просто невозможно, я и так вся пропиталась им. И я задумала убрать его со своего пути. Дело ускорило то, что он стал частенько заходить в покои подрастающего графского сына. У меня были свои виды на этого мальчика, и я должна была знать, что именно льёт в душу калеки этот изувер. Пришлось убрать прислуживающую ему служанку и занять её место. Это оказалось совсем нетрудно. И я узнала, что это чудовище отравляет душу мальчика ожиданием конца света. Но я хотела совсем не этого. Пришлось приложить немало сил, чтобы разжечь в юноше естественные для его пола желания. Да, он не мог удовлетворить их, но был в состоянии их испытывать. И я показала ему, что значит женское тело и что оно может дать. Калека исходил слюной, а я давала ему свою грудь только тогда, когда он этого заслуживал, и позволяла его осмелевшим пальцам столько воли, сколько он хотел. И я превратила мальчишку в своего раба, покорного мне во всём. Ведь за повиновение мне он получал то, чего ему не давал никто другой. И я внушила ему мысль, что это родители виновны в его беде. Они лишили его возможности ходить и быть мужчиной, потому что погрязли в грехе. И он поверил этому охотно, потому что слышал уже от того чудовища о проклятии, нависшем нал замком.

Вскоре я разделалась со своим духовным совратителем. Он был, повторяю, исчадием ада. Он весь исходил злобой и ненавистью. Он хотел убивать, но сутана не позволяла ему этого. И он стал убивать моими руками. Я прикончила его с огромным удовольствием.

Женщина замолчала. Молчали и онемевшие от всего услышанного судьи. Писец замер со своим пером, и глаза у него были, как у помешанного. Граф сцепил зубы, и впился пальцами в подлокотники кресла так, что побелели суставы. На Гильдебранду лучше было не смотреть, она стала похожа на мертвеца. Глинит тёрла её омертвевшие пальцы и пыталась согреть их своим теплом.

И среди этого оцепенения опять раздался голос брата Бенеда.

— А проклятие, Берта? — спросил он.

Женщина взглянула на него устало и как-то отрешённо.

— Его не было, — тихо ответила она. — Это чудовище придумало его, чтобы постоянно поддерживать огонь под котлом, в котором кипела его ненависть.

— А почему он так ненавидел семейство графа?

— Этого я не знаю.

Всё. Говорить больше было не о чем. Пришло время действовать.

Граф поднялся со своего кресла и устрашающе спокойным голосом огласил своё решение:

— Служанка Берта признаётся судом виновной по всем статьям обвинения и приговаривается к смертной казни путём заточения в тайной комнате, где было совершено её первое убийство. Вход в это помещение я повелеваю замуровать, чтобы никто и никогда не смог найти его и открыть.

Старший из призванных на заседание судей поднялся и проговорил принятую формулу:

— Если кто-нибудь из присутствующих имеет возражения против решения суда, требую сказать об этом сейчас или молчать до конца жизни.

Ответом ему была мёртвая тишина.

Берта как-то сразу поникла. Но, проходя мимо места, где сидела Гильдебранда, на мгновенье ожила вновь, бросила на неё полный ненависти взгляд и злобно прошипела:

— Я тебя и с того света достану, девчонка.

8

В последующие несколько дней замок медленно приходил в себя после всех перенесенных потрясений. Казнь Берты состоялась. Женщина приняла её без сопротивления, она как будто лишилась сил после всего, что излилось из неё в ходе процесса. Преступница так и не раскаялась в том, что совершила, и только вяло отмахнулась от отца Нуна, принявшегося увещевать её, — «уйди, слизняк». Однако взгляд, который она бросила на графа Гунфрида, входя в свой погребальный склеп, очень не понравился брату Бенеду. В этом взгляде проскользнуло скрытое торжество. «Неужели я что-то просмотрел, — подумалось ему, — и это ещё не конец?». Но дело было закончено, и никаких оснований думать иначе у него не было.

Разъехались прибывшие на заседание суда вассалы графа. Брат Бенед тоже покидал замок Альгенгерд.

— У меня нет слов, чтобы выразить вам мою глубочайшую признательность, брат Бенед, — проговорил при прощании граф. — Я готов заплатить любую сумму, только назовите её. Ведь вы совершили невозможное.

— Поверьте, Ваша Светлость, мне достаточно вашей искренней благодарности и похвалы моего епископа. Он будет доволен мной, — улыбнулся в ответ монах. — Но ваши слова я сохраню в душе, они приятны мне.

С тем брат дознаватель и отбыл, оставив обитателей замка всё ещё встрёпанными и неспокойными — такое быстро не забывается.

Граф Гунфрид, как и намеревался, сходил в покои своего несостоявшегося наследника, и они долго разговаривали там наедине.

— Я очень виноват перед тобой, сын, — признал отец, рассказав юноше, как всё было на самом деле. — Но я приложу все силы к тому, чтобы исправить то, что ещё можно изменить.

Лиуфрид не ответил ничего, но по его глазам граф понял, что сын услышал его и простил.

Через некоторое время графский сын перебрался в восточное крыло замка и занял покои, принадлежавшие раньше его матери. Отсюда, из помещения на первом этаже, его стало возможно вывозить на улицу после того, как местный мастер сноровисто изготовил кресло на колёсиках. Это было огромным удовольствием для Лиуфрида, и он теперь много времени проводил в саду, рисуя замок и окрестности, деревья и цветы. Молодая графиня частенько сопровождала его в этих прогулках. Гильдебранда тоже вернулась в свою прежнюю комнату, но теперь Зельда всегда была при ней. Брат с сестрой много разговаривали, вспоминая старое и думая о грядущих временах, как будто навёрстывали упущенное время. Отец пообещал Лиуфриду найти для него учителя рисования. А пока что приставил к нему для ухода молодую приятного вида служанку, которая получила совершенно определённые наставления. Она ничего не имела против, а юноша был просто счастлив.

Не забыл граф и о дочери. Он успешно завершил начатые раньше переговоры о замужестве Гильдебранды. В мужья ей выбрал сына одного из соседних графов, достаточно сильного и воинственного, но совсем не злого, и, к тому же, приятной внешности молодого человека. Она будет довольна его выбором, говорил, улыбаясь, граф. Девушка привыкла верить отцу, и была довольна.

Казалось, в замке наступил, наконец, благословенный покой, и он грелся в лучах летнего солнца, разнежившись.

Но давно замечено, что счастливые периоды в жизни не бывают долгими. Благолепие в замке Альгенгерд было грубо нарушено прибытием гонца от короля. Конрад собирал армию для противостояния не только язычникам-венграм, которые продолжали свои бесчинства в приграничных землях, но и внутренним врагам. Пфальцграф Эрхангер, вместе со своим братом, готов был отстаивать герцогское кресло с оружием в руках. Графу пришлось собирать своих вассалов и отправляться на войну.

В замке оставалось достаточно стражников, и их капитан получил наказ оберегать, как зеницу ока, самое дорогое, что есть у графа, — его детей.

Несколько дней прошли спокойно. И вдруг …

Ясный летний день к вечеру неожиданно нахмурился тучами, стало темно, поднялся ветер. Гильдебранда рано ушла в свои покои, но уснуть не могла. Зельда сладко посапывала у неё в ногах, а девушке почему-то было очень тревожно. Вспомнились недавние события и тот ужас, что преследовал её. Но сейчас бояться было нечего. Злобной Берты больше не было на свете, за стеной спал брат, а под дверью дежурили стражники. Это успокаивало, но тревога не уходила. Чувство страха накатило знакомой волной и накрыло девушку с головой. Она замерла, широко распахнув глаза. Но луну скрывали тучи, и было темно как в подземелье. И тут среди звуков разгулявшейся за окном непогоды Гильдебранда отчётливо услышала, как что-то мягкое упало в комнату из окна, мягкое, но тяжёлое. Девушка отчаянно закричала, к её крику присоединился громкий визг Зельды, неожиданно разбуженной и перепуганной до смерти. Тотчас же в комнату ворвался стражник с факелом в руке. Его глазам предстала странная картина — на постели, прижавшись спиной к стене, стояла во весь рост молодая графиня, к её ногам жалась онемевшая от ужаса служанка. В первое мгновение стражник ничего не понял, но госпожа указывала рукой на пол у окна. Мужчина взглянул туда и обмер. На полу извивалась и грозно приподняла голову большая чёрная змея. Не тратя времени на размышления, стражник ринулся вперёд и принялся бить по непрошенной гостье горящим факелом. Удар, другой, третий, и факел погас. Но в комнату уже ворвался другой стражник с горящим факелом в одной руке и мечом наголо в другой. Из-за стены доносился крик Лиуфрида.

— Что там? Что случилось с моей сестрой? Скажите же мне! — вопил юноша не своим голосом.

Третий стражник кинулся в его комнату, чтобы успокоить молодого господина. Его сестра жива, и сейчас будет ясно, что произошло.

Гильдебранда же, увидев в свете нового факела искалеченные останки большой змеи под окном, впервые в жизни упала без чувств. Зельда и прибежавшая на шум Глинит приводили её в сознание. Стражники по приказу капитана рассыпались по замку и двору в поисках злоумышленника. Но никаких следов не нашли.

Остаток ночи прошёл ужасно. Капитан стражи едва смог успокоить Лиуфрида, который согласился снова улечься в постель только после того, как его отнесли в комнату сестры, и он увидел её — бледную, перепуганную до смерти, но живую. Молодая графиня потребовала, чтобы под её дверью, которую она оставила открытой, дежурили три стражника, вооружённых до зубов, и ещё два стояли под окном. Капитан неукоснительно выполнил её пожелание, он понимал, каково ей сейчас, после всего, пережитого раньше кошмара.

Утром в комнате Лиуфрида собрался, если можно так выразиться, военный совет. Пришли управитель Дрейхон, капитан стражи и, разумеется, Гильдебранда. Она всё ещё была смертельно бледна, но уже могла связно говорить и думать.

— Прости меня, сестра, что я не могу защитить тебя, — с горечью проговорил юноша.

— Не переживай, Лиуфрид, — старалась успокоить его девушка, — одно только сознание, что ты рядом, за стеной, поддерживает меня.

— Этого недостаточно, — сквозь зубы процедил брат. — Совершенно недостаточно. Несчастный калека!

— Давайте решать, что будем делать, — внёс деловую струю капитан стражи. — Граф далеко, а я отвечаю головой за благополучие его детей. Но не знаю, не представляю даже, что можно сделать в таком положении. Угроза реальна, но скрыта от глаз.

— Надо снова вызывать брата Бенеда, — высказал свою мысль управитель, — он один способен разобраться во всём этом.

Мужчина вопросительно посмотрел на молодую графиню. Гильдебранда согласно кивнула.

— Значит, я тотчас же напишу ему и отправлю гонца, — с этими словами Дрейхон покинул помещение.

Капитан стражи отправился проверять посты и укреплять защиту замка. Брат с сестрой остались одни.

— Неужели всё начнётся с начала, Лиуфрид? — с тоской проговорила Гильдебранда. — И как это может быть? Ведь Берты уже нет. Или это не она была повинна во всём этом кошмаре?

— Я очень надеюсь на этого монаха, сестра. У него отличный нюх, его не проведёшь, — отозвался брат.

Не оставалось ничего другого, как ждать.

Брат Бенед появился в середине третьего дня после того, как ему было отправлено послание.

— Я приехал так быстро, как только смог, — сказал он встретившему его Дрейхону. — Что у вас опять произошло?

Управитель в нескольких словах рассказал монаху о последних событиях в замке и отвёл его в покои Гильдебранды, а точнее Лиуфрида. Потому что все обсуждения теперь происходили с его участием.

— Я очень рад видеть вас, молодой господин, в столь бодром состоянии и в полном согласии с семьёй, — доброжелательно сказал дознаватель после общего приветствия.

Лиуфрик бегло улыбнулся ему.

— Моя сестра снова в опасности, брат Бенед, и я не могу смотреть на это спокойно.

— Понимаю. А теперь расскажите мне всё, что произошло, во всех подробностях.

— Рассказывать особенно и нечего, брат Бенед, — развела руками Гильдебранда, — была только змея, и я опять не могла уснуть в ту ночь.

Но монаху нужны были подробности, и он их услышал. Он задавал вопросы, получал ответы, и они шли дальше. Сомнений не оставалось. Берта, умирая, знала, что её месть будет доведена до конца другими руками, потому и одарила графа торжествующим взглядом. И ещё, оказывается, угрожала Гильдебранде, что достанет её и из могилы. Но кто, кто теперь был злым демоном замка Альгенгерд?

9

Лето перевалило за середину. Уже больше месяца, как граф Гульфрид отбыл на войну, и его возвращения ждали со дня на день. Его самого или хотя бы гонца от него. А в начале осени в замок должен был прибыть жених Гильдебранды, молодой Адельберт.

Брат Бенед без отдыха копался в своём расследовании, проверяя каждого человека в замке и ближайших к нему поселениях. Он не оставил без внимания никого, абсолютно никого, опрашивал всех, включая дворовых мальчишек и престарелых слуг. На это раз Глинит ничем не могла помочь ему. Она сама терялась в догадках, кто бы это мог выступить теперь в роли злодея. Но монах часто беседовал с ней, обсуждая ответы тех, с кем успел поговорить и проверяя сложившееся у него мнение.

Подозрение, да и то очень слабое, пока что вызывала лишь одна молодая служанка, Вильма, которая попала в замок с дальнего хутора не так давно, месяцев семь-восемь назад. Глинит охарактеризовала её родителей, как добропорядочных и богобоязненных людей. Но это не давало гарантии того, что и девушка столь же добропорядочна. Хотя, что могла сделать молодая служанка, работающая в кухне, всегда под присмотром строгой и требовательной поварихи? И всё же, брат Бенед решил установить за ней наблюдение. Он приглядел среди дворовых мальчишек одного, способного, на его взгляд, паренька, Герта, и одарил его заданием приглядывать за молодой служакой. Герт был на седьмом небе от счастья, поскольку теперь тоже стал причастен к расследованию, которое проводил монах. Стараясь изо всех сил, мальчишка сумел узнать, что девушка частенько отпрашивается домой, на хутор, проведать родителей, и повариха отпускает её, когда на кухне не слишком много работы. Дознаватель похвалил паренька, чем привёло его в неописуемый восторг, и велел теперь следовать незаметно за Вильмой, когда она отправляется к своим родным. Очень быстро выяснилось, что по дороге домой девушка делает крюк и заходит в хижину старой ведуньи, что живёт на краю болота за заброшенным лесом. Долго она там обычно не задерживается, и дальше идёт прямо домой. Но через несколько дней мальчик заметил, что пару раз Вильма вообще не ходила на свой хутор, а только наведывалась в хижину на болотах. Брат Бенед получил достаточно веские подтверждения своим подозрениям. Но что могла делать служанка в хижине ведуньи? Оставалось только спросить об этом её саму.

Застигнутая врасплох неожиданным вопросом, Вильма сперва растерялась. Она покраснела, потом побледнела, но затем всё же смогла взять себя в руки.

— Я, конечно виновата, брат Бенед, — смущаясь, проговорила она, — но сердцу не прикажешь. Понимаете, я люблю одного из стражников, а он не хочет обратить на меня внимание. Вот мне и приходится просить помощи у ведуньи. Она добрая, не думайте ничего плохого, но она учит меня и даёт заговорные слова. Мне кажется, мой милый стал более внимателен ко мне в последнее время. Но если вы мне не позволите, я не буду больше этого делать.

Глаза девушки смотрели невинно, маленькое личико казалось чистосердечным. И всё же дознаватель не поверил ей.

— Да, не делай этого больше, Вильма, — строго сказал он, — это не приведёт тебя к добру.

Однако наблюдения не снял. Следующие два раза девушка ходила прямиком на хутор, и шустрый Герт провожал её туда и обратно. Брат Бенед собирался уже нанести визит в хижину болотной ведуньи, когда случилось очередное несчастье.

Граф Гунфрид вернулся домой, но не со щитом, а на щите, как говорится. Его тело привезли верные вассалы, впавшие в полное отчаяние от гибели своего графа. В замке поднялся вой и плач. Мало того, что они потеряли своего доброго господина, так ещё и остались теперь совершенно беззащитными перед лицом непонятной, но явной опасности. Многие вновь заговорили о проклятии, весть о котором уже успела расползтись по замку. Гильдебрада и Лиуфрид были в полном отчаянии. Но нужно было оплакать и предать земле тело графа — это было прежде всего.

На похороны графа собралось множество народа. Прибыли все его вассалы и многие поселяне. Все были в глубокой печали. Длинная процессия сопровождала тело Гунфрида к месту последнего упокоения — на пологом склоне холма за замком, где покоились прежние его хозяева, и недавно обрела пристанище графиня Регенинда.

Лицо Гильдебранды опухло от слёз, глаза плохо видели то, что делалось вокруг. Её добрая мать, и её любящий заботливый отец лежали теперь рядом в сырой земле, оставив её совсем одну среди всего этого ужаса, который опять завертелся вокруг неё. Это было страшно, больно и несправедливо. Но это было реальностью, и с ней предстояло жить дальше. Теперь вся надежда была на неизвестного ей Адельберта, который в сложившихся условиях должен прибыть к своей невесте как можно скорее. Графство нельзя было оставлять без хозяина. И дочери не оставалось даже времени, чтобы оплакать своего отца так, как он того заслуживал.

На другой день после похорон жениху Гильдбранды отправили послание, где изложили суть происшедших событий. Теперь его можно было ожидать со дня на день.

Следующим утром Гильдебранда отправилась на кладбище к родителям. Она не пожелала взять с собой служанку, ей хотелось побыть одной. Но Зельда уже почувствовала себя защитницей своей госпожи и тайком пошла за ней следом. Ничего дурного не случится, думала девушка, если она присмотрит за своей хозяйкой. А вдруг ей понадобится помощь? И она, Зельда, будет тут как тут. С этими мыслями девушка укрылась за большим валуном неподалёку и принялась наблюдать за раскинувшимся перед ней царством мёртвых. Было, конечно, страшновато, но чувство долга пересилило страх.

Гильдебранда подошла к свежей могиле и, опустившись на колени, застыла в своём горе.

— Отец, как же так? Ты ушёл и оставил меня одну, — шептала она. — А мне опять страшно. И мне так плохо без тебя. Я так тебя любила. Тебя и маму. А вы оба покинули меня.

Слёзы полились рекой. Девушка склонилась к земле и дала им волю.

И вдруг позади неё раздался незнакомый голос, прозвучавший резко и насмешливо:

— Ну, вот мы и встретились, сестра.

Гильдебранда вскочила на ноги и повернулась на голос. Перед ней стояла девушка, как две капли воды похожая на то, что она видела в своём полированном серебряном зеркале.

— Кто ты? — ошарашено спросила она.

— А ты ещё не догадалась? — так же насмешливо и даже зло отозвалось её изображение. — Я твоя сестра-двойняшка, которую твоя милая мамочка вышвырнула на свалку, как ненужный хлам. Ей было достаточно одной дочери, тебя.

— Это неправда, — вскинулась Гильдебранда, — мама была очень доброй, она не могла так поступить. И потом, это ведь и твоя мама тоже.

— Нет, — жёстко ответила её двойняшка, — моей матерью стала старая коза в грязном загоне. Она выкормила меня своим молоком и грела холодными ночами, когда я прижималась к её боку.

— Как тебя зовут? — вопрос вырвался сам собой.

— Кунигунда, — последовал ответ, — такое имя дала мне добрая Берта, которая меня спасла. Она и воспитала меня, и научила всему, что я знаю. И объяснила мне, как можно восстановить справедливость.

Пока шёл этот диалог, укрывшаяся неподалёку Зельда вначале остолбенела от удивления, увидев рядом с госпожой её двойника. Однако быстро сообразила, в чём состоит её долг, очень осторожно выбралась на дорогу и понеслась к замку что есть духу. Никогда в жизни она ещё не бегала так быстро. Но нужно было предупредить брата Бенеда о том, что её хозяйке угрожает опасность. Это она почувствовала, даже не слыша слов, которые были произнесены.

— И что же ты собираешься делать, Кунигунда?

— Хочешь знать? — зло рассмеялась сестра. — Я расскажу тебе. И сделаю это с большим удовольствием, поскольку этот наш разговор единственный, и я не буду больше иметь счастья видеть тебя.

— Куда же ты денешься?

— Я? — снова злой смех. — Нет, это ты денешься, не я. Ты просто исчезнешь, а твоё место займу я. Мне будет очень радостно войти графиней в свой замок и встретить своего суженого. Надеюсь, он достаточно красив и умел, чтобы доставить мне удовольствие. А уж я дам ему уйму наслаждения. Он совсем голову потеряет. Жаль, что ты не сможешь увидеть этого. Но твоё место здесь, рядом с любимой мамочкой и обожаемым папочкой. Только ты будешь лежать в земле скромненько, без всякого надгробия. Так будет лучше всего.

Гильдебранда оглянулась вокруг, но нигде не было видно ни души Её охватил дикий, леденящий ужас. Неужели это конец?

— И не оглядывайся, здесь никого нет, — отреагировала на её движение сестра. — Так что сделаем всё быстро и тихо.

Но здравый смысл и чутье, появившееся у неё в последнее время, подсказывали молодой графине, что нужно потянуть время. Зачем? Она этого не знала, но чувствовала, что только в этом может быть её спасение.

— Это ты бросила змею мне в окно?

Кунигунда весело рассмеялась.

— Согласись, что это была отличная шутка, я просто хотела попугать тебя немного, — сквозь смех проговорила она. — Ты так визжала, как будто тебя режут. Я получила много удовольствия, слушая твои вопли и наблюдая, как эти олухи носятся по замку и двору.

— А где же была ты сама? — удивилась Гильдебранда.

— Это секрет, — отрезала сестра. — Впрочем, почему бы и не рассказать тебе? Ты станешь вспоминать об этом, когда ляжешь в землю и будешь долго и мучительно задыхаться. Именно так велела поступить со мной твоя мать.

По спине Гильдебранды прошла волна ледяного холода. Но ей нужно было держаться. Она всё ещё не потеряла окончательно надежды на чудо, которое её спасёт.

— Не говори глупости, Кунигунда, — повернулась она к сестре. — Наша мать была неспособна на такое. Она была добрейшая женщина. Это Берта обманула тебя. Она же и выкрала тебя, я уверена, преследуя свои тайные цели. Не случайно ведь погибла повитуха, которая присутствовала при родах. Берта совершила много преступлений. Она убила нашу мать и ещё несколько человек.

— Не смей отзываться плохо о Берте, — потеряла власть над собой Кунигунда. — Она была добрая, заботливая, и она любила меня. А вы убили её. И за это ответишь не только ты, но и твой уродец брат. Как только стану графиней, я сразу вышвырну его на улицу и велю выбросить за пределы графства. Пусть ползает на руках и живёт милостыней, если сможет.

Она опять зло рассмеялась. У Гильдебранды сжалось от ужаса сердце, но она взяла себя в руки.

— Ты обещала рассказать, где пряталась, когда забросила мне в окно змею.

Настроение Кунигунды заметно улучшилось. Она вообще была очень неуравновешенной особой, как заметила её сестра.

— А, да, — согласилась она. — Почему бы и не рассказать? Это было так интересно. Твой умный преумный монах-нюхач так и не догадался, что в замке у меня была надёжная подруга, Вильма. Она и рассказывала мне обо всём, что там творится, и помогала, когда нужно. В тот раз она спрятала меня в своей каморке, и мы вместе смеялись, глядя, как эти недотёпы ищут ветра в поле.

Кунигунда сделала движение головой, и выражение её лица изменилось.

— Мне будет даже жаль убивать её. Но когда я стану графиней, она должна будет замолчать навсегда.

Сестра вздохнула, но потом резко повернулась к Гильдебранде.

— Ну, всё, хватит разговоров, — решительно заявила она. — Ты мне уже надоела. Сейчас ты быстренько выпьешь яд, который я принесла, и станешь как тряпичная кукла. А я уложу тебя в яму, которая уже готова, и забросаю землёй. Только сперва поменяемся одеждой. Давай, раздевайся, не тяни время. Я уже устала от тебя.

Гильдебранда, графская дочь, воспитанная нежной и изящной матерью, понятия не имела о том, как надо драться. Но угроза собственной жизни живо пробуждает в человеке дремлющего в нём глубоко-глубоко первобытного дикаря. Гильдебранда рванулась, сильно ударила не ожидающую такой прыти сестру в грудь и свалила её с ног. А сама пустилась бежать, что было сил. Бегать она умела плохо, хотя страх и подгонял её. И неизвестно, чем бы всё кончилось, если бы навстречу ей не вылетел брат Бенед, бледный и встрёпанный, а за ним едва поспевали несколько стражников. Вдали виднелся целый отряд вооружённых мужчин. А за спинами стражников Гильдебранда неожиданно для себя увидела Зельду. Служанка подскочила к ней, схватила за руки и вдруг разревелась в голос.

— Я так боялась, что она вас уже убила, госпожа, — сквозь слёзы прошептала она.

Гильдебранда обняла свою трусливую мышку, которая на поверку оказалась храброй и верной, и заплакала вместе с ней.

10

Кунигунду поймали, хоть она и пыталась скрыться. Брат Бенед долго и обстоятельно беседовал с ней, и все части головоломки, наконец, сложились в единую картину. Картину страшного, чудовищного по своей жестокости преступления. Как оказалось, Берта мечтала любым путём поставить на место Гильдебранды свою воспитанницу, а потом стать при ней практически полновластной хозяйкой замка. Для этого ей хватило хитрости, но не достало ума. Она не сообразила, что маленький змеёныш всегда превращается во взрослую змею, и Кунигунда никогда не потерпела бы её рядом собой, обретя власть. И её подвёл дикий всплеск злобы, заставивший задумать и совершить покушение на наследницу. А впрочем, что было в голове у Берты, отравленной ядом ненависти, теперь уже никто и никогда не узнает.

Брат Бенед и старый Дрейхон долго думали над тем, что теперь делать с Кунигундой. Графский суд состояться не мог, поскольку сейчас не было в наличии и самого графа. И самым разумным, на взгляд монаха, было передать решение её судьбы в руки епископа Соломона. К тому же, его мучили большие сомнения — он не мог отделаться от мысли, что эта девушка, несомненно, злодейка, является одновременно и жертвой чужой злобы. Поэтому, покидая замок, брат Бенед увозил с собой арестованную в сопровождении охраны.

Капитан стражников своей властью направил людей на болота, чтобы раз и навсегда покончить с нечистью, которая там развелась. Но они опоздали. Старуха была уже мертва. По-видимому, Кунигунда, отправляясь в свою новую жизнь, прикончила старую ведьму, которая всегда была с ней жестока. Тем не менее, воины спалили дотла старую хижину, предварительно пришибив копьём облезлую полуслепую кошку, что обитала там. Вонь стояла ужасная, но они, зажав носы, дождались, пока от хижины не останется и следов, — приказ своего капитала воины выполнили добросовестно.

Власти Дрейхона хватило, чтобы решить судьбу Вильмы. Её основательно выдрали при всём народе, а потом отправили обратно на хутор с запрещением когда-либо появляться в замке и его окрестностях.

Страшная история, вселившая ужас в сердца всех обитателей замка, закончилась. Теперь уже окончательно.

Что было дальше?

Эрхангер стал-таки герцогом Швабии, но очень ненадолго. Вскоре он открыто выступил против короля, и был казнён. Правда, и Конрад не прожил после этого долго. Он скончался в своей постели, не дотянув и до сорока лет. Монархи сменяли один другого, а Восточно-Франкское королевство быстро и уверенно шло по пути превращения в Германскую империю.

В замке Альгенгерд установилось, наконец, долгожданное спокойствие. Адельберт, подобно своему павшему в сражении тестю, стал хорошим графом и быстро усвоил всё, что должен знать и уметь в своём положении. Гильдебранда же была ему доброй женой и заботливой матерью своих детей, которых подрастало в графской семье трое. Лиуфрид обожал своих племянников, и они отвечали ему тем же. Молодой человек получил, наконец, своего учителя рисования, и то, что выходило теперь из-под его рук, радовало всех, кто это видел. Кунигунда, согласно решению епископа, нашла своё место в монастыре и, как это не покажется странным, со временем смирилась со своей судьбой. Вильма, получив от отца ещё одну трёпку, была поспешно выдана замуж за вдового соседа с небольшого хутора неподалёку. Мрачный нрав и тяжёлая рука мужа, вкупе с заботами о детях и хозяйстве, быстро отучили её от тяги к весёлым развлечениям. В общем, каждый получил то, к чему прокладывал себе дорогу помыслами и действиями.

Ирина Цветкова

Самозванка Российской империи

Посвящаю родному городу

Автор

Из указа Екатерины II новороссийскому генерал-губернатору Г. А. Потёмкину об основании города Херсона

18 июня 1778 г.

Известны вам предположения наши о заведении для Чёрного моря гавани и верфи, о коем надлежащия изобретения и планы учинить поручено было от нас Адмиралтейской нашей коллегии,… но в точном назначении места по сие время встречалися трудности и сомнения…

Желаем, чтобы вы, с нашим Адмиралтейской Коллегии вице-президентом графом Чернышёвым постановили о месте к сему удобном, назначивая оное по соображению выгод морских и сухопутных, хотя бы оное выше, или же и на Днепре было, а потом приступили и к распоряжениям о строениях… Место сие повелеваю наименовать Херсоном. Адмиралтейство тамошнее долженствует находиться под защитою укреплений…

Часть 1

Херсонский помещик Фёдор Недригайло выпрыгнул из пролётки, не дожидаясь её остановки, и быстрым шагом зашёл в дом.

— Кум! Кум!

От нетерпения он даже пританцовывал на месте.

— Кум! Да где же ты, чёрт тебя побери?

— Чего шум поднял? Кричишь, будто на пожар, — вышел кум в вышитой сорочке. — А я давеча тебя вспоминал. Завтра опять в имение ехать, дел невпроворот, управляющего надо в шею гнать, да кого возьмёшь? Одни воры да жулики, не на кого положиться, всё самому надо контролировать. В Херсон редко наезжаю, знакомых не вижу. Хорошо, что зашёл, а то бы опять не свиделись.

— Кум, да я же к тебе зачем пришёл — сына я женю! Представляешь, Тимку моего женю!

— Да ну!

— Да, так что ты не забывай — будешь первым гостем на свадьбе. Всё-таки крестник твой.

— Это дело надо отметить, — он тут же распорядился накрыть на стол. — Давай-ка по стопочке горилки, сейчас закуску принесут.

Закуска не замедлила появиться, да ещё в таком количестве, что вдвоём они явно бы её не осилили.

— А где кума? Садись, Анюта, рядом с Михайлом, будем за моего сына пить.

Они выпили, потом закусили. Потом ещё раз выпили и ещё раз закусили. Закуска была знатная: дымящийся малороссийский борщ, рядом на отдельной тарелочке подали пампушки с чесночным соусом. Своей очереди ждали вареники с разными начинками, а ещё была селёдка, была зелень, было ещё что-то, Фёдору было не видать в конце стола другие блюда.

— Нет, всё-таки самый лучший борщ варят в Херсонской губернии, — похвалил он. — Нигде больше такого борща не пробовал.

Справедливости ради надо сказать, что он нигде больше и не был, кроме Херсонской губернии.

— Ну, а теперь расскажи про невесту, — заговорил Михайло, когда они немного подкрепились. — Вы чью берёте-то?

— Мещерякову Машку.

— Это которая? Сирота что ль?

— Ну да.

— Да что вы в ней нашли-то? Она такая невзрачная, ни рожи, ни кожи. Разве что косища до пят.

— Э-эх, Михайло! Тут своя история. Нам выгоднее было взять её, потому что без родителей. К другим сунешься — начнут крутить носом, всё выспрашивать да разузнавать, ещё откажут. Снова ищи невесту. А к этой пришли свататься — у неё сразу глаза загорелись, вся затрепетала и тут же дала согласие. Она молодая, глупая ещё, ей главное подружкам нос утереть. Как же: не успела начать в свет выезжать — и уже сваты приехали. Мы с ней уже обо всём и сговорились, и свадьбу назначили.

— А почему такая спешка? Можно было бы и побогаче найти, — удивился Михайло.

— Дак я ж тебе говорю: тут своя история, — горячился выпивший Фёдор. — А ты со своими глупыми вопросами не даёшь рассказать. Я должен был найти сыну жену, и очень быстро, а то он спутался с деревенской девкой. Тут я, конечно, виноват, выпустил его из-под своего контролю. Но я же не думал, что до этого дойдёт. А что получилось — кинулись они мне в ноги, просят благословения. Говорят, до греха у них дошло, надо венчаться. Ну, я им, конечно, устроил «венчание». Аксинью эту выгнал из дому, а Тимку привёз из имения сюда, в Херсон, женю его и отправлю куда-нибудь молодых в путешествие. Если не сразу, так со временем забудет он свою Аксинью, будет с женой и детьми жить, как все люди.

— Какие распущенные и нахальные девчонки стали, — вступила в разговор Анна. — В моё время такое поведение было недопустимо.

— Да, вот из-за таких наши сыновья ломают себе жизнь.

Михайло пытался попасть вилкой в вареник, последний оставшийся на тарелке, но после восьмой безуспешной попытки оставил эти намерения. Он обнял Фёдора и, изрядно захмелевшие, они затянули песню. Анна, поняв, что ей здесь делать больше нечего, встала и ушла в свою комнату.

Шестнадцатилетняя невеста Мария Мещерякова в подвенечном платье крутилась перед зеркалом так и сяк, не в силах оторвать глаз от своего изображения. «Ах, какая я счастливая! Я сама себе не верю, — думала она. — Неужели это всё происходит со мной? Неужели сегодня я стану женой?»

Она думала о том, как будет прогуливаться, ловя на себе завистливые взгляды тех, кого она успела опередить, по вечерам об руку с мужем по Суворовской улице — месте, где обычно гуляет всё городская знать.

«Соседской Татьяне скоро двадцать, а она ещё незамужняя. И Ольга, соседка напротив, в свои восемнадцать ещё ни гу-гу. Да что говорить, всех я перещеголяла. Сколько раз в девичестве я думала о замужестве — и вот оно уже пришло, и ко мне — раньше всех. Ох!»

Сумбурные мысли Марии перескакивали с одного на другое. При этом она не отрывала своего взгляда от зеркала, разглядывая себя в нём. Смотрела на своё лицо, на гладко зачёсанные назад волосы, не находя, впрочем, во всём этом особой красоты. «Но всё же Тимофей полюбил меня, ведь он ко мне посватался, да ещё и не захотел надолго откладывать свадьбу. Я ему понравилась. Изо всех он выбрал именно меня. Значит, я красивее и достойнее всех».

Вкус жениха Тимофея не подлежал сомнению, ведь он уже взрослый мужчина — на целых шесть лет старше неё, не какой-нибудь оболтус из тех, которые гурьбой ходят в гимназию мимо её дома.

«Одна моя коса чего стоит! Ни у кого в Херсоне такой нет». Правда, придётся смириться с тем, что сегодня вечером ей расплетут девичью косу и заплетут две косы попроще и потоньше — признак того, что она уже замужняя женщина.

«А потом у меня будут маленькие!» — при этой мысли у неё от умиления выступили слёзы на глазах. Она представила, как они с Тимошей будут гулять по Суворовской с коляской — все её одноклассницы-гимназистки сойдут с ума от зависти. А Катька — та вообще лопнет от злости.

— А теперь фату примерьте, — голос Оксаны, служанки, вернул её к действительности.

— Пора, пора, — глянув в окно, сказала другая служанка, пожилая Дарья, — уже ваш суженый приехали.

У Марии заколотилось сердце, она моментально спохватилась, привела себя в порядок и направилась к двери, пунцовая от радости и смущения. Она не видела себя со стороны, лишь служанки, глядя вслед, заметили, как она ещё неуклюжа и как мало ей подходит свадебный наряд. «Она ещё гадкий утёнок», — вероятно, думали они. И вдруг в тишине раздался треск рвущейся ткани. Оксана и Дарья, подскочив к оцепеневшей и расстроенной невесте, увидели дыры на свадебном платье — результат её неловкого шага. Она наступила себе на кончик платья и тут же оторвалась оборка на подоле и юбка от лифа в талии. Женщины сейчас же кинулись зашивать, бормоча про себя, что это плохая примета, а невеста чуть не плакала. И когда высокие двухстворчатые двери раскрылись, на пороге показался жених в чёрном строгом костюме с цветочком на лацкане и букетом в руках, а сзади его родственники — Мария от досады заплакала по-настоящему.

«Почему он увидел меня именно в этот момент, когда на мне зашивают платье?»

Но Тимофей, по-видимому, не придал этому факту большого значения. Он сунул ей розы и, дождавшись окончания шитья, провёл невесту в пролётку. Молча они доехали до церкви. Мария всю дорогу смотрела прямо перед собой, боясь поднять на него заплаканные глаза. Возможно, если бы она посмотрела в глаза будущему мужу, то что-нибудь прочитала в них.

Но вот уже и церковь. Встрепенулись нищие, увидев свадьбу — теперь им явно что-то перепадёт. Мария и Тимофей, выйдя из экипажа, чинно и благородно под руку двинулись по высокой лестнице, ведущей в Свято-Духовский храм, а за ними вся процессия. Под золотыми куполами пели колокола, разливая по округе колокольный звон. Мария забыла о своих слезах и о порванном платье, она с благоговением внимала музыке колоколов, торжественно ступая по ковровой дорожке, постланной на ступенях храма в честь новобрачных. Запах осени и жухлых листьев придавал особый аромат сегодняшнему событию. Они зашли в празднично убранную церковь, заполненную цветами, заняли свои места. Следом вошли родственники жениха (а у невесты их просто не было), приглашённые и гости, а также просто любопытные, желающие поглазеть. Все уже были в церкви, и никто не заметил одинокую женскую фигурку в простом ситцевом платье и в косынке, завязанной сзади, нерешительно подошедшую к церкви, а потом тоже юркнувшую внутрь.

Мария, стоя у алтаря, уже не опускала стыдливо глаза, она открыто смотрела на Тимофея и улыбалась ему. Он тоже ответил улыбкой. До этого она видела жениха лишь мельком на сватанье, а вот теперь откровенно смотрела ему в лицо, не пряча восторженных глаз. «Это мой муж, — с гордостью думала она, — это отец моих будущих детей. С этим человеком я проживу всю жизнь. Это моя надежда и опора, это моя защита. Я буду самой верной женой!» Она смотрела на него и чувствовала, что уже любит этого человека, который через несколько минут станет ей родным. Тимофей подмигнул ей и что-то сказал, а она только заворожённо смотрела на него, не сводя глаз. «Какой он красивый! И он мой, только мой!»

Тут новобрачным вручили длинные, толстые церковные свечи, зажгли их, и начался обряд венчания.

— Венчается раб Божий Тимофей рабе Божьей Марии…

Мария не слышала слов, она смотрела на дрожащее пламя свечи. «Я буду самой счастливой женщиной в мире. Я сделаю всё, чтоб и он был счастлив со мной…»

— …Согласен ли ты взять в жёны рабу Божью Марию? — донеслось до неё, как в полусне. Гробовое молчание в ответ заставило её слегка встрепенуться от задумчивости. Почему он молчит?

— Согласен ли раб Божий Тимофей взять в жёны рабу Божью Марию? — снова спросил слегка обескураженный священник.

И снова в ответ тишина такая, что, казалось, потрескивание свечей отдаётся эхом в вышине храма. И вдруг — как снежный обвал в горах:

— Нет!!!

Ещё не веря своим ушам, Мария медленно подняла глаза от свечи на Тимофея и увидела, что он смотрит в другую сторону. Она тоже перевела взгляд — у противоположной стены стояла молодая женщина в белом ситцевом платье в мелкий горошек. Фигура её не была стройной. Значит, она… А Тимофей пошёл к ней. Он долго шёл к той женщине, потом, взяв её руку в свою и вытянув вперёд, повёл её к алтарю, туда, где стояла Мария. Они долго-долго шли, а розы из рук невесты падали, падали, падали… У ног Марии рассыпался веер из роз.

— Вот моя невеста, — в звенящей тишине раздался голос Тимофея. — Она и станет моей женой.

Последний колючий цветок упал из обессилевших рук. Закрыв лицо руками, отвергнутая невеста кинулась прочь из храма. Она не видела дороги перед собой, но люди расступались перед ней.

Выскочив из церкви, Маша заскочила в первый попавшийся экипаж и, упав на сиденье, зарыдала.

— Вам куда, барышня? — обернулся к ней возница, но понял, что ответа не получит. К счастью, он знал покойных родителей Марии, дворян Мещеряковых, и поэтому отвёз её домой. Словно пьяная, шатаясь, вышла несостоявшаяся невеста из пролётки и вошла в свой дом.

Оксана и Дарья никак не ожидали увидеть её так рано. Да и по её лицу они поняли: что-то случилось.

— Что с вами, Мария Михайловна? — встревожено спросила Дарья. У неё сердце зашлось от несчастного вида юной хозяйки. — А где же ваш…

— Оставьте меня все в покое, — словно от боли, вскрикнула Мария и убежала к себе. На бегу она сорвала с себя фату и бросила её в печь, впервые в эту осень затопленную Дарьей.

Забежав в свою комнату, она закрылась на замок и, зарывшись в подушках своей кровати, утонула в слезах.

Вечер не принёс облегчения. Устав от слёз, Маша сидела в полутёмной гостиной. Снова и снова она вспоминала, как бежала, закрыв лицо, сквозь толпу в церкви.

«Какой позор! Теперь весь город будет смеяться надо мной. Я не смогу выйти на улицу — все будут на меня показывать пальцем. Как же мне теперь жить среди этих людей?»

Рыдания вновь сдавили ей горло. «Боже мой, ну за что, за что мне такое испытание? Я не смогу его выдержать. Мне некуда уехать из этого города, а оставаться здесь я не могу. Остаётся только умереть».

Маша осторожно отодвинула заслонку печи. Огонь заманчиво переливался в ней. Остановившимися глазами Мария смотрела на огонь. Она решила поджечь свою косу, а потом заживо сгореть. Она сунула кончик косы внутрь печи и замерла, ожидая бегущего по волосам огня, который затем превратит её в горящий факел. Но волосы не горели, а только обугливались, издавая при этом неприятный запах.

Маша бессильно откинулась назад, по щекам текли слёзы отчаяния. «Но я же не смогу жить с таким позором. Теперь мне никогда не выйти замуж — невест, изгнанных из-под венца, второй раз не ведут к алтарю. Это конец моей жизни. Мне незачем больше жить!»

От мысли, что уже все горожане знают о том, что сегодня произошло в Свято-Духовской церкви, Марию охватил озноб. С ужасом она представила, как местные кумушки передают друг другу подробности её падения. «Что же мне теперь делать? Как жить дальше? Куда спрятаться от стыда?»

В своих глубоких раздумьях она была настолько отрешённой, что не услышала звука шагов. И вздрогнула, когда увидела перед собой мужское лицо. Сегодня она отослала всех слуг, чтоб побыть одной, она не хотела никого видеть и не хотела, чтобы видели её слёзы, её отчаяние. Она была уверена, что в доме нет ни единой живой души.

Когда она поняла, что в комнате кто-то есть, то остолбенела от ужаса. Но тут же, узнав пришельца, облегчённо вздохнула и с безразличием сказала:

— Я никого не хочу видеть. Зачем ты пришёл?

Она узнала своего конюха. Он давно работал у них, сколько Маша себя помнит, он всегда был. Но он был не такой, как остальные слуги. Он не старался угодить, как другие. Много раз она ловила на себе его внимательный, изучающий взгляд. Это было неприятно, она всегда старалась ускользнуть от него. И что-то было ещё в этом конюхе, чего Маша не могла объяснить.

— Уходи, — коротко сказала она. Она даже не помнила, как его зовут.

— Нет, я не уйду. Нам надо очень серьёзно поговорить, — ответил тот, усаживаясь в кресло напротив Маши. Лишь только теперь, увидев его вблизи, Маша, рассмотрев его лицо, небольшую бородку с баками, длинные тонкие пальцы, как у пианиста, поняла, почему ей всегда мерещилось в нём какое-то несоответствие. Слишком он был интеллигентен для конюха.

— Я должен с вами серьёзно поговорить. Возможно, вы скажете, что я выбрал неподходящий момент. Но я, всё взвесив, решил, что лучше всё рассказать сейчас. Думаю, своим рассказом я смогу осушить ваши слёзы, и вы воздадите хвалу небу за то, что сегодня в церкви всё кончилось для вас именно так, а не иначе.

При упоминании о сегодняшнем событии Мария исподлобья глянула на него и поджала губы. Ей захотелось вышвырнуть нахального конюха из своей гостиной.

— Много лет вы ничего не знали. Когда вы решили выйти замуж, я не смел помешать вам, считая, что, возможно, судьба жены и матери для вас более безопасна. Но когда я узнал о случившемся, то понял, что провидение ведёт нас по другой стезе. Я пришёл рассказать обо всём именно сегодня, чтобы вы понапрасну не лили слёзы. Поверьте, происшедшее не стоит ваших слёз, да ещё таких горьких. Когда вы услышите мой рассказ, то посмотрите на всё другими глазами. Ещё и посмеётесь над собой.

Ничего не понимающая Мария устало смотрела на него. «Или он издевается надо мной, или он сумасшедший».

— Прежде всего, вы должны узнать своё настоящее имя. Вы вовсе не Мария Мещерякова. Ваше подлинное имя — Королевич Лилия Владимировна. А теперь вы должны узнать о своих истинных родителях. Это совсем не старики Мещеряковы.

Мария смотрела на своего конюха, не моргая. То, что он говорил, казалось ей невероятным.

— Владимир Королевич, ваш отец — сын польской графини Невельской и царя Александра II. Он был в ту пору ещё цесаревичем, брак их не был узаконен. Царская семья не дала согласия на этот брак, поэтому Владимир стал незаконнорожденным сыном будущего русского царя. При оформлении документов Владимира мать и её семья дали ему фамилию Королевич. Думаю, смысл этой фамилии ясен без объяснений. Владимир являлся старшим сыном государя, то есть престолонаследником. Этого и испугался Александр III, придя к власти. Он решил убрать Владимира. Этому была ещё одна причина. Владимир Королевич женился на Елене Разумовской, потомке последнего гетмана Малороссии. Вдвоём эта высокородная пара представляла большую опасность для русского самодержца. Вероятно, он опасался бунта или возможного отделения Малороссии от Российской империи. Он ошибался. Елена и Владимир Королевичи не были бойцами, они и не думали вести борьбу, они не были рождены для неё. Они вели тихую семейную жизнь в замке графини Невельской. Но когда они поняли, что кольцо вокруг них сжимается, то решили бежать. Не знаю, почему они двинулись к морю — может, хотели отправиться в Турцию? А может, и нет. Когда они обнаружили погоню, то поняли, что надо спасти хотя бы свою дочь. Вот так много лет назад, в такую же дождливую осеннюю ночь вы появились этом доме. Случайность решила всё. Ночные беглецы постучались именно в этот дом, и Елена, в слезах протягивая своего ребёнка, умоляла спасти его от расправы. Вы остались в этом доме, а ваши родители умчались в ночь. Больше о них не было никаких известий — они погибли, в этом нет сомнений, иначе бы они вернулись за вами.

А в городе вскоре узнали, что пожилой бездетной чете Мещеряковых ночью на крыльцо подкинули ребёнка. Это никого не удивило — такое часто случалось в зажиточных семьях. Через некоторое время они удочерили подкидыша, — когда поняли, что за ним никто не придёт. Так появилась Мария Мещерякова. Старики души не чаяли в малышке, так как всю свою жизнь они прожили без детей. К сожалению, они не успели вырастить свою любимицу — они умерли, ведь они были уже старенькими.

Теперь я расскажу о том, кто я таков. Я был дворецким в доме графини Невельской. Я знал вашего отца кудрявым мальчиком. Вы, наверное, не верите, глядя на меня. Да, я выгляжу очень молодо, но я гораздо старше, чем вы думаете. Я остался в этом доме с того момента, как вы здесь появились. Я должен был оберегать и защищать вас. Кроме того, я должен был передать вам все ваши документы, бумаги отца и драгоценности матери. Я знаю, где вы их можете получить…

У Марии голова шла кругом. «Конюх — дворецкий… Он не бредит?»

— Но, кроме того, я чувствую себя ответственным за вашу судьбу, ведь у вас никого нет. В банках Европы на ваше имя родителями открыты счёта. Кроме того, вы — наследница родительских денег, которые лежат в тех же заморских сейфах. Вы необыкновенно богаты. Но главное ваше богатство — ваше происхождение. В ваших жилах течёт благородная кровь династии Романовых и гетмана Разумовского. Ваше происхождение обязывает вас к другому образу жизни. Мы должны изменить вашу жизнь, тем более, что после случившегося вы сами этого страстно желаете. Мы уедем в Европу. Вы обязаны получить образование и манеры, достойные вашего знатного происхождения. Пока что ваши манеры сойдут лишь для провинциальной мещанки Маши Мещеряковой, но не для прямого потомка царской фамилии Лилии Королевич. Вы должны стать леди, светской дамой, дамой высшего света. Оставим в прошлом Машу Мещерякову, возродим к жизни Лилию Королевич. Я жду ответа.

— У меня нет выхода. Я должна уехать из этого города. Я согласна стать кем угодно, лишь бы забыть сегодняшний кошмар, — сдавленно говорила Мария. Она ещё не осознала всю полученную информацию. — Продадим здесь всё, сожжём документы Марии Мещеряковой и уедем отсюда навсегда.

— Э, нет, — не согласился бывший дворецкий. — Мы всё оставим как есть. Всё это нам может пригодиться.

Утром у нотариуса была оформлена купчая на дом Мещеряковых на имя некоей дамы Лилии Королевич, которая живёт где-то в Европе. От её имени сделку совершил её дворецкий, купивший дом Мещеряковых. Сама же бывшая хозяйка дома, после скандального происшествия ни разу не показавшаяся на людях, тихо и незаметно покинула город, уехав из него по Николаевской почтовой дороге. Она сделала это ночью, когда все горожане спали, улицы были темны и мертвы, и только монотонный осенний дождь сопровождал карету, нескончаемым потоком проливаясь на неё.

* * *

Снова утро. Такое же серое и монотонное, как все предыдущие. Лиля знала, что и этот день не принесёт радости, как и все остальные. Уже давно ничто не радовало её здесь, в этом краю.

Она сидела на подоконнике и смотрела в окно. Отсюда, сверху, из своей мансарды, она видела разноверхие крыши Латинского квартала. Как же она устала здесь, устала душой! Лиля чувствовала, что наступил её предел, больше ей не выдержать в чужой стране. Пора домой…

Вошёл дворецкий. Он принёс ей кофе.

— Дворецкий, — сказала Лиля, отпив глоток. — Нам пора домой.

— Лиля, — с мягкой укоризной начал тот, — у тебя опять хандра. Это пройдёт…

— Не надо, не говори больше ничего. Я знаю каждое твоё слово, которое ты произнесёшь. Мы уже ездили в Альпы, на Лазурный берег и в Карловы Вары. Я больше никуда не хочу. Я хочу домой.

Дворецкий замешкался. У него был аргумент, но он колебался: стоит ли произносить это вслух, не заденет ли это Лилю, не сделает ли это ей больно. Но, в конце концов, кажется, что это единственная возможность образумить отчаявшуюся эмигрантку, все остальные он исчерпал в прошлые разы.

— Лиля, — решительно заговорил он, не будучи уверенным, что скажет свою мысль до конца. — А как же твои воспоминания? Тебе не больно будет возвращаться туда, где тебя…

— Поди-ка вон, — тихо и твёрдо сказала Лиля.

Дворецкий ушёл. Лиля машинально рассматривала давно знакомую ей чашку, а потом в отчаянии швырнула её об стенку. Да, да, он прав! Что ей делать? Здесь она не может, не хочет находиться, а на родине все помнят о её позоре, начнут пальцем тыкать, в лицо смеяться. А если не начнут? Может, все уже давно забыли про неуклюжую невесту, которой жених дал отставку прямо у алтаря. Разве людям больше не о чем посудачить, кроме как столько лет помнить об этой истории? Вполне возможно, что все давно забыли о ней, одна Лиля помнит и никогда не забудет — потому что это произошло с ней. И ей кажется, что все об этом помнят, а на самом деле каждый занят собой больше, чем всеми остальными жителями планеты, вместе взятыми.

Лиля безотчётно ощущала необходимость возвращения. Хотелось ли ей вернуться? Бесспорно, да. Хотелось ли ей вернуться именно сейчас? Нет, именно сейчас она не хотела бы вернуться, но… Но недавно что-то пришло к ней: то ли это первое детское воспоминание, то ли сон, то ли её собственное воображение ей это нафантазировало. Она сама не знала, не могла разобраться в этом, и это мучало её. Если только это было наяву, надо ехать в Херсон как можно скорее. Но было ли это на самом деле или это лишь плод её фантазии?…

Студентка Сорбонны Лилия Королевич снимала в Латинском квартале хорошую квартиру в верхнем этаже с мансардой. У неё была прекрасная спальная комната с альковом, но она полюбила эту мансарду и обосновалась здесь. Пространство было не прямоугольным, как везде. Пол намного шире потолка, стены покатые, низкое чердачное окно — всё это было необычно и даже загадочно. Лиля любила, чтобы всё было не так, как принято у всех. И действительно, было не как у всех: слуга жил внизу, в роскошной квартире, а Лиля, по сути, на чердаке. Но ей безумно нравилась эта мансарда, и если она о чём-то и будет жалеть, уехав из Парижа, так это об этой мансарде.

— Ужин подавать? — вновь вошёл дворецкий.

Лиля долго изучающе смотрела на него, потом ответила:

— Попозже.

Как она и ожидала, он пришёл не только за этим.

— Лилечка, мы в этом месяце не собирали студентов. Давай сделаем вечеринку, я составлю меню, ты только назначь день.

— Пожалуй, мы таки проведём вечеринку. Но ты мне зубы не заговаривай, я знаю, что ты хочешь меня отвлечь от моих намерений. У нас будет прекрасная оглушительная прощальная вечеринка, а потом мы уедем.

— Лилечка, а как же учёба? Тебе надо получить диплом, а потом уже ехать на все четыре стороны.

— Дворецкий, мне надоело зубрить философов в университете, так ты ещё тут философствуешь. В конце концов, деньги мои и я решаю, где жить. Я приняла решение. Может быть, мы сюда ещё вернёмся. А может, и нет — если я вступлю в права наследования. — Она помолчала, подумав, что, пожалуй, не стоит на эту тему говорить здесь и сейчас. — Ступай, пиши меню. Будем гулять с размахом, по-русски! Пусть Сорбонна запомнит студентку из России.

Глядя вслед дворецкому, закрывшему за собой дверь, Лиля подумала, что, пожалуй, не стоит ему ничего знать. Хоть и преданный, а всё равно холоп.

Лиля вернулась в этот город такой же ненастной ночью, какая была и при её отъезде. Правда, не было дождя, как тогда. Ветер нещадно трепал афиши на круглых тумбах и нёс по городу жёлтые листья.

Проезжая в экипаже по знакомым до боли улочкам, Лиля едва удерживала себя от желания выскочить из него, петь и танцевать. «Я снова здесь, снова, снова!!!» Чувствам, переполнявшим её, явно было тесно, но она боялась их выплеснуть, ведь она вовсе не местная жительница, а особа, жившая долгие годы в Европе, и вот теперь впервые решившая посетить свою недвижимость, купленную её доверенным лицом в Херсоне.

Лиля сквозь вуальку изредка роняла взгляды на сидевшего рядом дворецкого. Тот был непроницаем. Его не волновал факт приезда в родные пенаты, тем более что для него тут родного не было ничего. Он опасался другого. Опасался быть узнанным. Хотя, собственно говоря, лично ему это не грозило. Кто мог знать в лицо какого-то конюха из помещичьего дома? Но вот Лилю могли узнать. Слишком много шума наделала тогда та история со свадьбой — не каждый день случается подобное. Наверняка Машу не забыли и хотели бы узнать, как сложилась её дальнейшая судьба. А теперь будут приглядываться к новой хозяйке Машиного дома, сравнивать с прежней. А, сравнивая, могут найти немало общего…

«Не должно такого случиться, — убеждал себя он. — Лиля стала совсем другой, и не только внешне». Да, она повзрослела, изменила причёску, у неё появились манеры, которые и не снились ни одной губернаторше, не говоря уже о провинциальной девочке Маше. Но самое главное — она стала совершенно другой личностью. Уверенная в себе, раскованная, со своими убеждениями, с женской игривостью. Есть, правда, одно «но». Если к ней придут свататься, она или упадёт в обморок, или в ярости спустит кавалера с лестницы. А если такое будет повторяться не один раз, то это может навести на некоторые размышления… «Надо будет поговорить с Лилей на эту тему», — подумал дворецкий, и в этот момент их пролётка остановилась у хорошо знакомого им обоим дома на Витовской.

Прислуга встречала их у дверей. Они давно распорядились о замене прислуги. Пока хозяйка была в Европе, управляющему было дано указание сократить до минимума количество слуг, необходимых лишь для содержания дома, а затем заменили и управляющего и оставшихся слуг.

Лиля с трепетом вошла в дом, мило улыбнувшись встречавшим, а кого-то даже потрепав по щеке. Знакомый с детства запах домашнего очага закружил голову. Лиле даже показалось, что ноги её ослабли и теряют опору. Но, как и положено хорошей артистке, она послушно шла за теми, кто вёл её по дому, показывая комнаты и другие помещения. Она не видела, за кем шла, не слышала, что ей говорили. Она жадно рассматривала всё вокруг себя, успевая вовремя ответить на вопрос или сказать дежурный комплимент бывшим хозяевам. «Всё те же обои на стенах…Та же мебель…» А вот и кресло-качалка, в которой старик Мещеряков любил сиживать с газетой и трубкой в руке (ко рту он подносил её чрезвычайно редко). Бывало, он засыпал с газетой в этом кресле-качалке, укрытый клетчатым пледом, и тогда зловредный кот Васька забирался на колени к деду и тоже засыпал, запуская коготки в плед и выдёргивая нитки. Потом от бабушки Мещеряковой за вредительство попадало обоим.

Чувствуя, что она уже не в силах справиться с нахлынувшими воспоминаниями, Лиля учтиво, с улыбкой поблагодарила всех и сказала:

— Я очень устала после долгой дороги из Парижа. Подайте ужин и можете идти. Мы будем отдыхать.

Ей не хотелось говорить, хотелось побыть наедине со своими чувствами. С тех пор, как она узнала о настоящих родителях, она привыкла только их считать родителями. А вот теперь она поняла, что была не права. Ведь и Мещеряковы не были ей чужими — они её вырастили. «С полным правом я могу считать, что у меня два отца и две матери». И ещё она подумала, что надо навестить их могилку — она, наверно, совсем заброшена.

Лиля рассеянно сидела за столом, тыча вилкой в тарелку. Она давно мечтала о херсонской кухне, но сейчас вкусы и запахи не пленили её. Ни галушки, ни тушеная курица, ни холодец не вызвали энтузиазма. Зато вензеля на серебряной вилке — инициалы хозяев дома — заставили встрепенуться, ведь много лет назад она держала в руках именно эти вилки. Сразу запахло детством, вспомнились рождественские ёлки и пасхальные куличи…

Дворецкий внимательно наблюдал за ней. Заметив его взгляд на себе, Лиля сказала:

— Иди, я хочу побыть одна.

Оставшись одна, она подошла к роялю, подняла крышку и пробежалась пальцами по клавишам. Сколько часов она провела за роялем, ненавидя его, а теперь эти звуки, наполнившие тишину, стали сладким воспоминанием детства. Лиля взяла стул, пододвинула к роялю и, удобно умостившись, начала играть запомнившуюся с детства мелодию. Отвыкшие пальцы не были столь послушны, как прежде, но мелодия лилась. И вдруг нежная мелодия прервалась диким аккордом, потому что Лиля положила обе руки на клавиатуру и, уронив на них голову, рыдала. Ей было безумно жаль глупую обманутую девочку Машу Мещерякову, жаль стариков Мещеряковых — всю их неудачную семью. Ей было жалко рано погибших молодых Королевичей, жалко их неприкаянную дочь, которой судьба тоже вряд ли дарует лучшую долю. Немного поплакав, она вскинула голову и вытерла слёзы. «Хватит, — сказала она себе. — Это были последние слёзы в моей жизни».

Пора бы и спать ложиться, но прежде Лиля прошла в комнату, служившую кабинетом старику Мещерякову. Всё так же, как и было: стройные ряды книжных полок, изящной работы письменный стол с ящиками, запиравшимися на ключ, кожаное кресло и диван. Лиля подошла к стене возле книжного шкафа и провела по ней рукой. Ровная кирпичная кладка, покрытая сверху обоями — это всё, что она смогла нащупать.

«Ну что ж… ладно. Сегодня спать, а завтра видно будет».

Губернский город Херсон радовал сердца своих жителей. Фасады домов и церквей украшали скульптуры. Дома имели оригинальную архитектуру, оконные и балконные решётки, а также заборы не повторялись. В городе была хорошо отлаженная водопроводная система. Почти в каждом дворе были фонтанчики. Улицы были вымощены серой и красной брусчаткой. Пешеходные дорожки мостили белой или чёрной плиткой: белая — из лавы вулкана Везувий, чёрная — из его пепла. Архитекторы Корсаков, Казаков, Такс, Старов, Ванрезани, Буржуа постарались создать неповторимый город.

Город был засажен акацией и липой, которые благоухали весной и летом. Дренажная система была хорошо налажена. Устройством зелёного хозяйства в Херсоне занимался лучший в Европе садово-парковый мастер 18 века В.Гульд.

Скучала ли Лиля по родному городу, находясь на чужбине? Положа руку на сердце, она лишь самой себе могла признаться: нет. Да, ей тесно было в Париже, но не потому, что тянуло домой. Она знала, чья она дочь, и ей хотелось поскорее вступить в борьбу за свои права. Пребывание в статусе студентки казалось ей бесплодным времяпрепровождением. В ней достаточно было азарта, злости, хитроумия, к тому же всё это подкреплялось хорошими счетами в банках — и просто жалко было терять день за днём своей жизни на лекциях. Как застоявшаяся в стойле лошадь фыркает, перебирает ногами, просится на волю, так и Лиля уже чувствовала в себе силы начинать борьбу за свои права. Но прежде она вернулась в свой город, чтобы решить для себя один вопрос… Впрочем, это потом.

Проснувшись утром в своей кровати, Лиля смотрела на солнечные блики на стене. Каштан под её окном совсем разросся и летом, наверное, не пропускал солнечные лучи, а сейчас, осенью, в окне торчали оголённые ветви дерева. Вот только глядя на этот каштан, Лиля почувствовала, что хочет пройти по улицам города, посмотреть, насколько они изменились, а, может, и не изменились.

Что ж, надо вставать и заниматься делами. Но словно что-то не давало ей возможности подняться. Она лежала, зарывшись в перине, и ей казалось, будто детство вернулось. Сейчас послышатся шаркающие шаги старика Мещерякова, откроется дверь, войдёт он и скажет, что нельзя лежать, если проснулась, надо сразу вставать. Потом, покряхтывая, придёт бабуля Мещерякова, заплетёт косы, спросит, что снилось и позовёт к завтраку. Да, так было. Раньше Лиля называла их папой и мамой, а теперь вот — по фамилии. Но ведь и себя она называла прежде по-другому… Как же всё жестоко и несправедливо повернулось в её жизни! Лиля подумала о несправедливости и тут же одёрнула себя — нельзя себя жалеть! Жалость — это путь к поражению.

«У тебя всё получится. Ты добьешься всего, чего желаешь. Удача обязательно придёт к тебе», — мысленно говорила себе Лиля в минуты растерянности, неуверенности, колебаний. После таких слов она чувствовала прилив сил и готова была броситься в бой.

За завтраком она сказала дворецкому:

— Выпиши мне газету «Юг». Собери все отчёты о ведении хозяйства и об уплате налогов за эти годы. Пожалуй, тебе на сегодня заданий больше нет. А я прогуляюсь по городу.

Она надела своё любимое чёрное платье, купленное в салоне на Елисейских полях, полупальто с муфточкой и шляпку с вуалью. Вуаль была с крупными чёрными кружочками, это мешало смотреть, но и хорошо скрывало лицо.

Лиля вышла из своего дома на Витовской улице, что был неподалёку от почтово-телеграфной конторы, и пошла на Суворовскую, где находились три стоянки извозчиков, или, как их называли в Херсоне, биржи. Одна была на перекрёстке с Воронцовской улицей, другая — на перекрёстке с Ришельевской, а третья — на перекрёстке с Потёмкинской улицей.

Лиля неспешно шла по булыжной мостовой. Она поездила по Европе, бывала в столицах и провинциях, видела выдающуюся архитектуру и великолепные природные ландшафты, всё это затмило бы собой губернский город Херсон, если бы… Если бы этот город не был ей родным. Она вовсе не скучала по нему, но теперь, ступив на эту землю, поняла, как ей не хватало этого города, этого воздуха, этого мира. Лиля шла по Суворовской, читая вывески справа и слева от себя. И каждая была знакома ей с детства. Дом Гурфинкеля, в нём находится «Русско-Азиатский Соединённый банк». Магазин Пембека. Мануфактурный магазин Тотеша. Магазин игрушек. О, этот магазин игрушек! Здесь продавались самые лучшие игрушки, всегда были новинки, здесь исполнялись самые заветные желания всех херсонских детишек. Лиля с улыбкой прошла мимо, вспомнив, сколько счастливых минут пережила она в этом магазине. Тогда ей казалось, что всё счастье мира находится в этих стенах.

Фотоателье Можаровского — сюда её приводили каждый год в день рождения. Надо, кстати, поискать детские фотографии. Старики Мещеряковы торжественно приводили на фотосъёмку свою дочь. На первом этаже находилась фотолаборатория, на втором — непосредственно фотосалон. Фотограф Можаровский имел золотую медаль на Станиславской ленте по представлению Великого Князя Александра Михайловича, чем очень гордился и этим привлекал клиентов.

Далее — аптекарский и косметический магазин провизора Пинтера. А головные уборы! Надо как-нибудь заглянуть сюда, посмотреть, что носят херсонские модницы.

На перекрёстке с Успенским переулком — дом Меттер. В первом этаже дома — кафе и кондитерская, во втором этаже — «Херсонское отделение Соединённого банка». Здесь же книжный и писчебумажный магазин Золотарёва.

Ещё одно фотоателье. Потом кондитерская Горохова. Лиля и сейчас помнит вкус пирожных и сладкие запахи кондитерских изделий. К сожалению, не так часто ей разрешали есть сладкое — берегли зубы. Детская мечта: накопить денег, прийти сюда и попробовать все-все пирожные. Сюда она обязательно придёт исполнить свою детскую мечту.

Далее торговый дом Юрия Иевлева — владельца склада аптек, косметических, резиновых, хирургических, перевязочных, фотографических и оптических товаров.

А вот и знаменитая херсонская аптека, открытая в 1828 году ещё при губернаторе Августе Фёдоровиче Комстадиусе. Возле аптеки, как и раньше, дежурил полицейский. Здесь никто никогда не нарушал порядка, но полицейский неизменно стоял на своём посту.

Улица была вымощена гранитом, повсюду — электрические фонари. По воскресным, праздничным и царским[1] дням по Суворовской и Ришельевской улицам солдаты проходили торжественным маршем. А по вечерам по Суворовской от Потёмкинской до Торгового переулка обычно степенно и неторопливо дефилировали горожане, они ходили туда и обратно. При этом замужние дамы и девицы прогуливались по разным сторонам улицы.

Лиля приблизилась к стоянке извозчиков. Они наперебой стали зазывать её к себе. Здесь были одноконные и пароконные экипажи, брички и фаэтоны с откидным верхом. У каждого извозчика была бляха жёлтой меди в форме эллипса, на которой было написано: «Херсонская городская управа. Извозчик №… Год выдачи…» Бляхи выдавались на один год, потом надо было возобновлять её. Глядя на галдящих извозчиков, Лиля подумала, что ничего не изменилось, несмотря на её длительное отсутствие. Показалось, что даже лица ей знакомы.

Она взяла пароконный экипаж. Обрадованный её выбором извозчик засуетился, приговаривая:

— Щас, барышня, сей момент. Отвезу, куда скажете, — он помог ей хорошо умоститься, занял своё место, взял в руки поводья и с готовностью спросил: — Куда прикажете?

— Голубчик, покажи-ка мне свой город. Провези меня по главным улицам.

— Барышня приезжая? — поинтересовался возница.

— Да, я из Парижа, — коротко и строго ответила Лиля, давая понять, что далее беседовать не намерена и в комментариях кучера не нуждается.

Две ухоженные лошадки безропотно повезли их прямо по Суворовской и, пересекая Говардовскую, оказались на Лютеранской. Она так называлась потому, что здесь стояла кирха — лютеранская церковь. Лиля ни разу в жизни не видела ни одного живого лютеранина в Херсоне, не знала, чем отличается лютеранская церковь от католической, что на одноимённой улице, но, тем не менее, здесь была лютеранская церковь. С другой стороны был большой Александровский парк. Он был разбит между городом и крепостью на месте бывшего ипподрома — это Лиле ещё в детстве рассказывали. Далее по Лютеранской шёл, как его именовали местные, «красивый дом» городского головы Блажкова — тоже что-то в лютеранской манере, необычной для южного города. Проезжая мимо этого архитектурного шедевра, кучер не сдержался и нарушил молчание:

— Тут теперь аглицкий консул живёт.

А вот далее возница повернул налево, и Лиля по правую руку увидела Елизаветградскую тюрьму. Что-то очень неприятно кольнуло внутри. У неё было давнее воспоминание детства: ей было лет шесть, когда они с Капитолиной Захаровной шли по Говардовской и увидали строй арестантов, идущих из Земского арестного дома в Губернскую тюрьму, которую в городе называли Тюремным замком — за то, что она имела вид замка с четырьмя башнями-бойницами по углам. Их вели в кандалах посреди улицы, связанных цепями, которые были на руках и ногах, а железо гремело на всю округу. Измученные острожники в оборванных одеждах имели жалкий вид. Любопытные прохожие, остановившиеся поглазеть на колодников, в большинстве своём со сдержанным состраданием смотрели на них. Кое-кто крестился, кто-то шёпотом читал молитву, кто-то даже бросал в строй продукты. Лиля, то есть тогда Маша, тогда была потрясена увиденным: она очень испугалась этих людей, такими они показались ей страшными. А Капитолина Захаровна осенила их крестом вслед и произнесла:

— Несчастные люди…

Девочка тогда так и не поняла — бояться их нужно или жалеть. Но этот яркий эпизод из детства остался с ней на всю жизнь. Она боялась встретить таких людей ещё раз. А ещё больше боялась сама оказаться в таком строю…

Лиля отвернулась и стала рассматривать Александровский парк с тыла, если можно так сказать. Тем временем они проехали резиденцию Херсонского генерал-губернатора и свернули на Пестелевский бульвар. Бульвар был назван именем Пестеля, одного из губернаторов Херсона, который среди прочих заслуг осушил болота и высадил там Волохинский сад из верб, а также облицевал набережную. Проехав Народный дом и банк, Лиля почувствовала, как забилось сердце. 2-я Мариинско-Александровская женская гимназия! Её альма-матер! Разве можно забыть годы, проведённые здесь? И строгую начальницу гимназии Шипову? Сюда Лилю привели маленькой девочкой, здесь, в этих стенах, она училась. Тетрадки, чернильницы, промокашки — это всё было с ней тут. А с каким обожанием они тогда смотрели на старшеклассниц! Как хотелось поскорее вырасти и стать похожими на них! А вот рядом и церковь святой Александры, куда они бегали ставить свечки за удачу на контрольных и на экзаменах. По другую сторону церкви — мореходные классы. Будущие моряки тоже ставили свечки в церкви. И как красиво потом тут венчались пары — недавние гимназистки и выпускники мореходных классов: невесты в белоснежных платьях и женихи в морской форме. Маленькие гимназистки гурьбой бегали посмотреть, как выходят замуж те, кого ещё недавно они видели в коридорах гимназии в скромной гимназической форме. Как они им завидовали и мечтали когда-нибудь вот так же стать невестами и прийти сюда в фате об руку с женихом-мореходцем!

От воспоминаний защемило сердце. Лиля поняла, что на сегодня прошлого хватит. Его надо впускать в своё сердце порциями. И она повернула к дому.

Лиля разбирала бумаги, решив лично проверить, как вели хозяйство в её отсутствие. В этой бухгалтерии её интересовали не столько доходы, сколько расходы.

— Лиза, поди сюда, — позвала она девушку, ведущую книгу расходов. — Это что за гейши по 20 копеек?

— Это пятифунтовый белый хлеб. Мы отовариваемся в пекарне Вайнштейна по Торговому переулку, там он так называется. А ещё там иногда берём бублики по 1 копейке. Их называют «бабские бублики».

— Странное название. А что это за мерзавчики по 11 копеек?

— Это маленькие бутылочки водки по 100 граммов. Макарыч пьёт. До того, как я сюда пришла работать, он штоф[2] за вечер выпивал. А теперь мерзавчик получит — и не более того.

— Кто такой Макарыч?

— Дворник, садовник, сторож, плотник, — Лиза хотела ещё добавить, что давно бы уволила Макарыча да без барской воли не смела.

— Сегодня уже поздно, ночь на дворе, а завтра дать ему расчёт. А ситец по 11 копеек за аршин для чего брали?

— Передники шили. И платья — летом жарко у плиты. И опять же занавески для кухни.

— Ладно, Лиза, не буду тебя далее проверять. Вижу, девушка ты честная, порядочная. Будешь и дальше вести хозяйство.

— Барыня, я вот хотела что спросить: нам молоко по домам носят, 4 копейки за кварту. Без вас мы брали раз в неделю по воскресеньям. Какие будут распоряжения, может, прикажете чаще брать?

— Думаю, три раза в неделю будет достаточно.

— Вот ещё про мясо хотела сказать: в еврейской лавочке оно по 13 копеек за фунт, а в русской — по 10 копеек за фунт. Лучше мясо в русской лавочке. Так что я там беру.

— Там и бери. А что тут про спички у тебя написано, не разберу?

— Спички Лапшина, упаковка 7 копеек, в упаковке 10 коробков. Я беру спичек сразу 10 упаковок.

— Хорошо, Лизонька, иди. Ты хорошая экономка. Я довольна тобой. Будешь и дальше так работать — получишь повышение жалованья.

Отправив прислугу спать, Лиля снова прошла в кабинет и вновь ощупала стенку, словно за сутки могло что-то измениться. Она простучала стену в нескольких местах, звук был везде одинаков, и пустоты не прослушивались. Она села в кожаное кресло и задумалась. «Стоит ли? Или не стоит?»

Лиля встрепенулась, услышав шаги за дверью. Дверь открылась, вошёл дворецкий.

— Что моя госпожа делает здесь в первом часу ночи? — с улыбкой спросил он.

Лиля не сразу ответила. Она раздумывала, нужно ли посвящать дворецкого в тайну, в существовании которой вовсе не была уверена. В общем-то она ему доверяла, их и не такие секреты связывали, но в данный момент Лиля и сама не знала, надо ли о чём-то говорить ему, пока она сама не убедится в том, что всё то, что и заставило её приехать в Херсон именно сейчас — не выдумка. А вдруг и выдумка? Было ли это на самом деле: маленькая девочка в длинной белой кружевной ночной рубашке вскакивает ночью от страшного сна, она плачет и хочет к родителям. И она открывает дверь своей комнаты и идёт туда, откуда был виден свет. Девочка шла на свет, а он горел в кабинете Мещерякова. В слезах она бросилась к тому, кого считала отцом, а он взял её на руки, гладил по белокурым волосам и успокаивал. Положив головку ему на плечо, она вздрагивала от судорожных рыданий. Но не только эта картина стояла у Лили перед глазами. В кабинете была открыта толстая металлическая дверь, которая вела в какой-то тёмный ход. Мещеряков на руках убаюкал девочку и унёс её в детскую кроватку. Что это было: сон или явь? Было это или не было? Двери той никогда Лиля больше не видела. И эта детская картинка никогда не возвращалась к ней, лишь недавно забытое воспоминание детства вдруг почему-то встало перед глазами. Но именно это обстоятельство — то, что никогда она об этом не вспоминала и оно совершенно непонятно почему и откуда пришло, — и настораживало её. Может быть, это буйство фантазии или какой-то забытый детский сон? И ради этого не стоит стены крушить?

А ведь Лиля ради того и приехала, чтобы найти потайную дверь. Даже если её нет. Надо убедиться в том, что она есть или же её нет. Перед дворецким неловко будет: разворотить стену и ничего не найти. Посчитает её умалишённой: что-то показалось, померещилось в бреду — и ради этого стену ломать… И тут даже не срабатывало прежнее: он — холоп, я — госпожа, мне ли смущаться перед слугой своим. Нет, ей по-женски не хотелось перед мужчиной упасть в грязь лицом. Но она всё равно прикажет ломать стену, даже если там ничего и нет. А если есть, то эту тайну никому нельзя доверить. Выходит, в любом случае надо говорить дворецкому о своих намерениях — кто же будет стену долбить, как не он?

И тогда она рассказала ему всё о том, как бежала, заплаканная, из своей спаленки по коридору на спасительный свет, как бросилась отцу на шею и как он, успокаивая её, одновременно пытался прикрыть металлическую дверь.

— Я никогда не видела больше этой двери. И я даже не уверена, что она существует. Может, это мне приснилось или это игра воображения… Но я должна проверить в собственном доме эту пусть даже малейшую вероятность.

— А куда эта стена ведёт? Что с обратной стороны? — дворецкий уже деловито ощупывал стену.

— Там сарай пристроенный, конюшня твоя. Вспомни, что там, в конюшне, я ведь там никогда не была.

— Лошадей давно нет, ещё с тех пор, как мы отсюда уехали. А потайные ходы… Не помню.

— Значит так. Сегодня мы уже ничего не будем делать. Надо отправить челядь к родственникам, чтоб в доме никого не было. Думаю, что придётся самим разбирать стену — нанимать никого не будем, чтоб не было лишних глаз.

— А что ты ожидаешь там найти? — спросил дворецкий.

— Вот этого я и сама не знаю. Но я должна проверить любую версию. А ещё — ты ведь знаешь мои планы, я хочу восстановить свои права по линии Романовых. Но я ведь и у Мещеряковых была единственным ребёнком, они меня приняли, назвали дочерью, и я имею такие же права на их наследство, как и на наследство Романовых. Поэтому я выжму всё отсюда, а потом возьмусь за главное своё дело.

Помолчав, Лиля добавила:

— Я ведь знала Мещеряковых уже в преклонном возрасте, а кем они были в молодости, чем занимались — совсем не знаю. Мне надо всё расследовать.

— Чем же тут можно разбить стену? — словно не слыша её, проговорил дворецкий.

— Не знаю. Ты мужчина, тебе лучше знать, как это делается. Одним словом, пролом стены остаётся на тебе, а я займусь архивом Мещеряковых. Надеюсь, в его кабинете остались какие-нибудь документы и фотографии.

— Ты хоть скажи, где ломать-то? Где ты запомнила эту дверь?

— Мне кажется, как раз за этим книжным шкафом. Но на сегодня хватит тайн, пора спать. Уже глубокая ночь. Гаси свет, пошли по комнатам.

Стоя у окна в тёмной спальне, Лиля не торопилась ложиться. В её комнату падал свет от уличного фонаря. Она ещё помнила те времена, когда по улицам города жители расхаживали с фонарями в руках. Но прогресс неумолимо идёт вперёд — и теперь город освещался керосиновыми лампами, которые возвышались на десятифутовых[3] столбах. С наступлением темноты специальный ламповщик ходил с лёгкой лестницей и зажигал уличные фонари. Да, человеку, пожившему в Европе, наверное, скучно будет в Херсоне, если только он не родился здесь. Что-то щемящее, родное было в этом доме, в этой улице, в этом фонаре у дома. Лиля не собиралась здесь жить, она вернулась сюда лишь для того, чтобы претворить в жизнь свои планы, в которых её город был лишь стартовой площадкой. Она прекрасно это сознавала и боялась нахлынувших на неё чувств. Только бы не пойти у них на поводу! Только бы не поддаться сентиментальности, не раскиснуть, не остановиться на полпути! Нет, Лиля не остановится, но… Но так хочется вечность стоять у окна, смотреть на мерцание керосинового пламени и никуда не спешить, не строить планов, забыть обо всём… Нет, нет, нет, прочь все мысли, уводящие в сторону, прочь сентиментальность, всё прочь, должно быть только одно, главное — та цель, которая впереди светит неясным светом, которая недостижима и которая обязательно должна быть покорена!

После утреннего чая Лиля просматривала газету. Это была местная херсонская газета «Юг», когда-то её выписывали Мещеряковы, вслух читали, обсуждали статьи, но Лиля тогда не интересовалась прессой. Она помнила, что старики Мещеряковы оживлённо обсуждали новости из газеты, чем-то возмущались, чему-то радовались, но она никогда не участвовала в этих разговорах. В Херсоне выходили и другие газеты: «Копейка», «Родной край» и прочие, но в память о детстве и о родителях она решила выписать «Юг». Чем живёт город сегодня?

«Контора газеты «Юг» вторично доводит до сведения публики, что Александр Павлович Позен лишён ею доверия по приёму подписки и объявлений». — «Это что же надо натворить такое, чтобы о тебе так напечатали в газете?» — подумала Лиля.

«Городской театр в воскресенье 3 ноября труппою русских драматических артистов под дирекцией М.И.Каширина представлено будет в первый раз на здешней сцене:

1. В новой семье. Драма в четыре части, соч. Вл. Александрова.

2. Тайна женщины. Водевиль в одном действии с пением.

Участвуют: г-жа Шуваловская, г.г. Никитин-Фабианский, Орлов и Ратмиров.

Начало ровно в 8 часов вечера.

Касса открыта с 11 часов утра до 2, и с 5 до 8 часов вечера».

«Надо сходить в театр. Конечно, после Ла-Скала и Гранд-Опера это, может быть, не совсем…»

«В Алешках подписка и объявления для газеты «Юг» принимаются у Григория Васильевича Бражникова, служащего в земской управе». — Прекрасное название — Алешки, городок на другой стороне Днепра напротив Херсона. Надо бы там хоть раз побывать. Лиля много слышала об Алешках, у них даже девочка в классе была родом оттуда.

«Нужны мальчики в Главную контору газеты «Юг» на определённое жалованье».

«Нужна кухарка. Адрес в конторе газеты «Юг».

«Девушка из приличной семьи ищет работу гувернантки с проживанием. Адрес в конторе газеты «Юг».

Так, ладно, займёмся делами, сказала себе Лиля, решительно отложив газету.

— Дворецкий, ты должен пойти в Общественную библиотеку на Старообрядовой площади. Возьми газеты того года, тех дней, когда мои родители… те, настоящие, Королевичи, появились вместе со мной в Херсоне. Проследи, может, хроника происшествий, или полицейская, или ещё где-нибудь есть упоминание об этом случае. Тебе же лучше известно, когда и как это происходило.

У Лили была задача двойной сложности. Имея, в отличие от других людей, две пары родителей и ни от кого из них не думая отрекаться, она искала следы тех и других. Мещеряковых она надеялась открыть для себя через таинственную дверь в кабинете. А Королевичи, которых она совсем не помнила, вообще не оставили никаких следов. Исчезли бесследно. Когда Лиля во французских и швейцарских банках предъявила свои права, ей дали доступ к её счетам, открытым родителями на её имя, а также признали её законной наследницей родительских счетов. Но без документального подтверждения их смерти банкиры отказывались переоформлять счета на её имя, а тем более выдавать наличность. Поэтому Лиле нужно было обязательно найти их следы, чтобы предъявить в банки свидетельства о смерти. А может… Может, они живы? Но, судя по тому, что они ни разу не обращались в банки за эти годы, скорее всего, они где-то сгинули. И всё же надежда есть. Ведь никто никогда не сообщал об их смерти, никто не видел их мёртвыми.

Лиза собиралась на рынок за покупками.

— Лиза, ты на какой рынок идёшь?

— Я иду на Ленивый рынок в Обжорный ряд.

Память сразу же воскресила здание в восточном стиле, называемое шопой. Ленивый рынок находился на Греческой площади между Успенским собором и Городским собранием. Там, в шопе, продажа была немного культурнее, чем на Троицкой ярмарке на Привозе у Свято-Духовской церкви, где торговля шла под открытым небом и стоял немыслимый ор: продавцы вовсю расхваливали свой товар, грузчики ругались, покупатели торговались, дети ревели, лошади в повозках ржали и взбрыкивали… Нечто подобное было и на Рыбном рынке, что на Канатной площади: торговки наперебой хвалили свой товар, в общем крике невозможно было что-либо разобрать. Сама Лиля никогда не ходила на рынок за продуктами, но не раз приходилось проходить или проезжать мимо и наблюдать эти сцены.

— Лиза, если там, на Ленивом рынке, есть лавка жестянщика, купи замок. Самый лучший, самый дорогой.

— Самые дорогие можно купить только в доме Скарлатто. Тогда я пойду на Привоз, там всё рядом.

Знакомые с детства названия возвращались в её жизнь. Молдавский купец Скарлатто был самым богатым купцом в Херсоне. Он построил дом на целый квартал, окна которого выходили на все четыре стороны света. Дом, построенный в эклектичном стиле с некоторыми чертами барокко, размещался между тремя улицами: Ганнибаловской, Витовской, Воронцовской и Торговым переулком. Помещения в доме сдавались под магазины, гостиницы, склады, а также в нём оказывались бытовые услуги для херсонцев.

— Да, Лиза, сходи, пожалуй, туда. И не забудь подать милостыню нищим.

Лиля пошла в кабинет Мещерякова. Она не была вполне уверена, что его архив сохранился, ведь столько лет дом стоял без хозяев… без хозяйки, были одни слуги, они вполне могли распотрошить содержимое ящиков письменного стола. Хотя обучена грамоте была лишь Лизавета, но документы могли взять не для чтения, а просто на растопку печи. А ведь, кстати, печь тоже надо проверить, нет ли там каких тайников.

Ящички письменного стола были аккуратно заперты на ключ, где сами ключи — неизвестно. Лиля едва не сломала ногти, пытаясь всё же выдвинуть ящики письменного стола, но — тщетно. Они не поддавались. Лиля с сожалением оставила эти попытки. Неужели придётся портить этот прекрасный письменный стол с массивными, украшенными искусной резьбой ножками и филигранной резьбой по дереву на ящичках и других гранях стола.

— Барышня, Макарыч за расчётом пришёл, — раздался голос Матрёны, немолодой, полной, добродушной женщины.

Лиля спохватилась: она совсем забыла о том, что уволила человека. Видать, и Лиза не рассчитала его. Лиля вышла в свою комнату за деньгами, не глядя, взяла бумажку, оказалось — сотенную, вышла на лестницу к Макарычу. Тот уже с утра был подшофе, глазки помутнели, язык заплетался, он что-то хотел сказать, но Лиля остановила его жестом и сказала одно-единственное слово:

— До свидания.

Отдала деньги и ушла, тем самым завершив процедуру. Макарыч, рассчитывавший на долгий задушевный разговор, неловко мусолил деньги. Потом разочарованно крякнул (не дали сказать прощального слова), махнул обречённо шапкой и удалился.

А Лиля задумалась о том, что нужно взять нового работника. В доме остался один мужчина — дворецкий, это ненадёжно, надо иметь хорошую охрану. Можно взять и двух. Днём по хозяйству будут работать, ночью не так страшно будет дома находиться. Ведь она привезла из Европы много денег, а ещё драгоценности. Были среди них и её собственные, а были и доставшиеся от матери, которые она обнаружила в сейфе Женевского банка, зарезервированного на её имя. Наиболее значимым из них было бриллиантовое колье, но и другие золотые украшения с драгоценными камнями тоже стоили немало. Наверняка, у Мещеряковых дома был сейф для ценных бумаг и драгоценностей. Надо поискать его в этом доме. Может, за той железной дверью есть сейф?

Но надо и работников в дом искать проверенных, чтоб не попались такие, как Макарыч, а то, ещё хуже, и разбойники какие — тут же, в доме, и ограбят. Нет, спешить нельзя, надо осторожно подбирать людей. А как же их подбирать, когда и спросить не у кого? Лиля не знала, к кому можно обратиться за советом.

«Вот что, пойду-ка я навещу родителей», — решила она.

Она тут же собралась и вышла на улицу. Немного смутили её слова Матрёны:

— Барышня, раз приехали сюда жить, надобно вам свой выезд иметь. Нынче господа любят, чтоб форсу побольше. Уж не отставайте.

Идя к стоянке извозчиков, Лиля представила, как Матрёна с кошёлкой в торговых рядах, встретившись с товарками, выхваляются одна перед другой:

— А мои хозяева фаэтон с откидным верхом купили!

— А у моих — пароконный экипаж!

— А у моих господ — карета загранишная!

Да, наверное, тут тоже есть своя гордость. Лиля улыбнулась этим мыслям. Может, и стоит завести свой выезд. Но это если окажется, что она здесь надолго застряла…

Взяв извозчика с жёлтой нагрудной бляхой № 5, Лиля проговорила:

— Голубчик, отвези меня к Церкви Всех Святых.

Они поехали по Потёмкинской улице, проехали мимо Херсонского Губернского дворянского собрания, мимо типографии Ходушиной и будки квартального на пересечении с Преображенской улицей, мимо (о, ужас!) публичного дома Гольдштейна…

— …Барышня, приехали, — Лиля очнулась от своих мыслей, и оказалось, что они уже давно стоят у Всесвятской церкви.

Расплатившись с извозчиком, она вышла из пролётки и направилась на кладбище, которое горожане называли Херсонским Некрополем. Сначала даже испугалась, что не найдёт Мещеряковых, так много новых могил появилось за эти годы. Но потом сориентировалась, пошла по нужной аллее и нашла то, что искала. Это была заброшенная могила в конце аллеи, у старой кладбищенской стены, выложенной из неровно отделанного жёлтого камня. «Мещеряковы Капитолина Захаровна и Михаил Мефодьевич. Спите с миром».

Лиля наклонилась и смахнула с надгробья засохшие листья. Потом провела рукой по буквам… Слой пыли и песка намело за годы её отсутствия. Она попробовала рукой смахнуть пыль. Потом села на полуразваленную скамеечку, задумалась… и запахло ванильным тестом, булочками с корицей, Рождеством, пасхальными куличами… Запахло детством. Это могло случиться только здесь, в Херсоне. Картины детства, которые она никогда не вспоминала в Европе, теперь явственно вставали перед глазами. Вспомнилось, как её готовили в первый класс 2-ой Мариинско-Александровской женской гимназии, что на Пестелевском бульваре. Она много раз примеряла форму: коричневое платье с белым воротником и белыми манжетами и чёрный передник. Так и сяк она вертелась перед зеркалом, а Капитолина Захаровна и Михаил Мефодьевич с умилением смотрели на свою любимицу… Вспоминалось, как вместе гуляли по Суворовской, по Гимназическому бульвару (который ежедневно поливался) под звуки оркестра на Потёмкинском бульваре. Всякий раз, встречая и приветствуя знакомых, Мещеряковы не забывали обращать их внимание на свою маленькую дочь. Разнаряженные дамы и надутые господа нарочито вежливо здоровались, мужчины приподнимали шляпы:

— Ах, какая прелесть! — восклицали дамы, и в то же время рассматривали девочку с головы до пят. Ведь многие знали, что она — найдёныш, подброшенный на крыльцо.

Вспомнилось, как она играла гаммы, часами разучивала фортепианные пьесы, а Мещеряковы, если случалось войти в гостиную, где стоял рояль, проходили мимо на цыпочках, не сводя с неё глаз, полных родительского обожания.

А как-то, ещё в первом классе, она заболела дифтерией, так они целую ночь просидели около её постели, когда врач сказал, что в эту ночь наступит кризис — перелом в болезни: выздоровление или смерть. Она выжила, пошла на поправку, а Мещеряковы ещё долго выполняли любой её каприз и даже носили её на руках.

…Лиля вытирала слёзы и гладила рукой холодный могильный камень. «Простите меня, простите, родные. Я так долго о вас не вспоминала… Но я вернулась, я с вами…»

Уходя с кладбища, она заметила могильщика.

— Братец, присматривай за могилкой, — она сунула ему в руку ассигнацию и указала могилу.

После этого зашла во Всесвятскую церковь. Поставила свечки за упокой души, дала на нужды церкви. Потом обратилась к отцу Василию:

— Батюшка, не поможете ли найти двух работников в дом? Чтоб непьющие были, без семьи. А я им стол да кров дам, только бы работали хорошо.

— А почему в газете не огласите? — спросил священник с большой окладистой бородой, в золотой рясе и с большим распятием на животе.

— Боюсь я, батюшка, с улицы без рекомендации брать. На вашу волю полагаюсь. Может, есть у вас на примете честные, работящие труженики, которым кров нужен? Вот мой адрес, — она быстро написала свой адрес, обмакнув перо в чернильницу и взяв бумагу там, где писали записки про сорокоуст и молебен о здравии и упокоении, и вручила записку служителю Божьему.

— Хорошо, дочь моя, найду я двух человечков. Раз на святую церковь не пожалела, сделаю и я добро. Только сегодня-завтра не обещаю. Время потребно для таких поисков.

— Я подожду, батюшка.

Получив благословение, Лиля отправилась домой. На улице лил осенний дождь. Пока она добралась до дому, совершенно промокла.

Дворецкий с Лизой пили чай на кухне.

— Барышня, я вот купила французский замок из последних новинок, — тут же подскочила со своего места Лиза.

Лиля покрутила в руках замок, пощёлкала им, убедившись, насколько он надёжен, как он открывается и закрывается, и осталась довольна.

— Пошли в кабинет, — позвала она дворецкого.

Оставшись вдвоём с ним, она вручила ему замок и сказала:

— Завтра поставишь на эту дверь.

— Дело в том… что я… я… не умею…

— Как не умеешь?!

За долгие годы, которые Лиля знала дворецкого, она его досконально изучила — как ей казалось. Она думала, что он может всё. Абсолютно всё. Он ставил ей компрессы, когда она болела, лечил от депрессии, готовил еду, договаривался с портнихами о её сеансах примерок платьев, переписывал у её однокурсников пропущенные ею лекции в Сорбонне… Он всегда знал, где что лежит из её вещей, и она никогда не тратила времени на поиски — спрашивала у него, и он тут же находил потерянное.

— Ты не можешь?! Значит, придётся ждать новых работников. Я сегодня с батюшкой в церкви договорилась, он найдёт надёжных людей. С улицы брать не будем. Нужно поставить замок, чтоб никто не знал, что делается в этой комнате. Только потом начнём искать потайную дверь. Получается, что раньше, чем придут новые люди, мы не сможем начать поиск. А вот этого мне бы как раз и не хотелось. Зачем лишние свидетели? Своих бы распустить на время… Ладно, пойду к себе, переоденусь, а то я попала под дождь, ни одной сухой нитки не осталось. Принеси мне чаю.

Лиля, пройдя к себе в комнату, сняла мокрую одежду, мокрые чулки, а из её изящных парижских полусапожек пришлось просто-таки выливать воду. Она вспомнила, как приходила из гимназии с промоченными ногами, и тогда Капитолина Захаровна парила ей ноги с горчицей, кутала в одеяло, отпаивала липовым чаем с малиной, а обувь набивала газетами, чтобы высушить изнутри. Лиля решила поступить так же. Засунув мятую газету в каждый из своих полусапожек, она сидела на своей кровати, завёрнутая в одеяло, и чувствовала, что заболела. Её уже начало трясти, зубы помимо воли стучали, а она безуспешно пыталась справиться с этим лихорадочным состоянием.

— Э-э, Лиля, да тебе сейчас не чай нужен, — сказал вошедший дворецкий. Он поставил поднос с чайными принадлежностями на тумбочку возле Лили и ушёл. Через некоторое время принёс рюмку какой-то жидкости и заставил её выпить. У Лили от одного только запаха закружилась голова, перехватило дыхание. Когда она влила в себя эту отвратительную, дурно пахнущую жидкость, ей показалось, что она, как индийский факир, проглотила огонь. Ей захотелось набрать в грудь побольше воздуха…

— Ничего-ничего, считай, что это лекарство, — сказал дворецкий и дал ей яблоко. — Закуси. А потом и чаю попьёшь.

— Я не заболею, нет! Помнишь, как мы приехали на зимние вакации на Женевское озеро, а я тогда тоже чуть не заболела? Но ведь не заболела же! Одного вечера было достаточно, чтобы привести себя в порядок. Ты лучше скажи, что ты нашёл в библиотеке?

— Да пока ничего. Правда, в подшивках кое-каких газет не хватает. Так что можно либо искать недостающие экземпляры в редакции, либо… либо обращаться в полицию и искать следы Королевичей там.

— Хорошо, ты иди. Я лягу спать, а потом, завтра, мы всё решим, — Лиля уже почувствовала действие «чудодейственного бальзама», всё перед глазами стало прыгать, двоиться, она уронила голову на подушку и в тот же миг уснула.

Следующее утро опять началось с газеты. Лиля не изменяла традициям, веря, что однажды там напишут и о ней.

«Покупают древние монеты греческих колоний северного побережья Чёрного моря, римские и византийские, а также джучидские, гиреевские, польские и русские. Обращаться к Редактору-издателю газеты «Юг». Греческая ул., д. № 14 ежедневно, кроме праздничных дней от 2-х до 3-х часов. Подделки не нужны».

«Вы будете всегда здоровы, если будете пить пильзенское пиво Дурьяна, гигиенический коньяк без сахара и чай Оборина. Единственный представитель Д.И.Тотеш».

«Открыта подписка на следующий год на журнал «Новейшие моды мужских платьев» с парижскими модными раскрашенными картинками. Подписная цена за год с пересылкою 8 рублей. Адрес редакции: С.-Петербург, Фонтанка № 101. Там же продаётся книга «Руководство к изучению кройки мужского платья», цена 2 рубля».

«Карл Фридрихович Вагнер предлагает к Вашим услугам своё Каретное заведение на Потёмкинской, открывшееся в 1863 году и до сих пор не имеющее конкурентов. Лучшие в городе кареты только у нас!»

«Девушка из приличной семьи ищет работу гувернантки с проживанием. Адрес в конторе газеты «Юг».

Лиля не вставала с постели, она лежала с горлом, перевязанным шарфом, в тёплых носках — всё это Матрёна связала сама. Слабость в конечностях не позволяла Лиле встать, кружилась голова. «Ох, не ко времени я разхворалась! Столько дел намечено, а я тут лежу и нет сил подняться с постели».

У кровати стоял поднос с завтраком, заботливо приготовленным Матрёной. Но кулинарные запахи отнюдь не привлекали Лилю. Отложив газету, она протянула руку, чтоб взять чашку чаю, но слабость её была такова, что она не смогла удержать чашку и поставила её на место.

— Э-э, да ты, красавица, совсем ослабла, — вошёл к ней дворецкий. — А говорила, что не заболеешь.

— Со мной всё в порядке. Имею я право полежать один день?

Дворецкий потрогал лоб своей подопечной. У неё был жар. Надо было срочно что-то предпринимать. Он побежал искать Матрёну, может, она знает какое-нибудь народное средство, чтоб быстро поднять на ноги Лилю. Конечно же, Матрёна знала такое народное средство. Она намазала её уксусом от макушки до пяток, укрыла её несколькими одеялами и строго-настрого приказала уснуть. У Лили и так слипались глаза. Завершив процедуру, Матрёна вышла из комнаты, оставив её одну.

Проснулась Лиля под вечер, когда в комнате уже было сумеречно. Не было ни слабости, ни головной боли. Зато ночная рубашка и постельное бельё были насквозь мокрыми. Благодаря уксусу она пропотела и освободилась от своей болезни. Скинув с себя мокрое, она одела всё чистое, сухое и вышла из комнаты. Сразу вскружили голову ароматы с кухни. Почувствовав неимоверный голод, Лиля пошла на эти ароматы. Матрёна, увидев её, удивилась и обрадовалась:

— Барышня, вы уже встали?

— Да! И очень хочу есть! Дай мне скорее чего-нибудь поесть, а то я умру с голоду! А потом сходи, поменяй постельное бельё у меня в комнате.

Когда пришёл дворецкий, Лиля вытирая салфеткой руки, сказала ему:

— Готовься, дворецкий: с завтрашнего дня мы начинаем великие дела!

Лиля отправила дворецкого за билетами в театр, наказав ему взять самые дорогие.

— Мне надо показаться горожанам. Пусть культурная публика посмотрит на меня. Я должна их заинтриговать собою. Ищи свой фрак.

Когда они подъехали к театру, там уже стояло много экипажей. Дворецкий, галантный кавалер, подал ей руку. Она спустилась с подножки, и они пошли ко входу. Лиля заметила, что многие обратили на неё внимание, а она, как ни в чём не бывало, под руку с дворецким шагала по ступеням. Она помнила с детства этот театр, сюда она ходила с Мещеряковыми. Они не просто коротали вечера таким образом, а были заядлыми театралами. А вот Лиля не очень любила театр. Видя, как взрослые дяди и тёти притворяются, она не могла понять, почему её учат говорить только правду, но в то же время восхищаются ложью, которая звучит со сцены. Ведь эти люди, которые играют любовь, страсть, ненависть, предательство, на самом деле ничего этого не переживают, а после спектакля спокойно расходятся по домам к своим семьям. Ещё тогда, в детстве, Лиля воочию увидела, что за ложь аплодируют и дарят цветы. Это расходилось в её сознании с теми прописными истинами, которые были вложены в неё приёмными родителями. Она долго искала ответ для себя в этой ситуации и наконец нашла его: главное — лгать красиво и профессионально.

И вот спустя годы она снова в херсонском театре (между прочим, он третьим театром Европы). Это был так называемый Большой театр (был в городе и Малый — на углу Торгового переулка и Витовской улицы, был ещё и Городской — в Дворянском собрании). Здесь действительно было очень мило, только Лиле не было до этого никакого дела. Она с достоинством прошла к своему месту и, заняв его, стала осматривать публику. Благо, из-под вуали не видны были её глаза. Казалось она сидит с томным видом в ожидании начала представления, но на самом деле глаза её блуждали по всем рядам, которые она могла увидеть, не поворачивая головы. Ни одного знакомого лица. Что ж, тем лучше.

Вдруг вся людская масса всколыхнулась и обернулась в сторону ложи. В ложе откинулась вышитая золотом бархатная портьера, и все увидели мужчину в мундире, в орденах, с широкой лентой через плечо. С ним была дама. Раздались приветственные возгласы, кто-то зааплодировал. Человек в ответ слегка поклонился, а потом сделал жест ладонями: дескать, всё, успокойтесь, вы сюда пришли не на мою персону любоваться. Лиля спросила у своей соседки, дородной дамы с лорнетом:

— Простите, я недавно в вашем городе. Кто этот человек? — она кивнула в сторону ложи.

— Князь Оболенский, наш губернатор, — ответила та высокомерно.

Тут свет погас и началось представление. Совершенно неудобно было смотреть его сквозь вуаль с чёрными кружочками, но и отказываться от неё Лиля не собиралась. Она уже ловила на себе любопытные взгляды, всем хотелось рассмотреть незнакомку, но именно невозможность увидеть её лицо создавало ей загадочный ореол. А её глаза всё время косили в сторону ложи и мысли её были о том, что надо подружиться с губернатором.

Весь следующий день её не покидала одна мысль: она должна познакомиться с губернатором и войти в круг его общения. Но кто её представит губернатору?

— Дворецкий, ну придумай что-нибудь. Если уж замок в дверь поставить не можешь, то хоть подскажи, как мне сойтись с губернатором. Кто меня может ему представить?

Пока дворецкий с глубокомысленным видом раздумывал над её вопросом, Лилю вдруг осенило.

— Я должна стать меценатом и благотворителем! Надо узнать, чему Оболенский уделяет больше всего внимания, что ему больше всего дорого — и туда вложить деньги. И тогда, узнав об этом, он сам захочет со мной встретиться. Как тебе мой план?

Дворецкий нарочито театрально закивал головой.

— Ну да. Может, и захочет. А может, воспримет как должное. Или вообще не придаст значения. А если он вообще не узнает об этом?

Но Лиля его уже не слушала. Окрылённая своей придумкой, она уже строила планы.

— Так, дворецкий. Сходи-ка ты, поищи сведения о нашем губернаторе. Это можно сделать в Общественной библиотеке или в книжном магазине Шаха. Знаешь, такое красивое трёхэтажное здание на Суворовской, 28. — Лиля с удовольствием вспоминала один из любимых магазинов своего детства. — Там есть платная библиотека, поройся в местных газетах и в столичных, может, найдёшь что-нибудь про Оболенского… А вообще, это очень интересный магазин. В нём продаются открытки с видами Херсона, марки всех стран мира, чертёжные и канцелярские принадлежности, там принимают подписку на русскую и иностранную прессу…

Картины далёких дней, когда маленькая девочка, словно в волшебной стране, ходила у витрин, глядя на бесчисленные сокровища, встали перед глазами. Тут были марки самых разных стран, даже маленьких островных, которые Лиля, то есть тогда Маша, знала только из учебников по географии и книг Жюля Верна. Тут же продавались открытки с видами Херсона, конверты, блокноты и записные книжки, перья для ручек, сами ручки разнообразных калибров, чернила, чернильницы, пресс-папье, всякие чернильные приборы, например, на массивной подставке из гранита две стеклянных чернильницы с медными крышечками, а между ними медная голова оленя с ветвистыми рогами (именно такая стояла в кабинете Мещерякова — там была куплена), линейки, треугольники, транспортиры, пеналы, карандаши, стирательные резинки, тетрадки с промокашками…

Вернувшись в реальность, Лиля дала ещё одно поручение дворецкому.

— Зайди заодно в редакцию газеты «Юг», это Греческая, 14. — Лиля показала ему сегодняшний номер этой газеты, нашла интересующее её объявление и прочитала вслух: «Срочно! Девушка из приличной семьи ищет работу гувернантки, няни, сиделки, горничной, кухарки — любую работу с проживанием. Адрес в конторе газеты «Юг».

— Разве нам нужна гувернантка или сиделка? Кому? — иронично спросил дворецкий.

— Это объявление повторяется в каждом номере газеты. А сегодня оно совсем отчаянное. Наверное, у девушки беда, негде и не на что жить. Может, родители умерли, а её разорили кредиторы, — предполагала Лиля. — Найди её и приведи сюда. Негоже приличную девушку оставлять в беде.

Дворецкий, пройдя почти всю Ришельевскую и будку квартального на перекрёстке с Богородицкой, нашёл-таки девушку в полуподвальном помещении, в самом конце улицы, почти у Днепра. Она снимала здесь комнату. Обстановка в тёмной, холодной, сырой комнате, где окно почти под потолком плохо пропускало свет, была просто нищенская. Из мебели были только старый шкаф и кровать, укрытая тем, что сложно было назвать одеялом. Сама девушка тоже была одета так, что вряд ли с уверенностью можно было сказать, что она из приличной семьи. Было видно, что её одежда с чужого плеча ей великовата, а тёплый платок, накинутый на плечи, был побит молью.

Дворецкий с сомнением смотрел на неё, боролся с искушением уйти, но, помня наказ Лили привести ей девушку, наконец заговорил:

— Ты, что ль, давала в газету объявление?

— Я.

— Значит, здесь живёшь?

— Нет, уже съезжаю. Деньги кончились, платить нечем. А работу я так и не нашла. Сегодня съезжаю, а идти некуда…

Дворецкий ещё раз осмотрел комнату. Ему хотелось задать ещё много вопросов незнакомке, но он опасался подхватить здесь чахотку и потому без предисловий сказал:

— Вещи-то собрала? Пойдём со мной, моя барыня тебя требует.

— Вещей у меня нет. А кто ваша барыня? Хотя, впрочем, всё равно, для меня это уже не имеет никакого значения.

Она обречённо пошла за ним. Дворецкому показалось, что она бы сейчас покорно пошла хотя бы и в публичный дом. Но он ошибся. Когда они вышли на улицу, она остановилась и, теребя платок, неуверенно задала именно этот вопрос.

— Простите… а вы… вы меня не в публичный дом везёте?

Дворецкий рассмеялся.

— Нет, не в публичный дом. Моя барыня очень приличная особа.

На улице, при хорошем солнечном освещении, он лучше рассмотрел её. Нежные черты юного лица, хорошо уложенные волосы, манера держаться и говорить, а главное — руки, ухоженные, красивые, не знавшие тяжёлой работы, — всё это выдавало в ней благородное происхождение. Но почему тогда эти лохмотья и съёмная сырая полуподвальная комната? «Ладно, — подумал про себя дворецкий, будучи не в силах сам ответить на этот вопрос. — Пусть Лиля с ней разбирается. Моё дело — доставить её домой».

— Звать-то тебя как? — спросил он.

— Наталья. Наташа…

— Садись в экипаж, Наташа, поедем домой. А то как бы нам голодными не остаться, обед мы уже пропустили, не опоздать бы на ужин.

— Вот привёз тебе Наташу, — сказал он Лиле, приехав домой.

Лиля, увидев девушку, тут же приказала ей раздеться, помыться, бросила в печь её одежду, дала свои вещи. После этого они втроём сидели за обеденным столом, дворецкий и Наташа, опоздавшие к обеду, поглощали разогретые Матрёной блюда. Лиля ждала, пока гостья насытится, чтоб её обо всём расспросить, а та, несмотря на свои аристократические замашки, ела так, будто прибыла сюда из голодного края. Очевидно, ей пришлось жить впроголодь, недаром же она изо дня в день пыталась найти работу через газету.

Наконец, посуду унесли и Лиля сказала:

— Ну, теперь рассказывай нам, Наташа, что с тобой произошло и почему ты оказалась в таком бедственном положении.

И Наташа начала свой рассказ…

Генерал царской армии Иван Васильевич Стрелков, выйдя в отставку, вернулся в своё родовое имение. К сожалению, там его никто не ждал. Супруга скончалась совсем молодой, не дождавшись его с поля брани и не успев родить ему детей. Пройдя через войны, сражения и битвы, генерал только теперь понял, что самого главного он не сделал: не оставил наследника. Но теперь уже поздно было об этом думать. Старый вояка жил прошлым, вспоминая былые сражения и победы. Как безусым юнцом гнал Бонапарта в его логово, как служил на Кавказе с неким поручиком Лермонтовым, как защищал Севастополь, участвовал в русско-турецких войнах. Залечивал боевые раны, которые болели в непогоду. Для здоровья много ходил пешком по своим угодьям. Однажды в своём лесу он услышал, что кто-то рубит деревья. Иван Васильевич пошёл в ту сторону, откуда раздавались звуки. Браконьером оказался старый крестьянин, который рубил сухие деревья на его территории. Увидев генерала, старик бросился на колени и стал просить не наказывать его.

— Простите, барин, нужда одолела. Нет дров на зиму и денег нет на заготовку. Не знаю, переживу ли я зиму, беспокоюсь, чтоб без меня дом не замёрз. А я старый солдат, всё здоровье на войне оставил… Да мы, барин, вместе служили на Крымской войне… Я ведь даже пострадал…

— Так ты говоришь, солдат? — старый генерал всегда горой стоял за своих солдат. — Ну-ка, расскажи, где служил.

Старик стал говорить. Выяснилось, что когда на поле боя под Севастополем в кровавом месиве, где сабли, ядра и пули сеяли смерть, штабс-капитана Ивана Стрелкова закрыл собой от пули простой солдат — так это и был вот этот самый старик. Иван Васильевич хорошо помнил тот случай. Он не знал тогда, остался ли жив его спаситель и потому чувствовал себя в долгу перед солдатом все эти годы. Старик снял ветхую рубаху и стал показывать на своём теле следы от пуль, картечи, штык-ножа, сабли… Всё тело его было в шрамах и рубцах. Расчувствовавшись, Иван Васильевич обнял своего спасителя и, смахнув слезу, сказал:

— Иди домой. Завтра тебе привезут хороших дров. И денег дам, чтоб не нуждался ни в чём. Может, ещё какие затруднения есть? В чём я могу тебе воспомоществовать?

— Барин, помоги дочку пристроить. Пятнадцать лет девке, а приданого нет, мать у неё померла, да и я, неровён час, отойду… Без меня она совсем одна останется. Возьми её к себе в барский дом, в услужение, она у меня красавица, умница, убирать может, куховарить, а уж вышивальщица — равных ей нет.

— Ладно, приводи дочку. Найду я ей место в своём хозяйстве.

На следующий день крестьянин привёл дочь. Иван Васильевич посмотрел на неё очень внимательно. Красивые чувственные губы, здоровый крестьянский румянец на щеках, длинная толстая коса… Ладный бюст, приподымавшийся от её глубокого дыхания… Проницательные глаза со смешинкой и ямочки на щеках, появляющиеся при улыбке…

Стрелков задумчиво смотрел на девицу. Очень она ему приглянулась. Взять её в услужение, а потом, если получится взаимная симпатия, сделать её хозяйкой этого дома? Нет, так нескладно выходит: из прислуги в хозяйки, люди будут смеяться над ним. Лучше сразу пусть станет хозяйкой, меньше разговоров будет. А то начнут болтать, что, мол, девушку обесчестил и потому должен жениться. Или наоборот, будто она его окрутила.

— Это моя Катюша, — сказал наконец старик, гордясь красавицей-дочкой.

Стрелков ещё немного подумал и сказал:

— Знаешь, старик, я возьму твою дочь в мой дом. Только не прислугой. — Катя и её отец замерли, ожидая решения генерала. — Отдашь ли ты мне, отец, дочь свою Екатерину в жёны?

Старый крестьянин от радости чуть ума не лишился, тут же благословил молодых, не спросив даже у дочери, хочет ли она стать супругой престарелого генерала. Но её не надо было и спрашивать: она уже была готова на всё.

Быстренько обвенчались в сельской церквушке и стали жить-поживать. Старый генерал на закате жизни обрёл, наконец, счастие. Как и Катенькин отец. Он дожил остаток дней в барском доме и умер, оплакиваемый безутешными дочерью и зятем.

Генералу Стрелкову не нужно было заглядывать в свою метрику, чтобы вспомнить о возрасте. Он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что делает. Но как раз возраст и давал ему возможность для таких манёвров. Ему было уже всё равно, что скажут кумушки на балах о его женитьбе на крестьянской девушке — он не посещал их. Он не бояся, что ему откажут от дома помещики и дворяне — он никому не собирался наносить визитов. Он не переживал, что его дом начнут обходить стороной — он никого не ждал в гости. Это в молодости надо иметь друзей, чтобы весело проводить время; надо заботиться о репутации, чтоб какая-нибудь тётя Маня, не дай Бог, не сказала, что он женился на недостойной его женщине, а потому не имеет права появляться с нею в приличном обществе.

Всё это для старого генерала не имело абсолютно никакого значения. Вся его жизнь осталась позади, он многое упустил, и теперь, в последние отпущенные ему годы, он стремился наверстать упущенное. Он хотел хоть на склоне лет обрести семейное счастие, почувствовать себя счастливым. Он боготворил юную жену, которая оказалась не только красавицей, но и смышлёной девушкой. Иван Васильевич нанял ей учителей, которые обучали её письму, арифметике, географии, истории, французскому языку. Катюша показала очень хорошие результаты обучения, впитывала знания, как губка. Это чрезвычайно радовало её мужа, и на её дорогих платьях заблестели золотые украшения. Иван Васильевич щедро одаривал супругу, а когда она подарила ему дочь, просто осыпал её драгоценностями. Девочку окрестили Наташей. Ещё готовясь к рождению отпрыска, Стрелков купил золотую цепочку и золотой крестик, которые и надели на неё в день крещения. Он не мог себе даже представить, сидя прежде одинокими вечерами в своём пустом доме, что на него свалится такое счастие. Он был безмерно счастлив, носил дочку на руках, агукал с нею, учил ходить, радовался каждому её новому слову. Но счастие оказалось недолгим. Когда Наташе было два годика, старый генерал, израненный в боях, умер. Оставшись вдовой в восемнадцать лет после престарелого мужа, Катя вовсе не собиралась ставить на себе крест. Она ещё надеялась на личное счастье. Ей было скучно в имении, она, оставив дочь там с няньками, уехала в Херсон в поисках нового счастья. Она его нашла в образе некоего Зубилова, изгнанного из армии за пьянство и стрельбу в пьяном виде по прохожим (никого, правда, не убил, но погон лишился). Чем уж он взял генеральскую вдову Катеньку, остаётся загадкой, но влюбилась она в него без памяти. Зубилов же, выпивоха и мот, целыми днями пил водку и сидел за игорным столом. Постепенно все подарки генерала ушли на зелёное сукно. Подрастая, Наташа видела, что мать, приезжая домой, выносит всё ценное. Тогда она снимала с себя крестик с цепочкой, единственное, что ей осталось от отца, и прятала в саду: зарывала в коробочке в укромном месте. Зубилов проигрался до большого карточного долга и потому решил бежать из страны. Катя, не раздумывая, уехала с ним. Перед этим она наняла дочери домашнего учителя (одного из тех, что учил её саму). Наташа, оставшись без родительского присмотра, не очень много времени уделяла наукам. Ей больше нравилось бегать с крестьянскими детьми, лазать по деревьям, купаться в речке, ходить в ночное и рассказывать друг другу всякие ужасные истории, полные жутких подробностей, которые они сами тут же и придумывали. Напрасно няни говорили ей, что негоже генеральской дочери якшаться с плебеями. Между собой они говорили, что мать-то Наташина из мужичья, вот и тянется она к ним. Но, как бы там ни было, ей было интереснее общаться со сверстниками, а не с пожилыми нянями и учителями. А сверстники были только крестьянские дети, больше вокруг Наташи никого из детей не было. Шло время, девочка подрастала, становясь девушкой. А тем временем её мать надумала вернуться домой. Собственно, это не было её желанием, её выбором — так сложились обстоятельства. Они добрались до Парижа (тут и пригодился Кате её французский язык, который она знала отменно, а Зубилов говорил еле-еле), устроились неплохо, но Зубилов снова взялся за старое. Однажды он, проигравшись до исподнего, не слушая мольбы Кати остановиться, решил отыграться. А так как ставить было уже нечего, проиграно было всё, он поставил на кон Катю. И проиграл. Катя отошла в дамскую комнату и оттуда через небольшое окошко сбежала. Почти без гроша в кармане, она правдами-неправдами добралась домой. Приехав, она увидела свою дочь. Они долго смотрели друг на друга. Наконец, Екатерина спросила:

— Лет-то тебе сколько?

— Пятнадцать, — ответила Наташа.

Катя смотрела на свою дочь, как на чужого человека. По иронии судьбы, она сама переступила порог этого дома в пятнадцать лет. Она вспоминала себя и сравнивала с Наташей. Катя была пышнотелая, крутогрудая, от неё веяло здоровьем и женским желанием. А эта, как испуганный воробушек, худа, тонка, бледна. Вообщем, не понравилась она матери. Да и не до неё ей было. За прошедшие годы финансовое состояние семьи очень сильно пошатнулось. Надо было срочно принимать меры. Для Екатерины единственным методом спасения было замужество. Надо было найти достойного, обеспеченного мужчину. Пусть это будет вдовец, старик — какая разница, лишь бы при деньгах.

Екатерина стала устраивать в своём имении балы и приёмы. Поскольку никого из соседей она не знала, то попросила управляющего составить список и рассылать приглашения.

Наташа уже не лазала по деревьям, чтоб не было царапин и ссадин на теле, а прилежно учила танцевальные па. Ей сшили бальные платья, в которых она танцевала вальсы и мазурки. Это были её первые балы, где она почувствовала себя королевой. Она позабыла своё крестьянское детство и хотела быть светской дамой.

Екатерина же присматривала себе выгодную партию. В поле зрения попал молодой человек, ровесник ей, который бывал на каждом её званом вечере. Екатерина, заметив его, стала присматриваться. Она-то готовилась к старику-вдовцу, а тут молодой, красивый, статный, пышет здоровьем. Однажды, приехав на бал, он, целуя руку хозяйке вечера, тихонько сказал ей:

— Я хотел бы сказать вам несколько слов, но после, когда ваши гости разъедутся.

Сердце её возрадовалось. Вот, наконец, вознаграждение за её неудачную молодость! То со стариком мучалась, терпела его, то Зубилов ей все нервы вымотал… И вот теперь ей, наконец, повезло. Она не сводила весь вечер с него глаз: статный, ладный, и она уже чувствовала, что он стал ей родным. С нетерпением Екатерина дождалась, когда глубокой ночью разъехались все гости и к ней с букетом роз подошёл он, Михаил Стадницкий. Вручив цветы, в глубоком поклоне он поцеловал её руку. Она в блаженстве закрыла глаза. Михаил очень волновался.

— Разрешите мне… просить… просить руки… руки вашей… вашей дочери.

Екатерина открыла глаза. Она с изумлением смотрела на Михаила. Она не верила услышанному.

— Я прошу у вас руки вашей дочери, — глядя ей в глаза, проговорил Михаил.

Звонкая пощёчина была ему ответом. Он отпрянул, не поняв что случилось, чем он так разгневал минуту назад млевшую от его прикосновения женщину.

— Вон! — взревела она не своим голосом, сама его не узнавая. — Вон отсюда! Не получишь ты моей дочери, она ещё ребёнок! — звериным рыком раздавалось эхо под потолком гостиной.

Как раненая львица, она ринулась в комнату Наташи. Та готовилась ко сну после бала.

— Вот ты где, потаскуха! Ты зачем Стадницкого соблазняла? Зачем перед ним хвостом крутила?

— Мама, ты о чём? — Наташа ни сном ни духом не знала о произошедшем в гостиной и, тем более, не подозревала о симпатиях к ней со стороны Стадницкого. Ей показалось, что у матери приступ безумия.

— Ты ещё будешь мне мешать строить мою личную жизнь? Не позволю! Слышишь, не позволю! Убирайся вон отсюда, вон!

Схватив Наташу за шиворот, она пинками вытолкала её из комнаты. Потом велела разбудить дворника и приказала ему выгнать её за пределы имения. Опешив, тот долго не мог ничего взять в толк, но, в конце концов, ему пришлось выполнить приказ госпожи.

Так Наташа оказалась без крыши над головой. Первое время её выручали старые знакомцы — крестьянские дети, с которыми она провела много счастливых лет. Её подкармливали, давали ночлег в поле, в стогу сена или на чердаке, в сене. Но она понимала, что долго так продолжаться не может. Она решила двинуться в Херсон. Из одежды у неё было то, в чём её мать застала перед сном. Ей дали кой-какую одежонку, в ней она и добралась до Херсона. Сдала в ломбард родильный крестик с цепочкой в надежде устроиться на работу и выкупить их. На вырученные деньги сняла жильё и дала объявление в газету. Но те, кто откликался на её объявление, приходили и, видя её обноски и комнату, которую она снимает, отказывались брать её на работу. Объявление приходилось повторять, доплачивать, отказывая себе в еде. Наконец, срок аренды кончился. Денег больше нет. Снять жильё, выкупить крестик и приобрести продукты она больше не может.

— Вот такая у меня ситуация, — подытожила Наташа свой печальный рассказ.

Все молчали. Потом Лиля спросила:

— В каком ломбарде твоё золото?

— Ефима Гольденберга.

— Дворецкий, завтра пойдёте с Наташей в ломбард и выкупите её вещи. Потом сходите по магазинам женского платья и выберите всё, что понравится. Я дам денег на покупки.

— Лиля, помилуй, — взмолился дворецкий, — но что мне делать в магазинах женского платья? Меня там дамы сумочками побьют!

Подумав, Лиля согласилась.

— Ладно, — сказала она, — с Лизой сходите. А теперь Наташа, иди в свою комнату, Матрёна тебе её уже приготовила.

— В мою комнату? — удивилась та.

— Да. Живи у нас, пока свои дела не наладишь.

— А что я буду здесь делать? Мне надо работать? Что мне надо делать?

— Будешь… ну к примеру… — Лиле не нужна была работница, она готова была приютить девушку, пока та не найдёт жильё и работу или хорошего мужа. — Будешь помогать. Мне, Лизе, Матрёне, всем, кому будет нужна твоя помощь.

Наташу отправили спать, а Лиля с дворецким продолжали разговор.

— А теперь расскажи, что ты выяснил про Оболенского.

— Так, сейчас найду, где у меня записано. — Дворецкий открыл блокнот и стал читать то, что нашёл о губернаторе. — Князь Оболенский Иван Михайлович, шталмейстер, действительный статский советник, из дворян Симбирской губернии. Представитель древнего княжеского рода, ведущего начало от Рюрика через князя Михаила Черниговского (ХIII век). Окончил Петербургское Морское училище, курсантом служил на фрегате «Громобой» и далее — служил на море. Затем перешёл на службу в Министерство внутренних дел. В Симбирске, в своём имении — предводитель дворянства и мировой судья. Награждён орденом Святого Владимира 3-й степени. По случаю коронования императора Николая II пожалован в шталмейстеры Двора Его Величества. Херсонским губернатором назначен Императорским Указом от 13.06.1897 года. Его принцип на этой должности: «Губернатор служит губернии, а не губерния — губернатору». В неурожайные годы по его ходатайству Российское Общество Красного Креста выделило деньги более чем на 3 миллиона бесплатных обедов для бедняков Херсонского и Елизаветградского уездов. Добился от Минфина займа в 1 миллион рублей для Херсонского губернского земства. За всё вышеперечисленное князь награждён орденом Святого Станислава 1-й степени, — резюмировал дворецкий.

— Да, — задумчиво ответила Лиля, внимательно слушавшая дворецкого. — Интересный человек. Занятно будет с ним познакомиться. Будем искать подход к нему.

Зима пришла неожиданно. Проснувшись утром, Лиля увидела, что всё вокруг укрыто снегом. На улице было белым-бело и, хоть не было солнца, от снега было очень светло. Когда она шла к стоянке извозчиков, то любовалась снежными сугробами; ветками деревьев, прогнувшимися под тяжестью снега; городом, застывшем в снежном одеянии. Она могла не ходить к стоянке, дворецкий предлагал ей подождать, пока он пригонит извозчика к дому, но Лиля отказалась от такого, казалось бы, удобства. Ей хотелось пройти заснеженными улицами, послушать скрип снега, подышать морозным снежным воздухом. Сегодня она была в приподнятом настроении не только от того, что выпал снег, но прежде всего от того, что она намеревалась начать свою игру. Сегодня она начнёт с благотворительности. Она взяла с собой солидную сумму наличными, а потому ей нужен был дворецкий для охраны. Вдвоём они взяли извозчика, которые теперь пересели на сани, и с ветерком они выехали на Говардовскую и, не доезжая Ярмарочной площади, свернули на Мясницкую. Здесь они остановились и зашли в здание с вывеской «Русское общество Красного Креста с лечебницей Херсонской общины сестёр милосердия для приходящих больных».

— Добрый день, господа! — сказала Лиля, войдя в помещение, а потом спросила у сестёр милосердия: — А кто у вас тут главный, с кем я могу поговорить?

Её направили по нужному коридору. Они вошли в кабинет вместе с дворецким. За письменным столом сидел мужчина средних лет в дорогом костюме, из нагрудного кармана во внутренний шла цепочка карманных часов.

— Добрый день! — вежливо поздоровалась Лиля. — Простите, пожалуйста, что отрываю вас от важнейших дел сохранения здоровья, но я прошу уделить мне две минуты вашего драгоценного времени.

— Да-да, слушаю вас, сударыня, очень внимательно, — представитель медицины отложил все бумаги и приготовился слушать гостью.

— Я недавно в вашем городе, приехала из Европы, жила в Париже… ну, это неважно. Дело в том, что мне очень нравится ваш город, ваши люди, я восхищена всем, что здесь меня окружает! Я долго думала, что я могу сделать для этого города, для этих людей и нашла, что нет ничего более важного, нежели здоровье. Я бы хотела, чтобы все заболевшие херсонцы могли поправить своё здоровье. Примите мой скромный дар.

И Лиля выложила перед изумлённым эскулапом тысячу рублей серебром.

— Используйте это на своё усмотрение, — скромно сказала она. — Думаю, что это не последний мой вклад в дело восстановления здоровья жителей вашего великолепного города.

— Спасибо, спасибо, а кто вы? Назовите своё имя, и мы запишем вас в почётный список меценатов нашей лечебницы.

Лиля прекрасно знала, что добро надо делать бескорыстно, этому её учили Мещеряковы. Но ей как раз нужна была огласка, чтобы её имя звучало, чтобы оно дошло до высших чинов Херсонской губернии. Поэтому Лиля решила схитрить, засмущавшись, она опустила глаза, но потом бесхитростно ответила:

— Я, конечно, понимаю, что добро нельзя делать напоказ, нельзя ждать награды или похвалы за сделанное добро — этому меня учила моя мать. Мне следовало бы, оставив свою лепту, молча удалиться, не называя своего имени, ведь не ради благодарности я делаю это. Но вас, очевидно, волнует происхождение этих денег, не ворованные ли они? Нет, эти деньги чисты, честны, а в доказательство этого я оставлю вам своё имя, дабы вы не мучали себя сомнениями, чтобы вы всегда могли проверить и убедиться, действительно ли они чисты. Я отдаю свои деньги не анонимно, я называю своё имя — Лилия Владимировна Королевич.

Выслушав слова благодарности, увидев, что её имя записано больничным клерком, Лиля с дворецким покинули лечебницу. Они сели в сани, вернулись на Говардовскую (отец Мещеряков называл её всегда по старой памяти Почтовой, никак не мог привыкнуть к новому названию, которое было присвоено улице в честь английского филантропа Джона Говарда, приехавшего утешать местных заключённых и умершего здесь в 1790-м году от тифа) и двинулись к Богоугодному заведению. На подъезде к земской больнице стоял шлагбаум и полосатая будка смотрителя, который взял за проезд 8 копеек ассигнациями. Эта будка осталась здесь ещё с тех времён, когда город состоял сплошь из полицейских будок, трактиров, питейных домов, винных погребов.

Войдя в строение под вывеской «Хроническое отделение земской психиатрической больницы и Земский приют питомцев для детей-подкидышей», она также, как и в предыдущий раз отдала свой взнос на благотворительность. Здесь она слышала детский плач подкидышей, звуки из палат для душевнобольных, а потому ей хотелось побыстрей уйти. Но она зашла ещё в Благовещенскую домовую церковь при Богоугодном заведении, поставила свечку, дала на нужды церкви.

Они побывали в Алексеевской лечебнице имени Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича и Великого Князя Алексея Николаевича, оставив там немалую сумму. Затем отправились в Тропинку — так называли больницу имени Ольги и Афанасия Тропиных, построенную их наследниками. Это был целый больничный городок, ограждённый от мира стеной, с зелёными насаждениями — деревьями, кустарниками, цветочными клумбами, аллеями, по которым неспешно пациенты прогуливались парами, группами и в одиночку. Здесь каждое отделение имело свой корпус, потому больнца состояла из небольших опрятных одно- и двухэтажных домиков.

После этого они поехали в Николаевский детский приют для девочек. Когда они въехали в ворота приюта и, объехав клумбу, остановились у дверей, в окнах сразу появились детские лица. Войдя внутрь, Лиля увидела много девочек разных возрастов, они были одинаково одеты и одинаково коротко стрижены. Все они смотрели на приехавших с вопросом: «За кем вы приехали? Кого из нас вы возьмёте?» У Лили сжалось сердце: ведь если бы Мещеряковы не удочерили её, то её участь была бы весьма печальной, она бы росла вот здесь, в этих стенах, среди таких же воспитанниц, как эти девочки, в казённом платье, с коротко стриженными волосами. Но ей повезло в жизни, а им нет. Её полюбили сразу и бесповоротно, а этих девочек никто не любит. Кем они вырастут в нелюбви?…

Оставив в приюте солидную сумму, они возвращались домой молча. Каждый думал о своём. Извозчик вёз их через купеческий форштадт по Панкратьевскому мосту. Мост был не через реку, а через балку. То, что отделялось от города большим оврагом, балкой, называлось Забалкой и было местом скопления черни и криминальных элементов. Поэтому они с большим облегчением выехали с Забалки. А спасительный Панкратьевский мост был похож на многие из тех, которые Лиля видела в Европе. Каменный, с арками у основания, мост монументально вписался в живописный рисунок Херсона.

— Интересно, почему никто не спросил, зачем ты носишь с собой наличные, если можно оставить чек? — поинтересовался дворецкий.

— Какая им разница? Главное, что получили взнос, а наличными или чеком — им всё равно. Наличными им даже удобней, — ответила Лиля.

Действительно, ей можно было не рисковать, не носить с собой такое количество денег, а просто выписывать чеки. Но она не хотела выставлять напоказ свои счета в банках, не хотела, чтоб кто-то знал их номера. Поэтому ей выгоднее было дать наличными.

Тишина была прервана пожарным обозом, который мчался им навстречу. Впереди ехал верховой на коне, указывая дорогу, за ним — линейка с пожарниками. К дышлу был привязан колокол, который во время езды трезвонил, трубил горнист-трубач. Следом везли бочки с водой и насос. Услышав шум пожарной команды, Лиля, замерев, с ужасом подумала, не у неё ли дома пожар, и стала судорожно искать глазами пожарную каланчу на Ярмарочной площади, которую было видно изо всех районов города. Во время пожара на ней вывешивали определённое количество воздушных шаров, показывая по их количеству, в каком районе города пожар. Но сейчас Лиля, несмотря на все свои усилия, их не видела. И только когда пожарный обоз приблизился и она увидела синий флаг на нём, облегчённо вздохнула. Синий флаг на обозе — это просто прогон лошадей. А если бы был красный — это уже пожар.

— Едем домой, — устало сказала Лиля. — К Оболенскому надо бы заглянуть, но в другой раз. Пусть до него дойдут сведения о некоей меценатке, жертвующей больным и сиротам, а потом я явлюсь к нему сама с пожертвованиями.

Дома их ждали два здоровых мужика.

— Данила, — сказал один.

— Матвей, — сказал второй, теребя в руках шапку.

После секундного замешательства Данила сказал, что их послал сюда отец Василий. Лиле очень хотелось попенять, что уж очень долго они шли, но не стала, чтоб на батюшку тень не уронить.

— Пьёте? — строго спросила она.

— Никак нет.

— Что делать умеете?

Они вразнобой стали перечислять, кто что умеет делать. Вообщем-то, всеми мужскими специальностями они владели.

— Родственники есть? — продолжала допрос Лиля.

— В селе, и у меня и у Данилы. Мы приехали на заработки в город, жить нам негде, пошли в церковь просить Николая Угодника о помощи, тут-то нам отец Василий и подсказал вас.

— Грамотные?

— Никак нет.

— Значит так. Жить будете здесь. По хозяйству будете делать всё, что потребуется. Кроме того, будете охранять нас, а то у нас мужчин маловато, — улыбнулась Лиля, покосившись на дворецкого. — И самое главное условие: держать рот на замке. О том, что происходит в этом доме, никто не должен знать. Чтоб никаких сплетен! Даже в селе коровам не рассказывать ничего.

— Ну знамо дело, это уж как водится, молчать будем, как рыбы, — наперебой заговорили гости.

— Ну, тогда раздевайтесь, проходите. Матрёна вас покормит, а потом приготовит вам комнату. Они с Лизой возле кухни живут, а вас, — Лиля задумалась, — вас я поселю, пожалуй, вот здесь, — она показала комнатку у входа. — Будете нашей защитой у самых дверей.

Матвей и Данила послушно скинули ватники, сняли галоши, поставили их в галошницу. Матрёна провела их на кухню и усадила за стол.

Лиля, дворецкий и Наташа обедали в столовой. Когда Лиза подавала обед, Лиля расспрашивала Наташу о том, чем она занималась. Ей выкупили её родильный золотой крестик с цепочкой, одели у известной модистки, она стала хороша собой, привлекательна и заслуживала достойного мужа. Но Лиля, помня, чем закончилась её собственная неудачная свадьба, боялась отдавать её в мужские руки.

— Читала, вышивала, ходила в галантерейный магазин, — отчиталась Наташа о прошедшем дне.

— Надо девушке найти хорошего жениха, — подсказывал Лиле дворецкий.

Наташа зарделась, а Лиля буркнула:

— Да разве найдёшь их в Херсоне, хороших-то?

И замкнулась.

После обеда новых работников повели вставлять замок в кабинете Мещерякова. Они это сделали быстро, долго ли умеючи. Теперь, закрывшись от присутствующих в доме, можно было делать всё, что угодно, в том числе и ломать стену.

Лиля показала письменный стол, в котором не открывались запертые ящички. Вскоре умелым рукам покорились и они. Лиля отпустила работников устраиваться в комнате, а сама с дворецким стала потрошить содержимое письменного стола. Тут было много документов, нужно было время, чтобы изучить каждый. Вот какой-то ключ. Она долго смотрела на него, держа его перед собой. Наверное, и замков тех уже нет… Оставив бумаги, она подошла к стене и стала щупать и постукивать по ней.

— Что, дворецкий, рискнём? — спросила Лиля.

— Полный дом народу, — ответил он. — Может, пока повременим?

— Да что же это такое? Хозяйка у себя дома не имеет права делать то, что она хочет? Почему я должна оглядываться на прислугу свою? Я здесь хозяйка! Что хочу, то и делаю!

— Лиля, но ты сама говорила, что надо челядь отправить из дому…

— Глупости! Какое их дело, что я делаю у себя дома? Тогда я думала так, а теперь иначе. Я передумала, а потому не буду больше придумывать себе проблем на пустом месте. Мы вскроем эту стену…

— А если эта стена несущая? Тут потребно особое знание, специалист нужен.

— Мы всё равно здесь жить не собираемся. Откроем стену, получим выгоду и уедем отсюда, — чётко говорила Лиля. — Поэтому даже если весь этот дом завалится — для нас это не имеет абсолютно никакого значения.

Дворецкий давно не видел Лилю такой. Последний раз это было в Латинском квартале, когда она решительно заявила о возвращении в Россию. Она часто бывала мягкой, рассудительной, но время от времени, как сжатая пружина с силой распрямляется, так и Лиля вдруг ни с того ни с сего становилась неуправляемой, спорить с ней было бесполезно, от возражений она ещё больше распалялась. Потому дворецкий счёл нужным не спорить, а согласиться с ней.

— Хорошо, как скажешь. Но пока у нас нет нужных инструментов, чтоб начать разбирать стену. Давай повременим пока, найдём нужные орудия труда и всё сделаем. А пока у нас главная цель — губернатор! Вдруг тебя, меценатку, захотят посетить важные лица, а тут разгром.

Дворецкий уговорил Лилю не крушить пока стену. Он не верил, что там есть что-либо, заслуживающее внимания. Он хотел жить в спокойной обстановке, в чистом доме.

— Пока надо разобрать бумаги, — сказал он. — Вон их тут сколько! Может, найдёшь что-нибудь значимое о своих родителях.

Лиля согласилась. Дворецкий, ещё не веря, что на этот раз так легко убедил её, поспешно ретировался, пожелав ей спокойной ночи. А Лиля села перед грудой бумаг, которые были изъяты из письменного стола. Надо разобрать их. Если есть ненужные — выбросить. Но ведь по этим документам, пусть даже ненужным, она может восстановить моменты жизни Мещеряковых. Счета, переписка — это по капле восстановит их жизнь. «А нужно ли это мне?» — подумала она. И швырнув бумаги, которые веером разлетелись по кабинету, она решительно встала и, заперев двери, отправилась в свою спальню. Там, глядя, на уличный фонарь, светящий в её окно, она думала: «Иногда мне кажется, что я сама не знаю, чего хочу. Нужны ли мне письма и бумаги Мещеряковых? Ведь они провинциальные мещане, что я могу найти полезного для себя в их бумагах? Стоит ли тратить время на копание в их документах? Ведь ничего интересного я там не найду. Мне надо искать следы своих настоящих родителей, Королевичей, чтобы найти свидетельства о смерти и получить их наследство в банках Европы».

Уже укладываясь спать, Лиля терзала себя: «Что я делаю? Правильно ли я поступаю? На верном ли я пути? Может, я зря теряю время в Херсоне? Зачем я сюда приехала? Нужны ли мне Мещеряковы?»

Проснувшись утром, она, отринув вчерашние терзания и сомнения, уверенно сказала себе: «Всё идёт по намеченному плану. Я ни на шаг не отступлю. И никакие мои внутренние кризисы меня не сломают!»

Лиля была записана на приём к губернатору. Она собиралась к нему в резиденцию на Пестелевском бульваре, но прежде она хотела побывать в Екатерининском соборе, что находился там же, на Пестелевском бульваре, недалеко от губернаторской резиденции. Этот собор был выстроен архитектором Старовым ещё во время строительства Херсона, которым руководил сам генерал-цехмейстер Иван Абрамович Ганнибал (а губернатором в то время был Светлейший Князь Потёмкин). Тогда это была церковь при Херсонской крепости. Потом Екатерина II решила проехаться по южным землям, посмотреть, как её друг Потёмкин обустраивает эти земли. Она ехала в конном экипаже, в каждом населённом пункте была не более одного-двух дней. А в Херсоне Императрица задержалась на целых пять дней! И нигде не осталось никаких свидетельств, чем занималась Екатерина в Херсоне и где жила. Злые языки поговаривали, будто Императрица тайно венчалась с Потёмкиным в Екатерининском соборе. Так это было или нет — проверить было невозможно, документальных подтверждений этому не было, а значит, данный факт серьёзные люди во внимание не принимали. Но херсонцы верили в легенду, ни в коей мере не ставя её под сомнение и отрицая даже слово «легенда». Ведь не зря здесь, в соборе, был похоронен Светлейший Князь Таврический Григорий Александрович Потёмкин — очевидно, он, умирая далеко отсюда, в Бессарабии, завещал погрести его там, где свершилось главное событие его жизни — венчание с любимой женщиной, Российской Императрицей. Херсонцы любили свою историю, уважали тех, кто вписал своё имя в историю их города, и запечатлели их в названиях улиц. Так, на карте была Ганнибаловская улица — в честь первостроителя города Ивана Ганнибала, Суворовская — в честь знаменитого полководца Александра Сувоврова, несколько лет жившего в Херсоне (потом улицу, на которой он жил и назовут его именем) и гнавшего врагов от границ Родины. Эрделевская и Пестелевский бульвар — в честь херсонских губернаторов Пестеля и Эрдели, Витовская — в честь коменданта Херсонской крепости Иосифа де Витта. Но главным любимцем жителей Херсона был Светлейший Князь Потёмкин-Таврический. Его именем были названы улица и бульвар, в центре которого стоял великолепный памятник[4] Светлейшему Князю работы великого скульптора Ивана Мартоса (того самого, который создал памятник Минину и Пожарскому, стоящий на Красной площади в Москве, а также памятник Дюку в Одессе).

Проехав по булыжной мостовой, Лиля ступила на тротуар из туфа. Туф — это вулканическая лава с Везувия. Его привозили на кораблях из Италии. Туда наши корабли шли, гружённые лесом, мёдом, овечьей шерстью, зерном, пушниной и многим другим, а назад шли порожними. Чтоб не перевернуться в море, корабли везли туф в качестве балласта. В Херсоне туфу нашли хорошее применение: им выкладывали тротуары. Это была радость для дамских каблучков, уставших от вымощенных булыжником дорог.

Возле церкви было несколько захоронений. Здесь были похоронены военачальники, участники русско-турецких войн, отстоявшие родную землю, но сложившие голову свою. Лиля подошла к одной из могил. Здесь был предан земле строитель города инженер-полковник Корсаков. На памятнике было высечено:

Здесь друг Отечества,

Почтенный муж Корсаков

К жалению сынов России погребён,

Он строил город сей и защищал Очаков,

Где бодрый дух его от тела отлучён.

Лиля вошла в храм, над которым большими буквами значилось: «Спасителю рода человеческого Екатерина II посвящает».

Она купила свечку, поставила её Божьей Матери Скоропослушнице, шёпотом, чтоб никто не слышал, помолилась, попросила помощи, защиты и содействия. Потом подошла к креслу, в котором когда-то сиживала здесь сама Императрица Российской Империи Екатерина II. Кресло было похоже на трон, всё в золоте, бархате и драгоценных каменьях. Теперь оно было, словно музейный экспонат, перетянуто ленточкой, садиться в него было нельзя.

Затем Лиля почтила память фельдмаршала, Светлейшего Князя Григория Александровича Потёмкина-Таврического у его надгробной плиты в центре храма. Величайший был человек! Основал десятки городов на юге Российской Империи, вдохнул жизнь в Северное Причерноморье, стал родоначальником Черноморского Флота России — первые его корабли строились на судоверфи Херсона. Первенцем Черноморского флота России стал 66-пушечный корабль «Слава Екатерины». Фельдмаршала однажды спросили: «Отчего, князь, нет ни одного памятника, достойного Вашей Светлости?» На это Григорий Александрович ответил: «Пусть лучше не будет памятника, чем будут спрашивать, за какие такие заслуги Потёмкину памятник поставили?» Памятник Потёмкину появился лишь спустя годы после его смерти — в 1835 году.

Здесь всё дышало историей: в этом храме бывали отец и сын Кутузовы, Фёдор Ушаков, дед Льва Толстого, Денис Давыдов, а Александр Васильевич Суворов даже пел здесь в церковном хоре — всё это Лиля знала с детства.

Выйдя из собора (который ещё назывался Спасским, это являлось его вторым наименованием), Лиля подошла к колодцу. Это было фортификационное сооружение, в просторечии называемое колодцем, строительство которого было начато инженером-фортификатором Н. Корсаковым (по его проекту строился весь Херсон) на Плац-парадной площади в 1785 году, ещё при Екатерине II, а после её смерти заброшено. Широкий круглый шурф в 3 аршина[5], отделанный тёсаным ингулецким камнем, шёл на глубину, истинного значения которой никто не знал, но по некоторым данным будто бы доходил до 60 аршин. Болтали, будто хотели прорыть ход в Турцию под Чёрным морем. Но после смерти Екатерины её сын Павел I, ненавидевший свою мать и Потёмкина, уничтожил всё, начатое ими, чтобы и памяти о них не осталось. Так был превращён в конюшню, а затем уничтожен находившийся рядом дворец фельдмаршала Потёмкина (в котором, очевидно, и останавливалась Екатерина в свой приезд в Херсон). Павел трижды обращался к Василию Степановичу Попову, управляющему походной канцелярии Потёмкина с вопросом: как можно исправить то зло, которое Потёмкин причинил России. В сердцах тот ответил: отдать туркам Южный берег.

Государь Павел I повелел, чтобы фельдмаршала, забальзамированного перед захоронением, вытащили из могилы и отдали собакам на съедение. И действительно, собаки таскали по городу какой-то труп, но шёпотом горожане передавали друг другу, что это вовсе не Светлейший Князь Таврический, а свежеумерший преступник. Сам же фельдмаршал покоится в своём склепе под могильной плитой собора. Другие говорили, что тело Потёмкина ночью тайно было вывезено из Херсона, чтоб не подвергать его надругательству. Обо всём этом Лиле рассказывали Мещеряковы, которые были большими патриотами Херсона и очень много знали о его истории. С некоторых пор её стало интересовать всё, связанное с царской семьёй и её окружением.

Лиля, уходя от храма, снова подошла к памятникам русским генералам. «Генерал-поручик Александр Вюртемберг-Штутгартский. Участник русско-турецкой войны 1787–1791 г.г. Умер в Молдавии 13 августа 1791 г.» «Генерал Майор Синельников. Убит при осаде Очакова 1 сентября 1788 г.» «Генералу Артиллерии Ивану Ивановичу Меллеру-Закамельскому. Убит при Килии октября 1790 г.» Великие личности эпохи строили Херсон и его судоверфи для Российской империи! Но прежде надо было усмирить потомков Золотой Орды, которые, устав от кочевой жизни, осели на этих землях. После захвата Крыма турками именно турецкий султан стал руководить всеми действиями крымских татар. Северное Причерноморье стало мусульманскими владениями. Султан поставил свои крепости по северному побережью Чёрного моря: Хаджибей (ныне Одесса), Очаков и Кинбурн. На Дунае — Измаил и Килия, на Днестре — Бендеры и Аккерман (ныне Белгород-Днестровский), на Днепре — Тигене, Кизи-Кермен и Ислам-Кермен (ныне Тягинка, Берислав и Каховка). Турки и татары постоянно совершали набеги на славянские земли, доходили до Москвы, угоняли в плен сотни тысяч славян. Судьба пленников была печальна. Ими торговали на рынках, они работали на мусульманских хозяев, которые не знали, что такое самим трудиться. Прекратить набеги, изгнать турок и ордынцев и выйти в Чёрное море — таков был замысел Екатерины, который блестяще воплотили в жизнь фельдмаршал Потёмкин, генералиссимус Суворов, адмирал Сенявин и многие-многие другие великие граждане Российской империи, в том числе и те, которые лежат здесь, ценой своей жизни освободившие эту землю от захватчиков. Мощь русского оружия, самопожертвование русских солдат и офицеров помогли изгнать отсюда с позором подданных турецкого султана раз и навсегда. Была великая эпоха, великие личности, великие дела, великие победы и великие достижения! Сколько новых городов построили, скольких людей сюда привезли, как расцвёл этот благословенный край! А Херсон стал колыбелью Черноморского Флота России.

Стоя у могильных оград, Лиля подумала: «Вот бы мне иметь таких генералов, которые бы ради меня армии поднимали!» Подумала и, встрепенувшись, быстрым шагом пошла к резиденции губернатора. Это было совсем рядом, но времени почти не оставалось. Лиля как дама могла опоздать, но всё же она хотела произвести впечатление серьёзной особы, поэтому не могла себе позволить опоздания.

Она вошла в огромный кабинет губернатора, за спиной которого висел портрет царствующего Императора в полный рост и, скромно потупив глазки, сказала:

— Здравствуйте, достопочтенный господин губернатор! Я недавно стала жить в вашем прекрасном, замечательном городе. Я в восторге от города и от ваших замечательных людей! Я совершенно счастлива в вашем городе! Но я не могу наслаждаться счастьем, зная, что есть голодные, больные, бесприютные люди. Позволите ли вы мне внести некоторую сумму в фонд помощи малоимущим людям?

Князь Иван Михайлович Оболенский встал из-за стола и с широкой улыбкой подошёл к ней.

— Разрешите за вами поухаживать, — он снял с Лили её соболиную шубку и предложил ей сесть. Вернувшись на своё место, он продолжил разговор.

— Разумеется, мы примем от вас дар. Очень приятно, что такая красивая дама заботится о малообеспеченных. Не позволите ли вы мне узнать ваше имя? — спросил он.

— Меня зовут Королевич Лилия Владимировна.

— Ах, позвольте, но я уже слышал где-то это имя. Не вы ли были благотворительницей в наших больницах и приютах?

— Я, — бесхитростно ответила Лиля.

— Мы сообщим о вашем меценатстве в «Херсонских губернских ведомостях»! Вы не возражаете?

— Как считаете нужным, — незатейливо сказала она.

— А откуда, из каких краёв изволили вы к нам прибыть? — полюбопытствовал князь.

— Я жила в Европе. В разных местах, — Лиля не хотела уточнять, чтоб потом в случае чего ищейки не пошли по её следам. — Теперь вот живу у вас. Надолго ли — не знаю. Я не привыкла задерживаться на одном месте, часто меняю города и страны. Так интереснее жить!

— Да-да, вы, безусловно, правы, — согласился с ней князь. — Но мне хотелось бы, чтобы вы подольше задержались в Херсоне. У нас прекрасный европейский город! У нас есть чугунолитейные, лесопильные, пивоваренные заводы, а также канатный, свечной и салотопенный заводы, паровые мельницы, электростанции и многое другое. На нашей судоверфи строятся эсминцы, торговые суда, баржи, плавучие элеваторы. Крупнейшие банки России открыли в Херсоне свои отделения. У нас есть водопровод. Более того! В Херсоне скоро появится восьмое чудо света — телефон! Мы уже писали ходатайство о проведении телефонной линии, оно удовлетворено. Так что мы не отстаём от Европы! Мы открыли музей древностей. В херсонской немецкой кирхе стоит лучший в Европе орган. А ещё мы построили железную дорогу и настоящий вокзал. Можно сесть в поезд и поехать в Москву, Петербург, на воды на Кавказ или в Европу.

— Что ж, это очень интересно, — сказала Лиля, которая откровенно скучала и почти не слушала его. — Но, к сожалению, у меня мало времени сегодня. Как-нибудь в другой раз мы поговорим об этом более подробно.

— Обязательно приходите в дворянское собрание четвёртого числа. Там будет хорошее представление, а потом состоится бал. Но для вас главное будет в том, что я представлю вас почтеннейшей публике, лучшим людям Херсона.

— Непременно буду! А можно ли… — замялась Лиля.

— Любое ваше желание — закон! Говорите, что вы хотите?

— Можно ли я возьму с собой кузена? Он очень скромный, стесняется, когда на него обращают внимание.

— Помилуйте, это и есть ваша просьба? Конечно, приводите своего кузена, — уверенно сказал князь Оболенский.

Выходя из резиденции губернатора, Лиля почему-то посмотрела налево. Невдалеке, на пересечении с Лютеранской, высилась Елизаветградская тюрьма. Зачем она невольно смотрит в ту сторону? Нет, у неё всегда будет всё хорошо. И никакие потаённые и неожиданные мысли не выбьют её из колеи.

К зданию Херсонского губернского дворянского собрания, находящемуся на углу Эрделевской и Потёмкинской улиц, подъезжали экипажи. Чинно и благородно дамы и господа выходили из них и заходили в ярко освещённое здание дворянского собрания. Аристократическую атмосферу нарушала музыка, доносящаяся из находившегося через дорогу (на углу Потёмкинского бульвара и Эрделевской улицы в сторону губернской земской управы) так называемого Шустер-клуба. Это было заведение для городских мещан и мелкого служилого чиновничества. В нижнем помещении находился ресторан, а наверху, в просторном зале, проводились народные вечера и маскарады. Аристократы снисходили до Шустер-клуба лишь тогда, когда в летнее время на открытой эстраде давали концерты прекрасные арфянки — барышни пели песни и романсы, подыгрывая себе на арфе.

Достопочтенные дамы и господа с неудовольствием взглядывали в сторону Шустер-клуба, откуда доносились голоса подвыпивших посетителей, подпевающих оркестру: «Эх, полным-полна моя коробушка…» Это нарушало атмосферу благопристойности, так, очевидно, считали они.

Князь Оболенский пришёл пешком. Его жилище — Белый Дом — находящийся напротив Большого театра и в нескольких десятках шагов от Дворянского собрания, позволяло ему не запрягать лошадей.

— Я сегодня один, супруга моя прихворала, — сказал он приветствовавшей его знати.

В тот вечер он представил Лилю и её «кузена» обществу. Они посмотрели спектакль, затем Оболенский, прогуливаясь по коридорам дворянского собрания, рассказывал Лиле о Херсоне, думая, что она не знает города.

— На Суворовской, центральной улице города, названной в честь выдающегося полководца, жившего там, дома построены преимущественно из местного ракушечника, двухэтажные, крытые железом. В нижних этажах находятся лучшие магазины города, в верхних живут сами хозяева этих магазинов. Многие дома имеют вид богатой городской усадьбы. На каждом указана дата постройки…

Лиля рассеянно слушала его. Ей было совсем неинтересно то, что он рассказывал. Она обо всём этом знала с детства. А там, в бальном зале, кружились пары. Ей хотелось туда, к ним. Только что её познакомили с помещиком Скадовским, имеющем земли на берегу Чёрного моря и основавшем там город своего имени — Скадовск; с бароном Фальц-Фейном, владельцем имения и мирового уровня заповедника Аскания-Нова и приморских земель с птичьими стаями и поместьем в селении Хорлы; с Горичем — общественным деятелем; с владельцем судоверфи Вадоном; с представителями большой семьи промышленников и судовладельцев Спозито… Все они мужчины, все они могли пригласить Лилю на танец (не зря же она пришла в парижских туалетах и со своими уникальными брильянтами) и завязалась бы беседа, дружба… А она вынуждена выслушивать всякие бредни вместо того, чтобы начинать действовать. Это то, ради чего она вернулась в Россию. Вдохнув побольше воздуху, она тихонько выдохнула и отметила про себя, что тот факт, что она прогуливается с самим губернатором, не останется незамеченным. Видя это, те, кто ей нужен, проникнутся к ней ещё большим уважением и ей не придётся прикладывать усилий, располагая людей к себе. И потому она с готовностью слушать, с милой улыбкой на лице смотрела на Ивана Михайловича.

— А вот мы находимся сейчас на Эрделевской улице. Вы знаете, почему она так называется?

— Нет, — схитрила Лиля.

— Её назвали в честь одного из моих предшественников, губернатора Херсонской губернии Александра Семёновича Эрдели. Сам он был действительным статским советником, затем тайным советником. Родом он из венгерских дворян, служивших при Екатерине II. Учился в Царскосельском лицее, но закончил образование в Ришельевском лицее в Одессе. Служил в канцелярии графа Воронцова. Пожалован орденами Святого Станислава 1-ой степени, Святой Анны 1-й степени, Святого Владимира 2-й степени. За расчистку судоходного канала в русле Днепра, открытие новых учебных заведений, создание Большого театра, благоустройство улиц, бульваров, рынков, ему присвоено звание почётного гражданина города, и улица, на которой мы находимся, названа его именем… Ах, простите, простите! Кажется, я совсем вас заговорил! Не желаете ли, сударыня, пройти в зал потанцевать?

— Желаю, — раскрасневшись, ответила Лиля.

Когда она закружилась в вальсе с губернатором, все расступились перед ними и вскоре они остались одной парой, оставшейся на паркете. Все наблюдали за ними, стоя по сторонам. Князь умело вёл свою партнёршу в танце, она легко кружилась по залу, видя перед собой то улыбающиеся, то недоумённые, то откровенно недовольные лица горжан. Свет ламп отражался в её золоте и брильянтах, лёгкий белый шарфик развевался вслед за ней… Лиля стала королевой этого вечера. За один вечер она стала желанной целью для мужчин и образцом для подражания или объектом зависти и неприязни для женщин. Отныне она была одной из самых известных жительниц города. О ней стали говорить в каждом доме. О ней судачили даже те, кто никогда её не видел. Таинственная незнакомка, приехавшая из Парижа, сверкавшая бриллиантами и модными парижскими убранствами, раздававшая направо и налево большие средства на благотворительность, единовременно покорившая сразу всю мужскую часть херсонской знати — эта особа в одночасье стала интересна всем.

Мостик в сердце херсонской знати был проложен. Теперь Лиля была представлена лучшим людям губернии, а это давало ей возможность бывать на самых аристократических балах. Отныне ей приходили приглашения из лучших родовитых домов.

А она продолжала работать на свою репутацию. Ей нужно было часто выходить в свет, чтобы её видели, чтобы о ней говорили, чтобы ею восхищались самые разные люди. Она ходила в театр «Варьете» при гостинице «Яр», художественный театр миниатюр Писаренко, театр «Опера» на Греческой. Они с дворецким даже посетили спектакль в доме Мещанского общества на Канатной улице, а также смотрели пьесу в помещении Товарищества трезвости на Военном форштадте. Были они и в иллюзионе Зайлера на Витовской — «театре живых фотографий». Как, оказывается, может быть богата духовно жизнь в провинциальном городе! И повсюду надо было успеть.

Лиля велела новым работникам взяться за стену.

— Только осторожно, — предупредила она их, — не разворотите всю. Здесь должна быть дверь, ищите её, только не завалите весь дом.

Сама же она завела в свою комнату дворецкого (чтобы их не услышали чьи-то бдительные уши) и стала в подробностях рассказывать ему то, что собиралась претворить в жизнь. Он внимательно слушал, соглашался. Только одно его беспокоило.

— Но кто может это делать? Кто пойдёт на это? Где мы найдём девицу на выданье, желающую рисковать своей репутацией?

— А она у нас уже есть, — ответила Лиля. — Это Наташа.

— Наташа?! — изумился дворецкий. — Но захочет ли она?

— А куда ей деваться? — усмехнулась Лиля.

Разговор прервали вошедшие Матвей и Данила.

— Принимай работу, хозяйка. Нашли твою дверь. Только отпереть её не могём, уж больно крепко стоит, а ключёв нету.

Лиля с дворецким, забыв о Наташе, ринулись в кабинет. Посреди комнаты были разбросаны разбитые куски бута — это большие камни, из которых построен дом, строительная пыль, мусор, а в выбитом проёме виднелась металлическая дверь. Как её открыть? Мужики топтались на месте, не зная, что они ещё могут сделать полезного.

— Может, ломом попробовать её? — предложил дворецкий.

Матвей взялся за лом.

— Ну-ка, подмогни-ка мне, — сказал он Даниле.

Вдвоём они, надсаживаясь, пытались вскрыть дверь, но она не поддавалась.

— Стоп! — вдруг вспомнила Лиля. — Тут я видела ключ в ящике письменного стола, неизвестно, от чего он. Давайте попробуем.

Едва найдя ключ в ворохе бумаг, она вставила его в замочную скважину. Он, как влитый, вошёл в неё, но не поворачивался.

— Наверное, механизм застоялся за столько лет бездействия.

В него капнули несколько капель машинного масла. После этого замок послушно открылся. С замирающим сердцем Лиля толкнула дверь и… Дверь медленно отворялась. Глазам присутствующих представал чёрный провал. Это был потайной ход в человеческий рост.

— Дайте лампу, — сказала Лиля.

Ей подали зажжённую керосиновую лампу. Она вошла в проём двери и, освещая себе путь, сделала несколько шагов. Впереди была винтовая лестница, ведущая вниз. Лиля остановилась, понимая, что сейчас она не готова идти дальше. Надо найти крепкие верёвки, с которыми можно идти туда, прикрепив их у начала пути, чтобы не заблудиться в лабиринте.

— Наведите тут порядок, — распорядилась она, а сама пошла искать Наташу.

— Матрёна, — спросила она, входя в кухню, — а Наташа не у тебя?

— Да где уж ей здесь быть! Давеча попросила картоплю почистить, дак она фыркнула и пошла прочь. А третьего дня посылала её в бакалейную лавку, а она отказалась идти.

— Скучно ей, — ответила Лиля Матрёне. А про себя добавила, что не то происхождение у неё, чтоб она картошку чистила да к бакалейщику ходила. Но ничего, теперь у неё будет занятие, вполне подходящее для её аристократической родословной.

Она застала Наташу в постели. Та, похоже, не думала вставать. Глаза были заплаканы. Да, Лиля понимала, почему. Дочь боевого генерала, защищавшего Родину от завоевателей, имея поместье и средства на жизнь, вынуждена скитаться по чужим углам, есть чужой кусок хлеба, быть приживалкой и девочкой на побегушках. Но что поделаешь! У Лили тоже генеалогия не подкачала, ей в Зимнем Дворце быть надлежит, а она в каком-то Херсоне должна заниматься приблудной девчонкой.

— Вставай быстрее, — сказала Лиля. — У нас с тобой впереди много дел. Надо сходить в мануфактурный магазин, купить тканей, нашить бальных платьев и выезжать на балы!

По мере того, как Лиля говорила, у Наташи увеличивались глаза и открывался рот от восторга. Она бросилась на радостях обнимать Лилю. Едва не задушив свою благодетельницу в объятиях, Наташа спрыгнула с кровати, стала снимать свой пеньюар, готовясь к походу за тканями.

— Дворецкий! — попросила Лиляю — Сходи с Наташей по мануфактурным магазинам, на Суворовскую и на Ганнибаловскую, к братьям Знаменским. Присмотрите ей для бальных платьев материи. Надо девушку на балы вывозить, а она у нас всё равно что голая — ни одного бального платья.

— Лиля! — возопил дворецкий. — Но я в этом ничего не понимаю! Ни в тканях, ни в расцветках, ни в их количестве!

— Что, опять Лизу посылать? — Лиля не возражала. — Ну сходи с девчонками, будь им сопровождением и охраной, — она отправила их за покупками. Сама она не любила выбирать материал для платьев, это скучно и неинтересно. Гораздо больше ей нравилось золото и переливающиеся разноцветными бликами драгоценные камни. Это гораздо больше волновало её душу, нежели отрезы материи на полках.

Лиля брала пальчиками одну бумагу за другой. Содержимое письменного стола — Клондайк, в котором можно открыть многие неизвестные ей ранее страницы жизни семьи Мещеряковых. Она знала, что ищет прошлое, и оно здесь есть, это прошлое, но перед ней лежал такой ворох бумаг, что ей страшновато было подступиться к нему. А если признаться себе самой в глубине души, то ей было просто лень заниматься этим.

Она пошла к трюмо, полюбовалась в нём на себя, оценила свою внешность и фигуру, достала бусы, колье, браслеты, серёжки, кольца, перстни. Перемеряв все свои сокровища, она сложила их в шкатулки. «Мне надо блистать! — подумала она. — У меня столько всего есть того, что я должна показать в этом Херсоне!» Ей хотелось выставить напоказ все свои брильянты. Тем более что её украшения были работами лучших ювелиров Европы, часто в единственном экземпляре.

Убрав подальше предмет своей гордости, она вновь взялась за бумаги. Хотя мысли её витали вокруг только что спрятанных драгоценностей, она стала разбирать бумажные завалы. Она раскладывала документы в три пачки. Первая — те бумаги, которые уже потеряли своё значение и за давностью лет никакой пользы не принесут. Это пойдёт Матрене на растопку печки. Вторая — всё, что касается Капитолины Захаровны. Третья — всё о Михаиле Мефодьевиче.

Дотемна Лиля сидела над бумагами. Когда к ней зашёл дворецкий, она устало распрямила спину. Он спросил:

— Ты уже всё пересмотрела? Что-то нашла интересное?

Лиля задумчиво ответила:

— Они были самыми обычными людьми. Капитолина Захаровна во время Крымской войны 1854–1855 гг. была сестрой милосердия в госпитале здесь, в Херсоне, куда привозили защитников Севастополя. А Михаил Мефодьевич был полицмейстером Херсона, потом по возрасту вышел в отставку.

— И ты считаешь, что это самый обычный человек? Но ведь это объясняет потайной ход в доме! По нему могли приходить информаторы или он сам куда-нибудь тайно ходил, чтоб никто не знал. Ты же помнишь, что эта дверь когда-то давно была открыта? Значит, он пользовался ею по службе. А когда вышел в отставку, надобность в подземном ходе отпала, дверь замуровали.

— Слушай, а ведь ты прав, — встрепенулась Лиля. — Надо теперь узнать, куда ведёт этот ход. Интересно, знают ли о нём в полиции? Ведь отец мог держать всё в тайне, — подумав, она сама ответила на свои сомнения. — Если бы в полиции знали о существовании подземного хода, то постарались бы нашу семью переселить в другой дом, а сюда поселить нового сотрудника или сделать тут какое-нибудь помещение для полиции.

Глядя на дворецкого, она подытожила:

— Значит, в полиции не знают о существовании этого потайного хода. Никто не знает о нём. Он — наш! Мы можем им пользоваться беспрепятственно. Так что давай узнаем, куда ведёт этот ход!

— Лиля, нам нужна длинная верёвка, чтоб мы не заблудились. Я достану её, тогда мы с тобой, закрепив верёвку у входа, смело пойдём в подземный коридор. А иначе нельзя идти, не зная подземелий. Можно пропасть там.

Но она уже загорелась.

— Мы далеко не пойдём, давай немного пройдёмся, чуть-чуть! Ну дворецкий…

Не выдержав напора, он сдался. Они открыли металлическую дверь. На них дохнуло застоявшимся воздухом. Взяв керосиновую лампу, они шагнули в чёрный проём. Спустившись по металлической винтовой лестнице, они оказались в начале узкого подземного коридора. Они пошли вперёд, освещая себе дорогу лампой. Стены были выложены камнем. Неожиданно ход расширился, выведя искателей в большую круглую комнату, откуда шло ещё несколько ходов в разные стороны. Лиля умоляюще взглянула на дворецкого и тихонько, боясь нарушить тишину, сказала:

— Давай посмотрим, что там — и назад.

— Мы заблудимся. Ты же видишь, какие здесь разветвлённые ходы.

— Тогда стой здесь, а я посмотрю, что там и вернусь к тебе. Я быстро, я далеко не пойду.

Лиля пошла наугад по одному из направлений. Вскоре она упёрлась в стену. Откуда-то были слышны голоса. За стеной явно кто-то находился. Прислушавшись, она услышала пьяный смех и нетрезвый говор. «Какая-то попойка», — решила она. Ещё некоторое время постояв, послушав голоса, она поняла, что это питейное заведение. С помощью лампы осмотрев и ощупав стену, в которую она упёрлась, Лиля нащупала в ней почти заросшую щель. Значит, это дверь! Здесь тоже есть потайной ход! Только что это?

Вернувшись к дворецкому, она рассказала ему об открытии и добавила свои размышления:

— У отца в письменном столе среди бумаг есть карта города. Надо найти компас и с этой картой идти в подземелье. Тогда мы будем ориентироваться, где мы находимся и откроем много нового в этом городе для себя. Думаю, что в некоторые учреждения можно попасть не только с главного входа.

— Что надумала, чертовка? — спросил дворецкий.

— Давай мы сначала увидим, что нам даёт наша находка — этот подземный ход, а потом начнём строить планы.

— Надо со старожилами поговорить. Они могут знать, что это за подземные переходы, откуда они взялись и кто их копал. А если это вовсе не тайна и мы столкнёмся в них с такими же искателями приключений? Или, того хуже, с уголовниками? — предостерёг дворецкий. — Можно ведь и не вернуться из подземелий.

…Лиля забрела в тот уголок своего дома, куда ей по статусу заходить не положено — на кухню. Матрёна хлопотала у плиты, куховарила, готовя несколько блюд сразу. Ароматы её стряпни не могли оставить равнодушным никого. Она готовила по-сельски наваристо, сочно, красиво, аппетитно. Не съесть приготовленное ею было невозможно. И безучастно находиться рядом с кулинарными произведениями Матрёны тоже было невозможно.

— Вы уже проголодались, барышня? — извиняющимся тоном спросила она. — А обед ещё не готов. Борщ скоро поспеет, а пока есть только пироги, но они ещё горячие.

Она приподняла полотенце, где на блюде остывала горка пирожков. Лиля осторожно взяла один. Он действительно оказался горячим. Перекладывая его из одной руки в другую, чтоб не обжечься, она спросила:

— Матрёна, а ты местная? Херсонская?

— Я-то? Я из Белозёрки.

— Это там, где у Ганнибала имение было?

— Да, оно. Только я уж давно там не была, ещё девчонкой уехала оттуда.

Лиля, борясь с горячим пирожком, соображала, может ли Матрёна ей помочь — поведать о подземных ходах, а та, гремя ухватами, начала рассказывать о своём босоногом детстве, о детских забавах в Белозёрке. О том, как с деревенскими мальчишками обносили господский сад, а сторож там очень злой был, так если они замечали его, то бежали прятаться, чтоб он их не поймал и не высек.

— Мы в потайной лаз прятались и выходили через него в другом конце села, — говорила Матрёна.

Лиля забыла о горячем пирожке в руках.

— У вас в Белозёрке были подземные ходы? — удивилась она, услышав то, что хотела, но не надеялась услышать. — Но откуда? Кто их рыл?

— Да кто ж их знает? Это не нашего ума дело, моё дело — у печи орудовать горшками да ухватами, а кто да зачем ходы копал — этого мне знать не велено.

— А что тебе ещё известно о ходах под землёй?

Подумав, раскрасневшаяся у плиты Матрёна открыла полотенцем металлическую дверцу в плите, проверила, не нужно ли подбросить угля в неё, и сказала:

— В Белозёрке есть женский монастырь. Так из него ход идёт до самого Херсона, говорили, будто можно пройти под землёй и выйти из колокольни Старообрядческой церкви. Кто и куда ходил — нам это не ведомо, а только монашки-то у нас ребятишек рожали…

Лиля прекрасно знала построенную в 1812 году и принадлежавшую старообрядцам Старообрядческую церковь на углу Ришельевской и Эрделевской. В 1840–1844 годах по решению Святейшего Синода была передана православной церкви и стала называться церковью Покровы Пресвятой Богородицы или просто Покровской. Среди горожан укоренились оба названия — Старообрядческая и Покровская.

Знала Лиля и возвышающуюся над городом колокольню при церкви. Вот, значит, какую тайну она хранит!

— А старики у вас ничего не говорили про эти ходы? Может, ты что-нибудь слышала?

— Старики-то? — Матрёна выпрямилась и устало убрала со лба волосы тыльной стороной ладони. — Может, чего и говорили, дак разве всё упомнишь? Барышня, а вам токмо про те ходы любопытно знать? У меня ведь тут на кухне в полу тоже потайной лаз есть. Прямо идёт куда-то под городом далеко, а куда — я уж не знаю, никогда не решалась туда спуститься.

Лиля застыла от услышанного. Вот оно, оказывается, как! Напрасно не ходят на кухню аристократы — сколько тут можно занимательного услышать и ещё более занятного найти — например, подземный лаз, о котором она и не подозревала. А ведь это тоже повод для раздумий. Отсюда тоже можно было бы проникнуть в подземелье, но тогда это станет достоянием всех домашних. А вот из запертого кабинета, когда нет лишних свидетелей, это делать гораздо сподручнее.

Лиля ушла к себе в комнату и предалась размышлениям. Можно ли у кого-нибудь спросить о подземных тоннелях — например, у губернатора Оболенского? Но тогда он сразу поймёт, что она знает о них, и начнёт выпытывать, откуда ей это известно. Нет, никто не должен догадаться, что из её дома есть ход в подземелье. Значит, ей придётся самой постигать тайны подземного лабиринта.

Херсонцы любили проводить время в городских парках и садах. Лиля помнила это с детства, её туда водили Мещеряковы гулять и дышать свежим воздухом. Там во время радостных и беззаботных прогулок можно было встретить знакомых, поговорить о жизни, покататься на аттракционах, послушать концерт.

Поэтому она, вернувшись в родной город, с удовольствием бывала в садах Херсона.

На воротах сада Лубененко полукругом шла надпись: «Сад «Отрада». Он был обнесён канавой и высоким дощатым забором. Внутри был пруд, роща вековых вязов и ясеней, шли аллеи, на которых росли акации, а также кустарники смородины, калины, бузины. Далее был фруктовый сад с абрикосами, сливами, вишнями, грушами. Были тут и аттракционы: качели, карусели, лодочки, гигантские шаги и другие. А возле пруда находился театр-эстрада.

Через дорогу от этого сада был сад Витензона. Он был меньше по размерам. Внутри него был большой кирпичный сарай, приспособленный под театр.

В этих садах проходили народные гуляния, выступали артистические труппы, а также бродячие артисты.

Был в Херсоне ещё Казённый сад. Здесь росли дубы, вязы, ясени, акации, сирень. Были разбиты клумбы, установлены терраски, грибки и скамейки.

За пределами городских стен расположилась Екатерининская роща, состоящая из вековых дубов, вязов, старинных клумб, горок для беседок и полянок для прогулок. Здесь же находились ротонда и каменное здание театра екатерининских времён. Ниже ротонды был вход в пещеру. Говорили, будто бы она уходила в крепость и являлась ходом сообщения. Именно сюда и вышла однажды Лиля, пройдя по подземному ходу. Это оказался один из тех ходов, которым потом ей не раз в критический момент приходилось уходить из дома.

Вдвоём с дворецким они склонились над старой картой Херсона. Во времена его закладки, когда основой города стала крепость, образовалось пять форштадтов: Северный, Военный, Сухарный, Мельницы и Забалка. После полного изгнания турецких завоевателей крепость потеряла своё военное значение, а форштадты стали именоваться предместьями. (Впрочем, горожане до сих пор использовали оба этих термина). Появились Греческое предместье и Купеческое. Затем возникли Монастырская слободка с женским Перепелицинским монастырём и Цыганская слободка, по карте восточнее Военного форштадта или, как его называли местные, Военки.

Карта Херсона была поименована так: «Греческий проект. Херсон».

— Почему «Греческий проект»? — недоумевал дворецкий.

— Темнота! Хоть не показывай свою неосведомлённость, — говорила ему Лиля. Она очень хорошо помнила рассказы приёмного отца об истории заселения этих южных краёв и с удовольствием стала пересказывать дворецкому то, что знала сама. — История заселения Новороссийского Края была известна под названием «Греческий проект». Греки были первыми гражданскими жителями Херсона. Екатерина, как известно, хотела лишить трона своего сына Павла и передать царствие внуку Константину. Она мечтала именно в Херсоне короновать его, но когда она собралась в поездку, Константин был болен корью. Поэтому всё вышло иначе, чем она планировала.

На карте была обозначена крепость, на восток от неё — Военный форштадт, на запад — Греческое предместье. Сама крепость построена на месте бывшего военного укрепления Александр-Шанц, сооружённого ещё при Анне Иоанновне в 1732 году генералом Румянцевым во время войны с Турцией. На Днепре была обозначена судоверфь, на которой строились линейные корабли и фрегаты Черноморского флота России.

— А что значит Сухарный форштадт? — поинтересовался дворецкий.

— Там сушили сухари для армии. А на Мельницах мололи муку для нужд армии.

Они рассматривала карту. Крепость, земляные валы, Адмиралтейство, Арсенал, пороховой погреб, Гостиный Двор, Монетный Двор, Таврический дворец… Екатерина хотела сделать Херсон вторым городом империи после Санкт-Петербурга. А потому направила в Херсон зодчих, строивших Санкт-Петербург — Старова и Ванрезани. Они привнесли на юг архитектуру Екатерининской эпохи, отражающую стили и течения столицы. Символическое значение имеют изваяния святых русского скульптора Замараева, размещённые в наружных нишах Екатерининского собора: святой апостол Пётр с ключами от рая и святой апостол Павел с мечом. По задумке князя Потёмкина это напоминало о том, что ключи от Юга (то есть земного рая) достались после тяжёлых кровопролитных боёв, добытые мечом.

— Слушай, дворецкий, я теперь понимаю, что значит личность в истории. Екатерина, Потёмкин, Суворов, Ушаков, Сенявин, Ганнибал — все они были личностями, такое дело сотворили для России — вышли к Чёрному морю, заселили и освоили Северное Причерноморье, прогнали всех врагов отсюда. А потом Павел, ничтожный, ничего не сделавший для России, одним махом погубил всё, сделанное своими великими предшественниками. Не зря Екатерина не хотела его на царство.

— Лиля, ты преувеличиваешь. Разве он что-то погубил? Города процветают, порты и судоверфи развиваются, турки носа не кажут, татары присмирели.

— Но что он сделал с Херсоном! Для чего было трогать прах Потёмкина? Зачем было превращать в конюшню его дворец, а затем вовсе его разрушить? Он остановил развитие Херсона как южной столицы Российской империи. После смерти Потёмкина и Екатерины не стало великих, сильных личностей, и Херсон остановился в своём развитии, стал обычным провинциальным городом, хоть и центром губернии. Не такого будущего желали ему Григорий Александрович с Екатериной Великой!

Лиля ходила по комнате, ей уже виделись абрисы её будущего.

— Я буду бороться за корону, во мне течёт кровь царской семьи, и я имею такое же право на трон, как и они. И здесь дело не в праве наследования, а в том, какую политику я буду проводить. Нынешние царствующие особы и их престолонаследники не способны править страной, они изнежены и готовы свои капризы и личные счёты ставить выше интересов державы. Нет, я буду править по-другому! Я верну Херсону былое величие!

— Может, ты в Херсон перенесёшь столицу? — с иронией спросил дворецкий. — У нас и Таврический дворец имеется, как в Петербурге.

Лиля засмеялась.

— Нет, так радикально менять страну я не буду. Но Херсон станет южной столицей Российской империи, вторым городом после Петербурга, как и задумывала Екатерина.

— Кстати, а что было в нашем, херсонском, Таврическом дворце?

— А в Таврическом дворце на углу Эрделевской и Ришельевской жил адмирал Сенявин, что соответствует его статусу.

— Лиля, мы отвлеклись. Есть карта, компас, верёвка. Мы пойдём в подземелье?

— Конечно, идём! — и вдруг она изменилась в лице. — Подожди-подожди, у меня мелькнула шальная мысль, — она протянула к нему ладонь, словно защищаясь от него. — Скажи мне честно: может ли такое быть, что мои родители, ну те, настоящие, Королевичи, скрылись от погони через эту металлическую дверь? Они могли уйти в подземелье? Ну что ты молчишь? Расскажи, как всё было, ведь ты же помнишь…

Растерявшись от неожиданного вопроса, дворецкий промямлил:

— Ну, я не знаю… Не помню…

— Как не помнишь?! Это же при тебе было!

— Хозяйка меня с тобой на руках отвела на кухню, а хозяин с твоими родителями оставались в прихожей. Потом он вернулся один, сказал, что они ушли. Когда пришла полиция, они ответили, что никого не видели, никто не стучался к ним, и полиция ушла. Я так и не знаю, через какой ход они ушли, но я ведь раньше и не подозревал о существовании подземного хода! Думал, что они ушли по улице.

— Ясно, что ничего не ясно. — Лиля достала верёвку, фонарь и стала готовиться к спуску в подземелье.

— А теперь у меня мелькнула догадка! — заявил дворецкий.

— Как интересно! Слушаю тебя внимательно, — ответила Лиля.

— Может, Мещеряков занимался незаконными делишками? Откуда этот лаз в подземелье? Может, он связан с криминальными элементами и вынужден был закрыть его, чтоб не попасться при обыске?

— Даже не смей так думать! Мой отец использовал тайные ходы по службе, а когда вышел в отставку, замуровал ход.

— Почему же он солгал своим сослуживцам из полиции, что никто к нему не приходил, хотя беглецы как раз к нему и пришли?

— Потому что он благородный человек! Он увидел, что они не преступники, а нуждающиеся в помощи. Он помог им и тебе, кстати, тоже дал возможность работать у него, ничем не рискуя. И никогда больше не говори при мне, что мой отец преступник!

Лиля очень возмутилась словами дворецкого, но долго дуться на него она не могла. Она знала, что он её надёжный друг и без него она вряд ли что сможет сделать.

Закрепив верёвку у начала подземного хода, они двинулись в путь, освещая себе дорогу фонарём. Пол и стены подземного коридора были вымощены камнем, что свидетельствовало о том, что ходы сделаны искусственно, а не являются природными катакомбами. Можно было вдвоём идти рядом и оставалось ещё пространство — такова была ширина, а высота давала возможность идти, не сгибаясь. Они уже прошли однажды по этому коридору, поэтому, когда вышли в большую круглую комнату, откуда шли ходы в разные стороны, им было всё знакомо.

— Я в прошлый раз была вон в том переходе. Дай-ка карту и компас, посмотрим, куда он ведёт.

Сверив направления, они выяснили, что один из ходов ведёт к винному погребу на Волохинской. Пойдя по другому, они вышли в комнату, где были сложены лошадиные сбруи, вожжи, сёдла. Стояли какие-то непонятные агрегаты. Дворецкий взял лошадиную утварь, помял в руках, понюхал.

— Всё абсолютно новое. Очевидно, это была подпольная мастерская. Наверное, хозяев, этого скарба арестовали, а до продукции не смогли добраться. Вот и лежит теперь, невостребованная никем.

Пойдя в новом направлении, они обнаружили печь, труба которой выходила в дымоход рядом находившегося здания.

Лиля смотрела по карте и компасу и пыталась определить, в каком направлении они находятся. Тишина и темнота подземелий, немного пугавшая вначале, теперь уже стала привычной и вовсе не враждебной. Поначалу Лиля боялась встретить кого-нибудь недружелюбного в подземных переходах, но они были абсолютно пусты. Она бесстрашно ходила по коридорам, не опасаясь неприятных неожиданностей. Где-то наверху ходили люди, ездили кареты, следили за порядком полицейские, работали лавки и магазины — вообщем, жизнь шла своим чередом, светило солнце и дул свежий ветерок. А здесь, в подземелье, словно в другом мире, было тихо, темно и безлюдно.

Они вернулись домой. После первого обследования подземных лазов они склонились над картой города. Лиля стала показывать, где они прошли.

— Мы были здесь, здесь, здесь…

Оказывается, ходы были широко разветвлёнными, охватывали все части города и, возможно, выходили за его пределы. Подземные ходы были под банками, храмами, тюрьмами, больницами… Очевидно, во времена основания Херсона их рыли в качестве фортификационных сооружений. Лиля что-то слышала о земляных работах в те годы.

— Но ведь какое количество земли было извлечено из-под земли! — сказала она и они оба засмеялись над этой неловкой фразой. — Куда же могли деть такое количество земли?

— Ты же помнишь, что вокруг крепости были земляные валы? — ответил дворецкий вопросом.

Эти валы давно потеряли свой первозданный вид. То, что от них осталось, носило вид исторического памятника и было лишь фрагментом, сохранившимся у ворот крепости. Каковы же были земляные валы в первоначальном виде, Лиля даже не представляла. То ли время, то ли злая воля масона Павла I, пришедшего к власти после Екатерины и уничтожавшего её достижения, но от прежних земляных валов почти ничего не осталось, поэтому сказать точно, что вся земля из подземелий была перевезена сюда, было невозможно. Тем более что далеко не все ходы были пройдены ими, они лишь соприкоснулись с этим загадочным подземным миром, а впереди у них было ещё много открытий.

Лиля вспоминала всё, что она знала из истории основания города, и размышляла:

— Неужели такой объём земли пошёл на создание земляных валов? А может, её сбрасывали в Днепр? Ведь потом пришлось проводить дноуглубительные работы, чтобы корабли с большой осадкой смогли входить в русло Днепра.

— Лиля! Зачем тебе эта земля? Ты не о том думаешь. Давай-ка, переключайся и ответь на вопрос: для чего нам эти подземелья? Что они нам дают? Тебя интересуют потайные ходы в банки? Ты хочешь попасть в банк?…

Она покачала головой.

— У меня достаточно денег, я не собираюсь тратить свои силы и рисковать. Но эти ходы нужны, чтобы уходить и появляться в другом месте, чтобы в безвыходной ситуации исчезать бесследно.

— Но ведь ты не хотела надолго оставаться в этом городе, — сказал дворецкий. — Или ты изменила свои планы?

— Я не выяснила ничего о своих настоящих родителях. Мне надо знать, куда они двинулись из Херсона. Теперь, зная о ходах, я начинаю понимать, как они могли спрятаться от полиции. Но до конца, по-настоящему, я ещё не раскрыла их тайну. Вдруг они живы и скрываются в крестьянском рубище? Кстати, дворецкий, ты мне никогда не рассказывал о семье моих родителей, о том доме, где они жили и где ты служил. Кто-то там ещё есть из моих родственников?

— А ты не спрашивала. Так зачем я буду тебе лезть в душу с рассказом о людях, которых ты никогда не видела, не знала и вряд ли когда-нибудь узнаешь.

— Это ты зря. Не бери на себя так много и не решай за меня, что я их не увижу. Я как раз собираюсь туда поехать, посмотреть своё наследство, увидеть родственников. Так что ты должен мне рассказать о семье и дать адрес, где находится мой дом.

— Когда ты собираешься ехать? Скоро? — поинтересовался дворецкий.

— Ещё надо кое-какие дела завершить здесь, — ответила Лиля задумчиво.

Лиля с Наташей, собираясь на бал в Дворянское собрание, пересмотрели все шкатулки Лили с драгоценностями. Вернее, Лиля выбирала украшения, а Наташа с готовностью примеряла их. Ей нравилось всё, но Лиля придирчиво смотрела на девушку и откладывала одно украшение за другим. Что лучше: колье или ожерелье? Дать ли диадему девчонке или не стоит? Какие кольца и браслеты лучше смотрятся на юном создании?

Ещё вчера Лиля в своей комнате, глядя на одиноко горящий свет фонаря под окном, думала а, может, ну его всё?… Зачем ей добиваться чего-то несбыточного, если всё так хорошо, балы, приёмы, есть где показать свои драгоценности, есть с кем выпить бокал шампанского, есть, в конце концов, этот замечательный дом и её уютная спаленка. Зачем тогда всё остальное?… Неужели в её жизни не хватает чего-то такого, что нужно делать то, что она задумала? А ведь жизнь и так неплоха, скоро бал, где она будет блистать во всей своей красе, а потом будут ещё балы… Это же так прекрасно, чего же ей ещё в жизни надо! Она уже готова была дать себе ответ на этот вопрос, перечёркивающий все её намерения, но откуда-то из белёсой дымки тумана стали проступать силуэты её молодых, рано ушедших родителей. Она не помнила их, поэтому не могла рассмотреть их лиц и чувствовала только их образы, и они придали ей сил и решимости. Она сжала кулаки и сказала себе: «Я не отступлюсь! Во имя памяти моих родителей я должна пройти этот путь».

И вот сегодня она готовит Наташу к балу. Они уже не раз выходили в общество вместе, девушка была представлена как племянница Лили. На Наташу обратили внимание очень многие влиятельные мужчины. Кое-кто даже посылал ей цветы и подарки. А уж от приглашений на танец отбою не было. Наташа действительно была хороша собою: красива, стройна, имела аристократические манеры, могла поддержать светскую беседу. Юное создание привлекало внимание мужчин совершенно разных возрастов и, надо сказать откровенно, не последнюю роль тут играло «родство» с Лилей. Слишком много внимания было привлечено к её особе; слишком много шуму наделала её благотворительность и приближённость к губернатору — и при этом полная недоступность и закрытость для окружающих. Лиля с удовольствием посещала с «кузеном» балы и другие светские мероприятия, охотно танцевала с кавалерами, но каждый из них при этом ощущал некую незримую дистанцию между ними, выстроенную Лилей. А им так хотелось проникнуть в её прошлое, в её душу, а, возможно, и завладеть ею! Но ничего не выходило, она не открывалась ни перед кем, хотя была так притягательно близка и так заманчиво улыбалась всем. А вот её очаровательная юная племянница не строила дистанций, она была завлекающе откровенна и неопытна. Это и привлекало ловеласов всех мастей и возрастов. Но заговорщикам нужны были не все, а конкретные люди. Наводя последние штрихи в образе Наташи, Лиля шепотом сказала ей:

— Нам нужен Головко. Не подведи!

Лиля в тот же вечер убедилась, что была права, поручив эту миссию Наташе.

В разгар бала в Дворянском собрании Лиля с «кузеном» пошли искать Наташу. Они заглядывали во все укромные уголки и тёмные комнаты.

А та в это время в объятиях генерала Назара Головко с тревогой поглядывала на двери: когда же её найдут? И вот, наконец, двухстворчатые двери распахнулись, впустив яркий свет в неосвещённую комнату, и на пороге застыли в изумлении Лиля и дворецкий.

— Однако!.. — произнёс «кузен» с плохо скрываемыми удивлением и яростью.

— Что здесь происходит? — железным голосом отчеканила Лиля. — Милостивый государь, может быть, вы соблаговолите мне объяснить, что вы собирались сделать с моей юной племянницей?

Наташа спешно поправляла платье, прикрывая обнажённую грудь. Головко был настолько потрясён и растерян, что не сразу смог говорить.

— Я… это… мы тут… хотели поближе познакомиться…

— Я вижу, как вы оригинально знакомитесь. Что ж, такой поступок должен быть широко обнародован, чтобы все матери этого города держали подальше от вас своих дочерей. Так вот каково ваше истинное лицо, — с сожалением сказала Лиля. — Не знала я, кто вы такой на самом деле. Я немедленно пойду и сообщу достопочтенной публике о том, что здесь произошло и о ваших дальнейших намерениях. Здесь как раз собрались лучшие люди Херсона. Надеюсь, после этого перед вами закроются двери всех домов. Это будет вам хорошим уроком.

Она развернулась, чтоб идти в зал, где вальсировали дамы и господа. Но генерал остановил её.

— Это невозможно, — умоляюще заговорил он. — Не надо скандала. Я готов заплатить за причинённый моральный ущерб…

— Грязный интриган! — Лиля негодующе ударила его веером по лицу. — Вы хотите откупиться?! Вы хотите купить моё молчание?!

— Помилуйте… В зале моя супруга… Это невозможно…

— Вот и хорошо. Пусть узнает, кто вы на самом деле.

Проглатывая тяжёлый комок в горле, генерал Головко чувствовал, что он сейчас готов на всё. На всё!

— Моя супруга уже, наверное, ищет меня. Если она войдёт сюда и увидит… узнает… Давайте договоримся, как цивилизованные люди… Что вам с того, что вы ославите меня на весь город?

Генерал ошибался. Его жена вовсе не думала его искать. Она в компании кумушек живо обсуждала последние новости: кто с кем, где, когда, зачем. А Лиля понимала, что ситуация достигла апогея, когда несчастная жертва готова на всё. Если чуть-чуть передержать, ситуация может выйти из-под контроля. Её контроля.

Вроде как подумав, Лиля согласилась.

— И правда, мне-то какой толк от вашего позора? Ещё и репутация племянницы пострадает из-за вас. Ладно, чёрт с вами, пишите расписку. Включите здесь свет.

— Да-да, — растерянно соглашался генерал, ещё не веря, что он легко отделается и скандала не будет.

Лиля продиктовала ему текст. Головко покорно писал о том, что он — мерзкий негодяй, совершающий поступки, недостойные своих погон: соблазняет юных девиц. Во искупление своей вины и во избежание огласки и громкого скандала он становится должником Королевич Лилии Владимировны и обязуется беспрекословно выполнять её волю, если таковая появится. Не дав ему опомниться, она выхватила у него из-под рук расписку и, отвернувшись, засунула туда, куда обычно женщины прячут самое ценное.

— А, собственно, о чём это я написал? — переспросил Головко. — О какой такой вашей воле шла речь?

— Да это так, — махнула рукой Лиля, — ни о чём таком конкретном. Мало ли что потом мне понадобится. Пока живите спокойно.

И они, оставив Головко, двинулись в зал. Наташа по пути гневно прошептала:

— Где вы были так долго? Могло случиться непоправимое.

— Да что ж вы так спрятались? — тоже шепотом ответила Лиля. — Всё здание обыскали, еле вас нашли.

Уже дома Лиля, разглаживая рукой полученную расписку, сказала дворецкому:

— Всё идёт по плану. Я наберу много таких расписок от военачальников. Они никуда от меня не денутся, они будут вынуждены подчиняться моим приказам. У меня будет своя армия! Мы пойдём на Петербург, и я отвоюю царскую корону!

Она закрыла этот важный документ в сейф и, показав дворецкому ключ от него, торжественно объявила:

— Сезон охоты начался!

Лиля не знала, да и не могла знать, что именно в это самое время в Херсоне были произнесены эти же самые слова, как минимум, дважды.

…В подвальной комнате одного из неприметных херсонских домов собрались люди. Законопослушные граждане назвали бы это воровской малиной. Сами они это называли сходняком. Здесь присутствовали воры города и губернии, специализировавшиеся в самых разных направлениях. Они обсуждали свои насущные проблемы и делились намерениями.

— Она всегда в дорогих украшениях, — докладывал вор Шнырь, — возит с собой большие суммы денег для пожертвований. С ней один мужик только, да и то не всегда. Пользуется обычными городскими извозчиками. Можно взять её прямо на улице, даже если она будет со своим сопровождающим, а нас будет несколько человек, достойного сопровождения они не смогут оказать.

— Не гони! — вмешался другой вор по кличке Насос. — Что мы с неё снимем? Лишь малую часть. Надо к ней домой наведаться, там должно быть много украшений, драгоценностей и денег. Дома у неё мы гораздо больше возьмём. Прижмём её — она нам сама и сейфы и тайники все откроет.

— А может, у неё всё в банке лежит? — бросил кто-то из присутствующих.

Все смотрели на главного вора Финта, ожидая его решения. Но он молчал. Перед ним лежали газеты, где в подробностях описывались балы в Дворянском собрании и особое внимание уделялось Лилии Королевич и её благотворительной деятельности.

— Ну так что, будем её брать? — кто-то наконец нарушил тишину.

— Не-е-ет… Нет… Эта дамочка не так проста, как кажется на первый взгляд, — задумчиво ответил главарь. — Что-то тут кроется за всем этим. Пока не могу понять. Но сдаётся мне, что она не та, за кого себя выдаёт. Непростая особа. И если мы раскроем её, то возьмём с неё гораздо больше. Наша задача — узнать о ней всё. Всё!

— Так чего теперь, брать её не будем? — разочарованно спросил Шнырь.

— Брать не будем, — сказал Финт. — Но будем за ней следить. Отныне она станет нашей целью, нашей дичью. Сезон охоты начался!

… В дешёвом питейном заведении на окраине Херсона двое молодых мужчин с бокалами в руках склонились над газетой.

— Манкая женщина… Она будет моей, — тыча пальцем в газету, говорил один из них плохо поворачивающимся языком.

— Успокойся, Петька, — уговаривал его второй, — для этого тебе, как минимум, надо вернуть своё проигранное поместье. Ты теперь кто? Никто. Голь перекатная. Не ровня ей.

— Она будет моей, — упрямо повторил Пётр Казачонок. Впервые он увидел Лилию Королевич на балу в Дворянском собрании, когда она была представлена херсонцам. Он был потрясён её красотой и обаянием, влюбился в неё с первого взгляда, но подойти не смел — она танцевала с самим губернатором Оболенским — и мог только издали наблюдать за ней восхищёнными глазами. Тогда Пётр ещё имел право посещать Дворянское собрание, хотя уже на тот момент всё денежное состояние, доставшееся ему от родителей, было утрачено им в игорном доме. Оставалось только поместье. Но и оно ушло на зелёное сукно. Теперь не осталось ничего. Кто он сейчас и имеет ли право на ТАКУЮ женщину?…

— Я добьюсь её, — бормотал он, — во что бы то ни стало. Запомни, Григорий, — обратился он к собеседнику, — я добьюсь её. Любой ценой! Вот с этой самой минуты я начинаю делать всё, чтобы заполучить эту женщину. Она будет моей! Сезон охоты начался!

Иногда просыпаясь ночью или в зимних предутренних сумерках, Лиля вдруг ощущала невыразимую тревогу, страх, ужас перед будущим. Она задумывалась над тем, какую дорогу выбрала и понимала, как всё шатко, зыбко и неопределённо в её судьбе. А может, ну его, это всё, и зажить простой повседневной жизнью херсонской обывательницы, ездить на балы и приёмы, блистать своими роскошными украшениями, так счастливо состариться и беззаботно дожить свою жизнь… Но как только первые лучи солнца проникали в её окна, от ночных страхов и сомнений не оставалось и следа. Лиля была вновь уверена в себе и неустрашима. До следующего ночного пробуждения.

Вот и сегодня она проснулась, когда за окном стало едва сереть. Невозможно было понять: это ещё ночь или уже утро? Не хотелось выползать из-под тёплого одеяла. Лиля лежала в постели, понимая, что уже не уснёт, и перебирала в уме свои далеко идущие планы. И снова на неё накатила волна испепеляющего душу ужаса от неизбежности чего-то страшного, что её ждёт. Она не могла объяснить, откуда у неё этот необъяснимый страх. Чтобы избавиться от него, она наскоро оделась и пошла на кухню будить Матрёну, чтоб та ставила самовар. Придя на кухню, она не спешила будить её, хотелось ещё продлить эту предутреннюю тишину, когда весь дом спит. Лиля осторожно открыла заслонку в печи. Там переливались внутренним светом остатки догорающих с вечера угольев. Блики от них отразились на стене. Лиля опустилась на корточки, ей нравилось смотреть на догорающий огонь. Она разворошила кочергой костёр, чтобы продлить жизнь огню. И вновь какая-то тревога закралась в её мозг, тело, душу. Что дальше? Что её ждёт? Каков конец будет её авантюре? И нужно ли ей это всё?…

— Матрёна, вставай, ставь самовар, — сказала Лиля.

Позёвывая, та встала в ночной рубашке, накинула на плечи тёплый платок и стала готовить утренний завтрак.

Утро полностью вступило в свои права. В комнатах стало светло. Принесли свежую почту. Лиля пила чай с булочками с корицей и просматривала газету «Юг». Прочитав разделы «Дневные телеграммы», «Вечерние телеграммы», «Ночные телеграммы», где сообщалось о событиях во всех уголках Российской империи и в мире, она перешла к частным объявлениям.

«Ищу место русской бонны и экономки, имею рекомендацию. Адрес в конторе газеты «Юг».

«А ведь я взяла Наташу без рекомендации, — подумалось ей. И тут же она возразила себе: — Да откуда же у неё рекомендации, она нигде до меня не служила».

«Продаётся недорого выезд. Адрес: Военный форштадт, Бериславская ул., д. Бриммера».

«Нужен ли мне выезд? Вообще-то не помешало бы для солидности. Но я же тут временно. Не стоит себе голову морочить».

«Музыкальные классы Херсонского отделения ИМПЕРАТОРСКОГО русского музыкального общества с 7 января открыты ежедневно, кроме дней праздничных, приём прошений для поступления в музыкальные классы и на регентские курсы. Полугодовая плата за право учения: по классам фортепиано, пения, скрипки и виолончели — 40 р., по классу духовых инструментов — 24 р., плата на регентских курсах — 32 р. в год. Допускается рассрочка». Ну, это Лиле не нужно.

«Мыло молодости. Секреты красоты. А. СИУ и К». Что-то уж очень секретное мыло. Но можно бы и попробовать.

«Акушерка Е. С. Гамбургер, Одесса. Приют (убежище) для секретных беременных и рожениц. Базарная ул., угол Канатной, дом Витиса № 18». Слава Богу, таких услуг Лиле не нужно. Но подобные объявления часто встречались в газете и почему-то все секретные акушерки были в Одессе.

«При ресторане «Новый Берлин» с сегодняшнего дня ежедневно БЛИНЫ. С почтением, Егоров». Что ж, надо непременно сходить на блины.

«Е. В. Самойлова. Уроки цветов и всевозможных изящных рукоделий. Богородицкая ул., д. Андреевой, кв. Зубовой». Может, Лизу послать на учёбу? Впрочем, зачем? Не надо.

«Женщина с 6 малыми детьми, оставшаяся без всяких средств к жизни, просит помощи добрых людей. Адрес: Мельницы, дом диакона Кузнецова. Прасковья Пощипайленко». Надо помочь.

«Красиво и скоро писать выучивает каждого каллиграф С. Глузбар. Самый дурной почерк в 8 уроков превращается в блестяще красивый. За метод и отличные успехи учеников награждён золотою медалью, почётным дипломом и крестом за заслуги. Адрес: Херсон, Католическая ул., д. Орловой против Костёла». Пожалуй, это не нужно.

«Пароход «Орион» совершает рейсы между Херсоном и Одессой, отходя из Херсона по понедельникам, средам и пятницам в 8 час. 30 мин. утра. Из Одессы по вторникам, четвергам и субботам в 8 час. утра. Пассажирский и грузовой тариф повышены». Что ж, вот это интересно. Можно бы и съездить в Одессу на пароходе. Лиля задумалась. А зачем тратить деньги на чей-то пароход, если можно иметь собственный? Да-да! Лиле это пришло в голову неожиданно, и она сразу загорелась. Ведь можно быть владельцем парохода и свободно отправляться в путешествие по Днепру, Чёрному морю и даже дальше. И до Петербурга можно дойти…

Дворецкий вошёл в комнату Лили. Он хотел узнать, каковы её планы на сегодняшний день.

— Ты позавтракал? Надевай сюртук и отправляйся вот по этому объявлению, — она показала ему газету с обращением о помощи Прасковьи Пощипайленко. — Узнай, что им там нужно и всё купи. Продукты, детские вещи, да и ей, может, что-нибудь из одежды. Денег давать нежелательно, мы же не знаем, что эта семья из себя представляет. А впрочем, какая разница, разве это наше дело? Деньги тоже можешь оставить им.

— А ты куда? — спросил дворецкий, видя, что Лиля куда-то собирается.

— Я решила, что нам нужен свой корабль. Поеду-ка на верфи Вадона и закажу его.

Дворецкий удивился, но вслух ничего не сказал.

Лиля взяла извозчика и приказала ехать на Карантинный остров. Когда-то, во времена основания Херсона, строительства города и крепости, когда в Херсоне свирепствовали чума и холера, заболевших вывозили на Карантинный остров. Теперь, спустя много лет, когда чума и холера давно забыты, у причалов стоят на карантине суда прежде чем зайти в порт Херсона. Только после этого их пускают в город.

Остров соединялся с Херсоном мостом, который Лиля благополучно миновала и теперь с интересом рассматривала всё, мимо чего они проезжали. Они ехали мимо шерстомойки, где мыли овечью шерсть, мимо лесопильных заводов и складов. Пахло свежей древесиной. Наконец, они подъехали к судоверфи.

— Голубчик, подожди меня здесь, — попросила Лиля кучера. Она поняла, что если он уедет, ей придётся пешком добираться домой — здесь, на острове, не было стоянок извозчиков.

— Барышня, у меня время — деньги, — ответил ей хмурый возница.

— Заплачу за ожидание, только не уезжай, — сказала ему Лиля. Она была недовольна, что приходится просить мужика. Но выхода не было. Она пошла в управление судоверфи, по пути стараясь ступать осторожно, чтоб не испачкать платье. «Зря не взяла с собой дворецкого, — подумала она. — Он бы меня на руках пронёс». Все рабочие оглянулись на неё, и насмешливые улыбки поплыли по их лицам. Какая-то аристократка забрела на судостроительную верфь и теперь, приподымая пальчиками подол платья, выискивает место, куда поставить ножку. Лиля чувствовала, что на неё обратили внимание и что над ней смеются. «Ничего, подождите, вот когда я буду стоять на палубе своего корабля, посмотрим, что вы тогда скажете и кто из нас будет смеяться», — мысленно обратилась она к насмешникам.

Самого Вадона на месте не было, Лиля видела его лишь однажды, в Дворянском собрании, они играли в преферанс за одним столом, Кстати, Лиля тогда выиграла.

Принял её главный инженер. Он поинтересовался, что привело барышню на судоверфь.

— Видите ли… — она сделала паузу.

— Фёдор Кузьмич, — подсказал он ей.

— Спасибо. Так вот, видите ли, Фёдор Кузьмич, мне необходимо иметь свой собственый пароход. Но такой, чтобы я могла не только по речке и морю ходить на нём, но и по океану.

Судостроитель вопросительно смотрел на неё.

— Вы хотите сказать, что хотите у нас сделать заказ?

— Именно так. Я хочу совершить на нём плавание от Херсона через Чёрное и Средиземное моря, через Балтику на Петербург. — Тут Лиля подумала, что она зря слишком подробно рассказывает о своих планах. — Я хочу совершать кругосветные путешествия на нём.

— А на сколько персон вы изволите заказать кают?

Этот вопрос застал её врасплох. Она пока не задумывалась, сколько человек она хотела бы с собой взять.

— Ну, допустим… Ах, какие мелочи, мне всё равно! Делайте так, как обычно делаете в других заказах.

— А мадемуазель известно, что наши услуги очень недёшево стоят? Построить корабль — это очень дорого.

— Об этом не беспокойтесь. Всё, что требуется, я внесу в кассу. Мы оформим сделку, я заплачу по счетам. Этим с моей стороны будет заниматься доверенный человек, я его пришлю к вам.

Вернувшись домой, Лиля поделилась с дворецким:

— Меня сегодня не покидало ощущение, что за мной наблюдают.

— Конечно, за тобой всегда наблюдают! С тебя глаз не сводят в этом городе! И дамы, которые хотят на тебя походить, и мужчины, которые мечтают тобой обладать.

Лиля задумалась у окна. Он-то был прав, однако… Однако что-то не позволяло ей успокоиться после его слов.

— Может и так… Но неспокойно у меня на душе. Как будто со злым умыслом на меня смотрят.

— Но ты же наличные сегодня не брала с собой?

— Нет, я только сделала заказ на судоверфи, а оплату произведём в банке на нашей улице. Ты этим и займёшься.

— Нам надо быть осторожными. Если что-то нехорошее чувствуешь, значит, больше не будем такими беспечными. Деньги не будем носить с собой и держать их в доме тоже.

На следующий день Лиля с дворецким перенесли сейф с драгоценностями и наличными в подземелье. Там была удобная ниша, в которой они нашли углубление, где можно было поставить сейф, они приладили там закрывающуюся дверцу и прикрыли всё это каменной кладкой. Даже идя с фонарём, увидеть, что в стене что-то заложено, было невозможно. Тем более, что никто по подземелью и не ходил. Так что Лиля надёжно упрятала свои сокровища.

Затем они закрыли дверь в подземелье массивным книжным шкафом. Теперь всё упрятано надёжно.

— Теперь главное, чтоб никто не узнал, что находится за этим шкафом с книгами, — сказала Лиля.

Потом она решила узнать, чем занимается Наташа и пошла к ней в комнату. Но девушки в ней не оказалось. Лиля посмотрела на идеальный порядок в её вещах, потом она увидела на комоде аккуратно сложенную газету. Взяв её в руки, она увидела, чем интересовалась её жилица. Это была «Брачная газета» с объявлениями о знакомствах. Так вот какие мысли витают в её прелестной головке!

«Холостой человек 33 лет, желает познакомиться с особой, при взаимном сочувствии — брак. Прелестного, отзывчивого характера, коммерсант, недолюбливаю спиртные напитки, не курю, в карты не играю. Тайну переписки гарантирую честным словом. Москва, Почтамт, до востребования, предъявителю 3-хрублёвого кредитного билета за № 794612».

«Интеллигентный одинокий купец 37 лет, имеет около двацати лет большое торговое дело. Ежегодный оборот около ста тысяч рублей, желает познакомиться в целях брака с барышней или вдовой не старше 30 лет. Предпочитаю брюнетку высокого роста, полную, с капиталом. Предложение серьёзное. Адрес: Главпочтамт, предъявителю кредитного билета № 889990».

Или вот ещё: «Я демократ, устал бороться с неправдой и злом один, а потому и хочу найти себе друга-товарища женщину с моим мировоззрением на жизнь, на отношение людей, чтобы вместе мог составить идейное счастье, к которому так страшно рвётся человечество, и рука об руку бороться за счастье общесемейное и общечеловеческое».

А вот что пишут дамы: «Чуждая грубого материализма и стилизованной пошлости желала бы переписываться с личностью, одарённой умом и изяществом мысли. На письма с орфографическими ошибками отвечать не будет».

«Где ты, ищущий смысла в жизни, как счастья? Дай руку мне, борцу за этот смысл! Не страшись моих 28 лет! Хотя и устала я в непрерывной битве, но, полная надежд, смотрю в будущее светлыми очами. Отзовись же, мой жизненный спутник! Желательны агрономические познания, любовь к природе, музыке, пению. Только серьёзно, анонимам не отвечу».

— Ты здесь? — в комнату вошёл дворецкий. — А я тебя обыскался уже.

— Ты посмотри, что читает наша Наташа, чем она интересуется.

С этими словами она передала газету в руки дворецкому. Он пробежался глазами по объявлениям и усмехнулся:

— Давеча наши на кухне обсуждали, как одна здешняя богатая невеста с хорошим приданым попалась на удочку по такому объявлению. Ответил ей «интеллигентный врач» из Николаева. Переписывались долгое время, потом познакомились, он сделал ей предложение. После этого был введён в семью. Он попросил взаймы большую сумму якобы для поездки на медицинскую конференцию в Киев. Больше семья его не видела. Но его нашла полиция, это оказался брачный аферист из одессы Сёма Шварц.

— Нет, ну ты подумай, какие у неё мысли! О чём она думает!

— Скучно ей здесь. Замуж ей пора, — ответил дворецкий.

— Нет, пока рано. Она нам ещё нужна. Я ещё не готова её отпустить.

Лиля пошла в гостиную. Дворецкий двинулся следом. Он уже чувствовал, что её что-то тревожит, она о чём-то беспокойно думает, но пока не делится с ним. Он не хотел быть навязчивым и ждал, что она сама рассскажет ему о том, что её волнует.

— Знаешь, — вдруг она обернулась к нему, — с некоторых пор меня не покидает ощущение, что за мной следят. Я тебе об этом уже говорила. Но вот недавно я поймала на себе взгляд одного молодого человека и мне показалось, что это именно он преследует меня. Мы встретились глазами, он вроде хотел приблизиться, но я тут же прибавила шагу и не позволила ему со мной заговорить.

— А вот это зря, — сказал дворецкий. — Надо было выслушать его, по крайней мере, мы бы знали, кто он и что ему нужно. Как он выглядел?

Лиля неопределённо пожала плечами.

— Да никак. Блёклый какой-то тщедушный парнишка, ничего из себя не представляющий.

— Кстати, именно так и могут выглядеть секретные агенты, чтобы не выделяться из общей массы. В следующий раз дай ему возможность заговорить с тобой. Пусть раскроется, чтоб мы уже не гадали, что он хочет от тебя.

Лиля увидела письмо на подносе для корреспонденции. Она вскрыла его, пробежала глазами и воскликнула:

— Мы приглашены в Асканию-Нова! Сам Фридрих Эдуардович Фальц-Фейн ждёт нас!

С бароном Фальц-Фейном Лиля познакомилась на одном из званых балов. Это был владелец широко известного дендропарка и зоопарка в заповедной степи. Он собирал и разводил там редкие породы животных и уникальные виды растений.

В асканийском парке у пруда в гроте играл оркестр, прогуливались приглашённые гости, дамы, укрывавшиеся от солнца под зонтиками, прохаживались с кавалерами, кормили лебедей. Барон Фальц-Фейн едва успевал оказать внимание всем прибывшим гостям. У него были деловые переговоры, которые он проводил тут же, под сенью тенистых деревьев.

Лиля прибыла с «кузеном»-дворецким и «племянницей» Наташей. Они чинно прохаживались по аллейкам, потом подошли к озеру и стали бросать лебедям корм. Затем Лиля подошла к самому краю воды и, не снимая белоснежных перчаток, наклонилась и дала птицам хлеб с руки.

— Осторожно, не упади в воду, — предостерёг её дворецкий. — Будет очень неприлично, если ты окажешься перед гостями в мокром платье.

— Не беспокойся, я аккуратно, — успокоила она его.

Лиля грациозно покормила лебедей, потом пощебетала со знакомыми по херсонским балам дамами. Она знала, что с неё не сводят глаз все. Слишком уж притягательна она была для окружающих. Красота, богатство и при этом лёгкость, с которой она расставалась со своими сбережениями во имя милосердия и сострадания, и некий флёр таинственности — ведь никто не знал, откуда она и что было в её прошлом, — всё это и привлекало взгляды присутствующих. Дамы исподтишка толкали локтем мужей, до неприличия засмотревшихся на неё, а сами тем временем рассматривали её украшения и покрой платья, чтобы и себе сделать всё такое же.

Она получила комплименты от представителей Италии и Англии. Вице-консул Италии Анжело Анатра и консул Великобритании Эдвин Уильям Каруана не удержались, чтобы не сказать Лиле, как она особо хороша сегодня. На что она мило улыбнулась в ответ и тоже сказала им что-то хорошее. Обычная светская беседа. Они были хорошими знакомцами, на балах те часто приглашали её на танец. Эти иностранцы прибыли в Херсон по делам службы, но полюбили город так, как будто они были его коренными жителями.

Итальянец Анатра был основателем и президентом Херсонского яхт-клуба, а англичанин Каруана подарил музею древностей коллекцию экзотического оружия индейцев племени гуарана. Он был так очарован нашей страной, что даже детей своих назвал русскими именами: Глеб, Галина, Марина, Олег (двое из них родились в Херсоне).

Барон Фальц-Фейн наконец подошёл и к Лиле.

— Прошу меня простить, что я так долго был занят со своими деловыми партнёрами и не мог уделить внимание своей самой милой и красивой гостье.

Она милостиво приняла его извинения. И, чтобы совсем расположить его к себе, попросила рассказать его об истории имения и о заповеднике. Вряд ли ей было это интересно, но она хотела стать лучшим собеседником для барона. А наилучший собеседник — это тот, который интересуется твоими делами.

Барон с готовностью начал говорить:

— Эту землю в 1828 году купил за бесценок немецкий герцог Фердинанд Фридрих Ангальт-Кеттенский из династии Асканиев для овцеводческой колонии. Государь Николай I, продавший ему имение, издал по оному поводу Указ от 1 марта 1828 года, где говорилось: «Цель сего поселения состоит в том, чтобы оно служило образцом большого благоустроенного сельского хозяйства, соединённого с фабричной промышленностью». У нового хозяина в его прежнем герцогстве Ангальт-Кеттен уже было имение Аскания. Поэтому новому имению он тоже дал имя Аскания, но с приставкой Нова. Здесь разводили мериносовых овец и чистокровных арабских скакунов.

Наша семья купила это имение в 1869 году за 525 тысяч талеров, мне тогда было шесть лет. У нас было сто тысяч десятин земли. А в одиннадцать лет за успешно выдержанные экзамены в гимназии отец подарил мне вольер для птиц. Так начинался этот заповедник. Теперь тут много пернатых, здесь проходит Большой Чапельский под — это миграционный коридор перелётных птиц, — Фридрих Эдуардович с Лилей подошли к целой колонии птиц. Павлины, распустив веером свои роскошные хвосты, важно шагали по дорожкам, тут же гоготали и махали крыльями серые гуси, а также прогуливались фазаны, дрофы, стрепеты. На воде виднелись чёрные и белые лебеди, розовые фламинго, венценосные журавли. Все эти редкие птицы жили на свободе, без клеток и вольеров.

— А какие у вас есть животные? — спросила Лиля, чтоб собеседник не заметил её скучающих глаз. Пожалуй, на зверушек посмотреть будет интереснее, чем слушать скучную лекцию об истории имения и заповедника.

— О, это моя особая гордость! — воскликнул Фальц-Фейн. — У меня можно увидеть стада пасущихся сайгаков, антилоп-канн, бизонов, зебр, страусов, табуны лошадей Пржевальского — и для этого вовсе не нужно отправляться в Африку или Южную Америку. Если мы пройдёмся дальше, то вы непременно сможете увидеть их.

Лиля с готовностью согласилась, сказав, что очень хочет посмотреть на необычных животных. Они продолжили путешествие по заповеднику, а хозяин его тем временем вёл свой рассказ:

— У нас тут безводные степи и потому никто не верил, что звери смогут жить здесь, а растения не погибнут от засухи. Но мы сделали водонапорную башню и систему каналов, по которой растекается вода. Получился уникальный оазис в безводной степи, где растут многие виды растений и деревьев. Сама степь тоже уникальна: за всё время существования человечества её никогда не касался плуг земледельца. Если желаете, мы сейчас кликнем мой экипаж и поедем в степь — ручаюсь, что подобной красы вам не доводилось видеть. Ковыльные травы дают разные оттенки степным просторам: серебристые, сиреневые, голубые, изумрудные, жёлтые. Переливаясь от малейшего дуновения ветерка, они изумляют взор необычайной красотой цветовых гамм.

Гостья с готовностью согласилась. Осматривать степи — это не самая её большая мечта в жизни, но ей хотелось произвести впечатление на барона, чтобы сделать его своим сторонником — он может ей пригодиться в будущем. По крайней мере, она хотела, чтобы как можно больше людей отзывались о ней в наиболее лестных тонах. А посему она, не раздумывая, вошла в пролётку и отправилась с Фальц-Фейном на экскурсию в степь.

Переполненные новыми впечатлениями и новыми знакомствами, Лиля, дворецкий и Наташа возвращались в Херсон притихшие и уставшие. Лиля смотрела в окно экипажа, глядя на переливающиеся от ветра степные ковыли, и думала о своём. Перебирала в уме новых знакомых, которых обрела во время поездки в Асканию-Нова, а в мозгу вертелся червячок: она опять перед отъездом в Асканию встретила того невзрачного паренька, который уже возникал однажды перед ней. Хотя дворецкий просил Лилю выслушать его, чтобы знать кто он и чего хочет, она всё же не дозволила ему говорить с ней. Теперь она понимала, что надо было его выслушать, но не смогла её аристократическая натура снизойти до него — она чувствовала, что его манит к себе её тело, а это было недопустимо с её точки зрения. Но вот какое-то беспокойство стало проникать в её душу и захватывать её сознание. Она попыталась уговорить себя: «Подумаешь, какой-то юнец встретился! Что он может сделать мне плохого? Я достаточно защищена». Чем более она так себя успокаивала, тем тревожнее становилось на душе.

Предчувствия её не обманули. Когда они подъехали к дому, оказалось, что в их отсутствие там кто-то побывал. Вокруг было всё перевёрнуто и разбросано, словно что-то искали. Прислуга растерянно давала объяснения, как всё произошло.

— Залетели, связали мужиков наших, требовали сказать, где тут сейф. А я даже не знаю, что это такое, не видела такого никогда, — нервно рассказывала Матрёна, — они сказали, что это ящик с драгоценностями. Я им говорю, что нет такого у нашей хозяйки. Они не верили, всё тут перевернули. Мы с Лизой так напужались!

— Они что-нибудь унесли с собой? — спросила лиля.

— Да ничего, барышня, они не взяли, токмо ругались оченно, что сейфу эту не нашли.

Дворецкий успевший обследовать всю квартиру, отвёл Лилю в сторону.

— Всё в порядке, они ничего не обнаружили.

Лиля с дворецким прошли в кабинет её отца. Там тоже всё было перевёрнуто, но потайной ход злоумышленники не обнаружили.

Они вздохнули с облегчением. В создавшейся ситуации это было главным — подземелье осталось незамеченным, а их сокровища там — неприкосновенными.

— Что ж, пусть тут наводят порядок, — распорядилась Лиля, — а мы поедем в ресторан обедать.

Наташа осторожно ступая через разбросанные вещи, спросила:

— А как же, разве в полицию не будем сообщать? Надо же обратиться в участок, пусть приедут, разберутся. Может, и найдут нападавших.

— Нет, Наташа, не будем, — ответила ей Лиля. — Так неприятно, что кто-то копался в наших вещах, чьи-то чужие руки трогали мою одежду, а теперь ещё и полиция придёт, снова начнётся — покажи, расскажи, объясни… Не хочу больше чужих людей в доме. Не хочу, чтобы посторонние топтались по моей территории.

На самом же деле она понимала, что если прибудет полиция, то станет осматривать место происшествия, может и найти секретную дверцу. Кроме того, начнёт выяснять разные ненужные подробности, которыми Лиля вовсе не желала делиться. Поэтому ей хотелось держаться подальше от полицейских.

На балу у губернатора, как водится, собралась самая изысканная публика. Между танцами гости и гостьи привычно беседовали не только о последних парижских новинках, но и о ценах на зерно этого года. Херсонские дамы очень знались на ценах и потому не хуже мужчин разумели в биржевых котировках и могли со знанием дела толковать о них. Поэтому Лиля старалась находиться в объятиях танцевальных партнёров, ей это подходило более, нежели слушать скучные рассуждения. Благо, не было недостатка в желающих пригласить её на тур вальса или мазурки. Её успех был ошеломляющ — ни единого танца она ещё ни разу не пропустила, все последующие были расписаны за кавалерами.

И вот, кружась в бальном зале, она увидела лицо Наташи. Она тщилась успеть рассмотреть его в кружениях вальса — что-то её встревожило. Наташа словно пыталась подавать ей какие-то знаки. Ещё один оборот вальса — и снова тревожное лицо Наташи. Она что-то хотела сказать, а вальс никак не кончался… Лиля едва дождалась окончания танца и направилась к ней.

— Что случилось? — с улыбкой спросила она как можно тише, незаметнее и беззаботнее для окружающих, ведь с них не сводили глаз.

— Кажется, мы пропали, — прошептала Наташа.

— Что? Наши подопечные вышли из-под контроля?

Лиля сумела собрать целый ворох расписок генералов и чиновников высокого ранга, которые признавали свою вину перед ними и обязывались во искупление её исполнять волю Лилии Королевич. Пока всё шло гладко, без проколов и неожиданностей. Неужели что-то пошло не так?

— Беда! На бал прибыла моя мамаша. Пока я постаралась избежать встречи с ней, но если она меня вдруг увидит, то вся наша легенда пойдёт прахом. Здесь будет грандиозный скандал и всё то, что вы о себе и обо мне рассказывали, будет поставлено под сомнение.

Лиля на минутку перестала дышать. А ведь это действительно катастрофа! Если сейчас откроется правда о том, что Наташа ей никакая не племянница, то выплывут ещё и её афёры с расписками генералов…

— Немедленно уезжаем отсюда, — шёпотом распорядилась она. — Где дворецкий?

Они поспешно покинули резиденцию губернатора, даже не попрощавшись с хозяином.

— Передай, голубчик, господину губернатору, что у меня разыгралась мигрень и мы не смогли более оставаться здесь, — обратилась Лиля к лакею, выходя после душного танцевального зала на свежий воздух к своему экипажу.

Отъезжая, она слышала, как громко бьётся её сердце. Ей казалось, что его было слышно и там, откуда она так поспешно уходила. Неужели они уже покинули опасное место? Только сейчас по-настоящему она начала понимать, какой скандал мог подняться и какие разоблачения за ним последовать, если бы они вовремя оттуда не уехали. Ей ещё не верилось, что угроза миновала.

Впрочем, нет, не миновала. Теперь ей нужно быть начеку. Недавно было проникновение в её дом — и Лиля отчётливо поняла, что за ней следят. Но кто?

А теперь появилась ещё и мать Наташи, которая могла узнать свою дочь… Хоть уходи в подполье. Лиля вспомнила паренька, который неоднократно пытался с ней заговорить. И почему она не захотела с ним общаться? Может, он что-то знает о том, кто за ними следит?

Пока она строила планы и намеревалась достичь каких-то результатов, кто-то точно так же вёл наблюдение за ней. Кто? Зачем? Кому она понадобилась? Или все же её денежки кому-то не дают покоя? А может, за ней присматривают потому, что она потомок знатного рода Романовых?…

Отныне она не может, как прежде, не торопясь, выстраивать свои планы и достигать их. Нужно ускорять свои действия и покидать город.

— Итак, чего мы добились? — Финт вопросительно посмотрел на окружающих. — У неё дома ничего не нашли, как я и думал. Её ценности где-то в другом месте. Зря спугнули пташку. Теперь она будет осторожнее.

— Надо брать её в оборот, она сама нам и расскажет, где прячет сокровища, — предложил Гнусавый.

— А я так думаю, — вступил в разговор Шнырь, — «легавых»-то она не позвала. Значится так: дамочка наша чего-то таит, раз не хочет звать на помощь полицию. Либо с ней самой нечисто что-то — ну там с биографией, например, либо всё же дома что-то у неё есть, что она хочет утаить от бдительных очей блюстителей закона.

— Так ведь были же мы у неё дома, — заговорил Насос. — Ничего не нашли.

— Вот в том то и дело, — задумчиво сказал Шнырь. — Сдаётся мне, что плохо искали. Что-то мы упустили в том жилище.

Вор Горелый презрительно хмыкнул.

— Уж мы-то как умеем искать и находить — и то не нашли.

— Не хочешь ли ты сказать, что нужно ещё раз сходить в гости к дамочке? — ехидно поинтересовался Финт.

Шнырь молчал. Он перебирал в уме всё, что могло бы свидетельствовать в пользу его сомнений, пока, впрочем, не находя ничего для себя полезного.

Неожиданно в разговор вмешался младший из воров, задорный и вихрастый Корешок.

— А мне вот батька сказывал, что тут есть подземные ходы. Под всем городом подземелья есть.

— Известное дело! — сказал Финт. — Это мы и так знаем, сами пользуемся в некоторых целях. Правда, власти нынче прикрыли все ходы туда, но мы-то знаем тайные лазейки…

Все поняли, о чём сказал их предводитель. Помимо известных всем ходов, неведомо кем и когда прорытых, были в этом городе и такие ходы, которые были прорыты относительно недавно — в 1879 году. Тогда группа злоумышленников — членов организации «Народная воля» и сочувствующих им, прибыла в Херсон и поселилась в доходном доме вице-губернатора Пащенко, сняв там восьмикомнатную квартиру. Нанятое ими жильё находилось в непосредственной близости от Губернского казначейства. Сделав подкоп, они проникли в денежный подвал и похитили 1,5 миллиона рублей, что было равноценно почти 80 пудам золота наивысшей пробы. Ограбление было наглым и громким, оно прогремело на всю Российскую империю. Похитителей, равно как и уворованное ими, не нашли. Эти денежные средства потом выплыли в Петербурге: в 1881 году на них был убит Государь-Император Александр II Освободитель, отменивший крепостное право.

— Вот! — воскликнул Шнырь, победно подняв указательный палец. — Потайной лаз! У нашей дамы может быть в доме потайной лаз, в котором она и прячет сокровища и может перемещаться по тайным ходам под всем Херсоном. Мы не проверили стены и полы.

— Ты хочешь сказать, что надо повторить налёт на их дом? — спросил Насос.

В ответ на его реплику Финт жестом дал понять, чтоб все замолкли. Потом начал говорить:

— Нет, друзья, мы так грубо действовать не будем. Мы можем попасть в дом другим путём. Таким, что никто ни о чём не догадается. Кто там живёт в доме, кроме нашей дамы и её верного оруженосца? Племянница её, баба на кухне, ещё девка и два мужика. Вот нужно через них и попасть в дом. Войти в доверие, стать лучшими друзьями, узнать все тайны этого дома, а главное — получить право войти в дом. Лучше всего — заняться девчонками. Их легче окрутить, к тому же, они от природы болтливы. Так что действуем!

Лиля зашла в Успенский храм поставить свечку за успех своих начинаний. Она отстояла всю вечернюю службу, беззвучно помолилась про себя. Успенский собор привлекал её своей историей: 26 октября 1855 года здесь побывал Государь Александр II. Он сделал остановку по пути в Крым и оставил в храме грамоту «дарованную жителям Херсонской губернии за пожертвования их в пользу армии, защитившей возлюбленное Отечество в войне 1853–1855 г.г.» Лиля не зря заходила сюда — здесь побывал её великий предок. И, бывая здесь, она как бы соприкасалась с пращуром сквозь время… Это давало ей внутреннюю уверенность в себе и спокойствие.

Возвращаясь после вечерней службы в храме, она встретила его почти у самого своего порога. Он опять, увидев её, подобострастно бросился к ней.

— Умоляю, выслушайте!

Она остановилась. Уже не первый раз этот тщедушный человечек обращается к ней. Он не привлекал её вовсе, но всё же надо было узнать, чего он хочет. В свете последних событий у Лили не было иного решения — непременно нужно было выслушать незнакомца.

— Говорите, только быстро, — тихо сказала она, незаметно оглядываясь вокруг, опасаясь, что за ними наблюдают.

— Я прошу вас, я умоляю — станьте моей! — он пытался стать на колени.

— Да вы что! — отпрянула она. — Я думала, вы что-то важное хотите мне сказать…

Она хотела уйти, но не тут-то было. Он ринулся за ней.

— Умоляю, не будьте такой строгой! Заклинаю, выслушайте! Меня зовут Пётр, я из помещицкого рода. Я давно безудержно и безответно влюблён в вас! Я прошу вашей руки!

Он ловил её руки, чтобы лобызать их, а она брезгливо вырывала их. Она пыталась уйти, но эти попытки были тщетными. Пётр не давал ей такой возможности.

— Я люблю вас! Я очень люблю вас! Никто никогда не будет любить вас так, как люблю вас я!

— Да оставьте же вы меня наконец! — раздражённо воскликнула Лиля.

— Нет, никогда! Я пришёл, чтобы быть с вами! Я буду вашим вторым «я», я буду вашей тенью, я буду делать для вас всё, что вы пожелаете, я достану звёзды с небес, я буду носить вас на руках, я окружу вас заботой и лаской, я буду самым лучшим мужем, какие только есть на земле…

Сквозь словесный поток, лившейся из уст этого человека, она вдруг явственно увидела тот сентябрьский день и радостно звучащие колокола храма; торжественно украшенные широкие ступени собора; праздничное внутреннее убранство церкви; гости, собравшиеся на свадьбу; жених, идущий от неё к другой; розы, падающие из рук невесты, веером ложащиеся у её ног… Она отчётливо увидела, как невеста, закрыв лицо руками, бежит из церкви сквозь расступающуюся перед ней толпу…

Нет, нет, нет! Впредь никогда такое не повторится! Никогда Лиля не допустит, чтобы кто-то ещё раз посмел её так опозорить.

— Вон отсюда! — яростно зашипела она, стараясь не привлекать внимания случайных прохожих. — Убирайтесь отсюда и никогда больше не показывайтесь мне на глаза!

— Я вас умоляю! — не отступал «жених». — Будьте милосердны! Не отвергайте меня! Я буду верным и любящим мужем…

Она уже не знала, как отбиться от нахального ухажёра. Не хотелось, чтобы соседи видели эту потасовку, поэтому она пыталась не поднимать шума.

— Да уйдите же вы наконец! — она убирала его руки от себя, а он только крепче стискивал их. — Оставьте меня!

На счастье, выглянули из дому Матвей с Данилой, они и вырвали свою хозяйку из лап не в меру ретивого поклонника. Ещё и тумаков ему напоследок навешали.

Но он всё равно кричал ей вслед:

— Я приду к вам! Вы меня ещё увидите, я так быстро не сдаюсь!

Эта неприятная встреча совсем выбила Лилю из колеи.

— Нет, ну каков нахал! — возмущалась она потом, рассказывая дворецкому об инциденте. — Неужели он возомнил себе, что я отвечу на его поползновения?

Произошедшее укрепило её в собственном решении, которое она уже давно приняла, но никак не решалась сообщить о нём дворецкому.

— Я чувствую, что мне нужно на время исчезнуть из города. Как-то всё так стало складываться, что слишком много внимания на меня стали обращать. Особенно те, чьего внимания я бы не хотела испытывать на себе. Послушай, — сказала она вечером, когда они закончили ужинать и остались одни за столом с белой скатертью, с которого унесли остатки ужина и вечернего чая, — я хочу тебе сказать, что пришла мне пора узнать другую часть моей семьи, которую я никогда не видела и не знала никого из них. Я намереваюсь поехать туда, откуда приехали мои родители, когда скрывались от преследований. Расскажи мне о моей семье. Мы однажды начали этот разговор, но тогда он так у нас и не получился. И у меня сложилось такое впечатление, что ты избегаешь этой темы. Это правда?

— С чего ты взяла? Впрочем, если ты так думаешь, возможно, это получается непроизвольно: просто я тебя оберегаю, потому что не хочу травмировать тебя.

— Хорошо, будем считать, что принято. Но сегодня я хочу услышать от тебя всё.

Дворецкий немного поёрзал на стуле, словно собираясь с мыслями и готовясь к серьёзной беседе.

— Одним словом… как бы это начать… ну давай вот так: твоя семья жила неподалёку от Гродно. Там у них было их графское имение, где они и жили. Глава семьи генерал Невельский служил в царской армии, но потом вышел в отставку. Супруга его, полька Эльжбета Брониславовна, была добропорядочной матерью семейства и обладала редкой красотой. Она и её дочери были желанными гостями на всех балах и званых вечерах как в округе, так и в столице. У них было две дочери. Старшая Галина, унаследовавшая от матери её исключительную красоту, обладавшая необыкновенной притягательной силой для окружающих, была звездой на любом балу, у неё отбою не было от кавалеров, ей прочили счастливое будущее. Младшая Агата была просто девушкой из хорошей семьи. Она не обладала той красотой, которой славилась её сестра, не блистала на балах и в свете, поскольку была очень стеснительна и не умела вести светских бесед. Когда они появлялись вместе, всё внимание доставалось старшей, а младшая всегда оставалась в тени. Но это не смущало семью Невельских: они знали, что сначала надо отдать замуж старшую, а уж потом и младшую. Так что всё шло своим чередом, женихи сватались к Галине, но родители перебирали, согласия не давали, ожидая лучшей партии. И вот однажды к ним в дом заглянули на огонёк участники царской охоты. Среди них был цесаревич, великие князья и их друзья из высшего света. Они то ли заблудились, то ли намеренно приехали, но как бы там ни было, а генерал Невельский принял их радушно, показал свой дом. На улице лил дождь, стуча по крыше, а они все собрались в уютной гостиной дома Невельских. Галина музицировала и пела, и, конечно же, все гости сразу влюбились в неё. А ей приглянулся молодой цесаревич…

Они остались на ночлег в доме генерала, утром была большая распутица после дождя, поэтому пришлось дожидаться, пока за ними прибыли военные и вызволили их.

Так начался роман Галины Невельской и нашего цесаревича, продолжившийся в столице. Он был страстным, но недолгим. Наследник престола пресытился и вернулся к прежним своим пристрастиям. Галина же уехала в поместье с разбитым сердцем. Вскоре она узнала, что ждёт ребёнка. Внебрачный ребёнок — это был большой скандал для общества, в котором вращались Невельские. Поэтому они вынуждены были навсегда покинуть высший свет и удалиться в имение. Они надеялись уйдя от общества, скрыть, оставить в тайне появление незаконнорожденного ребёнка. Им это не удалось. Об этом узнали все.

Родился замечательный кудрявый мальчик, твой отец. Его отказывались крестить — не положено такое бастардам. Куда-то они его возили, платили большие деньги священникам, но окрестили всё же. Правда, записан он в метрике не под фамилией Невельских, а на фамилию Королевич. Так они решили — когда вырастет, хоть и не имеет он права носить фамилию своего отца, но пусть знает, кто он.

Так и рос в глуши поместья маленький Владимир. Его мать, графиня Невельская, очень страдала от всего происходящего, не могла смириться с тем, что ею пренебрегли и оттого рано покинула этот бренный мир. Володе было всего три годка, когда он стал сиротой.

У Невельских была вторая дочь — Агата, которую надо было пристроить. Но оказалось, что когда история с незаконнорожденным ребёнком в их семье получила огласку, никто не стучал в их дверь и не просил её руки. Время шло, а она оставалась одинокой.

Чета Невельских очень страдала от сознания того, что обе их дочери не познали семейного счастья, а старшая к тому же уже покинула их. Однажды генерал Невельский, запершись в своём кабинете чистил свой именной пистолет и прозвучал выстрел. Было это самоубийство или неосторожность — никто никогда не узнает. Хотя вряд ли боевой генерал мог быть неосторожным со своим оружием.

Агата долгое время жила в стеснённом пространстве — это были комнаты их имения, всегда одна и та же обстановка, одни и те же лица… Её никуда не приглашали, а со временем окружающие стали замечать странности в её поведении. Она иногда говорила невпопад, смеялась или плакала без причины. Оказалось, что Агата больна.

— Вот так примерно и было, — сказал дворецкий. — Но ведь прошло много времени, как там сейчас — не знаю.

— Подожди, ты не рассказал важные моменты: как мой отец вырос, женился, где он учился… И о моей матери — что ты знаешь о ней и её семье?

— Володя имел домашнее образование, потом хотел пойти по военной стезе, но что-то там не получилось. Хотел в Петербург, но бабушка его не пустила — слишком далеко, соблазнов много и потом происхождение может сыграть злую шутку с ним. А мать твою как-то они нашли, она вроде не из местных. Я не знаю её семью и подробностей её жизни, я же всего лишь был там дворецким — служил в их доме, потому не посвящён в их тайны. Знаю только, что она из Разумовских.

Лиля слушала его рассказ очень внимательно. Потом, послушав бой часов, которые давно уже отсчитывали следующий день, решительно заявила:

— Что ж, надо ехать. Узнай на вокзале, когда ближайший поезд. И вот ещё что: ты должен остаться здесь и контролировать строительство корабля, который я заказала на верфи. Я же не могу пустить всё на самотёк. А я поеду одна. Съезжу на родину предков. А потом — в Петербург, на родину других предков, — улыбнулась она. Потом потянулась и сказала: — Спать пора, поздно уже.

Гродненская губерния утопала в озёрах и болотах. Лиля, пока тряслась в таратайке от Гродно, насмотрелась на эти пейзажи и хотела лишь одного: попасть в сухой и тёплый дом. Влажный воздух местности проник даже сквозь её одежду.

Лошадка не спеша трусила по бездорожью, а Лиля, рассеянно глядя по сторонам, в душе молила лишь об одном — чтобы ей не пришлось возвращаться назад, не солоно хлебавши. Ведь она не знает, куда и к кому она едет. Кто там живёт сейчас в её фамильном имении, знают ли они о ней, встретят ли её с теплом или прогонят? А может, там вовсе чужие люди живут? Мало ли, продали другим поместье. И кто там может жить из её семьи? Агата, которая не в своём уме? А кто ещё? Её мать Эльжбета Брониславовна, о которой рассказывал дворецкий, вряд ли жива — ей за 90. А вдруг уже никого нет в живых и дом стоит пустой?

В таких душевных терзаниях она провела всю дорогу. Она приготовилась даже не отпускать сразу свой экипаж, чтобы, в случае чего, вернуться на нём в город.

Однако когда она издалека увидела белый графский дом, то поняла, что в нём есть жизнь. И почувствовала, что она там останется. Поэтому, когда экипаж остановился у дверей большого помещичьего жилища, Лиля с лёгким сердцем отпустила повозку и шагнула внутрь.

Издали дом имел немного запущенный вид. Таким он был и внутри. Там было чисто, уютно, но пусто и одиноко, словно там давно никто не жил.

Войдя в дом, Лиля потихоньку огляделась. Внутреннее убранство ей понравилось. Особенно привлекла её внимание картина над широкой лестницей, на которой был изображён портрет красивой молодой женщины.

Откуда-то изнутри, шаркая старческими ногами, вышёл пожилой мужчина, почти старик. Он хоть и был в годах, но старался выглядеть как можно бодрее. Он обратился в гостье:

— Мадам?…

— Мадемуазель, — поправила его Лиля. — Могу ли видеть хозяев этого дома?

— Как вас представить?

Лиля опешила. А действительно, как её представить? Она не знает, кем она приходится хозяевам этого дома, потому что ей неизвестно, кто из её родственников сейчас живёт здесь. Да уж, ситуация.

— Простите, а кто здесь живёт? — вежливо поинтересовалась она у старика. Теперь наступил его черёд растеряться.

— Помилуйте, но вы только что сказали, что хотите видеть хозяев этого дома! Следовательно, вы знаете, к кому идёте?

Лиля улыбнулась. Только её обезоруживающая улыбка могла бы сейчас спасти положение.

— Насколько мне известно, это дом графини Невельской?

— Так точно.

— Так вот я в некотором роде тоже являюсь членом этой семьи.

— Прошу прощения за свою бестактность, но не соблаговолите ли вы мне назвать себя — кем вы приходитесь этой семье?

— Меня зовут Лилия Королевич, я дочь Владимира Королевича.

Тут у старика отняло речь на некоторое время. Потом он стал беспорядочно взмахивать руками и восклицать:

— Боже мой! Боже мой, какое счастье! Вы живы? А мы-то думали, что уже и не свидимся…

Он дал возможность Лиле пройти и даже усадил в кресло.

— Сейчас, сейчас, я позову, я скажу… — засуетился он и исчез в недрах этого большого и пустого дома.

Оставшись одна, Лиля стала осматриваться не таясь. И всё же главным, что притягивало её внимание, была картина с молодой женщиной. Её взгляд с поволокой манил к себе и не давал отвлечься ни на что другое. Она смотрела в глаза незнакомке и чувствовала, что они увлекают её в какой-то водоворот, из которого трудно выбраться…

— Прошу вас пройти со мной, — вернул её в реальность голос вернувшегося слуги.

Лиля встала и пошла вслед за ним. Они поднялись по лестнице, где она могла совсем близко видеть портрет.

Они прошли через весь полутёмный второй этаж и вышли на залитую солнечным светом террасу. Лиля увидела сидящую в инвалидном кресле старушку.

— Вот, Эльжбета Брониславовна, ваша гостья.

Старушка внимательным изучающим взглядом посмотрела на Лилю. Потом изрекла:

— Кто вы?

— Меня зовут Королевич Лилия Владимировна. Я дочь Владимира Королевича…

— Понятно… — остановила она её.

Возникла долгая пауза. Лиля боялась нарушить молчание и потому молча ждала, когда хозяйка дома начнёт говорить.

— Что ж, я рада нашей встрече, — немного скрипучим голосом заговорила Эльжбета Брониславовна. — Дожить до 96 лет для того, чтобы увидеть свою правнучку, которую считала давно потерянной — это стоило того. А где Володя? И Елена?

— Не знаю. Я их не помню. Я росла у приёмных родителей.

Снова возникло молчание. Лиля не могла понять, о чём думает её прабабушка и потому старалась не нарушить тишины.

— Кондратий! — позвала она. На пороге появился тот самый человек, который привёл Лилю сюда. — Кондратий, вели накрывать. Обедать пора. И проведи гостью в её комнату, покажи ей её покои. Лиля, это наш дворецкий Кондратий Фомич. Он в полном твоём распоряжении.

В абсолютном молчании он провел Лилю в её спальню, потом показал дом, а затем они пришли в столовую, где за круглым обеденным столом сидела прабабушка Эльжбета Брониславовна в инвалидном кресле, а также ещё одна дама.

— Лиля, познакомься, это моя младшая дочь Агата. Агата, это Лиля, дочь Володи, внучка нашей Галины.

Агата посмотрела на Лилю и улыбнулась. Улыбка её была по-детски непосредственной.

— Наша Агата живёт в своём мире, поэтому ничему не удивляйся, — предупредила её прабабушка.

В полной тишине они завершили обед и разошлись по комнатам на послеобеденный отдых.

Всё было сухо и сдержанно. Никаких эмоций, никаких проявлений чувств. Причину этого Лиле объяснил Кондратий Фомич.

— Мы очень много лет живём уединённо. Никто нам не наносит визитов и никто не приглашает моих хозяек в гости. Им не с кем разговаривать. Разве что со мной да с челядью и дворней — но это ниже их по статусу, поэтому с ними они стараются не беседовать, а ровни для них нет, с кем бы они могли светскую, деловую или семейную беседу. Они отвыкли говорить и проявлять эмоции — радоваться, огорчаться, удивляться. Попробуйте их расшевелить. Потолкуйте с ними о чём-нибудь, расскажите о жизни в мире.

Потом были прогулки с Агатой по запущенному парку, когда они бродили по заброшенным, неухоженным дорожкам и болтали обо всяких пустяках. Агата была взрослой женщиной с детским умом, поэтому она проявляла искреннюю радость каждому неожиданно обнаруженному ею воробушку или ещё какой-нибудь ерунде, казавшейся ей необычайно важным и интересным событием. Даже увиденные ею и поднятые с земли прошлогодние засохшие пожелтевшие листья вызывали у неё восторг. Лиля вежливо улыбалась, учтиво кивала в ответ, но понимала, что говорить им не о чем. Она уже начинала сожалеть, что решила приехать сюда. Лучше бы она ничего этого не видела.

Всякий раз, возвращаясь с прогулки и проходя мимо огромного, во всю стену, портрета графини Невельской, висящего над лестницей, она чувствовала замирание духа. Она замедляла ход и поднимала глаза на необыкновенной красоты молодую женщину, которая с полуулыбкой взирала на неё с полотна. Словно какая-то тайна была сокрыта здесь. Как ей хотелось быть похожей на неё! Впрочем, Кондратий Фомич как-то признался, что сходство меж ними есть, и немалое — родственницы все-таки. Лиля и сама стала в своей спальне присматриваться к себе в зеркале. Она вертелась так и эдак, рассматривая своё изображение и отыскивая в нём черты графини Невельской. Она пыталась принять такую же позу и то же выражение лица, какое было у её молодой бабушки, чтобы стать похожей на неё. И, как ей показалось, она действительно походила на свою бабушку Галину Невельскую.

А ещё ей захотелось, чтобы и её портрет однажды вот так же украсил какой-нибудь дом и некое юное создание замирало при виде него…

Эльжбета Брониславовна позвала Лилю к себе. Она сидела в своём кресле с клетчатым пледом, укрывавшим её ноги. Увидев Лилю, вошедшую к ней на террасу, она отложила Псалтырь и сосредоточенно вглядывалась в неё. Старушке хотелось рассмотреть в правнучке её черты и найти, узнать в ней милые её сердцу образы давно ушедших от неё дорогих ей людей: мужа, дочери, внука. Присмотревшись, она вновь, как и в первый день, отметила про себя, что девушка похожа на Галину. Те же черты лица, тот же стан, та же осанка, тот же взгляд и та же решимость стойко принимать удары судьбы, но при этом наперекор всему идти своим путём. Внешнее сходство Лили с её молодой, рано покинувшей этот бренный мир бабушкой, одновременно и радовало её и огорчало. Радовало — оттого, что красота графини Галины Невельской продолжается в её внучке. Огорчало — оттого, что судьба молодой польской графини сложилась драматически и Эльжбете Брониславовне не хотелось, чтобы Лиля повторила её судьбу.

— Ну, расскажи о себе, — обратилась она к правнучке, жестом предложив ей присесть.

Лиля, впервые за долгие годы почувствовавшая родную кровь и тягу к родному человеку, почему-то вдруг потупила взор, начала расправлять складки на платье, запинаться и заикаться.

— Да я вот… росла в Херсоне… у хороших людей…

Потом вдруг Лиля поняла, как нелепо она сейчас выглядит и что ей нужно взять себя в руки и произвести хорошее впечатление на прабабушку, которую она видит первый и, возможно, последний раз. Вобрав в себя побольше воздуху, она собралась с мыслями и стала красиво говорить, всё как по-писаному. Она рассказала всю свою жизнь, даже о незавершённой учёбе в Сорбонне, своих громких вечеринках там и неожиданном отъезде. Ей почему-то было очень легко всё это рассказывать, она видела на себе взгляд внимательных глаз, чувствовала неподдельный интерес к себе. Это её вдохновляло и потому она говорила и говорила. Но почему-то ничего не сказала о дворецком. Она и сама не знала, почему промолчала о нём. Не стала она посвящать старушку и в свои планы завоевать корону — зачем отягощать её подобными проблемами. Пусть спокойно доживает свои дни.

— Я бы очень хотела знать о своей родной матери, — сказала она, завершив свою исповедь. — Кем она была, где её дом, кто её близкие и могу ли я найти их?

Эльжбета Брониславовна продолжала смотреть на неё с улыбкой. Потом спокойно ответила:

— А я не помню. Я уже много чего не помню, не обижайся, детка.

Лиля сконфуженно промолчала. А ведь она так надеялась найти новых родственников! Не случилось. Её жизнь могла повернуть в другое русло. Ан нет — и тут препоны. Ну что ж, не будет же она винить старую женщину в том, что та по старости лет чего-то не помнит.

— Я оставлю тебе всё это в наследство, — сказала старая графиня. — Потому что больше некому. Хорошо, что ты пришла сюда, теперь я знаю, что после меня останется живая ветвь продолжения рода. Ты получишь всё движимое и недвижимое имущество графов Невельских.

Что ж, и это неплохо. Так завершилась их встреча, после которой они долго не виделись. Прабабушка, как и Агата, не выходила в столовую, они по привычке принимали пищу у себя в покоях. Лиля одна сидела в пустынной столовой за огромным дубовым столом, представляя, как прежде здесь сиживали члены семьи Невельских. Наверное, тогда здесь было оживлённо и радостно. А сейчас стол был сервирован лишь на одну её персону, стулья же, одетые в строгие белоснежные чехлы, сиротливо ютились вокруг стола. Лиля снисходительно принимала заботу челяди, когда за ней ухаживали за столом, но всё это было лишь ожиданием увидеть прабабушку. Всякий раз, выходя к столу, она надеялась встретить там Эльжбету Брониславовну. Зов крови сказывался — впервые увидев прабабушку, она почувствовала к ней такую тягу, такое желание сближения и стремление быть с ней рядом ежедневно, ежечасно, что бороться с этими вожделениями ей совсем не хотелось. Она так давно была сиротой, что теперь просто нуждалась в родном человеке, в его заинтересованном взгляде, во внимательном выслушивании её истории, в поддержке, в ласке… Познакомившись с родной прабабушкой, Лиля почувствовала, что перед ней будто открылся новый мир, дотоле неведомый ей. И она спешила воспользоваться этим, наверстать упущенное за многие годы, за всю жизнь…

Дни шли за днями, а Лиля всё также сидела одна в столовой либо бродила по гулким пустынным коридорам старого замка Невельских и по аллеям их парка. Прабабушка не выходила из своих покоев, как и Агата; Лиля ждала их, но понимала, что здоровье не позволяет им этого. И она готова была их ждать сколько угодно, оттого и не спешила уехать. Лиля уже чувствовала кровную связь с этими людьми, которая повязала их и не отпускала.

Однажды во время завтрака Лиля услышала звук инвалидной коляски. Она приободрилась в надежде вновь увидеть прабабушку и поговорить с ней, может, прильнуть к её груди, почувствовать объятия родного человека… Высокие двухстворчатые двери распахнулись и дворецкий Кондратий Фомич ввёз Эльжбету Брониславовну на коляске. А она, увидев Лилю, с удивлением распахнула глаза.

— У нас гости? Кондратка, — обернулась она к дворецкому, — ты почему не предупредил, что у нас гости? Я бы подготовилась.

Потом она участливо обратилась к Лиле.

— А вы кто будете? Как вас зовут? Откуда вы к нам?

Вилка застыла в руке у Лили. Кажется, она запамятовала все слова русского языка. Она потеряла дар речи и ошеломлённо и растерянно смотрела на старушку. И почувствовала, что снова стала сиротой, девочкой, у которой нет никого, ни одной родной души на свете…

Готовясь к отъезду, она спросила у дворецкого, давно ли он служит в этом доме.

— Да уж, почитай, шесть десятков годков я тут. Седьмой десяток пошёл, — ответствовал он.

Лиля усомнилась — ведь её дворецкий тоже служил здесь.

— Ты что-то путаешь, — сказала она. — Тут был другой дворецкий.

— Помилуйте! — взмолился старик. — Я очень давно служу в доме Невельских, но никаких других дворецких здесь не видал. До меня это место занимал мой отец, а ещё раньше мой дед. Потом дворецким здесь стал я.

Наверное, он по возрасту так же всё путает, как и старая графиня Эльжбета Брониславовна, решила она.

— Послушай, я лично знаю человека, который служил в этом доме дворецким, — напористо заявила она.

— Позвольте поинтересоваться, какова же фамилия этого человека? — произнёс Кондратий Фомич.

Лиля уже открыла было рот, чтобы ответить на вопрос старика и… И вдруг поняла, что она не знает фамилии своего дворецкого. И имени тоже. Она всегда звала его дворецким. И даже документов его никогда не видела — всеми их бумагами заведовал он. Он выправлял паспорта и держал их у себя, а Лиля никогда не касалась этих проблем — ей это было не нужно, этим занимался исключительно он.

Она вспомнила, как её удивило то, что когда она собиралась на родину, он не выразил желания ехать с ней. Лиля думала, что он непременно захочет поехать в места, где прошла его молодость, а ей придётся его отговаривать — ведь кто-то должен заниматься их финансовыми делами и контролем постройки заказанного ею корабля на судоверфи. Но он не проявил тогда готовности отправиться в Гродненскую губернию, и это слегка огорошило её — но и порадовало: не пришлось его уговаривать и переубеждать в обратном, чтобы он остался.

Есть ли связь между этими двумя фактами?

Лиля оставила без ответа вопрос старика.

Покидая дом Невельских, она напоследок оглянулась, бросив взгляд на портрет графини Невельской. Этот манящий взор, завлекающий в какую-то неизвестность… Чувствуя на себе это взгляд, забываешь, куда и зачем идёшь. Вот и ей захотелось остаться и никуда не уезжать. Но она мужественно собрала все свои внутренние силы и шагнула за порог.

Впереди был Питер. Лиля намеревалась присмотреться к городу, который по праву рождения принадлежал ей.

Возвращение Лили из путешествия на историческую родину совпало с неприятным событием: дворецкий ей сообщил, что Наташа пропала. Она ушла из дому и не воротилась назад. Её ждали, надеялись, но она так и не пришла. Её вещи, купленные на деньги Лили, также исчезли вместе с ней, а это означало лишь одно: она по собственному желанию покинула их гостеприимный дом. А для чего? Куда она направилась? Может, домой, к матери, в своё имение?

Лиля была удивлена новостью. Но заявлять в полицию они не намеревались: ни к чему привлекать её внимание к себе. Ведь начнут копать, эдак и выплывет, что Наташа никакая вовсе и не племянница Лиле, а там и ещё чего-нибудь нароют ищейки из того, чего им знать не положено.

С тех пор прошло время, а весточек от Наташи так и не было. Лиля переживала, не случилось ли беды с неопытной девицей. Она вновь и вновь расспрашивала дворецкого о последних днях Наташи в их доме, не сказал ли он ей чего обидного, отчего она могла бы уйти, раздосадовавшись. Нет, он отрицал подобные инсинуации, даже сам обижался от таких предположений. Не было никаких к тому предпосылок, а она ушла.

Но полиция, которую не ждали, сама заявилась к ним в дом. Генерал-майор Суханов из губернского жандармского управления приехал в пролётке. Он попросил доложить госпоже о его приезде и его настоятельной просьбе принять его.

Когда Лиле сообщили о визите генерал-майора, у неё ёкнуло сердце, но, не зная за собой грехов, она приказала пустить его в гостиную.

— Я его там приму, — сказала она.

Выйдя к визитёру, она деланно высокопарно обратилась к нему:

— Чем обязана?

— Моё почтение, сударыня, — забормотал Суханов. Он знал, что эта молодая женщина — гордость его города, ею грезят многие мужчины, а женщины завидуют и мечтают хоть капельку походить на неё. О ней писали в газетах, она была украшением всех балов и званых вечеров, где мужчины едва не в очередь становились за право пригласить её на танец, но она шла на паркет лишь с избранными, а он вот так запросто пришёл к ней и должен говорить ей неприятные вещи. — Прошу прощения за вторжение, но вынужден был зайти к вам домой, чтобы не пришлось вызывать вас в участок, это привлекло бы ненужное внимание досужих сплетников. Думаю, вам это не нужно.

— Чем же я так понадобилась нашей славной полиции и жандармерии? — игриво спросила Лиля, в уме лихорадочно перебирая всё, что могло бы её скомпрометировать в глазах правосудия.

— Видите ли, — видно было, что генерал-майор пытается подбирать слова, чтобы как можно деликатнее выразить свою мысль, — недавно ограбили банк господина Коломойского. Вынесли много денег и других ценностей, находящихся на хранении в банке. И… понимаете ли… на месте преступления была обнаружена ваша заколка для волос.

Закончив говорить, Суханов облегчённо выдохнул. Лиля недоумённо воззрилась на него.

— То есть вы хотите сказать… Не хотите ли вы сказать, что это я ограбила банк?

— Прошу простить мою настоятельную дотошность, но именно так и получается. Ваша заколка с бриллиантами слишком известна в городе, вы имели честь носить её на многих мероприятиях… Простите, я волнуюсь, — полноватый полицмейстер вытер лоб платочком. — Не соблаговолите ли вы пояснить, как попала туда ваша вещь?

Она не ожидала такого подвоха. О заколке, как и о многих других ювелирных украшениях, она вспоминала не часто.

— Смею вам напомнить, что я дама, не нуждающаяся в деньгах. Мне не нужно грабить банки, чтобы жить достойно, согласно моему положению в обществе. Я сама являюсь меценатом и раздаю деньги нуждающимся.

Лиля успела заработать определённое реноме в свете, а тут вдруг так неожиданно, безо всяких к тому оснований, посягнули на её доброе имя.

— Да-да, — торопливо соглашался Суханов, успевая протирать при этом платочком мгновенно покрывающийся испариной лоб. — И тем не менее…

Лиля решительно встала, давая понять, что разговор окончен.

— Думаю, нам больше не о чем говорить, — твёрдо сказала она. — А если вы считаете иначе, я поговорю с губернатором, возможно, вы занимаете не своё место. Да, вот, пожалуй, в ближайшую субботу у нас благотворительный бал, господин губернатор непременно пригласит меня на танец и тогда я спрошу его, почему ко мне в дом врывается жандарм и обвиняет меня в ограблении банка.

Суханов тоже встал, его грудь вздымалась от волнения. Он прекрасно понимал, что эта дама запросто может решить его судьбу и карьеру на любом балу с любым из высокопоставленных поклонников.

— Прошу прошения за мой нежданный визит, но я обязан был… по долгу службы… выяснить, чтобы не вызывать вас в участок, не бросать тень на ваше чистое имя…

Когда он наконец покинул их дом, Лиля и дворецкий, глядя друг на друга, думали об одном и одно лишь имя было у каждого на уме — Наташа. Вслух подобное предположить они не решались.

Лиля пошла в свою спальню проверить шкатулку. Здесь, в заветной расписной палехской шкатулочке, закрывающейся на маленький серебряный замочек, находились её драгоценности из тех, которые были, что называется, на каждый день. Особо ценные она хранила в сейфе, том, что стоял в подземелье. Следом за ней прошёл дворецкий. Вдвоём они осмотрели замок и увидели на нём мелкую царапинку — кто-то вскрывал его булавкой. Они переглянулись и открыли шкатулку. Лиля высыпала её содержимое на туалетный столик и стала перебирать свои ювелирные украшения.

— Смотри-ка, и правда нет гребня из слоновой кости.

Это был гребень из слоновой кости с самоцветами, которым она часто украшала волосы. Когда она кружилась в танце, свет падал на бриллиантовые камушки, блики от которых отражались по всему залу.

Порывшись в своём ювелирном богатстве, она обнаружила, что не хватает золотого браслета с рубинами, а также одной золотой серёжки с изумрудами, вторая преспокойно покоилась на дне шкатулки. Становилось ясно, что изделия взяты для одной только цели: подкинуть её вещи на место преступления, чтобы подозрение пало на неё. Но кто это сделал? Неужели Наташа?

— Не может быть, — возразила Лиля собственным мыслям. — Ведь я же спасла её от голодной смерти, дала прибежище… Она не могла так поступить!

— И тем не менее, выходит, что так, — ответил дворецкий.

— Но за что? Что плохого я ей сделала?

— Так, всё. Давай забудем, — дворецкий встал и взял за руку Лилю, чтобы увести её, но она выдернула свою руку.

— Но я хочу объяснений! Пусть она объяснит причины своего поступка!

— Да у кого же ты спросишь? Ведь нет её.

Были вызваны все домашние работники и дотошно допрошены. Никто определённо не знал, куда делась Наташа, но то, что она собралась в одночасье и уехала с вещами на подъехавшем фаэтоне с закрытым верхом, видели все. Матрёна даже разглядела одного из тех её спутников, с кем она уехала.

— Там был один такой лиходейского вида человек. Он помог ей сесть в фаэтон и они уехали.

— Что значит «лиходейского вида»? — переспросили её одновременно Лиля и дворецкий.

— Ну как будто он из воровской шайки, — как смогла, объяснила Матрёна.

Лиля задумалась. Она поняла, что за ней следят. Следит преступный мир и вот теперь она уже попала под присмотр полиции. И потому больше не было смысла оттягивать разрешение своих дел. Промедление могло бы привести её к катастрофе. Надо приниматься за дело: сообщать о своём происхождении, приобретать сторонников, перетягивать в свой стан тех, кто может быть ей полезен: полицию, военных, репортёров.

А ведь она планировала начинать всё в своём городе, оттого и создавала себе определённое реноме — чтобы сначала её полюбили, а потом чтобы поверили и пошли за ней. Оказалось, что время и усилия, потраченные на это, пропали даром: она не может позволить себе такую роскошь — действовать в своём городе. Сколько стараний приложено, сколько денег вложено в свою репутацию — ведь немеряно жертвовала нуждающимся, скольких высокопоставленных поклонников она очаровала, скольких генералов поймала в свои тенета, была героиней светской хроники, стала вхожа в любые влиятельные кабинеты — и вот поди ж ты, так глупо попасть впросак. И кто этому посодействовал — та, которую она избавила от погибели, от позорного падения в пучину срама и бесчестия стать ради куска хлеба доступной женщиной. Лиля дала ей кров, предоставила к её услугам всё, что имела сама — и что получила в ответ? Нож в спину. Наташа исчезла без каких-либо пояснений, а теперь ещё и пытается подставить её, обвинив в причастности к ограблениям банков, и упрятать за решётку.

— Дворецкий, мы должны её найти и отомстить, — жёстко сказала Лиля.

— Я думаю, что мы больше никогда не увидим эту особу, — ответил он. — Скорее всего, она уже далеко отсюда, куш они взяли хороший в банке, так что уехать смогли куда угодно без проблем.

Ладно, уехала так уехала. Бог с ней.

Лиля гордо выпрямила осанку. Она помнила, чьим потомком она является и потому решительно и бесповоротно взяла себя в руки. Отныне никаких сантиментов. Отныне только борьба. И начнёт она её с близлежащих городов, постепенно расползаясь по империи. Главное — не попасться в самом начале, поэтому на первых порах должна быть строжайшая конспирация. А потом, когда у неё появятся приспешники, станет легче, они её защитят, прикроют, встанут горой за свою новую императрицу.

Часть 2

Нижегородский следователь Викентий Павлович Иванов был призван в Петербург. Он был лучшим сыщиком своей губернии, успел к этому времени стать легендой нижегородского сыска, пред ним трепетали все уголовные элементы, потому как не было у Иванова проблем с раскрытием даже самых закомуристых злодеяний. Он легко распутывал самые сложные дела, выводя на чистую воду и злоумышленника-татя из черни, и хитрована-чиновника, запустившего вороватую руку в державную казну, и лукавую молодую жёнушку, жаждущую извести престарелого мужа, дабы заполучить желанное наследство и пойти под венец с юным полюбовником. При этом у Иванова не было препятствий в том, чтобы призвать к ответу провинившегося: он выдвигал обвинения всем, независимо от их положения в обществе, в том числе и высокопоставленным лицам, чем заработал себе определённую репутацию. Одни считали его кристально честным и неподкупным, другие отзывались о нём нехорошими словами, говоря, что такой человек и не человек вовсе, а молох, готовый перемолоть всякого ради своей карьеры.

Именно такой сыскарь — высокопрофессиональный и неподкупный — и требовался в столице. И его призвали для служения обществу.

Старому холостяку Иванову собраться было, что называется, только подпоясаться. Он легко переехал в другой город, а там на него навалилась груда дел, которые отнимали у него всё свободное время, домой он приходил лишь переночевать.

Комнаты с отдельным входом он снял во втором этаже дома вдовы Старостиной. До него здесь жили свободные художники. Вернее, снимал жильё один художник, а жило их тут много. Вели они себя иногда совершенно непотребным образом, попойки проводили частые и много шуму от них было, потому вдова, устав от собственного долготерпения и жалоб соседей, отказала им в жилье.

Хотя художников уже не было, запах красок и вина ещё витал в воздухе. По углам Иванов находил то подрамники, оставленные хозяевами, то забытые кисточки в каких-то баночках с полузасохшими красками или непонятными жидкостями.

Вдова Старостина зарабатывала на жизнь тем, что пекла сдобу и продавала её в лавку купца Свешникова. Свежие булочки должны быть готовы уже с самого раннего утра, поэтому вдова поднималась затемно и начинала замешивать тесто. Аромат сдобных булочек с ванилью и корицей доносился и до комнаты Иванова. Хозяйка его съёмной квартиры однажды зашла за квартплатой и предложила постояльцу также покупать у неё свежеиспечённые булочки. Старый холостяк, привыкший питаться всухомятку меж своими уголовными расследованиями, сразу согласился. Отныне каждое утро у него под дверью стоял туесок с горячими булочками, накрытый белоснежной накрахмаленной вышитой салфеткой.

Викентий Павлович любил эти утренние минуты, когда он, ещё не проснувшись, уже чувствовал благоуханный дух с кухни хозяйки. Потом, выскочив на минуту за булочками, он, сидя в постели, разрезал их поперёк, густо намазывал вологодским маслом, а если было под рукой, то и вареньем, переданным матушкой, и с наслаждением поглощал это, запивая сладким крепким душистым чаем и растягивая удовольствие.

Так начиналось каждое утро следователя Викентия Павловича Иванова. Он уже не представлял своей жизни без утренних ароматных сдобных булочек вдовы Старостиной. Он всё чаще вспоминал её улыбчивое лицо, её желание вкусно накормить всех, и понимал, что уже не может без её булочек. Или без неё самой?… Ведь не всегда же он будет у неё постояльцем, когда-нибудь появится у него своё жильё, а кто там будет по утрам подавать ему такие булочки? Где-то в глубине подсознания у него затеплилась мысль о том, что можно решить эту проблему раз и навсегда, сделав решительный шаг, после которого вдова Старостина будет с ним всегда рядом и будет неизменно печь для него булочки, ещё при этом и бесплатно. Но как сделать этот шаг, закоренелый холостяк пока не знал. А, может, и знал, но не решался.

В тот день его неожиданно вызвало начальство. Идя к генералу Скорикову на беседу, Иванов мысленно перебирал в уме, по какому делу его могли потревожить. Одни дела были в разработке, другие важные завершены и переданы в суд. Чего же хочет от него самое высокое начальство?

Разговор сразу принял серьёзный оборот.

— Викентий Павлович, мы вас призвали как лучшего сыщика Российской империи. Откладывайте все свои дела, передавайте их другим и принимайте новое дело — оно государственной важности и потому секретное.

Иванов внимательно слушал.

— В южных губерниях Новороссии появилась некая особа, именующая себя потомком… — генерал показал глазами на огромный, во весь рост, портрет Государя, — потомком царствующей династии. Собирает дворянские фамилии, лучших людей южных губерний и излагает им, что она — прямой потомок… — генерал хотел было продолжить, чьим именно потомком она является, но вовремя остановился, чтоб лишний раз не кощунствовать. — Самозванка величает себя Её Императорским Высочеством Великой Княжной Романовой. Будто бы документы какие-то у неё имеются.

— Новая княжна Тараканова объявилась? — саркастически переспросил Иванов.

— По-видимому, да.

— Но княжна Тараканова плохо закончила. Как и Марина Мнишек. Неужели наша самозванка об этом не знает?

— Знает или нет — нас это не касается. Наше дело — изловить и покарать, дабы другим неповадно было. Поэтому собирайтесь в поездку. Поедете туда, где она побывала. Одесса, Николаев, Очаков, Измаил, Кишинёв, Александровск — вот краткий перечень городов, которые она посетила. Вам придётся проехать по Новороссии и Бессарабии по её следам. Мы не знаем, кто она, как звучит её настоящее имя, откуда она и где живёт. Всё это нужно узнать, а главное — найти её и привезти сюда. Мы для неё подготовим самый очаровательный уголок в Петропавловской крепости.

Никогда поездки по делам не были обременительными для следователя Иванова. Но вот сейчас он понял, что отъезд предполагает для него надолго распрощаться с утренними булочками вдовы Старостиной. Почти не слыша генерала, он снова почувствовал вкус и запах нежнейшей сдобы…

— Викентий Павлович, вы меня слышите? — в третий раз спросил его генерал Скориков.

— Ах да, прошу прощения, отвлёкся, — забормотал Иванов.

— С ней повсюду бывает мужчина. Явно, что сообщник. Кем он ей приходится, вам предстоит выяснить. И его тоже вместе с ней доставить сюда.

— Любовник?

— Вряд ли. Как нам докладывали наши доверенные лица, глядя на их взаимоотношения, подобное не предполагается. Он гораздо старше, чем она. Хотя, кто их знает, этих артисток-самозванок, — задумчиво произнёс генерал Скориков, — они же играют роль, и что ими там прописано для окружающих — загадка для нас. Вот вам и задачка — разгадать эту загадку. А основная ваша цель — чтобы оба они были здесь, у меня в кабинете.

Иванов уже почувствовал интерес к новому делу. Да, это будет очень интересно. Охотничий инстинкт лучшего сыщика уже взыграл в нём, хотя он ещё и боролся с воспоминанием об утраченных утренних булочках.

— А главное, — подытожил генерал, — ваша миссия абсолютно конфиденциальна, назначение её никому не раскрывать. Если слухи появятся об этой особе — пресекать. Никто не должен знать о персоне, претендующей на звание царского отпрыска. Помните, что задание ваше — государственного значения. Мы должны защитить августейшую фамилию от посягательств всяческих проходимцев и авантюристов. В помощь себе можете выбрать нескольких наших надёжных сотрудников. На местах можете надеяться на местных наших коллег, они в курсе. Надо сети по стране раскинуть так, чтобы эта парочка как можно скорее попалась в них.

* * *

Утро Лилии, как всегда, начиналось с утреннего кофе и газеты «Юг». Интересно, есть ли там что-либо о ней?

«Вновь открытая модная мастерская дамских платьев О. Ю. Дорфман, Ганнибаловская ул., д.№ 35, принимает всевозможные заказы дамских и детских платьев по самой умеренной цене».

«Успешно готовлю: на звание вольноопределяющегося, народного учителя, аптекарского ученика, а также во все среднеучебные заведения. Адрес: Ганнибаловская ул., д. Вадона, Снисаренко».

«Грушевский антрацит — уголь князя М. Романова из села Грушевка (волостной центр Херсонского уезда). Купить по 22,5 коп. за куб на складах Кошкина, Бромберга, и маг. Комарова».

«Ф. Г. Самсони-Тодоровым в Херсонский археологический музей пожертвовано 7 монет (3 серебряных и 4 медн.); три польских, три византийских и одна русско-грузинская; Б. И. Коротковым, учеником херсонской учительской семинарии — стеклянный шар, найденный в г. Бериславе на глубине около 3 аршин».

«В магазинах провизора Льва Билинкиса при Воронцовской аптеке, Суворовская, дом Болена, продаётся: лактобацилиновая простокваша — 40 коп., таблетки лактобацилиновые — 3 руб., порошок лактобацилин 10 банок — 7 руб., 1 — 75 коп. профессора Мечникова. Магазины снабжены: парфюмерными, косметическими, патентованными, резиновыми и химическими товарами лучших русских и заграничных фирм. Все минеральные воды осеннего разлива».

«Б. М. Мальт, специализировался в Берлинском Институте Мамлока. Безболезненное удаление зубов. Лечение, пломбирование зубов. Золотые, фарфоровые пломбы. Искусственные зубы. Успенский пер., угол Суворовской, д. Власенко».

Слава Богу, Лиле не нужны услуги дантистов и аптекарей. И она с чистым сердцем отложила газету. Сегодня о себе она пока ничего не прочла. Оно и понятно, в своём городе она добропорядочная горожанка, если о ней и напишут, то как о меценатке и о жемчужине светских вечеринок и балов. Смаковали её украшения, платья и шляпки, её манеры и список её партнёров в танце, а также поклонников, обожателей и воздыхателей. Но не этой информации о себе ныне ждала от прессы Лилия Королевич. Она жаждала прочесть о некоей молодой даме, появляющейся в разных городах и заявляющей о своих обоснованных претензиях на престол, подтверждённых документально. Однако газеты молчали. Что ж, тоже неплохо. Значит, это не привлечёт внимания «голубых мундиров». А это даст ей время развернуться по всей Российской империи.

— Дворецкий, сегодня мы идём в биоскоп, — сообщила ему Лиля, откладывая в сторону прессу. Теперь ей предстояло выбрать наряд и украшения для этого случая.

Электрический биоскоп на другом конце их же улицы Витовской был новомодным развлечением херсонцев. Там показывали фильм, перед ним — 2–3 короткие комедии или оперетты, а также там исполнялись куплеты. Туда ходили и фильм посмотреть и себя показать. Поэтому надо быть на высоте — на неё будут смотреть во все глаза и обсуждать, делиться впечатлениями от её великолепных нарядов и неповторимых украшений.

С дворецким они вдвоём спустились в подземелье и к ужасу своему увидели, что их сейф вскрыт. Кто-то здесь побывал в их отсутствие. Распахнув едва прикрытую дверцу, они увидели, что деньги и драгоценности исчезли. Остались в хаотическом беспорядке лишь бумаги, которые за ненадобностью похитители не взяли.

Это был подлый удар поддых. Лиля, увидав пустой сейф, почувствовала, будто её облили кипятком. У неё остались лишь те наличные и ценности, которые хранились в её спальне. Кое-что, правда, было в банках, но это было не в Херсоне и туда ещё надо было добраться.

— Кто это мог сделать? — едва смогла выдавить из себя Лиля непослушным языком.

— Неужели она? — дворецкий имел в виду Наташу.

Главный вопрос был в том, как грабителями был обнаружен сейф. Ясно, что тайна их подземелья раскрыта. Некто, побывавший здесь, случайно или намеренно пришёл сюда и открыл сейф, чтобы воспользоваться хранящимися в нём ценностями.

Они осмотрели железный ящик. Никаких следов взлома на нём не было. Он был вскрыт аккуратно и филигранно. Это означало, что сюда пришли специально, зная, что тут есть сейф, и с намерением его ограбить. Случайный человек не мог сюда забрести и уж тем более не мог так ювелирно вскрыть сейф.

— Это точно она, — сказала Лиля. — Она догадывалась, что мы спускаемся в подземелье. И наверняка уже разнюхала всё. Вот и привела сюда своих дружков.

Лиля не скрывала своей досады. У неё начинался самый ответственный период в жизни, к которому она готовилась несколько лет — она начала завоёвывать симпатиков своей особы как потомка августейшей фамилии. Всё это держалось настолько глубоко в тайне, что даже с дворецким они почти не обсуждали происходящее с ними, боясь, что их подслушают чужие уши. Они ездили в другие города, проводили встречи с местной знатью, рассказывали о себе, предъявляли копии документов, писем, державных грамот с царскими вензелями. Народ должен пойти за Лилей, надо только пообещать ему, народу, то, чего он жаждет иметь, и тогда за ней пойдут. Она готова была принять присягу на верность от подданных и начинать открытую борьбу за престол. Но чёрт возьми, откуда взялся этот Пётр, не дающий ей проходу! Эта несносная Наташа, на которую она потратила уйму времени и средств, и которая теперь с подельниками ограбила её подчистую, ещё и пытается очернить её в глазах полиции. Как это всё некстати! Ведь её незапятнанное реноме ещё должно послужить ей. Да ещё и их тайный подземный ход раскрыт. Как-то всё нехорошо складывается. Всё одно к одному. Словно чёрная полоса, цепочка невезения.

Лиля забрала документы (хорошо, хоть они остались в целости-сохранности) и в отчаянии яростно хлопнула дверцей пустого сейфа.

Как только она вернулась в город, назойливый «жених» Пётр стал появляться на её пути, что заставляло её резко менять направление. Едва завидев его, она разворачивалась и уходила в противоположную сторону. Часто он караулил Лилю у её дома. Если она возвращалась одна, то, уставшая, мечтающая лишь о том, чтобы поскорее принять пищу и улечься на своей кровати, она отправлялась в ресторан и сидела там у окна, растягивая обед или ужин в ожидании того, что навязчивый кавалер устанет ждать и уйдёт. Это уже стало её раздражать, но обратиться в полицию она не решалась — зачем лишний раз привлекать к себе внимание. У неё должна быть безупречная репутация в глазах горожан и власти.

Но постоянное появление Петра стало её тяготить и даже появились мысли о том, чтобы уехать из этого города.

Пётр Казачонок был самозабвенно влюблён в Лилию Королевич. При этом он сам себя мысленно хвалил за свой выбор: ведь она не просто красивая, но и к тому же ещё и богатая женщина. При его материальных затруднениях это было как раз то, что ему нужно. «Какой я молодец, что влюбился именно в неё», — думал он удовлетворённо. Будет у него жена красавица, и обеспеченная к тому же, которая решит все его проблемы. Но время шло, а результатов не было. Лиля не отвечала ему взаимностью. Оставшихся у него наличных денег становилось всё меньше. Он начинал паниковать. По мере приближения полного фиаско Пётр понимал, что скоро ему станет совсем плохо — деньги кончались. А это означало, что идти ему на паперть. Ну уж нет, до такого Пётр не дойдёт. Придётся ускорить процесс, он более ждать не может, у него остались считанные копейки.

Он подстерёг её экипаж, когда она проезжала мимо Городской Думы. Здесь, на большом перекрёстке Соборной и Воронцовской, будет много свидетелей, решил он: думских чиновников, полицейских и просто зевак.

Когда пароконный экипаж, в котором ехала Лиля, приблизился настолько, что можно было разглядеть её профиль в окошечко, Пётр неожиданно бросился под ноги лошадям. С его стороны выходило так, будто он собирался перейти дорогу. У него не было сомнений, что Лиля испугается огласки инцидента, выбежит к нему, заберёт в карету и увезёт к себе домой, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Там они вместе попьют чаю, познакомятся поближе, он расскажет ей о своей любви и сделает ей предложение. Или не сразу сделает предложение. Может, у них будет красивый роман. Но стремительный, потому что деньги у него кончаются. Ведь ему надо на что-то жить.

Пётр устремился под копыта лошадей и сразу же почувствовал резкую боль в рёбрах. Но Лиля не вышла из кареты. Вместо неё со своего места поднялся извозчик и спустился к нему. Наклонившись, он внимательно присмотрелся.

— Жив, негодник? — спросил он. И неожиданно начал полосовать пострадавшего вожжами: — Я тебя научу, как под экипаж бросаться! Я тебя научу, как вести себя на дороге! Ты у меня надолго запомнишь, как людей под монастырь подводить!

Завершив «наставления», возница вернулся на козлы. Он готов был продолжить путь. Но Пётр, превозмогая боль в сломанном копытами лошадей ребре и от порки вожжами, с трудом поднялся и встал у него на пути. Вокруг было много любопытствующих, с интересом наблюдавших за происходящим. Он решил привлечь их внимание к себе и вызвать их сочувствие:

— Граждане, вы видите, что происходит? Среди бела дня чуть не угробили, потом ещё на меня же и напали, будто я виноват. Вы же всё видели, будьте моими свидетелями! Господа, помогите мне наказать обидчиков!

Но прохожие, которые только что заинтересованно взирали на творящиеся события, тут же разбегались в разные стороны. Никто не желал быть свидетелем.

— Господин городовой, вы же всё видели, — обратился Пётр к топтавшему на перекрёстке полицейскому, на глазах которого это всё и случилось. — Это та самая Лилия Королевич, я её узнал! — он стал громко кричать, чтобы слышали все. — Вы видите, как она поступает с людьми? Меня едва не убили! Вы пойдёте в свидетели на моей стороне, ведь я пострадал от неё?

Городовой только молча отвернулся в другую сторону. Пётр понял, что остался один: никто не хотел его поддержать.

— Но тут Городская Дума! — воскликнул он. — Оттуда в окно могли видеть, какой беспорядок творится здесь! Я пойду в Думу, найду там свидетелей, а они покарают вас за невмешательство! Вы не защищаете людей!

Пётр оказался в одиночестве. Все видели, что он сам шагнул под едущий экипаж. Поэтому никто не хотел поддержать мошенника. А Пётр уже раздухарился:

— Я напишу в газету! Я вас всех ославлю! И про дамочку напишу богатенькую, которая людей на улицах давит лошадьми, чтоб все знали, какая она, эта королева бальных залов, и про полицию, которая стоит на страже таких вот богатых и знатных. И про людей равнодушных, которым всё равно, что простых людей обижают, которые даже не думают о том, что однажды они сами могут оказаться на месте этого бедолаги…

Он ещё что-то громогласно провозглашал, а Лиля, устав от происходящего, тихонько наказала своему кучеру:

— Трогай.

Она была крайне смущена происшедшим.

— Как нехорошо получилось! — сконфуженно сказала она.

— Ах, пустое, барышня, — отозвался кучер. — Забудьте. Поверьте, я давно зарабатываю на жизнь извозом, насмотрелся уже всякого. Вот так сами кидаются под ноги лошадкам, а после возмещения требуют, ты, мол, зашибить мог, чуть не убил. Грозят всеми земными карами. Стращают, в полицию тащат. Учить таких надо, чтоб более не дозволяли себе подобного.

Но Лиля узнала потерпевшего и поняла, что неспроста он кинулся под её экипаж.

Пётр очень хотел стать ближе к Лиле и надеялся, что сегодняшнее происшествие сблизит их. Но провожая глазами удаляющийся экипаж, он понял, что наговорил лишку: теперь Лиля вряд ли станет его женщиной. Он сам испортил всё. Ему теперь оставалось только корить себя и сожалеть об упущенных возможностях. А были ли они, эти возможности, у него? Или он их сам себе придумал?

Дома Лиля рассказала дворецкому об инциденте.

— Представляешь, если он и правда напишет в газету? — негодовала она.

— Да уж, этот поганец может испортить твоё реноме, — сокрушённо согласился дворецкий. — Если пропечатают в газете о случившемся, это может стать пятном на твоей репутации.

Вот так нежданно-негаданно появляются препятствия, которые нужно преодолевать, тратить на них время, нервы, душевные силы.

— Ну уж нет! — воскликнула Лиля. — Не для того я зарабатывала себе славную репутацию, чтобы её какой-то пройдоха превратил в ничто! Газетчики тоже появляются на балах. Придётся танцевать с ними…

Лиля с дворецким частенько посещали Городское собрание. Там были различные увеселения для горожан: балы, концерты, бильярд, карты, что позволяло не только приятно проводить время, но и заводить полезные знакомства. Кроме этого, рядом был Павловский парк и сад, где любили прогуливаться высокопоставленные граждане города Херсона. Она не раз гуляла там под луной с прокурором города, с чиновником для особых поручений Херсонского губернского правления при земском отделении, с богатейшими людьми города и губернии… Это позволяло ей стать ближе к власти и к лучшим представителям народа.

А ещё она училась играть на бильярде. Наставниками её были всё те же лучшие люди Херсона. Она всегда была в центре внимания, около неё постоянно находились мужчины из лучших фамилий этого города и губернии. Конечно же, это льстило её самолюбию, но только вот дамы почему-то фыркали в её сторону, при этом всё же стараясь во всём ей подражать — ведь успех был на её стороне.

Успех сопутствовал Лиле и на игровом столе. Стоило ей сесть играть в карты, она неизменно получала выигрыш. Если раньше она приходила сюда ради общения, а также завязывания и укрепления нужных связей, то сейчас ей непременно надобно было выигрывать. Недавняя потеря крупной суммы сказывалась. Она привыкла жить на широкую ногу и ни в чём себе не отказывать. Именно поэтому Лиля заняла место за игровым столом и солидная горка ассигнаций уже лежала подле неё. Удача, как всегда в игре, была с нею.

Один за другим партнёры по игре покидали игровую комнату. Все уже поняли, что играть с Лилей выходит себе дороже. Содержимое их портмоне и бумажников уже перекочевало в её руки.

За столом оставался лишь один азартный игрок — жандармский полковник Бурачков. Он тоже увидел тщетность своих намерений обставить конкурентку. Победить её он уже не мог. Но уйти побеждённым он тем более не мог. И потому, с сигарой в зубах и клубах сигарного дыма, он небрежно обронил через стол, но так, чтобы слышали только они двое:

— Предлагаю завершить игру. Оставим партию недоигранной в обмен на очень важную для вас информацию.

Лиля подняла на него глаза и вдруг поняла, что ей лучше согласиться на его условия.

Когда они отложили карты и смешали их с остальной колодой, полковник Бурачков, не глядя на неё, усердно перетасовывая колоду, негромко сказал:

— За вами скоро придут. Вы под наблюдением. Уезжайте. Иначе будете арестованы.

Холодные мурашки прошли по её телу. Лиле вспомнилось, как глаза её всякий раз невольно оборачивались в сторону Елизаветградской тюрьмы, что на Лютеранской. Неужто предчувствие?

— Вас ждёт Тюремный замок, — завершил свой рассказ Бурачков и поднялся из-за стола. Он ушёл, а Лиля колебалась — правду ли он сказал или всего лишь блефовал, чтобы она покинула город и никому не поведала о его позоре, ведь он отказался играть дальше, видя, что ему предстоит проигрыш.

И всё-таки слова «Тюремный замок» возымели действие. Ну уж нет, Тюремный замок её не дождётся!

Она тут же дала знак дворецкому, что возвращается домой.

— Сразу за мной не едь, побудь ещё немного здесь, чтоб наше отсутствие не было замечено.

С этими словами она покинула здание Городского собрания на Соборной, взяла экипаж, благо, что возницы поджидали клиентов под самым входом, и наказала ехать на Витовскую. По пути она успела заметить, что вслед за ней тронулся другой экипаж.

Она забежала домой в крайней спешке. Стала собирать вещи. Едва успела крикнуть на бегу дворецкому, который вскоре тоже прибыл вслед за ней:

— За мной идёт полиция! Они опять там что-то нашли, снова Наташка что-то подкинула при ограблении казначейства. А может… может, меня вычислили?… Неужто они нашли Великую Княжну Романову?

И тут же опровергла собственное предположение:

— Нет, так быстро они не смогли бы меня найти. Это Наташкины козни.

— Иди в подземный ход, — сразу же смекнул дворецкий. Он понял её задумку. — А я прикрою тебя здесь, отвлеку их разговорами. Пусть попробуют найти.

Лиля уже знала, что на её имя выписан ордер на арест. Но ей вовсе не хотелось оказаться под стражей.

— Я выйду наружу на берегу, — сообщила она, — там, где стоит наш красавец «Святой Станислав».

Её корабль был готов. Судоверфь завершила постройку парохода и передала ей. Лиля наняла команду и даже уже ночевала в своей каюте — её, хозяйская, главная, была самой роскошной на пароходе. Теперь она решила, что пришло время опробовать приобретение — пойти в первое плавание. Вот и случай удобный представился — надо скрыться от преследователей.

Лиля быстрым шагом продвигалась по подземелью, освещая себе путь фонарём. Только бы не заблудиться! Только бы идти в правильном направлении и выйти к самому берегу. Она уже приноровилась передвигаться по подземным лабиринтам, поэтому ловко находила нужные повороты. Сердце стучало, словно набат. Ей даже казалось, что удары её сердца эхом отдаются в сводах пещер и могут быть услышаны врагами.

Как всё некстати! Ведь она так просчитывала свои действия, так всё продумала, а тут вмешались какие-то посторонние силы и всё поломали.

Скорее, скорее на волю! Ей нужно было почувствовать себя в безопасности. А для этого она должна была встать на палубу своего корабля и отплыть от опасного берега. Как хорошо, что она наняла команду и оплатила им услуги заранее — теперь, после ограбления, не надо думать, чем им платить.

Сумбурные мысли теснились в её голове, путаясь и сбивая её намерения. Она ещё сама не знала, куда, в какую сторону ей надо бежать, где прятаться. Ничего, вот ноги её принесут на спасительную родную палубу, тогда всё и решится.

Когда в полночь Лиля ступила на борт своего парохода, то вызвала переполох среди членов команды. Она подняла уже отошедшего ко сну капитана Сухорукова и скомандовала:

— Снимаемся с якоря! Идём в Железный Порт.

Железный Порт был небольшим населённым пунктом у берегов Таврии. Это была удобная бухта, где можно было затаиться и, не торопясь, собраться с мыслями и понять, что делать дальше.

Несколько дней «Святой Станислав» стоял на рейде у Железного Порта. С палубы Лиля видела берег, наблюдала за жителями. Никому из них не было дела до неё. Хотя иногда она видела, что люди смотрят в сторону её парохода, но они тут же отворачивались и продолжали заниматься своими делами.

Неподалёку от Железного Порта было усадьба Фальц-Фейна. Он очень гордился своими птичьими угодьями в имении Хорлы. Он приглашал сюда Лилю и, побывав здесь, она была совершенно очарована здешней природой и её обитателями…

А ещё чуть поодаль стоял Скадовск — городок, названный так в честь великого их соотечественника Скадовского. Их семья оставила большой след в истории родного края и потому заслуживала такой чести.

Лиля с дворецким бывали в Скадовске, переходили во время отлива на безлюдный остров Джарылгач, бродили по узкой Тендровской косе, любуясь местными красотами, слушая птичьи перепевы…

Скадовский и Фальц-Фейн были её добрыми друзьями. Они часто встречались на балах и званых вечерах, они не раз приглашали её на танец. В глубине души Лиле хотелось, чтобы кто-нибудь из них позвал её в гости. Но были ли они сейчас здесь или в отъезде — этого она не знала. Тем более, откуда они могли знать, что на стоящем на рейде пароходе находится Лиля? Хотя вообще-то она сообщала в обществе о том, что построила себе корабль. А вдруг им стало известно о том, что её преследует полиция?…

Прошло несколько дней, а ничего не изменилось. Никто не отозвался, никто не позвал её. Лиля выходила на палубу, видела бескрайнее синее море, палящее солнце над ним, под вечер даже дельфины стаями проносились мимо, прыгая из воды и обнажая мокрые спины. Но никому не было дела до неё, одинокой и забытой всеми… Все люди были где-то далеко, в бальных залах, они общались друг с другом, смеялись, веселились, но совершенно никто не помнил о ней…

И даже дворецкого не было рядом. Он решал многие её проблемы, подсказывал, помогал в различных ситуациях, а сейчас его не было с ней. Вот ей нужно сейчас решить, куда ей дальше податься, а она не знает. Ей нужен совет, а никого рядом нет.

Лиля бросила отчаянный взгляд на берег. Там копошились люди, которые с борта её парохода казались совсем крохотными лилипутиками. Они что-то делали, куда-то спешили, о чём-то переговаривались…

И у неё вдруг вскипело внутри. Лиля отчётливо осознала, что никому до неё нет дела. Она так хотела стать императрицей и сделать всех своих людей счастливыми! Ведь она точно знает, что нужно для счастья, а те, кто с рождения жил во дворцах, носил титулы и распоряжался судьбами народа никак не могут этого знать — просто потому, что они не знали горя и бед и думают, что и другие живут точно так же, как и они. Лиля, уже познавшая кое-что в этой жизни, могла бы провести реформы, установить новые законы, помочь многим, чтобы жизнь их не была так тяжела. А никто этого не ждёт. Её судьба и решимость взять власть никого не трогает. Более того, её уже ловят и, если поймают, то, скорее всего, все эти людишки, которым она желает счастья, будут радоваться её аресту и даже плевать в её сторону. Она должна прятаться, скрываться, а ведь она хочет всего лишь благополучия для своих подданных. Она ещё ничего плохого не успела сделать, а её уже преследуют и намерены упрятать в Тюремный замок. Она столько сделала добра, стольким людям помогла, щедро давала пожертвования, ни одного нищего не пропускала, чтобы не подать ему милостыню. Всем хотела помочь. А в ответ — её преследуют, гонят и готовы законопатить в Тюремный замок. Ей теперь даже некуда деться, она вынуждена бежать из родного дому, а куда — сама не знает. И те, кому она помогала, жертвовала, не встали на её сторону. И это после обильных, щедрых даров и пожертвований, после всех восхищений на балах, лучезарных улыбок, комплиментов и восторгов!

«Ах вот вы как со мной!» — мстительно подумала Лиля. Ну уж нет, дорогие мои, так не выйдет у вас ничего, решила она.

Тут же она распорядилась позвать капитана.

— Господин Сухоруков, мы идём в Турцию, — жёстко, не ожидая возражений, сказала Лиля. — Поднимайте якорь, или как там у вас это называется.

Да, она решила идти в Турцию, чтобы там найти единомышленников. Раз ей не дают возможности единолично взять власть, то она найдёт себе сподвижников, которые помогут ей армией. Правда, придётся им что-нибудь пообещать за это, например, Тавриду — Крым. Или Таврию, а то ещё и Малороссию. Что ж, ежели турки пособят ей взять власть, вернуть корону, можно пойти и на такую жертву. Вот они значит как с ней? Она найдёт достойный ответ всем ворогам и предателям.

Капитан дал полный вперёд. «Святой Станислав» вышел в открытое море. Теперь вокруг, сколько было видно глазу, была одна вода.

На третий день путешествия солнце просто выжигало всё пространство между небом и землёй. В каюте было душно и жарко от нагревшихся металлических конструкций корабля. На горячей палубе под палящим солнцем тоже было нечем дышать. Каждый вдох раскалённого воздуха обжигал лёгкие. На небе не видно было ни облачка. Морская гладь словно застыла, не было ни волн, ни всплесков. Полный штиль.

Мучаясь от неимоверной жары, Лиля поднялась по узенькому трапу и заглянула на капитанский мостик.

— Господин капитан, это долго ещё продлится? Что вы можете сказать? Что говорит ваш опыт и что показывает барометр?

Капитан Сухоруков что-то хмыкнул себе под нос. Его морской опыт говорил ему, что после такой жары наступает разрядка с небес, а на море это может быть шторм. Тем более, что и барометр давал такие же показания. Но рассказывать об этом хозяйке? Что она понимает в этом?

— Готовьтесь к водному крещению, — наконец произнёс он. — Возможно, нас потрясёт немного на волнах.

— А это опасно?

Он оставил вопрос без ответа. Кто может знать это заранее?

Лиля вышла на палубу и заняла своё место в шезлонге. Солнце пекло беспощадно. Ни единого дуновения спасительного ветерка… Она понимала, что внизу, в машинном отделении, работают люди, им там ещё хуже, чем ей здесь.

Она попросила стюарда принести ей чего-нибудь прохладительного. Пока она ждала, когда он вернётся, то подняла глаза вверх и увидела тучки на небе. Слава Богу, сейчас будет дождь. Или не будет — но хоть жара спадёт.

Тучи как-то быстро заполонили весь небосвод. Средь бела дня стало темно, словно уже наступала ночь. На море пошла рябь, потом поднялись волны, которые стали раскачивать их пароходик и набрасываться на него, а сверху полился ливень.

— Лилия Владимировна, бегите в каюту, — послышался голос капитана. — Всем по каютам, а то может волной смыть!

Матросы стали разбегаться по своим каютам. Лиля тоже зашла к себе и заперлась там в надежде, что так её не смоет в море. Она легла на койку, но тут же отлетела с неё в другой угол каюты — так шторм трепал оказавшийся в открытом море корабль. Она пыталась встать на ноги, но пол уходил из-под ног. Лиля поняла, что гигантские волны могут запросто утопить их кораблик, который теперь казался игрушечным в игре гигантских морских валов. Она поняла, что может навсегда остаться в запертой каюте и уйти на дно вместе с тонущим кораблём. Такая перспектива пугала её. Умереть в замкнутой каюте — нет уж, лучше быть на свободе, на палубе, а там будь что будет. И Лиля, распахнув дверь каюты, стремительно, как только могла, покинула её и направилась к трапу, ведущему на палубу. Качало корабль так, что вверх по трапу она смогла взобраться лишь на четвереньках. Оказавшись на палубе, она увидела, что там происходит нечто невообразимое. Она вмиг стала мокрой до нитки. В темноте волны яростно и оглушительно набрасывались на их пароходик, она вытирала мокрое от брызг лицо, а платье уже можно было выжимать — с него текло ручьями. Она цепко схватилась за какой-то поручень. Уже было непонятно, где твёрдая палуба, где море, где небо, всё вертелось в одном чудовищном коловращении… И, кажется, что-то мокрое, но сильное и властное, её тоже подхватило и понесло куда-то, а она даже не могла сопротивляться, и нечем стало дышать — вода перекрыла горло, забилась в нос…

* * *

Викентий Павлович Иванов отчитывался перед генералом Скориковым о результатах своей поездки.

— Мы узнали имя авантюристки. Её зовут Королевич Лилия Владимировна. Проживает в губернском городе Херсоне. Мы напали на её след, однако она в последний момент ушла от нас.

Следователь Иванов, приехавший в столицу после поездки в Новороссию, ещё не был дома, поэтому рассказывая о деле, сам думал о булочках вдовы Старостиной. Они сегодня так близки к нему, как никогда! Неужели он вновь возьмёт в руки тёплую мягкую нежную булочку, вдохнёт её аромат…

— Викентий Павлович! Я понимаю, что вы устали и вам нужен отдых, но отвлекитесь всё же от своих мыслей и поведайте, что вам удалось выяснить об этой загадочной особе и её спутнике.

— В своём городе она пользуется успехом. Имеет безупречную репутацию, славится своей благотворительностью. Помогает сирым и убогим, больным, сиротам, нищим. Она — звезда всех балов и званых приёмов. Приехала она в этот город не столь давно, вроде, откуда-то из Европы. К сожалению, дальше мы проследить её жизненный путь пока не сумели. А также ничего не разузнали о её сообщнике. Его имя выведать не удалось. Она представляла публике его своим кузеном, но явно, что он таковым не является. Также с ними жила её племянница Наталья. Так, во всяком случае, она была представлена обществу. Однако её тоже не было, когда мы вошли в их дом. Похоже, она покинула их ещё раньше. Может, они её на какое-нибудь задание послали? О ней тоже пока выяснить ничего не удалось.

— Так где же они? Почему их не привезли сюда?

— Мы готовы были арестовать мошенницу. Однако, похоже, она была предупреждена. Мы шли по её следам неотступно. Мы видели, как она вошла в свой дом. Когда мы зашли туда, её уже там не было. Она словно растворилась в воздухе. Исчезла. Не было и её соучастника.

— А кто-то был дома? Кто вас встретил?

— Там были лишь слуги. Мы проверили их. Среди них не было тех, кого мы искали.

— И что дальше? Каковы были ваши последующие действия? — строго спросил генерал Скориков.

— За домом установлено наблюдение, — ответствовал Иванов. — Наши люди предупреждены о том, что как только данная особа появится в их поле зрения, так тут же она должна быть арестована и передана нам для препровождения её в Петербург.

— Что ж, верно вы решили, — согласился генерал. — А что же со вторым?

— На сегодняшний момент ввиду сложившихся обстоятельств мы приняли решение: второго, если и увидим, то брать не будем. Это может спугнуть главную пташку, которая должна залететь в наши силки. Для нас главное — задержать особу, именующую себя Великой Княжной Романовой. А он — так, при ней. Поэтому если он и появится там вновь, то его трогать не станем, будем его держать под присмотром, он может вывести нас на неё. Надо создать обстановку спокойствия, умиротворения, чтобы они почувствовали, будто про них забыли.

— Да. Это верно. Согласен с вами, продолжайте дело.

Иванов покачал головой.

— Сдаётся мне, что она уже очень далеко. Хитра, ловка, увёртлива. Ведь какую репутацию себе создала! Херсонцы очарованы ею. И там она, кстати, ни словом не обмолвилась о своём «монаршем» происхождении. Оборотистая и пронырливая персона. Нешуточная соперница для полиции Российской империи.

— Вот и продемонстрируйте, у кого больше сноровки — у аферистки или у полиции Российской империи.

* * *

Очнувшись, Лиля увидела над собой нежно-голубое небо. Ярко светило солнце. Рядом был слышен тихий плеск волн. Где она? Как она здесь очутилась? Лиля попыталась вспомнить, что было перед этим. Тёмное небо, накатывающиеся огромные волны, поглощающие их пароходик…

Она попробовала приподняться. Тело плохо слушалось, оно было всё словно побитое. С огромными усилиями она смогла привстать, а потом сесть. Оглядевшись, она увидела, что находится на узкой полоске суши, а вокруг высокие скалы. Что это, где это? Куда она попала? Где вся команда, где её корабль? Отчаянные мысли стали пробираться в её головку.

Лиля смотрела вверх, по сторонам и видела лишь неприступные скалы. Она решила посмотреть на берег с моря, чтобы увидеть, где эти скалы кончаются и где можно попасть на ровный берег. Она скинула успевшую высохнуть одежду и вошла в воду. Там стоял огромный валун, словно упавший сверху, со скал. Она заплыла за валун и взглянула на берег. Сколько видно было глазу, стояли скалы.

Выбравшись на берег, Лиля поняла, что у неё нет выбора — только карабкаться вверх по скалам. Это единственный выход, так она попадёт хоть куда-нибудь. Сил в её руках после пережитого накануне почти не было, но оставалась огромная жажда жизни. Именно эта воля к жизни и заставила её карабкаться вверх по скале. Перед этим она оборвала нижнюю оборку со своего платья, чтобы та не мешала ей лазать по скалам.

Острые поверхности камней ранили её нежные руки, но она только крепче вцеплялась в камни — она должна дойти до конца и не упасть вниз. Она цепко хваталась пальцами и подтягивалась всё выше и выше, переставляя на более высокие камни свои уже кровоточащие босые ноги. Она шла ввысь, море плескалось уже где-то далеко внизу, она боялась посмотреть туда, но всё же видела краем глаза, как она отдаляется от того места, куда её выбросил шторм.

Лиля упорно поднималась вверх, чувствуя при этом, что силы оставляют её. Натруженные руки болели. Чем ближе была заветная цель, тем тяжелее давался каждый шаг, каждый подъём ещё на одну ступень. И вот, вот она вершина, куда ей оставалось совсем немного, последний бросок… А сил уже не было. Надо было приложить последнее усилие, ведь это была борьба за жизнь, но она понимала, что не может этого сделать.

Она уже держала руки там, на вершине скалы, оставалось только подтянуться всем телом и оказаться там, на поверхности. И Лиля с ужасом понимала, что она не может сделать этот самый последний бросок — сил на него не осталось, руки неимоверно болели. Она вцепилась мёртвой хваткой в камень, потому что понимала, что иначе полетит вниз и разобьётся. Через некоторое время она почувствовала, что её руки слабеют, не выдерживая напряжения. Неужели весь этот тяжелейший путь проделан ею напрасно и она сейчас полетит вниз? Будет падать, ударяясь об острые углы камней, и её бездыханное тело упадёт, распластавшись на каменистом морском берегу…

Лиля держалась, как могла. И сколько могла. Но руки слабели. А внизу плескалось море и торчали острые камни… Неужели сейчас её хватка разомкнётся, она окажется внизу и всё для неё закончится? Нет, нет, нет! Лиля попыталась ещё крепче вцепиться в камень, но больные окровавленные пальцы уже не слушались её. Она почувствовала, что теряет сознание. И в тот самый миг, когда её сознание угасало, чьи-то сильные руки крепко схватили её за кисти рук. В следующий момент Лиля была наверху.

Лиля открыла глаза и увидела, что находится в большой круглой комнате, залитой солнечным светом. Вокруг, по всей окружности, были большие окна, через которые солнечные лучи проникали в помещение. Было так светло и солнечные лучи были такие яркие, что хотелось зажмуриться. Она лежала на белой постели и всё вокруг было белое. Куда она опять попала?

В комнату зашла статная худощавая женщина в белом. Она увидела, что девушка лежит с открытыми глазами.

— Где я? — как могла громко спросила Лиля окровавленными губами. Оказалось, что произнесла она эти слова шёпотом.

Женщина, увидев, что та шевелит губами, крикнула кому-то:

— Андрюша, она пришла в себя!

Вскоре в комнату вошёл высокий красивый юноша. Вдвоём они подошли к постели больной.

— Видишь, спасённая тобой жива, — сказала женщина и приложила к своим губам платочек. — Как вас зовут? — обратилась она к Лиле.

Та что-то пыталась говорить, но получался лишь шёпот и тот невнятный. Сил не было совсем, всё тело болело.

— Мама, давай оставим девушку в покое, видишь, она ещё не совсем оправилась, — сказал красивый юноша. — Я распоряжусь, чтобы принесли ей поесть и помогли, если надо, покормили её. А с расспросами повременим.

Они тихонько вышли. Лиля с усилием обвела взглядом своё новое пристанище. У неё закружилась голова, она закрыла глаза и провалилась в глубокий сон.

Молодой здоровый организм взял своё — Лиля быстро пошла на поправку. Очень скоро она уже могла трапезничать вместе со всеми. Семейство Черкасовых обычно собиралось в столовой и туда же они пригласили и гостью. Поначалу она смущалась, но потом привыкла и стала выходить к общему столу.

Семья состояла из трёх человек: Николая Сергеевича, адмирала в отставке; Аглаиды Тихоновны, его хворающей жены; их сына Андрея, будущего военно-морского офицера. Именно Андрей, вышедший побродить по окрестностям и подышать морским воздухом, и спас Лилю, заметив ненароком её отчаянные попытки бороться за жизнь.

У него были летние вакации, которые он проводил с родителями исключительно только потому, что его мать была серьёзно больна. Она страдала чахоткой и прогнозы эскулапов были неутешительны. Это и держало семью вместе, поскольку в любой момент могло произойти непредвиденное.

Андрею Черкасову скучновато было с родителями да ещё и за городом, в отрыве от вольных однокашников и светских балов, где можно было знакомиться с противоположным полом. Поэтому он с таким воодушевлением любил прогуливаться с Лилей и беседовать обо всём.

— Мы вообще-то живём в Севастополе, — рассказывал он, прохаживаясь с ней по аллеям их парка, — а здесь у нас загородный дом, мы тут обитаем с весны до осени. Эта местность называется мыс Феолент, тут красивая природа и малолюдно, поэтому отец решил здесь построить дачу. Маме нашей показан морской воздух, поэтому мы тут находимся безвыездно. Стараемся быть всегда около неё, ничем не омрачать ей жизнь и исполнять все её желания.

Бродя с Лилей вокруг своей усадьбы по парковым аллеям и развлекая её разговорами, Андрей норовил невзначай дотронуться до её руки. Она тут же в ужасе отдёргивала свою руку.

— Никогда больше не смейте так делать! — негодующе воскликнула она однажды.

Юноша покорился. Он больше не пытался сблизиться с ней. Разве мог он знать, что его невинные попытки взять за руку новую подругу отзываются в её сердце удручающими картинами прошлого: несостоявшаяся невеста с рассыпавшимися у ног розами, медленно идущая от венца к выходу, и люди в храме, в полном молчании расступающиеся перед нею… Она так хотела это забыть! А он снова напомнил.

Вернувшись с прогулки в свою комнату, Лиля, тяжко дыша, расстегнула ворот платья, потому что было трудно дышать, не хватало кислорода. Опираясь на мебель, какие-то шкафы, кровать, она дошла до окна, распахнула его и глотнула свежего воздуху. Потом в изнеможении сделала несколько шагов и рухнула на постель. Нет, никогда, никогда, никогда с ней больше такое не повторится! Никогда больше она не пойдёт с позором из церкви, оставив жениха венчаться с другой. А потому ни один мужчина ни в жизнь не подойдёт к ней, и она не станет игрушкой в его руках. Она не позволит никому играть собою.

Андрей проявлял учтивое внимание к гостье. Он сам вместо горничной подавал ей чай, а когда она с его маменькой сидели по вечерам на улице и с моря веяло прохладой, он набрасывал им на плечи платки или укрывал пледом ноги. Иногда недомогание не позволяло Аглаиде Тихоновне выходить из своей спальни, и тогда Андрей и Лиля вдвоём сидели в креслах на улице, слушая плеск накатывающихся волн и вдыхая солёный морской воздух. Он всегда следил, чтобы она не простыла, чтобы ей было удобно. Больше всего он переживал о здоровье Лили.

— После ваших «морских купаний» вам следует беречь себя, — говорил он, подавая ей крепкий чай и укутывая её ноги пледом.

Забота мужчины обезоруживала Лилю. Она привыкла, что о ней радеет и решает все её проблемы дворецкий. Но его не было рядом. С ней не было главной её надежды и опоры. И вот теперь другой мужчина стал оказывать ей знаки внимания и проявлять заботу, в которой она так нуждалась.

Как-то незаметно она привыкла к нему и стала чувствовать в нём родную душу. Андрей стал ей словно брат. А он привязался к ней по-другому.

Лиля совершенно оправилась после всего случившегося с нею. Она чувствовала себя здоровой, бодрой, готовой к новым свершениям. Только вот что ей теперь делать, куда податься? В Херсон нельзя, там она под подозрением. Сразу схватят. Тогда куда? Наличных у неё нет. Поэтому далеко не убежишь. Впрочем, Черкасовы не настаивали на её отъезде, напротив, всячески увещевали её побыть с ними. На что она с большим удовольствием соглашалась.

Здесь была замечательная природа, море, чистый морской воздух, уютный дом, а главное — дружная семья, которая сразу приняла её и полюбила, ничего о ней не зная. Лиля заметила, что её тянет к чужим семьям, потому что своей у неё давно нет.

Она бы так и жила с ними дальше, если бы однажды случайно не услышала один разговор. Она проходила по коридору мимо кабинета главы семейства Николая Сергеевича. Лиля и прошла бы дальше, если бы вдруг не услышала оттуда голоса отца и сына. Это заставило её замедлить шаг, а потом и вовсе остановиться и прислушаться.

— Отец, ты делай со мной что хочешь, но я люблю её. Она нужна мне, как воздух. Я хочу быть с ней всегда, всю жизнь.

— Но ты же её совсем не знаешь! Не знаешь её семью, её образ жизни, её внутренний мир. Она случайно попала в наш дом, она мимолётное явление в нашей жизни. Пришла и уйдёт. Таких, как она, у тебя будет ещё много.

— Я не хочу никого другого! С первого взгляда я понял, что это моя женщина. Я однолюб, влюбляюсь один раз и на всю жизнь.

— Андрей, сын мой, нам сейчас нужно думать не о посторонних женщинах, а о нашей маме. Ты же знаешь, в каком она состоянии. Мы ничего не можем изменить, мы можем только продлить её земное существование. Не огорчай маму.

— Отец, запомни: если встанет выбор — вы или она, я выберу её.

Возникло молчание. Потом Николай Сергеевич с трудом промолвил:

— Видно, пришло время выпроводить нашу гостью. Пора сказать ей, что она здесь лишняя.

— Нет, папа, пока я живу в этом доме, я не позволю её выставить отсюда! Я её спас, я и отвечаю за неё. Она моя гостья и будет жить здесь столько, сколько захочет. А лучше всего — всегда.

Лиля не видела, как адмирал Черкасов покачал головой и устало сказал:

— Я не позволю какой-то приблуде разрушить нашу семью. А я уже вижу, что из-за неё рушится гармония нашей семьи. Ты становишься другим. Это она тебя изменила. Я не допущу, чтобы ты стал нам чужим. Завтра же её не будет в нашем доме.

— Запомни, дорогой папаша: если Лиля уйдёт из этого дома, то только вместе со мной! Если уйдёт она, то уйду и я. Навсегда!

— А о матери ты подумал? Ты нужен маме! Ей плохо, неужели ты оставишь её в трудный момент?

— Вот и выбирай, папочка, как поступить — оставить Лилю здесь, чтобы я был с мамой, или выгнать её, чтобы я ушёл с ней и оставил маму.

Лиля не дослушала беседу отца и сына. Она развернулась и кинулась прочь. Ни за что она больше не останется в этом доме ни на секунду! После всего, что она услышала, оставаться здесь было нельзя. Андрей вовсе не был ей нужен. Она не питала к нему романтических чувств и не собиралась связывать с ним жизнь. И уж тем более не могла допустить, чтобы сын оставил ради неё больную мать. Ей не нужны такие жертвы. И сам Андрей не нужен. Что он там себе надумал?

Лиля слишком уважала Аглаиду Тихоновну, чтобы увести от неё единственного сына. Она видела от неё только хорошее, особенно когда они сидели в креслах под вишней и Аглаида Тихоновна, зябко кутаясь в наброшенный на плечи тёплый платок, покашливала, прикладывая к губам идеально белоснежный платочек, и о чём-то говорила с Лилей. Она внимательно слушала и что-то сама рассказывала, а Лиля чувствовала с её стороны почти материнское внимание, которого ей так не хватало. Нет, она не предаст эту чудесную женщину и не оставит её в оставшиеся дни бытия без единственного сына.

Лиля немедля покинула гостеприимный дом и просто пошла пешком в направлении города, а потом остановила подвернувшийся фаэтон.

Она была уже почти у самого Севастополя, когда её нагнал Андрей. Он мчался следом в экипаже, боясь потерять её из виду.

— Постой, — приказал он вознице. Фаэтон остановился. Андрей сел рядом и взял Лилю за руку, но она тут же вырвала её.

— Почему вы уехали? И даже не попрощались? Мы вас чем-то обидели? — осведомился он.

— Нет, я подумала, что загостилась у вас, — строгим тоном ответила Лиля. Она хотела, чтобы он отстал от неё и вернулся домой.

— Нет, вы не можете так думать, — попробовал уговорить её Андрей. — Мы очень рады вашему присутствию в доме. Я прошу вас вернуться.

Лиля задумалась. Что ему сказать, чтобы он оставил её в покое?

— Простите. Но я случайно услышала ваш разговор с отцом, — сказала она. — И поняла, что мне лучше уехать.

— Ах вот оно как, — Андрей отодвинулся от неё. Сейчас уже он задумался. Потом произнёс: — Ну что ж, тем лучше. Теперь вы всё знаете. Я люблю вас и хотел бы быть с вами всегда.

— Андрей, я благодарна вам за ваши чувства, но я не люблю вас. Более того, вы не входите с мои жизненные планы. Я была бы вам очень благодарна, если бы вы покинули меня и вернулись к своим родителям.

Андрей надолго замолчал. Он сидел с видом провинившегося ребёнка. Ей даже стало жалко его.

И вдруг он порывисто обнял её и, прижав крепко к себе, прошептал, неожиданно перейдя на «ты»:

— Что бы ты мне сейчас ни говорила, это ничего не изменит. Я хочу быть с тобой. Я готов ради тебя отречься от всего, что меня окружало, и от всех, кто меня окружал. Мне нужна только ты одна. Ты — моё счастье, мой смысл жизни. Без тебя я не хочу жить. И не смогу. Давай всегда будем вместе.

Лиля вырвалась из его объятий и отстранилась от него. И всё же этот мужской порыв чем-то тронул её — ничего подобного с ней ещё не происходило. И она заколебалась.

— Но ты меня совсем не знаешь! Не знаешь ничего обо мне! О моём прошлом, о моих родственниках, о моих целях в жизни…

— Я люблю тебя и приму всё, что связано с тобой. Я разделю все твои цели, твоих родственников и твоё прошлое!

— Ну что ж, смотри, сам захотел. Если уж ты так хочешь быть со мной, то ставлю тебе два условия, которые ты должен принять.

— Заранее их принимаю. И что же это за условия?

— Во-первых: никогда не упрекай меня, что из-за меня ты ушёл из семьи.

— Конечно же, принимаю! Я никогда не смогу упрекать тебя, что покинул своих родных, ведь это было моё решение, моё желание, мой выбор. Каково же второе условие?

— Никогда не прикасайся ко мне.

Они приехали в Херсон ночью, чтобы никто их не увидел. Тихонько зашли в дом и заперлись там.

Лиля понимала, что больше ей ехать некуда. Финансов у неё не было — всё, что было с ней, утонуло в морской пучине. Андрей тоже не имел ни капитала, ни вещей — он ушёл из родительского дома вслед за ней, не взяв ничего. Что их ожидало в Херсоне, никто наверняка не мог бы сказать. Известно было только то, что на Лилю был выписан ордер на арест. Что ж, придётся сидеть дома, чтобы никто не догадывался о её возвращении.

Андрею выделили комнату в доме Лили, где ему отныне предстояло жить. Она была дальше всего от её спальни. Он сразу же ушёл спать — очень устал после долгого пути.

А она с дворецким полночи обсуждала происшедшие за это время с ней события.

— Это кого ты сюда привезла? — с неудовольствием спросил он, выслушав её повествование. — Может, тебе его царская охранка подсунула?

— Да нет же, я тебе говорю, что он меня спас.

— Одно другому не мешает. Сначала спас, а потом узнал, кто ты, и прицепился к тебе.

— Какой ты подозрительный, дворецкий! Влюбился он в меня, вот и поехал следом.

— Знаем мы эти уловки! — недовольно пробурчал дворецкий.

— Что ты хочешь этим сказать? Что мужчина не может в меня влюбиться? — обиженно надула губки Лиля.

— Нет, я хочу сказать, что надо быть осмотрительнее, когда на твоё имя выписан ордер на арест. Не стоит доверять случайным знакомствам, а уж тем более не стоит тащить всех в свой дом, даже если это твой спаситель.

— Хватит брюзжать! А то я подумаю, что ты ревнуешь. Скажи лучше, что у нас с денежными средствами?

Дворецкий развёл руками.

— Ты же знаешь, что нас обчистила та, которую ты пригрела в этом доме, та, которую я ездил спасать от голодной смерти, та, за которой ты меня послала. Кстати, я ещё тогда был против этой твоей затеи. И кстати, снова в нашем доме чужой человек, который не внушает мне доверия. Ты ничему не научилась после той истории и опять привела в дом постороннего.

— Да ладно тебе, дворецкий, — безропотно ответила она. — Скажи лучше, что делать будем? Где деньги брать?

Они молча смотрели друг на друга. Они так давно знали друг друга и так хорошо понимали, что, встретившись взглядами, они читали ответы на свои вопросы в глазах друг друга. Они оба думали об одном и том же, боясь произнести это вслух.

Наконец дворецкий нарушил молчание.

— Искать работу или службу мы не можем. Мы слишком известны в этом городе своими меценатскими деяниями, чтобы теперь проситься куда-то на службу за кусок хлеба. К тому же, мы под негласным надзором полиции. Шпики так и шастают вокруг этого дома. Как только полиция узнает, что ты в городе, тебя сразу схватят. Как ни крути, а выходит одно: сделать то, что сделала наша незабвенная Наташа. Она ограбила нас, а мы… ну как бы это сказать… позаимствуем у других. По подземным ходам проникнем в банк и возьмём себе немного. Мы ведь делились с другими, когда у нас были деньги, а теперь, когда у нас их нет, пусть и с нами теперь поделятся те, у кого они есть.

— Рискованно, — подумав, сказала Лиля. — Вдруг поймают?

— А разве у нас есть выбор? Жалованье пора платить прислуге. Где нам брать деньги? Разве что идти на паперть, но там придётся долго сидеть, за то время тебя уже опознают и арестуют.

— Что ж, может, ты и прав, — согласилась она.

Уже через некоторое время они по подземному коридору возвращались домой с добычей. Ими был тщательно разработан план, по которому они проникли в помещение банка изнутри, то есть со стороны разветвлённых подземных ходов. Они погрузили на тачку мешки с деньгами и золотыми слитками. Всё прошло настолько легко и удачно, что у всех было замечательное настроение. Отныне им не грозит голодная смерть и они смогут заплатить причитающееся жалованье своей челяди. И Лиля снова сможет поехать по городам империи, дабы привлекать единомышленников.

Они спрятали похищенное в одной из комнат подземелий (на случай обыска в доме — чтобы ничего не нашли) и вернулись в дом.

Лиля до последнего сомневалась, правильно ли она поступает. Она привыкла давать, но не умела брать. А теперь это у неё отлично получилось. И, кажется, ей понравилось. Ведь это оказалось так просто! Приложенные усилия и риск стоили того, чтобы лишиться всяческих проблем — теперь у них есть наличные и они смогут какое-то время прожить на них.

Андрей всячески отгонял все предательские мысли о том, что он не должен этого делать. Он хотел одного — быть рядом с Лилей, и если бы даже она послала его в пекло, он пошёл бы и туда. Он готов был делать для неё всё, что угодно, лишь бы она нуждалась в нём, лишь она была счастлива. Он ещё не верил в то, что стал участником самого настоящего ограбления банка. Для него это было всего лишь исполнением воли его любимой. Может быть, это растопит лёд между ними? Может, после этого он станет ближе к её телу?…

Дворецкий был доволен: всё прошло как нельзя лучше. Никаких помех не случилось, никто их не преследовал, их не заметили и подозрение вряд ли падёт на них. Пусть ищут!

Вернувшись домой под утро, они сели за чаепитие. Настроение у всех было отменным. Хотелось смеяться и веселиться.

— А вы знаете, что у наших дам пошло новое веяние — они стали носить брюки. Такое нечто среднее меж юбкой и мужскими брюками, — стал рассказывать дворецкий. — В Херсоне, Одессе, Николаеве модницы уже щеголяют в них по улицам. А за ними бежит толпа с улюлюканьем, свистом и даже нападает на них. Вы не читали вчерашний номер газеты «Юг»? — поинтересовался он.

Оказалось, что никто не читал. Пришлось ему пересказывать содержание одной из статей.

— Там написали, что в Николаеве для защиты пионерок моды пришлось вмешаться полицейским, а в Одессе женщин в юбко-брюках отбивала от толпы конная полиция. В Херсоне же до полиции дело не дошло, но, как я сам видел, толпа со смехом и неприличными шутками по пятам бежала за дамами в новомодных нарядах. Пресса рассудила, что эта мода является порнографической и не советовала юным девицам следовать ей.

Лиля вспомнила, что когда она училась в гимназии, то для уроков изящных искусств была заказана скульптура Аполлона. Однако когда вскрыли упаковочный ящик, то строгие классные дамы онемели: пред ними предстала мужская фигура во всех её анатомических подробностях. Такого девочкам не дозволено было показывать. Поэтому на античного красавца натянули штаны и в таком виде представили ученицам, которые теперь должны были рисовать его в штанах.

Все посмеялись, кто-то вспомнил ещё что-то смешное. Потом Лиля сказала:

— Ну что, мы сегодня хорошо поработали, теперь имеем право отдохнуть. Ночь у нас прошла активно, давайте пойдем, поспим.

Все разошлись по своим комнатам. Лиля захватила свежий номер газеты «Юг», только-только принесённый почтальоном, и ушла к себе. Там легла на кровать и развернула газету. Она пролистала неинтересные сообщения о мануфактурной и суконной торговле Т. Д. Гурланда, табачной и бумажной торговле И. Д. Бергарта, о Торговом доме Г. Я. Кумана со складом бакалейных товаров, который к тому же владел заводами свечей, мыла и кристаллической соды, а также товаро-пассажирским пароходом, ходящим по Днепру от Александровска до Одессы. Все это было достоянием Дворянской улицы и совершенно не нужно Лиле.

А вот кое-что поинтереснее: «Современные модные костюмы не только унижают женщин, но и развращающе действуют на подрастающее поколение. Ношение узких юбок с разрезами, ажурных чулок и декольтированных блузок, откровенные летние костюмы сослуживиц мешают молодым людям заниматься делом надлежащим образом».

«Московский городской суд постановил уничтожить за порнографическое содержание сборник куплетов известного куплетиста С. Ф. С. Сборник, озаглавленный «Модные куплеты», содержит в себе песенки: «Качели», «Хвостик», «Женские ножки», «Ухарь-купец», «Автомобиль» и другие. Уничтоженные судом куплеты исполнялись С. в одном из херсонских биоскопов, и херсонцы приходили от них в восторг. Интересно, какими куплетами теперь будет забавлять публику порнографист С.?»

А вот статья Виктора Ивановича Гошкевича, основателя Херсонского музея древностей:

«Опять начинаются споры о подлинности пресловутой тиары Сайтаферна, приобретённой Луврским музеем за 400000 франков. Насколько нам известно, в этом последнем грехе виновны не парижские подделыватели, а очаковские… Очаковские торговцы занялись выделкой не только монет, но и украшений, древних надписей на каменных плитах. Этими произведениями своего искусства они снабжают любителей древностей в Одессе, Николаеве, Киеве. Музей покойного И. К. Суручану в Кишинёве наполовину состоял из таких древностей. Одесский музей также был жертвой этих мошенников, успевших продать ему немало сфабрикованных древнегреческих надписей на камнях».

Херсонский музей древностей спасло от фальсификаций лишь то, что он располагал малым бюджетом и не мог приобретать дорогие вещи, он имел возможность лишь принимать в дар. О фальсификациях древностей писали часто и главными фальсификаторами были братья Лейба и Штепсель Гохманы из Очакова, а также Израиль Рухомовский из Одессы. Но если братья были настоящими аферистами, то ювелир Рухомовский лишь выполнял заказы мошенников на ювелирную работу под античность.

Впрочем, в Херсонский музей древностей также попадали дары от вышеуказанных братьев. Однажды в газете появилась заметка: «Ш. Гохманом (из Очакова) принесены в дар херсонскому музею 11 глиняных статуэток с подвижными ногами комического вида грубой работы. По словам г. Гохмана, статуэтки эти выкопаны в Ольвии».

«Из Ольвии» был и «античный» меч, проданный ими Берлинскому музею и тоже оказавшийся искусной подделкой.

Вот ведь какие бывают аферисты! С этой мыслью Лиля отложила газету и закрыла глаза, чтобы уснуть после бессонной ночи. Догадывалась ли она, что и её саму в секретных докладах полиции именуют тем же словом?…

* * *

В кабинете генерала Скорикова на совещание собрались высокопоставленные лица. Облечённые самой высокой властью в этой стране осведомлялись: доколе? Доколе самозванка будет безнаказанно колесить по городам и весям, величая себя потомком царствующей династии?

— Самозванка в стране объявилась и свободно колесит по просторам нашей державы. Её речи возмутительного свойства сбивают с пути истинного законопослушных граждан империи. Отчего она до сих пор не в крепости? — послышался вопрос от представителя Царствующего Дома.

— Ловим, ловим, — поспешил заверить генерал Скориков. — Однако девица хитра, ловка и изворотлива. Уходит из рук. Как только пытаемся её изловить, она исчезает в одном месте и появляется в другом.

— Плохо работаете, — изрёк представитель Царствующего Дома. — Очевидно, придётся заменить вас на того, кто будет работать лучше.

— Ежели это поможет делу — я только «за», — разведя руками, согласился генерал Скориков. — У нас на это дело сам следователь Иванов поставлен, а он ещё ни разу не упускал преступников. Он на страже, днюет и ночует там. Надеюсь, что и эта аферистка будет изловлена им и доставлена в крепость. А теперь давайте послушаем тех, кто прибыл сюда, непосредственно участвуя в её поимке.

В кабинете поднялся сотрудник тайного ведомства, назвавшийся Антоновым, и стал докладывать:

— Аферистка после некоторого затишья возникла в следующих городах: Кишинёве, Киеве, Нежине, Харькове, Елизаветграде, Екатеринославе, Симферополе, Новороссийске, Анапе, Кисловодске, Пятигорске. Повсюду встречалась с сочувствующими и любопытствующими гражданами. Это были люди из лучших фамилий нашей державы. Многим из них она внушила доверие и желание поддержать её. Нами были установлены лица, с которыми она встречалась, мы предупредили их об ответственности за содействие аферистке.

— Почему вы смогли установить её появление в городах Российской империи лишь после её встреч с сочувствующими ей и после её отъезда? — строго вопрошал генерал Скориков. — Неужели нельзя было предотвратить её встречи с людьми или взять её прямо там?

— Виноват, господин генерал, — вытянулся во фронт тайный агент. — Хитра, чертовка, обводит нас вокруг пальца. Одно слово — женщина. У неё женская логика. А мы не привыкли вести борьбу с женщинами. Не было подобного опыта. Учимся.

— Поздновато учитесь, надо уметь противоборствовать любому врагу. Ладно, что там по Херсону?

Сотрудник тайного ведомства из Херсона поднялся и доложил:

— Дом данной особы находится под наблюдением. Когда мы хотели её взять, она исчезла и с тех пор давно не появляется там.

— Конечно, не появляется! — воскликнул генерал Скориков. — Она в это время свободно разъезжает по стране, баламутит людей, а вы все вместе взятые не можете схватить её одну!

— Виноват, господин генерал! Но слежку с её дома не снимаем.

— Кто ещё хочет доложить, что нового узнали о ней? — обратился генерал Скориков к присутствующим.

— Разрешите, господин генерал? — поднялся ещё один агент из Новороссии. — Смею доложить, что рядом с аферисткой появился ещё один человек. Это молодой мужчина, можно сказать, юнец. Повсюду следует за ней.

— Следовательно, теперь их трое? — переспросил генерал.

— Так точно, господин генерал, их трое.

— Кто этот третий?

— Пока не удалось установить. Работаем.

— А что по племяннице известно, некоей Наташе?

— Работаем, господин генерал.

— Та-ак, понятно, это вы тоже не смогли рассекретить. Что ж, работу вашу можно признать неудовлетворительной. Аферистку и её сообщников до сих пор не арестовали. Мало того, имена пособников не установлены. И даже не найдены места их нахождения. А ведь где-то они живут! Кстати, на какие средства они так шикуют и разъезжают по империи? Надо установить происхождение их капитала и перекрыть пути его поступления.

* * *

Андрей не знал, как он может достучаться до сердца той, которую он полюбил с первого взгляда. Он выполнял любое её поручение, всякую её причуду — так ему казалось, когда он слышал о её планах. Он мало задумывался об истинном значении того, что делает. Для него важным было одно: чтобы Лиля оценила его по достоинству и дозволила быть рядом с ней. Андрей старался всячески продемонстрировать ей, что он достоин её. Только бы она в нём не усомнилась! Но все его попытки сблизиться с ней ничего не меняли: она держала его на расстоянии. Он не мог понять почему — ведь он делал всё, что она говорила, выполнял все её поручения, старался сделать всё как можно лучше. Но увы! Результат был один: холодность любимой. Словно невидимая стена стояла меж ними. Андрей никак не мог понять, отчего стоит эта стена и как её убрать — все его попытки сделать это были тщетными. Но от этого его цель была только желаннее. Ему так хотелось однажды схватить её крепко-крепко и прижать к себе так, чтобы не могла вырваться, и найти губами её губы… Он хотел дать своей любимой женщине всю свою любовь и ласку, на которую он только был способен и которая накопилась в нём и ждала своего выплеска. Но вместо этого он видел лишь холод, идущий от любимой. Нет, он не роптал, он ждал, он готов был ждать сколько угодно, когда Лиля сама раскроет ему свои объятия и примет в них того, кто так долго этого ждал…

Он готов был взять её в жёны, но она запретила ему даже говорить на эту тему. Поэтому Андрей решил просто ждать, когда она привыкнет к нему, когда не сможет без него обходиться, когда он станет для неё единственным на этом свете. А попутно он грабил банки и разъезжал с ней по России с рассказами о её царственном происхождении и необходимости вернуть корону. Когда он узнал её историю, то понял, что полюбил непростую женщину. И для неё он готов был сделать всё, даже если это не совсем отвечало его воспитанию. Что значат какие-то устаревшие каноны в сравнении с тем, что рядом с ним самая лучшая в мире женщина! И она должна гордиться им, а потому он должен соответствовать ей.

Так он успокаивал свою совесть, которая, впрочем, быстро уснула где-то в дальнем уголке его души.

Они вернулись в Херсон после очередного вояжа по империи. Домой они вошли по подземному лабиринту, чтобы их не засекли наблюдавшие за домом.

— Поездка была удачной, — удовлетворённо констатировал дворецкий. — Сколько людей тебя слушало! И как они внимали твоим речам! Они все пойдут за тобой. Когда мы прогоним нынешнюю заскорузлую власть, все эти люди тебя поддержат.

— Хотелось бы верить, — сказала Лиля, — но пока рано начинать восстание. Надо объездить ещё много губерний и побольше набрать единомышленников. А ещё у нас есть расписки от генералов. Они станут нашими послушными исполнителями, чтобы только не подвергнуться публичному позору. И тогда мы двинемся на столицу. Со всех сторон, со всех губерний. А ты что молчишь? — обратилась она к Андрею.

— А я всегда молчу и слушаю тебя, — с улыбкой ответил он. — Ты и так навсегда моя королева, царица моих дум, — он шутил, а сердце кровью обливалось — ему было строго-настрого запрещено говорить Лиле о своих чувствах. Лишь вот так, шутками-прибаутками, он мог высказать то, что копилось в сердце. При этом он понимал, что слова его никто не принимает всерьёз, хотя он вкладывал в свои шутки именно тот самый смысл. Ради неё он оставил дом, забыл родителей, а она не желает принять его любовь… При этом не гонит, держит его при себе, но не позволяет ничего больше. Как её понять? Андрей страдал от сложившейся ситуации, но изменить ничего не мог. Он знал одно: он просто будет всегда подле неё, пусть даже годы уйдут на её покорение, но он добьётся своего. Он дождётся её улыбки и её доверия, дождётся, пока она уверится в необходимости быть с ним рядом — сколько бы ни пришлось ему ждать.

— Между прочим, финансы у нас опять на исходе, — напомнила Лиля. — Поездка по губерниям потребовала солидных трат.

— Ты хочешь сказать, что нам необходимо повторить то, что мы однажды уже сделали? — спросил дворецкий. — Ты хочешь сказать, что мы должны снова пойти в банк по подземному ходу?

— Если ты хочешь сказать, что у нас есть другой выход, я охотно воспользуюсь им, — ответила Лиля. — Но, по-моему, такой возможности у нас нет.

Выходило так, что надо было вновь позаимствовать деньжат.

— Когда я стану императрицей, я верну этим банкам всё взятое у них, даже с процентами, — пообещала Лиля. — Мы просто берём в долг. Пусть не обижаются на нас.

Что ж, такое объяснение снимало с них угрызения совести. Когда у них было много денег, даже излишки, — они делились с неимущими. Теперь у них не хватает — они берут в долг, потом возвратят. Что в этом предосудительного? Не умирать же им с голоду.

На следующую ночь они вернулись с щедрой добычей из подземного хода. Ещё один банк Херсона стал жертвой подземного ограбления. В газетах заговорили о некоей банде, которая терроризирует херсонские банки, проникая туда из-под земли.

* * *

Следователь Иванов в своём номере гостиницы «Одесская», что на Семинарской улице, внимательно изучал утренние газеты. Ограбления банков его не должны были волновать — у него есть задание государственной важности и ни на что иное отвлекаться ему невозможно. Только поимка государевой преступницы, аферистки и самозванки — он для того из самой столицы сюда и прислан. Но сообщения об ограблениях банков заинтересовали его. Всё-таки он был дознавателем с большим опытом, который мог бы пригодиться при расследовании этих громких дел. Викентий Павлович понимал, что дознание поручат кому-то другому, а ему самому нужно заниматься своим делом — искать неуловимую аферистку, но всё же при этом он с интересом читал статьи об обстоятельствах грабежей. И его заинтересовал один нюанс — грабежи совершались по подземным ходам, фактически из-под земли.

Иванов вспомнил, как однажды они чуть было не схватили самозванку. Она вошла в свой дом, однако когда полиция прибыла для её ареста, то её в доме не было. Она пропала, словно сквозь землю провалилась. И вот теперь, читая заметку об ограблениях банков, он понял: тогда она ушла от них по подземному ходу. Значит, у неё в доме есть лаз в подземелье. Как же в этом убедиться? Получить ордер на обыск? Но вряд ли они смогут попасть сейчас в её дом, дом всеобщей любимицы и меценатки, а особенно теперь, когда её нет в городе — он был убеждён в этом, ведь они вели наблюдение за её домом. А вдруг?… От этой мысли у него перехватило дыхание! Вдруг она находится дома, на Витовской, и передвигается по городу по подземным переходам? И таким образом водит за нос всю полицию?…

Едва он перевёл дыхание, как новая догадка пронзила его мозг: а вдруг это та самая самозванка и грабит банки — ведь у неё отчего-то много денег на бесконечные турне по империи?…

* * *

Поздно вечером раздался требовательный стук в дверь. Матрёна, не дождавшись, что кто-нибудь пойдёт открывать, вытерла руки о кухонное полотенце и направилась к двери. Едва она приоткрыла её, как та распахнулась и в дом ворвались полицейские. С ними был следователь Иванов. Он не сомневался, что Лиля здесь. Перепуганной женщине велено было звать хозяйку.

Лиля вышла спокойно, улыбаясь, не выказывая волнения.

— Королевич Лилия Владимировна? — осведомился Иванов. Он никогда прежде её не видел, но едва взглянув на неё, был просто пригвождён к месту — подобной красоты он ещё не встречал. — Пройдёмте с нами.

— О нет, вы ошиблись, — с милой улыбкой ответствовала она, при этом подав Викентию Павловичу документ. С трудом оторвав взгляд от девушки, он посмотрел в бумагу и оторопел.

— Мещерякова Мария Михайловна, — вслух прочёл он. Потом поднял глаза на хозяйку этого удостоверения личности. Она всё также с улыбкой смотрела на него. Взгляд её говорил: ну что ж тут поделаешь, промахнулся, дружок.

Иванов с сожалением отдал ей документ. Такого прокола в его практике ещё не бывало. Он уже приготовился к тому, что сегодня самозванка будет взята под арест. Он был совершенно уверен в том, что неуловимая аферистка в этот день окажется в его руках и начнёт давать показания.

— Покорнейше прошу простить, — приподняв шляпу, он отвесил поклон прекрасной даме и дал знак полицейским покинуть помещение.

Выйдя из дома, Иванов в смятении направился к полицмейстеру.

— Кто такая Мещерякова Мария Михайловна? — спросил он.

— А это ещё кто? — поинтересовался полицмейстер Степан Никитич Кошкин.

— В доме самозванки оказалась эта дама. Кто она? Откуда она взялась? Как она там оказалась? Где самозванка? Может, она продала дом другой особе?

— Я распоряжусь проверить всех нотариусов, — пообещал полицмейстер Кошкин. — Ловко наша дама ушла от нас и подставила вместо себя другую. Изворотливая девица.

— Надо срочно собрать сведения об этой Мещеряковой, — сказал следователь Иванов. — Но осторожно. У нас нет ничего на неё, поэтому мы не имеем права её в чём-то подозревать.

Лиля поняла, что полиция уже на её пути, идёт по пятам. Пока ей удалось пустить их по ложному следу, назвавшись своим прежним именем. Пусть рыщут, а ей нужно что-то предпринимать.

Она собрала дворецкого и Андрея за одним столом и заявила, что опасность близка, а потому нужно покинуть Херсон.

— У нас ещё много губерний, которые мы не объехали. Калуга, Екатеринбург, Краснодар, Нижний Новгород, Казань… Вот давайте и двинемся туда, пока эти олухи ищут меня здесь. Мы как раз деньжат прихватили недавно из банка в достаточном количестве.

Они вышли внутрь подземного хода через тайную дверь. Лиля и её соратники уже научились хорошо ориентироваться по разветвлённым переходам подземного города. Тем более, если в руках есть фонарь, освещающий пространство.

Они прошли несколько сводов подземелья и приблизились к тому месту, где несколько дней назад они оставили результаты своего ночного визита в банк. Здесь была тщательно припрятана от любопытных глаз их добыча: мешки с банковской наличностью.

Но когда Андрей и дворецкий стали искать оставленные здесь мешки, то им сначала показалось, что они перепутали место. Но Лиля посветила фонарём окрест и поняла, что они пришли именно туда, где и был оставлен их клад. Но теперь его тут не было.

— Чёрт! — ругнулась она невзначай. — Да что это за полоса невезения! Всё одно к одному.

Кто-то здесь уже побывал до них и унёс всю наличность. Но кто мог прийти сюда, в эти пустынные гулкие подземные переходы? Ведь здесь сроду никого не бывало. Как так могло получиться, что снова кто-то покусился на их капитал?…

Все трое были расстроены. Они ещё переговаривались друг с другом, обмениваясь предположениями о том, кто мог это сделать, а в это время совсем недалеко от них, затаив дыхание, стояли, вжавшись в стену, те, кто только минуту назад, услышав их шаги, успел схорониться в нише.

Говоря о том, что они снова остались без денег, Лиля, дворецкий и Андрей двинулись назад, к своему дому. И лишь когда свет их фонаря погас, погрузив всё вокруг в кромешную темень, и металлическая дверь лязгнула за ними, Шнырь и Финт смогли перевести дух. Они ещё немного подождали, боясь, что те вернутся, а потом Шнырь шёпотом сказал:

— Пошли потихоньку. Фонарь не включай, вдруг они передумают и вернутся искать свои копейки. Пойдём вдоль стены, наощупь.

И они двинулись к выходу, крепко прижимая к сердцу добычу — мешки с денежными ассигнациями.

Был продуман и составлен план по взятию «Херсонского отделения Русского для внешней торговли банка» на Семинарской. Когда-то это был дом Фальц-Фейна, а потом он продал его банку.

Дворецкий, прогуливаясь с тросточкой в окрестностях в течение нескольких дней, детально изучил тонкости его работы. Зайдя внутрь, он поинтересовался, можно ли открыть счёт. Уверился, что охраны, вооружённой огнестрельным оружием, нет. Это означало, что сюда можно ночью беспрепятственно нанести визит.

По карте они выбрали наилучший вариант, как пройти по подземелью к банку. Троица заранее там побывала, посмотрев, какие запоры у банка, как и чем их можно вскрыть. План был полностью готов, все детали и нюансы продуманы. Всё-таки у них уже был опыт по взятию банков, поэтому они знали, какие неожиданности их могут подстерегать и к чему быть готовым. Оставалось назначить дату ограбления. Все сошлись на том, что нужно идти в ночь с субботы на воскресенье. Выходной должен расслабить банковских служащих, а также полицейских, которые явятся расследовать ограбление.

Осталось дождаться субботней ночи.

В доме все уже разошлись по своим опочивальням и лишь Андрей и Лиля засиделись в гостиной. Было далеко за полночь, а они никак не могли наговориться. Лиля привыкла к Андрею, как привыкают к чему-то привычному, но без чего невозможно обходиться. Как нельзя обойтись без воздуха, но при этом никто не задумывается, нужно или не нужно любить воздух.

Лиля принимала заботу Андрея как само собой разумеющееся. Он делал для неё всё, что только можно сделать для любимой женщины. При этом ей и в голову не могло прийти, что она должна быть благодарна ему за что-то. Ведь он сам, добровольно, пришёл сюда за ней. И он сам сделал этот выбор. Поэтому Лиля принимала всё как должное.

И всё же она тоже находила в нём необыкновенно интересного собеседника. Он всегда поддерживал её во всех её суждениях, у них совпадали мнения и взгляды. Поэтому они могли часами говорить, обсуждать что-нибудь и убеждаться, что они думают одинаково. Только это и привлекало Лилю в Андрее. А он надеялся на иное.

Засидевшись за разговорами, они вдруг заметили, что остались вдвоём. В доме стояла тишина, потому что все уже спали. Пора было и им расходиться по спальням. Но почему-то не хотелось.

Андрей чувствовал любимую совсем рядом подле себя. Её желанное тело было возле него. Он так мечтал обладать ею целиком, принять её в свои объятия всю, чтобы она принадлежала ему полностью — от макушки до пят, чтобы она вся была его — до кончиков ногтей… Он взял её за руку. Лиля её не отдёрнула. Она услышала биение его сердца и почувствовала его дыхание совсем близко. А он несмело обнял её и уже потом уверенно привлёк к себе. Он видел её губы, о которых он давно грезил в самых сладких своих мечтах, видел её нежную шейку, на которой билась тоненькая жилка, видел её декольте… И всё это так близко, так доступно…

Лиля, впервинку угодивши в объятия мужчины, вдруг почувствовала, как что-то, доселе неведомое, прошло по её телу. Какая-то жаркая волна окатила её изнутри. И она уже понимала, что готова отдаться во власть этого человека, ввериться его рукам и ответить на зов его губ… Она повернулась к нему…

И вдруг она снова увидела перед собой празднично убранную церковь, весёлую, беззаботную расступающуюся толпу и себя, опозоренную, бегущую из-под венца, опустившую от стыда голову так низко, что видела лишь носки своих туфелек, суетливо мелькавших из-под подвенечного платья… Боже, как это было больно! Нет, никто никогда больше не посмеет причинить ей такую боль! Она не позволит этого никому.

И Лиля вмиг отрезвела. Она грубо скинула с себя его руки и жестко напомнила ему:

— Я же тебя предупреждала: никогда не прикасайся ко мне!

Она отдалилась от него на безопасное расстояние. Андрей всё также сидел, не пытаясь что-либо изменить.

— Почему ты такая холодная? Почему ты так неприступна? Снежная королева, я готов отвести тебя под венец в любой момент…

— Нет! И никогда не смей мне больше повторять это!

Андрей был в смятении.

— Но ты же знаешь, как я тебя люблю! — жарким шёпотом говорил он. — Ты для меня всё! Я готов для тебя на всё. Готов жизнь свою за тебя отдать. Зачем ты мучаешь меня?

Лиле в какой-то момент даже стало жаль его. Ей захотелось обнять его и утешить. Но она собрала всю свою волю в кулак и не позволила себе этого. Ведь она давно решила, что ни один мужчина не будет держать над ней верх. И, хотя на какой-то момент в ней появился порыв прижать его к своей груди, вместо этого она ледяным тоном сказала:

— Прощаемся.

Если бы только она знала, какими пророческими окажутся её слова!..

Андрей встал и пошёл к выходу из гостиной. В дверях он обернулся. Он смотрел на неё взглядом, полным надежды и в то же время какой-то почти детской обиды. Лиля опустила глаза. Её решение ничто не могло пошатнуть.

Весь следующий день они избегали друг друга, поэтому не виделись.

Ночью пришла пора идти на запланированное ими дело. Андрей и дворецкий со специальными приспособлениями выдвинулись вперёд, чтоб вскрыть банковскую дверь, а Лиля осталась дома ожидать своих мужчин. Это они решили так, чтобы не подвергать её опасности и не создавать лишнюю сутолоку. По опыту прежних ограблений они уже знали, что вдвоём вполне справятся. Даме незачем рисковать, пусть ждёт их дома.

Лиля пожелала им счастливого исхода дела, при этом она больше обращалась к дворецкому, почти не глядя в сторону Андрея. Когда они ушли, она взяла книгу Дюма. Удобно устроившись на диване в гостиной, она открыла роман и стала читать в ожидании новостей от своих союзников. Время шло, она переворачивала страницу за страницей и сама не заметила, как задремала…

Проснулась она от того, что над ней стоял дворецкий. Он был крайне растерян.

— Ну что? — вырвалось у Лили. — Как всё прошло?

Дворецкий виновато опустил голову.

— В нас стреляли. Андрей… В него попали. Понимаешь, он… Он остался там.

— Что?! Как ты мог его оставить там?

— Он убит. Его застрелили.

Лиля сначала не могла поверить в услышанное, потом трясла дворецкого за грудки, рыдала, что-то пыталась говорить сквозь свои судорожные рыдания, а вслед за тем бессильно свалилась на диван и, сцепив зубы, в неистовстве каталась по постели.

Привёл её в чувство дворецкий. Он брызнул на неё водой, а после этого, когда она немного успокоилась, влил ей воду сквозь сцепленные зубы.

Только теперь она осознала, кого потеряла. Просыпаясь в черноте ночи, она открывала глаза и понимала, что его нет. Нет ни в этой комнате, ни в соседней, ни в другом доме, ни в другом городе… Нигде.

Лиля лежала в темноте и чувствовала своё полное одиночество. Она вспоминала его жаркие объятия, его желание всегда быть рядом с ней, его жертвы ради неё — он забыл родной дом и родителей только лишь для того, чтобы быть рядом с ней. И она не приняла, не оценила его великую любовь. Разве это может быть простительно для неё?

Лёжа в холодной постели в черноте ночи, она, заливаясь слезами, обнимала руками темноту и пустоту. Почему она не хотела его обнять, когда он был рядом, живой, тёплый, любящий Андрей?… Почему она отталкивала его тогда, а теперь живёт с его именем на устах и мечтает лишь об одном — вернуть хотя бы на миг то время, когда Андрей был жив и хотел лишь одного в этой жизни — быть рядом с ней?… Почему, будучи рядом с Андреем, она не знала, что такое любовь? Почему только сейчас, оставшись одна, она поняла, что безмерно любит его? И что готова отдать полжизни за минуту общения с ним. И что он нужен ей каждый день, каждый час, каждую минуту, каждую секунду… И ничем, никакими радостями жизни не заполнить ей теперь ту пустоту, которая образовалась после ухода Андрея.

Только теперь она поняла, что такое любовь и что такое, когда совсем нет надежды.

* * *

В петербургском кабинете генерала Скорикова собрались люди, приближённые к расследованию дела аферистки из Херсона. Само дело всё так же носило гриф «совершенно секретно» и круг лиц, допущенных к расследованию, был очень узок.

— Следователь Иванов, докладывайте, почему мошенница до сих пор не поймана, — жёстко сказал генерал.

— Господин генерал, хочу сказать, что плутовка неимоверно хитра, — стал докладывать Викентий Павлович. — Она уходит из дому по подземным ходам, которые мы пока ещё не настолько освоили, чтобы ловить её под землёй. Она же там, в этих подземных лабиринтах, ориентируется прекрасно, чувствует себя в них, как рыба в воде. Она неизменно уходит из наших рук. К тому же, в её доме появилась другая девица, некая Мещерякова Мария Михайловна. Мы предприняли меры к установлению личности и причастности её к данной банде. Ею оказалось прежняя хозяйка дома, где нынче живёт Королевич. Пока нам не удалось установить её причастность к делам Лилии Королевич. Поэтому Мещерякову мы не можем трогать, нет доказательств её вины.

Выступили ещё несколько человек. По всем данным получалось, что авантюристка неуловима.

Кашлянув, в разговор несмело вступил незаметно сидевший в углу и молчавший до того человек в цивильном сюртуке. Он встал и произнёс:

— Господа, меня смущает один факт: мы говорим о поимке аферистки, которая тем не менее ездит по городам и весям с какими-то документами, убеждая людей в своей правоте и необходимости быть на её стороне. Что это за бумаги и насколько они достоверны? И не может ли так выйти, что аферистка на самом деле окажется причастной к семейству, о котором не принято говорить всуе?…

В ответ на него обратились такие взгляды, что он только мелко-мелко закивал головой и сконфуженно занял своё место. Сомнениям не было места в этом деле.

— Господа, сегодня у нас присутствует адмирал Черкасов. Мы предоставляем вам слово, как вы просили, — сказал генерал Скориков человеку в военно-морском мундире.

— Здравия желаю, господа, — заговорил он. — Позвольте представиться — Юрий Максимович Черкасов. У меня, у моей семьи особые счёты с этой прощелыгой. Она разрушила жизнь моего кузена Николая Сергеевича Черкасова, если кто не знает, адмирала Черноморского флота. Наши отцы были братьями, мы с ним росли вместе в Кронштадте и были очень дружны, нас воспитывали в лучших традициях морского флота. Потом его послали служить в Севастополь, на Чёрное море. У него был единственный сын Андрей, его и его жены, очаровательной Аглаюшки, их надежда и опора в старости. Парень и вправду был будущим офицером военно-морского флота. И что вы думаете? Эта пройдоха проникла в их дом, в семью, втёрлась в доверие. Затем увела с собой их единственного сына и, как вы уже понимаете, присовокупила его к своим делишкам. При этом мать Андрея была смертельно больна чахоткой, но девица хладнокровно разлучила их, не дав им возможности побыть вместе в последние дни жизни несчастной. Та не выдержала такого потрясения и тут же скончалась, хотя могла бы ещё протянуть какое-то время. Мой кузен, казалось, выдержал этот удар. Но впереди его ждал новый. Его единственный сын, его гордость, оказался вором. Он был застрелен при попытке ограбления банка. Его имя обесчещено. Имя отца — тоже. Поэтому Николаша не нашёл иного выхода, кроме как пустить себе пулю в лоб. Погибла вся семья. Это она погубила семью моего кузена. Честь семьи замарана. Не только семьи моего кузена, но и моей — мы тоже Черкасовы. Наша семья имеет потери, а на репутации нашей семьи пятно. Везде, где эта аферистка прошла, кровь, смерть, слёзы, бесчестие. Именно поэтому я хочу заявить, что у нас свои счёты с мошенницей. Мы хотим внести свою лепту в борьбу с ней, в поимку этой особо опасной преступницы. У меня есть сын Святослав. Он на три года моложе Андрея, но очень похож на него внешне. Мой сын готов вступить в игру. Он может поехать в дом Лилии Королевич на правах родственника погибшего Андрея, будто бы разузнать, что да как с ним случилось, а тут и приобщиться к её делам, чтобы выйти на всю банду, выведать о её делах, узнать, где Королевич и кто такая эта вторая, Мещерякова. С его помощью мы сможем её арестовать, он поможет нам — мы будем всё знать о её передвижениях. Готовы ли вы принять нас в этот процесс?

— А вы не боитесь, что она и вашего сына, как Андрея, завлечёт в свои сети и погубит? — поинтересовался Иванов.

— Исключено, — ответил адмирал Черкасов. — Андрей был романтиком, влюблялся и терял голову. Святослав другой. Он никогда не пойдёт на поводу у женщины. Он не позволит собою манипулировать. Скорее, наоборот, девица будет у него под ногтём, что, собственно, нам и нужно.

— Ну что ж, — подытожил генерал Скориков, — коли так, стало быть, засылаем Святослава Черкасова во вражеский стан. Поскольку мы рассчитываем получать от него донесения из неприятельской зоны, а они будут для нас, словно письма голубиной почты, то мы дадим ему секретное имя — агент Голубь.

* * *

Как поздно приходит раскаяние! Как больно понимать, что собственными руками упустила своё счастье, не ценив того, кто любил тебя безмерно!

Снова и снова Лиля перебирала в мыслях все встречи с Андреем, все разговоры, начиная с Севастополя, и понимала, что никого дороже него у неё нет и не было. Он любил её безгранично и безответно, но за такую свою беззаветную любовь не получил от неё награды — ответной любви. А ведь ему нужно было так мало… Она чувствовала себя преступницей — украла у него любовь, которую могла бы ему дать.

Иногда ей хотелось кричать в ночи, звать его по имени, рыдать, просить прощения. Но поздно и совершенно бессмысленно — прошлого не вернуть. И она, свернувшись калачиком, тихонько плакала, уткнувшись в подушку.

Рядом с ней был верный дворецкий. Он всегда был вместе с ней, заботливо укрывал её пледом, подавал свежезаваренный чай, пытался разговорить её, чтобы она не уходила в себя или, напротив, молчал вместе с ней. Он выполнял все её поручения и капризы, мог отправиться в Николаев или Одессу, если она просила привезти оттуда тамошних пирожных или лекарственных трав от местной знахарки. С дворецким было удобно и надёжно, он всегда был на страже её интересов, он поддерживал её в любой ситуации и она могла безоговорочно полагаться на него. Прежде Лиля думала, что ей нужна только такая забота. А оказалось, что в жизни есть что-то ещё такое, чего она ещё не знает, но как раз это ей и нужно. Ей так хотелось, чтобы кто-то приласкал её… Чтобы слышать ритм другого сердца, чтоб сильные мужские руки крепко сжали её нежное тело и не давали возможности выпростаться из объятий…

Снова и снова вспоминала она глаза Андрея, его последний взгляд, когда он смотрел на неё в последний миг их последней встречи. Почему она не остановила его тогда? Не обняла его, не прижала к сердцу, не дала ему надежды?… И ничего, ничего, ничего уже изменить нельзя! Как это жестоко!

Вот так, день за днём, Лиля терзала себя, мучаясь воспоминаниями и утраченными чаяниями. Позабыв о делах, о планах и о том, что у них опять нет денег. Ей не было дела до всего этого.

Дворецкий вошёл к ней, неся на подносе чай с молоком. Налив чай в чашку, он подал её Лиле и осторожно начал:

— Милая моя, я, конечно, понимаю тебя, но давай уже приходить в себя. У тебя были грандиозные планы, а ты теряешь время на страдания, которые не имеют ни малейшего отношения к делу. Куй железо, пока горячо, — помнишь народную мудрость? Пока тебя помнят в городах, где ты была, пользуйся этим. А то забудут, и всю работу придётся начинать сначала.

Лиля отпила ароматного чаю и согласилась с ним:

— Ты, как всегда, прав, дворецкий. Это я так, расслабилась немножко. Я соберусь и мы всё продолжим. Обещаю: сегодня последний день уныния. С завтрашнего дня всё в сторону. Занимаемся только делами.

— Я в тебе не сомневался, — оживившись, сказал дворецкий, — ты умеешь взять себя в руки. И вообще, он не стоит твоих слёз. Это был случайный человек в твоей жизни. Случайно оказался на твоём пути, случайно пошёл за тобой и попал сюда, случайно ушёл из твоей жизни. У тебя есть великая цель в жизни, поэтому размениваться на случайных людей не стоит. У тебя таких будет ещё много. Ты потом будешь вольна выбирать среди лучших людей Отечества и даже заграничных женихов. Не стоит торопиться, всё наверстаешь.

— Не хочу я никаких женихов! — твёрдо сказала Лиля и поняла, что она уже улыбается. Всё, она уже смогла перебороть себя. Больше она никому никогда не покажет своих страданий, а тем более мужчинам. Не дождутся они её слёз! А воспоминания… Воспоминания о несостоявшейся любви она отправит в самый дальний уголок своего сердца. И будет иногда извлекать их оттуда, вспоминать обо всём и плакать. Когда никто не видит.

Лиля уже совсем было оправилась от истории с Андреем, принудив себя закрыть эту страницу своей жизни. Страницу-то она смогла закрыть, а рана ещё болела и кровоточила. Но об этом знала лишь её подушка.

Однажды вечером в двери постучали. Матвей отворил нежданному гостю. Визитёром оказался юноша, который попросил пригласить владелицу дома. Матвей кликнул Данилу, чтоб тот доложил хозяйке, а сам остался приглядывать за пришедшим.

Лиля вышла к гостю и опешила. Перед ней стоял Андрей! Она смотрела, не веря своим глазам, боясь сказать слово, чтобы не разрушить хотя бы на миг создавшуюся иллюзию, что Андрей жив.

Молодой человек что-то говорил, но слова не долетали до её сознания, она не слышала их, она смотрела и не могла насмотреться на живого Андрея. Неужели её мольбы услышаны?…

Потом Лиля вспомнила, что её роль — это роль неприступной ледяной королевы. И она равнодушно и сурово что-то спросила у него, он что-то ответил, но она не слышала ни себя, ни его. В висках у неё стучало лишь одно: Андрей жив!

Она увидела, что её руки нервно теребят платочек, и она тут же убрала их за спину, чтобы не выдать своего волнения.

— Так что вы хотите, молодой человек? — спросила она как можно равнодушнее.

Он опять что-то говорил, а она опять не могла поймать ни единого его слова. Лиля перевела дыхание и, успокаивая неистово бьющееся сердце, изобразила улыбку на своём лице. До неё стали наконец долетать некоторые слова юноши: «Святослав… Троюродный брат Андрея… Хочу узнать его судьбу…»

— Лиза! — позвала она прислугу. — Покажи гостю его комнату.

Потом сдержанно обратилась к нему:

— Располагайтесь. Утром поговорим.

И ушла к себе в опочивальню.

* * *

Когда следователь Иванов через верного человека получил первое донесение от агента Голубя, он сразу же сел составлять шифровку в Петербург. В ней говорилось: «Установлено, что Королевич и Мещерякова — одно и то же лицо. Объект пользуется различными документами в зависимости от ситуации».

Викентий Павлович отправил рапорт в столицу. Теперь многое зависело от расторопности питерских коллег — смогут ли они найти данные об этой загадочной девице под фамилиями Королевич и Мещерякова. Он будет копать тут, в Херсоне, а в столице они должны тоже искать данные об этой ушлой девице — слишком много она наследила по империи.

Прошло немало времени, прежде чем было названо имя сообщника, сопровождающего объект. По сообщению агента Голубя им оказался некий Фёдор Бенедиктович Збарский. Теперь предстояло искать сведения о нём по всей территории Российской империи.

* * *

— Ты опять притащила чужого человека в дом! — высказывал своё недовольство дворецкий.

— Во-первых, не я его притащила, а он сам пришёл, — отбивалась от нападок Лиля. — А во-вторых, это родственник Андрея.

— Какая разница — сам пришёл, приехал, приполз… Ты помнишь, что прошлые случаи появления здесь посторонних оканчивались печально?

— Да ладно тебе, дворецкий, не бурчи, — умиротворяла его Лиля. — Пусть он будет с нами. Мне так не хватает Андрея, а Святослав готов быть с нами и заменить нам его.

— Вот это и настораживает, — ворчал дворецкий, — с чего бы это?

— Он хочет мстить за брата, — объяснила Лиля. — А нам нужен молодой, сильный и злой помощник.

Святослав очень скучал по Петербургу. По его широким улицам и площадям, по небрежному плеску Невы на гранитные набережные, по холодному лету и зимней стуже. Но он был послан исполнять государственное задание, поэтому роптать на судьбу не имел права. Пришлось смириться с ностальгией и привыкать к новому городу и новому климату. Он бродил улицами этого городка, ища в нём отличие от своего родного Петербурга. Ему нужно было найти такие уголки города, где можно было бы встречаться с агентами, передавая им информацию, и при этом оставаться незамеченным. Особенно его заинтересовали Старые Резни — шестиугольный двор в конце улицы Дворянской. Интересный дворик, хотя, к сожалению, тут нельзя было встречаться с агентурой у жителей на глазах. Для этих целей нужны были укромные уголки.

Главной целью Святослава был арест мошенницы. Но прежде нужно было выявить круг её общения, имена всех возможных явных и скрытых сподвижников, явки, адреса, пароли. Надо было не спугнуть злоумышленников её арестом раньше времени и заодно выявить все тайны, дабы предоставить следствию готовую информацию, чтобы не пришлось дознанию всё это добывать самому. Поэтому Святославу пришлось не просто внедряться в ряды преступников, а зарабатывать их доверие, что тоже было делом непростым. Но он знал: он должен поквитаться за брата Андрея и его семью — их всех погубила Лиля. Ей он говорил, что хочет свести счёты с теми, кто стрелял в Андрея — банкирами и полицией. На самом же деле целью его была сама Лиля. Только она об этом не знала.

Душа Лили после гибели Андрея словно застыла. Можно было улыбаться, разговаривать, строить планы, думать о мести и захвате власти, но всё это было словно с другим человеком. Она знала, что второго такого мужчину ей не встретить. Никогда ей не восполнить эту потерю. Однажды он пришёл в её жизнь, а она не успела его оценить по достоинству. И потому больше никогда в её судьбе такого не повторится.

Лишь оставаясь наедине с собой, она могла дать волю чувствам. Но потом поняла, что это делает её слабее. Поэтому запретила себе слабость и наложила запрет на воспоминания. Но рана-то в душе оставалась…

Лиля честно боролась с прошлым. Она уже почти смогла пересилить свою боль и забыть свою любовь. Она готова была вычеркнуть из памяти всё. И тут вдруг появился Святослав. Он был очень схож с Андреем, чем сразу же привлёк её к себе. К тому же, он был его родичем. А это тоже стало аргументом в его пользу. Как-то сразу он заполнил в её сердце ту нишу, которая пустовала после ухода Андрея. Ведь ей так хотелось кому-то отдать ту нерастраченную любовь, которую она так и не успела дать любимому. Лиля была готова к тому, что ей придётся дожить оставшуюся жизнь без того чародейного чувства любви, а тут вдруг ворвался ветер, нет, ураган в её бытиё и всё смешал и перепутал…

Лиля вскоре же сделала замену в своём сердце: поменяла Андрея на Святослава. И не сразу поняла, что сам по себе Святослав ей не был нужен — она искала в нём погибшего Андрея.

Искала, но не нашла.

Святослав исполнял долг: он должен был установить все контакты и связи авантюристки, узнать всю её подноготную, а потом сдать её правосудию. А вот чувства никак не входили в замыслы, составленные ему полицией. Не входило это и в его планы. Но откуда-то взялись эти чувства. Сначала это была просто привычка видеть рядом молодую, красивую, привлекательную, хорошо сложенную особу, с которой можно поболтать обо всём на свете — всё-таки в Сорбонне училась, может поддержать любую беседу. Потом… А что потом бывает, когда юноша находится в одном доме с роскошной соблазнительной молодой женщиной с прекрасным телом?…

Лиля по-прежнему не могла свободно выходить из дому, чтобы не попасться полиции. Спасал лишь подземный ход. Временами она покидала город для своих дел, надеясь, что никто не знает об этом.

В кармане у неё появился маленький дамский пистолетик. Его холодные металлические контуры согревали: это была её защита. Особенно, когда она была одна. Такие моменты происходили с нею нечасто, но всё же случались. Обычно она бывала или с дворецким, или со Святославом, или с ними обоими, но вот пришло время, когда она просто не могла позволить себе взять кого-нибудь из них с собой.

Она стала чувствовать недомогание, которое не только не проходило, но усиливалось. Лиля всегда имела отменное здоровье, поэтому плохое самочувствие было для неё большим испытанием. К тому же, она совестилась признаться мужчинам в своих хворях. А потому, поняв, что без лекаря никак не обойтись, решила отправиться на осмотр куда-нибудь подальше. Выйдя из подземного хода на берегу Днепра, она взяла извозчика, доехала до вокзала и, взяв билет на ближайший отходящий поезд, отправилась в Киев. Не стоило ждать рейсов на близлежащие Николаев и Одессу — до них ещё несколько часов, а шпики так и шныряют по перрону и вокзалу. Поэтому она, опустив густую вуаль и потупив взор, взяла билет на отходивший киевский рейс и молча зашла в свой вагон, стараясь остаться неузнанной и незамеченной.

Вот ведь как получается — не могла она пойти к доктору в Херсоне: слишком уж она известная личность в этом городе, да к тому же разыскивается полицией. А ведь если бы не это обстоятельство, она могла бы просто обратиться в Тропинку. Но и в Киев Лиля поехала с большой охотой: засиделась она в своём доме на Витовской. Пора было поразмять косточки.

Прибыв в Киев, она посетила частного лекаря, а после прошлась по Владимирской. Она шла, заглядывая в большие красивые витрины, глядя на своё отражение в них. В некоторые магазины она заходила, потом шла дальше. Но вот мимо чего она не могла пройти равнодушно — это была ювелирная лавка. Лиля толкнула дверь и та раскрылась, звякнув колокольчиком. Она вошла в помещение. Продавца не было. Собственно, ей он и не был нужен. Перед нею стояли витрины с ювелирными издельями. Ей просто хотелось посмотреть, чем удивляют киевскую знать местные ювелиры, ведь она была большим знатоком и ценителем подобных штучек. Она подошла ближе, присмотрелась… и о, Боже! Она вглядывалась, не веря собственным глазам. Это были её украшения, похищенные из её сейфа! Свои прикрасы она узнала бы из миллиона.

Тем временем дверца отворилась и кто-то вошёл. Явно, что это был продавец. Лиля подняла голову… и оторопела. Перед ней стояла Наташа.

— Ну здравствуй, Наташа, — проглотив тяжёлый ком, проговорила Лиля, — вот и свиделись.

Наташа спокойно улыбнулась.

— Вы будете что-нибудь покупать? — вежливо поинтересовалась она.

— А почему я должна свои собственные вещи покупать? Ведь, если не ошибаюсь, они были украдены тобой у меня?

Наташа снова мило улыбнулась.

— А вы это докажите. Заявите на меня в полицию, которая вас разыскивает. И посмотрим, кого из нас она арестует.

Лиля поняла, что перед нею крепкий орешек.

— Значит, ты теперь тут работаешь? Продаёшь золото и драгоценные камушки?

— Нет, я тут не работаю. Я хозяйка этого магазина. Я вышла замуж за его владельца. Так что у меня теперь всё хорошо. В отличие от вас. Вы, как мне известно, нагрешили много, потому придётся расплачиваться за это.

Лиля побагровела от ярости.

— И это говоришь мне ты? Ты, которую я спасла от голодной смерти? Да ведь ты никому не была нужна, никто не откликнулся на твои объявления в газете — отчаянные мольбы о помощи! И нынешнему муженьку своему богатенькому ты тогда не была нужна. Я была единственной, кто протянул тебе руку помощи, вытащил тебя из голода и нищеты, я тебя накормила, одела-обула во всё самое лучшее, а ты теперь мне говоришь такое? Ты же не знала со мной никаких проблем, у тебя было всё! И за всё моё добро ты украла у меня мои драгоценности и деньги, а теперь смеешь говорить мне подобные гадости?

— Да, смею. Потому что вы заставляли меня делать подлости людям. Вы подсылали меня с заданиями опорочить честных людей. Потому я и стала такой — это вы меня такой сделали. Я от вас этому научилась. Мне даже легче было с бандой воров, которые предложили мне союз, с которыми мы вместе и обчистили ваш сейф. И ни единого угрызения совести я не испытала при этом. Они честнее вас. Так что если вы желаете заявить на меня в полицию — давайте, попробуйте. Я им расскажу нечто такое, что им будет очень интересно услышать.

«Ну, не такие уж эти люди были и честные», — подумала Лиля, но не стала говорить это вслух. Вместо этого она вынула из муфточки пистолет и в упор выстрелила несколько раз в Наташу.

После этого Лиля открыла витрину, сгребла свои украшения, а затем удалилась, прикрыв за собой дверь со звонким колокольчиком.

— Представляешь, дворецкий, я убила Наташку! — шёпотом рассказывала Лиля о своих похождениях. — Я встретила её в Киеве, она торговала моими украшениями, которые они с воровской бандой украли у меня. Она вышла замуж за владельца этого магазина и стала его хозяйкой. Она мне ещё грубить начала, вот я её и застрелила.

— Не наследила?

— Нет, никаких следов не оставила. И свидетелей не было.

— Ясно. А в Киев-то ты зачем ездила?

— Да что тут сидеть, плесенью покрываться? Выйти из дому нельзя, а среди людей побыть хочется, просто по бульвару пройтись в толпе — как я соскучилась по этому! Вот и пошла на вокзал, взяла билет на первый попавшийся рейс.

— Ты хоть предупреждай, — слегка пожурил её дворецкий, — чтоб мы знали, где тебя искать.

Её версия была не очень убедительной, но она пока не была готова делиться своей главной новостью.

* * *

На стол генералу Скорикову легло свежее донесение. Оно было под грифом «совершенно секретно». «В Киеве была тяжело ранена тремя выстрелами в грудь супруга владельца ювелирной лавки Якова Плоткина Наталья Ивановна Плоткина, в девичестве Стрелкова. Раненая показала, что стреляла в неё Королевич Лилия Владимировна, у которой потерпевшая жила некоторое время…» Далее шло подробное описание того, как они вместе устраивали ловушки для высших военных лиц с целью опорочить их. «Поскольку для военных главное честь, они, страшась огласки, подписывали обязательства, коими они признавали себя должниками данной особы и обязывались в будущем выполнять поручения этой особы. Как пояснила пострадавшая Стрелкова Н. И., этим подразумевалось поднятие военных соединений, находящихся под командованием вышеперечисленных генералов, и поход на Петербург с целью свержения царствующего Императора и водружения на трон Королевич Л. В., которая мнит себя прямым потомком царствующей династии».

Генерал Скориков вызвал помощника.

— Всё, больше тянуть нельзя. Она может зайти слишком далеко. Давай шифровки в Херсон Иванову и агенту Голубю: немедленно арестовать аферистку и доставить в Петербург.

* * *

Викентий Павлович Иванов был потрясён услышанным. Пред ним стоял Святослав и жёстко стоял на своём:

— Я не отдам вам её сейчас. Она носит моего ребёнка. Пока она не родит, я не позволю её арестовать и держать в холодной сырой камере без свежего воздуха, со скверной кормёжкой. Арест — это допросы, давление, душевные потрясения. Это ей противопоказано.

— Да ты понимаешь, что ты говоришь! Тебя послали именно для того, чтобы арестовать её, а не для того, чтобы вы детей рожали! Мы так долго разрабатывали планы её ареста, а ты ставишь крест на всём этом! Её нужно немедленно задержать и препроводить в крепость!

— Уверяю вас: в нынешнем своём положении она не представляет опасности для государства и самодержавия. Я беру на себя обязательство — лично прослежу, чтобы она не занималась никакой антигосударственной деятельностью. Она не причинит никому никакого вреда. Збарского забирайте хоть сейчас. А мы с ней уедем в укромное место и дождёмся там рождения ребёнка. И лишь после этого вы её получите — я передам вам её с рук на руки.

Святослав ушёл, громко хлопнув дверью.

Следователь Иванов тут же составил донесение о создавшейся ситуации, которая неожиданно вышла из-под контроля, и распорядился немедленно передать его в Петербург.

Генерал Скориков, получив это сообщение, был в ярости. Он вызвал адмирала Черкасова и известил его о том, что тот скоро станет дедом, а покуда будущий отец намерен прятать мошенницу от правосудия — вплоть до появления на свет ребёнка.

Адмирал Черкасов побагровел.

— Никогда! Никогда в моём доме не будет детища государственной преступницы! На руках которой к тому же кровь моих родственников и других людей! Не позволю принести пащёнка в мой дом! Он не посмеет этого сделать! Прокляну!

— Это-то понятно, господин адмирал, — согласился с ним Скориков, — я полностью поддерживаю вас и поступил бы точно также. Только вот где нам искать теперь эту аферистку? Ваш сын прячет её от следствия, а это тоже преступление.

Адмирал Черкасов понял, что ситуация гораздо сложнее, чем он это представляет.

— Прошу вас быть снисходительнее к нему, — попросил Юрий Максимович. — Он ещё мальчишка, глупый и неопытный.

— Помнится, вы уверяли нас, что ваш сын никогда не пойдёт на поводу у женщины, а будет сам контролировать ситуацию. И что мы видим в результате? Выходит, она его красиво обработала?

— Да, слаб человек бывает, — согласился Черкасов, — особенно когда у молодого мужчины первая любовь и кажется, что это на всю жизнь. Но мы не сдадим позиции. Ведь он же обещал, что отдаст её, как только родится ребёнок? Я ручаюсь за сына, он сдержит слово.

Лиля со Святославом отправились тайком в её владения — имение Невельских в Гродненской губернии. Его она получила по завещанию бабушки Эльжбеты Брониславовны. Самой её уже не было, как и Агаты, и Кондратия Фомича. Огромный дом стоял в запустении, слуги разбежались, потому как некому было выплачивать жалованье. Здесь им предстояло обжиться и обитать вдали от людского ока.

Лиля зашла в дом и сразу увидела огромный портрет своей молодой бабушки Галины Невельской. И вновь её позвала к себе притягательная сила её глаз. «Ну здравствуй, — прошептала она, подойдя к картине и дотронувшись рукою до холста, — я снова пришла к тебе, я вернулась. Теперь мы будем вместе». Казалось, от полотна пошло тепло — так бабушка приветствовала свою внучку.

Дворецкий отказался с ними ехать, остался присматривать за домом на Витовской. Лиля обратила внимание, что как-то уж рьяно он отказывался от поездки в Невельское. Почему? Ведь там прошла его молодость, наверняка ему было бы интересно побывать там снова. Тем более, что дом в Херсоне находится под полицейским наблюдением, а это означает, что могут случиться любые неприятности. И всё же дворецкий не поехал с ними в Гродненскую губернию, где они планировали жить в тишине и отшельничестве.

Когда полиция пришла в дом на Витовской с ордером на его арест, дворецкого там уже не было. Он исчез.

Мальчик родился в срок и был крепеньким и здоровеньким. Он радовал родителей хорошим аппетитом и здоровым младенческим сном. Лиля, глядя на сына, явственно понимала, что нужен ей в этой жизни только вот он один, этот маленький тёплый комочек. А Святослав… Она сама не могла понять своего отношения к нему. Иногда она смотрела на него и не могла налюбоваться, видя, как он похож на Андрея, того, который навсегда ушёл из её жизни. А иногда она видела совершенно чужого человека рядом с собой. Всё чаще она приходила к мысли, что Святослав ей нужен лишь как заменитель Андрея. И что любит она не Святослава, а Андрея, и видит она, глядя на Святослава, только Андрея. И нужен ей Андрей, а не Святослав. Но Андрея не было, рядом был Святослав, и потому всю свою нерастраченную любовь она отдавала ему.

Лиля уже совсем запуталась. С появлением сына она поняла, что Святослав уже и не очень-то и нужен — теперь ей есть кому отдавать свою любовь.

Назвали мальчика Андрюшей. Здесь разногласий не возникало — оба захотели назвать своего сына именно так, в честь дорогого для обоих человека. Да он ещё и родился в день Андрея Первозванного.

Вступать в брачный союз они не торопились. Лиля не могла принять фамилию Черкасова и стать женой немонаршей особы, иначе можно потерять право на престол. К тому же, идти в церковь венчаться она категорически не желала — она просто боялась этой процедуры.

А когда молодая мама агукала с малышом, она и представить себе не могла, что в это время в другом конце родового дома Невельских Святослав пишет донесение в полицию: «Прошу отстрочить арест, так как ей надо кормить ребёнка грудным молоком. Прошу дать шанс новорождённому побыть с матерью и узнать вкус материнского молока, ведь больше он свою мать никогда не увидит…»

Однажды среди ночи Лиля проснулась. Словно какая-то сила подняла её с постели. Она вскочила и тревожно оглянулась. В кромешной тьме не было видно ни зги. Она прислушивалась, всматривалась в темноту, но, кажется, причин для беспокойства не было. Стояла ночная тишина.

Она перевела дыхание. Когда-то так уже бывало с ней, она просыпалась среди ночи или под утро и какой-то необъяснимый ужас охватывал её. Он сковывал всё тело, проникал вглубь сквозь одежду до самого нутра. Было страшно жить, страшно о чём-то думать и просчитывать свои дальнейшие действия. Лиля тогда даже задумывалась о том, чтобы отказаться от своих деяний. Причин этого страха, даже ужаса, она не могла понять. Ничего ужасного тогда с ней не произошло. Но это было словно предчувствие чего-то далёкого и неотвратимого. Будто судьба предупреждала её о будущем, которое будет не самым радостным.

Вот и сейчас этот ужас вернулся к ней, словно напоминание о неизбежном. Она едва сумела успокоить своё неистово бьющееся сердце и улечься под тёплое одеяло.

Утром она сказала Святославу:

— У меня дурные предчувствия. Как будто должно произойти нечто нехорошее. Боюсь, что за домом следят. Давай мы переедем отсюда туда, где нас никто не найдёт.

Святослав пытался успокоить Лилю, говоря, что в этом медвежьем углу их никто не найдёт, а если и попытаются, то не дойдут, потонут в болотах, но она стояла на своём.

— Мы хотя бы на время должны скрыться. Здесь в лесу есть замечательный охотничий домик, о котором никто не знает. Вот там мы и схоронимся, пока опасность не минует.

Вскоре они собрали нехитрые пожитки и перебрались в охотничью сторожку в дебрях леса. Там давно никто не жил, поэтому им пришлось заново обживать деревянный дом. Они топили дровами, а чтобы по ночам не было так холодно, укрывались несколькими одеялами, согревали друг друга своими телами.

Лиля смотрела на своих мужчин и думала о том, что это и есть счастье — видеть рядом своих близких. Может, и не надо ей больше ничего? Никаких дворцов, никакой власти, никакой борьбы. Святослав и Андрюшенька рядом — что ещё нужно для счастья?

— От дворецкого давно ничего нет. Как уехали, так ни строчки не написал нам, — обеспокоенно поделилась Лиля.

— Не беспокойся, он, наверное, занят собой. Может наконец мужчина подумать о своей личной жизни? А то он всё о тебе да о тебе заботился, пора ему и о себе подумать.

Лиля согласилась. Пожалуй, Святослав прав. Не может она требовать от человека, пусть даже такого близкого и преданного как дворецкий, полного подчинения и посвящения им своей жизни ей. Зато у неё есть Святослав. Вот теперь она поняла, что он всё-таки ей дорог. Они остались совершенно одни. Он делит с ней все тяготы её жизни, помогает во всём, они вместе растят сына, топят печку, варят обеды. И никому нет до них дела, весь мир где-то далеко, никто о них ничего не знает. А что бы она делала, окажись в такой ситуации одна, без него?

Нет, Святослав сейчас самый близкий и дорогой для неё человек. Зря она разрывала своё сердце сомнениями. Только он остался с ней, только он не предал её.

С этими мыслями она задремала, а потом уснула крепким сном здорового человека. Разбудил её настойчивый стук в дверь. Лиля встревоженно приподнялась на постели. Её удивило то, что Святослав сразу стал одеваться, чтобы открыть непрошенным ночным гостям.

— Ты куда? — шёпотом спросила она. — Не открывай. Может, это бандиты. Пусть думают, что тут никого нет.

— Не волнуйся, всё в порядке. Надо узнать, кто пришёл. А то и правда подумают, что тут никто не живёт, ещё дом подожгут.

Он вышел из их дальней комнаты и прошёл в сени. Лиле был слышен его голос, он разговаривал с кем-то. Это встревожило её. Слов было не разобрать, она поднялась, подошла к двери и прислушалась. Они перешли на шёпот.

Когда Святослав вернулся, он был не один, за его спиной стояли люди в мундирах. Он заговорил оправдывающимся голосом:

— Лиля, ты понимаешь, тут такое дело… Нужно поехать с этими людьми…

Он посветил фонарём на кровать, но она была пуста. Он обвёл светильником комнату и обомлел. Лиля стояла над детской колыбелью, в которой спал их ребёнок, с огромным ножом в руках.

— Если ты сделаешь хоть шаг ко мне, я убью твоего сына.

Святослав почувствовал, как удушающая волна прокатывается по всему его телу.

— Ты не сделаешь этого, — тихо сказал он. — Ты слишком любишь Андрюшу.

— Я сделаю это, — сказала она. — Ты не оставил мне выбора. Ты предал нас. Ты предал меня. Ты всё это время жил со мной, чтобы привести сюда этих людей и сдать меня им?

— Нет, поверь, я любил тебя. И сейчас люблю. Но так вышло.

— Тебя специально подослали ко мне?

— Да. Но я и правда полюбил тебя. Ты мне очень дорога.

— И потому ты привёл сюда «фараонов»? Вот какова мужская любовь? Отправить любимую в тюрьму?

— Лиля, прошу тебя, не надо. Отойди от ребёнка, отдай мне нож.

— Только если всажу его тебе в грудь.

— Согласен. Давай так.

В это момент сзади окно со звоном разлетелось на осколки и через него внутрь запрыгнули полицейские, которые выбили нож из её рук и вмиг скрутили Лиле руки за спиной. Щёлкнули наручники. Всё закончилось.

Когда Лилю проводили мимо него, он виновато произнёс, чтобы успокоить её:

— Я заберу Андрюшу. Я позабочусь о нём. У него будет всё самое лучшее. Будь спокойна за него.

— Ты уже побеспокоился обо мне. И о нём — оставил его без матери, — с презрением ответила она. Конвоир толкнул её в спину, чтобы она шла дальше, чтоб не плюнула в лицо изменщику.

— Теперь будешь спать спокойно после такого предательства? — удаляясь, выкрикнула она. — Черти сниться не будут?

Её увели. Он облегчённо выдохнул. Потом взял сына на руки и пошёл с ним в экипаж — пора познакомить своих родителей с внуком.

Камера была маленькой и тёмной. Лиля нервно мерила её шагами, не в силах успокоиться. Надо было кормить малыша, грудь набухла, а он, наверное, сейчас плачет голодный… Но никому не было дела до неё и её ребёнка. Где её сын? Святослав обещал позаботиться о нём. Приняла ли его семья маленького Андрюшу? Не обижают ли его там?

Словно раненая львица она металась по тесной полутёмной камере. От стены к стене, от стены к стене… Хотелось биться об эти стены головой, всем телом…

Но равнодушные и холодные каменные стены ничего не хотели знать о её боли, об отнятом у неё маленьком мальчике, который находится где-то далеко среди чужих людей, плачет от голода и зовёт свою маму…

Викентий Павлович Иванов был доволен проведённой работой. Преступница, которую так долго выслеживали, за которой безуспешно охотились, теперь арестована. И она в надёжном месте, откуда убежать ей не удастся.

За время отсутствия в Петербурге он очень соскучился по утренним булочкам вдовы Старостиной. Ему хотелось вновь просыпаться по утрам, когда за окном ещё темно, и наслаждаться сдобными ароматными булочками с маслом и вареньем. А не сдала ли вдова за прошедшее время эти комнаты другому жильцу? Тревожные мысли одолевали Викентия Павловича.

Возвращаясь в Петербург, он предвкушал, что будет сам проводить дознание. Он очень давно хотел увидеть неуловимую самозванку, хотел сам расследовать это дело государственной важности. Но когда ему предложили самому вести следствие, он вдруг отказался.

— Устал я от этого дела, — сказал он, — так много времени, сил положил на поимку этой аферистки, что уже и имя её слышать не могу. Я вам её поймал, можно сказать, на блюдечке преподнёс, а вы уж тут сами с ней разбирайтесь.

И живо направился туда, где по утрам давали сдобные булочки. Он уже знал, что надо сделать, чтобы всегда получать в этом доме свои булочки. Он сделает предложения вдове Старостиной.

Она сидела в углу холодной камеры, обхватив колени руками и положив на них голову. Ей казалось, что за ней наблюдают, поэтому она не хотела никому показывать своё отчаяние и больше не металась по камере. Она просто тихо сидела в своём углу, понимая, что выйти отсюда ей никогда не удастся. А это значит, что своего сыночка ей не суждено увидеть. Как её малыш? Где он? Кто с ним рядом? Здоров ли, накормлен? Не обижают ли его?

Следователь Кондратьев на допросе сказал ей, что она сама сделала выбор в судьбе своего ребёнка. Лиля ничего не ответила на это. Она вела себя так, как подобает вести себя человеку, в жилах которого течёт та самая кровь — негоже ей откликаться на обращения к ней каких-то простых смертных. Она обычно безмолвно сидела на допросах, глядя в окно куда-то далеко. Наручники с неё не снимали, помня, что это особо опасная преступница. За упущение её голову снимут, а уж какая она дерзкая, ловкая и увёртливая, знали все в этом каземате, оттого рисковать своими погонами охотников не было. Она молча выслушивала, а, скорее, пропускала мимо ушей то, что говорили ей дознаватели, на вопросы не отвечала, потом с достоинством поднималась и отправлялась в свою камеру. Лиле дорого доставалось это деланное равнодушие, потому что хотя бы за одно словечко об Андрюше она рассказала бы им всю свою биографию, а также всё, что хотели бы знать её тюремщики. Но спросить самой ей не позволяла гордость, а они молчали о нём. Таково было условие для арестованной — сына она потеряла навсегда.

Лиля часами и днями напролёт находилась в обществе лишь самой себя, а это позволяло ей копаться в пережитом, искать ошибки, анализировать, что было сделано неверно, где совершена ошибка, которая привела её сюда. Лишь теперь она отчётливо поняла, сколько раз её предавали. Те, кому она делала добро, отвечали злом. Наташа, Святослав… Лишь один её добрый дворецкий всегда был рядом, подставлял своё плечо и никогда не предавал её. Кстати, где он? Сидит где-то в соседней камере? Или ему удалось уйти от преследователей? Как ей не хватает сейчас именно его, дворецкого, который всегда был рядом, мог поддержать, подбодрить. Наверняка его здесь, в этих стенах, нет, иначе им бы устроили очную ставку.

— Королевич, посетитель! — железные запоры отворились и дверь распахнулась, внося в полумрак одиночной камеры лучи света. За ней пришли, чтобы препроводить её в комнату для свиданий. Кто бы это мог быть? Дворецкий? Нет, ему точно нельзя сюда соваться. Кто же ещё мог её навестить здесь, в Петропавловской крепости?

— Чего задумалась? Вставай давай, неча людей задерживать, чай, заждались уже.

Лиля поднялась из своего угла, чувствуя, как плохо слушаются затёкшие ноги. Она, заложив руки за спину, пошла вслед за тюремщиком, не понимая, кто её ждёт.

Когда она вошла в маленькую комнатку для свиданий, то обомлела. Перед ней сидел Святослав. Ей хотелось накинуться на него и задушить за предательство. А ещё ей хотелось кинуться ему на шею и расспрашивать о ребёнке, а потом просить и даже умолять, чтоб он хорошо заботился о нём, не давал никому в обиду, побеспокоился о его будущем…

Вместо этого Лиля молча стояла у двери, не желая проходить внутрь комнаты для свиданий.

— Давай, давай, проходи, — подтолкнули её сзади в спину.

— Я не желаю говорить с этим господином, — бесцветным равнодушным голосом сказала она. — Отведите меня назад в камеру.

— Подожди, Лиля, — Святослав подскочил со своего места и приблизился к ней, но бдительные стражи оградили их от близкого контакта. — Пожалуйста, выслушай меня, не уходи. Если не хочешь меня видеть, я больше не приду, но сегодня послушай меня.

Лиля, демонстрируя явную неохоту и безразличие, заняла своё место. Всем своим видом она показывала, что не желает иметь ничего общего со своим гостем, но, что поделаешь, она в тюрьме, потому не может вольно распоряжаться своими действиями — делает то, чего от неё требуют, а не то, что сама хочет.

— Лиля, поверь, я очень сожалею, что всё так произошло, — с виноватым видом, оглядываясь на присутствующего здесь надсмотрщика, торопливо говорил Святослав, стараясь успеть всё сказать, пока она не покинула комнату для свиданий, — я очень любил тебя. И сейчас люблю. Но так получилось. Так вышло. Мы оказались по разную сторону баррикад. Но я дам показания такие, которые тебя могут оправдать. Ну то есть не оправдать, а… а показать тебя с другой стороны. Они же тебя не знают, говорят, что ты аферистка. А я знаю тебя другой…

— Это всё, что ты хотел мне сказать? — безразлично глядя в окно, спросила Лиля.

— Нет, не всё, послушай меня… Не думай, что я предал тебя… Да, меня подослали следить за тобой, но…

— Хватит блеять, — решительно отрезала Лиля и уже хотела уходить. Но вдруг неожиданно для себя самой спросила:

— Где Андрюша? — это она тоже спросила совершенно безучастно, и только она сама знала, как бешено заколотилось у неё сердце, когда она произнесла вслух имя своего сына.

— Андрюша… он у нас. С нами живёт. С ним всё в порядке. Его все обожают. За него не переживай.

Святослав не стал рассказывать, как было на самом деле. Он прибыл в родительский дом с младенцем на руках. Отец был первым, кого он встретил, едва переступив порог.

— Это что ты притащил в дом? — загремел голос адмирала Черкасова. — Неужели ты думаешь, что я позволю ЭТО держать в своём доме?

— Отец, не говори так, — увещевал его Святослав, — это твой внук. Не говори о нём, как о неодушевлённом предмете.

— Я не позволю, слышишь — не позволю! Никогда не позволю этому незаконнорожденному отродью находиться в моём доме!

— Папа, это твой внук!

— Нет, он не внук мне! Это выродок государственной преступницы! Он не может находиться в нашем доме! Это несмываемый позор для любого уважающего себя семейства! Это дурная кровь, которая рано или поздно в нём проявится! Что люди скажут, когда узнают, что у нас такое отродье в доме?

— Остановись, отец! Не говори такие страшные вещи!

— Убирайся вместе с ним, уноси его отсюда немедленно! Сдай его в приют или отдай нищим — им как раз нужны младенцы, чтобы милостыню просить, с младенцами больше подают. Он там будет в своей среде.

Аполлинария Михайловна услышала возбуждённые голоса и поспешила спуститься. Сойдя вниз по лестнице, она увидела сына, которого давно не видела и по которому очень скучала. Она бросилась было к нему, чтобы обнять после долгой разлуки, но вдруг увидела, что у Святослава на руках ребёнок.

— Славушка, объясни, пожалуйста, — обратилась она к сыну.

— Представь себе, дорогая, это наш сын нагулял, — вместо Святослава едко ответил Юрий Максимович, — в подоле принёс.

Аполлинария Михайловна посмотрела в лицо ребёнку. Он не спал. Она увидела его большие голубые глаза. И сразу что-то шевельнулось в ней.

— Это мальчик или девочка? — спросила она, не сводя глаз с малыша.

— Мальчик, — ответил Святослав, — его зовут Андрюша.

Аполлинария Михайловна очень страдала от того, что не смогла иметь много детей. У неё был один-единственный сын, а ей всегда мечталось быть окруженной гурьбой ребятишек. Она с завистью на других мамаш, у которых есть и сыновья и дочки… Она не раз пыталась стать матерью, но всякий раз попытки материнства кончались болезненными выкидышами. И каждый раз, отвернувшись к стенке, она плакала не от боли даже — от досады, что опять потеряла малыша, которого уже ощущала под сердцем, чувствовала его движения, слышала его сердцебиение… Она так мечтала окружить себя счастливыми розовощёкими крошками… Но её грёзам не суждено было исполниться. Сама Аполлинария долго не могла с этим смириться, уповая на чудо. Чуда в её жизни так и не случилось. Лишь слова её сестры Елизаветы, счастливой матери семерых детей, вернули её к реальности:

— Что ты плачешь о несбыточном! У тебя же есть сын! Один так один. Расти одного. Живи для него. Дай ему одному то, что я делю на семерых.

После этих слов Аполлинария и впрямь успокоилась. Она отдала всю свою любовь единственному сыну Славушке. Но где-то в глубине души…

И вот теперь она увидела ребёночка. И, кажется, на него никто не претендует.

— Дай мне его, — Аполлинария Михайловна осторожно взяла младенца из рук сына. Почувствовав на руках маленькое тельце, она сразу же припомнила волнующие давние дни своего материнства, когда она только что стала мамой и не спускала с рук новорождённого. Андрюша спокойно смотрел на неё своими голубенькими глазёнками, словно изучал новое лицо, которого он прежде не видел. Этот взгляд перевернул ей душу. — Боже, какое чудо ты нам послал! — не сумела сдержать она умиления.

Юрий Максимович опять начал было возмущаться, но жена сразу же цыкнула на него:

— Тише ты! Подняли тут скандал при ребёнке! Кричат, орут, а он видите, какой спокойный, не плачет даже. Голоден, небось, а молчит. Сейчас же найдите кормилицу, надо кормить нашего мальчика.

С этими словами она направилась в свои покои с ребёнком на руках.

— Полюшка! — взмолился адмирал. — Нельзя этого ребёнка в нашем доме оставлять! Он — незаконнорожденный! Его даже крестить нельзя! Его мать государственная преступница, она в тюрьме! В нём дурная кровь! Это позор, это клеймо на нашу фамилию!

— Ищите кормилицу, — едва обернувшись, сказала Аполлинария Михайловна, унося внука.

— Но что мы скажем людям? — не унимался адмирал Черкасов. — Как мы объясним в свете появление ребёнка у нашего холостого сына? И что мы скажем о его матери? Ведь всех будет интересовать, кто его мать и где она.

— А людям, дорогой, мы скажем, что это наш с тобой ребёнок, — ответила Аполлинария Михайловна и закрыла за собой двери.

…Вот таким был первый день Андрюши в доме Черкасовых. С тех пор он успел стать любимцем семьи и даже суровый дед сменил гнев на милость — самолично носил внука на руках и даже баюкал его и мурлыкал ему какую-то мелодию перед сном. Про первый день Святослав не стал рассказывать Лиле. Начал говорить о том, как мальчика любят бабушка и дедушка, но подумал, что ей, наверное, больно и неприятно это слышать — ведь это она, мать, должна сейчас с ним нянчиться и тетёшкаться, а вовсе не те люди, которых она даже не знает. Одним словом, Святослав скомкано завершил свой рассказ и замолчал.

Лиля поняла это по-своему — он не хочет посвящать её в их семейную жизнь. Да, она арестантка с самыми худшими перспективами, а у него замечательная семья, впереди — прекрасное будущее. Там — высший свет, дорогие балы… И ей нет места в той жизни. Они веселы и счастливы, а у неё нет права быть в судьбе их сына, она вычеркнута ими из их жизни. А ведь предал её он, именно он сдал её полиции. Лиля могла бы многого добиться в жизни, но из-за него она сидит в этих сырых стенах и не может видеть своего ребёнка. А её сын навсегда разлучён со своей матерью — из-за него.

— Отведите меня в камеру, — обратилась к надсмотрщику. А уходя, сказала Святославу: — А ты никогда больше не приходи ко мне. Я не хочу тебя видеть. Предатель!

— Лиля, я всё сделаю для сына, ты не переживай… — торопливо бормотал он, стараясь сказать как можно больше, пока она ещё здесь, пока её не увели.

Но вот затихли шаги, лязгнул старый металлический замок, громыхнула тяжёлая щеколда, и они опять оказались по разные стороны бытия. Каждый понимал, что они расстались навсегда.

Снова оглушительная тишина в камере и полнейшее одиночество. Лиля уже знала, что ей предстоит смертная казнь. Слишком опасное преступление на её счету — назваться членом царской семьи, претендовать на смену власти, захват трона… Подобное не прощается никому.

Лиля примет смерть достойно. Это лучше, чем попасть на каторгу и маяться там до конца жизни, превратившись в подобие человека.

Жаль только, что много у неё незавершённых дел осталось. Это прежде всего сын, которого надо вырастить. А ещё она так и узнала о судьбе своих настоящих родителей. Не разузнала подробностей и о приёмных родителях. На что она вообще потратила свою жизнь?

Сейчас, находясь в замкнутом пространстве, где каждый шаг под контролем и никаких возможностей отсюда выйти, Лиля вспоминала свою свободную жизнь, когда можно было вольно ходить по улицам и делать всё, что ей заблагорассудится. На что она потратила ту свою свободную жизнь? На балы, на интриги, на чужих людей, которым давала приют, а они её предали. А главного — судьбу родных и приёмных родителей — так и не узнала. И на сына времени не осталось. Как можно было так бездарно растратить свою жизнь? Отвлекалась на ненужное, второстепенное, забывая о главном.

Только теперь, находясь в неволе, она начала понимать ценность свободы, когда можно идти, куда захочешь и делать, что захочешь. Почему понимаешь это только тогда, когда уже ничего изменить нельзя?

Да, теперь она бы всё сделала по-другому. Но этой возможности у неё уже не будет.

Лиля, опустив голову, в рубище ступала по площади по узкому людскому коридору. Она шла, а люди расступались перед ней. Кажется, так с ней уже было? С каждым шагом она становилась ближе к виселице. Вот она уже поднимается по ступеням. Вокруг толпа любопытных, пришедших поглазеть на казнь государственной преступницы. Она стоит посреди людского моря голов. Она над ними, они стоят, задрав головы. Она поднялась на возвышение, над которым болталась петля. Ей накинули её на шею. Лиля почувствовала её грубое, колющее шею пеньковое волокно. Она подняла глаза к небу. В это время палач одним движением ноги выбил у неё из-под ног опору…

Лиля в ужасе вскинулась ото сна. Она тяжело дышала и долго приходила в себя, убеждаясь, что она всё также в тёмной и тесной одиночной камере Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. Она даже потрогала стены рукой, чтобы убедиться в их явственности и в том, что всё это ей лишь приснилось. Сновидение было настолько отчётливым, что невозможно было поверить, что это сон, а не явь. Так вот какой бывает казнь! Вот как приходит смерть!

Что ж, она готова. Она достойно примет её.

На допросе она опять молчала. Ничего не отвечала и смотрела в окно. Но когда следователь Кондратьев повысил на неё голос, пытаясь её разговорить, она перевела на него взгляд и ледяным голосом ответила:

— Вы не смеете со мной так разговаривать. Вы забываете, кто перед вами.

— Ах да, пардон, виноват, я-то и запамятовал, что передо мной сидит самозванка Российской империи!

— Я не самозванка, я Романова.

— Может, и Романова, таких много по стране. Ивановых, Петровых, Романовых, Сидоровых…

— Я не из тех, кого много по стране. Я из царского рода.

Кондратьев внимательно посмотрел узнице в лицо. Неужели она действительно верит в своё столь благородное происхождение?

— По документам у вас другая фамилия, точнее сказать, другие фамилии, у вас же их не одна. Но среди них нет фамилии Романова.

— Это ничего не значит. Вы просто многого не знаете.

— Согласен! Поэтому расскажите нам всё.

Лиля снова отвернулась в окно. Не хватало ещё с каким-то холопом объясняться.

— У вас не тот статус, чтобы я с вами толковала о чём-либо, — ответила она.

— Не снизойдёте, значит? — улыбнулся Кондратьев. — Хорошо. А где ваш дружок Збарский?

— Это ещё кто такой? — удивилась Лиля. — Я таких не знаю. Вы мне своих уголовников не приписывайте.

— Збарский Фёдор Бенедиктович — это ваш сообщник. Тот, который жил в вашем доме и сопровождал вас повсюду. Вы его называли дворецким, коим он никогда не являлся.

Лиля впервые услышала имя дворецкого и очень удивилась. Она почему-то не знала, как его зовут. Но, оказывается, она ещё многого не знала.

— Збарский Фёдор Бенедиктович, уроженец деревни Невельской, отбывал каторгу…

Федя Збарский, сын кучера семьи Невельских, очень рано понял, что физически работать он не хочет, зарабатывать трудовую копейку потом и кровью — это не для него. А красиво жить, так, как живут Невельские, ему хотелось. У него с детства стали проявляться другие «таланты»: взять без спросу что-то чужое, что плохо лежит, он мог безо всяких угрызений совести. За что был бит отцом и односельчанами неоднократно. И это привело его к пониманию того, что надо брать хитростью, подходить к людям с ухищрениями, входить в доверие — и они тебе сами всё отдадут.

В отроческом возрасте Федя стал проявлять и другие таланты: он искусно подделывал подписи на бумагах. Мог скопировать любой почерк и написать любой документ. Он делал фальшивые бумаги, совершал подлоги в других деревнях и городках, у него появились первые деньги, он стал дорого одеваться и не отказывал себе ни в чём.

Но главной его целью был дом Невельских. С детства он с ненавистью смотрел в сторону большого барского дома, завидуя его обитателям. Ему тоже хотелось жить так же богато, в роскоши, как жили они. Когда Галина Невельская стала матерью внебрачного ребёнка, перед нею закрылись двери всех уважающих себя домов. В Петербурге ей и вовсе нельзя было появляться из-за её позора, поэтому она жила здесь, в глуши, в имении, нигде не бывала, ни с кем не общалась. Это и использовал Федя Збарский. Он был моложе её на семь лет, однако это не остановило его. Он как-то подстерёг Галину, когда она в одиночестве гуляла по саду. Заговорил с ней, проявил чудеса обаяния. И Галина клюнула на его удочку. Она была так одинока и гонима всеми, что внимание юного альфонса было для неё словно глоток свежего воздуха. А Фёдор понимал, что замуж её теперь никто не возьмёт — она потеряла свою честь, а этого высшее общество не прощает. Значит, у него был шанс. Он хотел стать её мужем и жить в огромном барском доме Невельских. Он был почти у цели — Галина привязалась к юному ухажёру и готова была на союз с ним. Но его арестовали. Полиция поймала его и за подлоги, подделки документов, за овладение чужими деньгами он отправился на каторгу в Сибирь.

Он вернулся через десять лет. Главной его целью всё также был дом графов Невельских. Но Галины уже не было. Он пробовал было заигрывать с Агатой, но она была не в себе, боялась его и с криком убегала. Тогда оставалось одно — юный Владимир Королевич. Надо было опутать его такими сетями, чтобы он не мог из них выпутаться и навсегда остался во власти Збарского. Мужчин в семье Невельских давно не было, поэтому Фёдору легко удалось получить власть над отроком. Хотя окружающие пытались препятствовать этому, гнали его из дому, запрещали Володе видеться с бывшим каторжанином, но всё же Фёдор одержал победу. Владимир попал под его влияние. Чтобы совсем усилить своё воздействие на него, он нашёл ему супругу. Это была Леночка Разумовская, сирота, якобы потомок по внебрачной линии кого-то из самих Разумовских. Девчонка осталась сиротой без средств к существованию. Фёдор сказал, что найдёт ей жениха, будет у неё безбедная жизнь, но взамен она всегда обязана делать то, что он, Фёдор Збарский, ей скажет и никогда ни о чём не должна спрашивать. Так он сумел полностью подчинить себе Владимира и Елену Королевичей. В их дом он приносил добытые мошенничеством и просто украденные деньги и драгоценности. Он был уверен, что здесь их искать не станут. Но когда полиция шла по его следам и уже знала, что, возможно, похищенное хранится в доме Невельских и шла речь о возможности обыска в графском имении, Збарский отправил молодую чету в Европу, чтобы они вывезли все украденные им ценности и положили там в разные банки. Там же, на берегу Женевского озера, родилась Лиля. Часть денег и драгоценностей они положили на своё имя, часть на имя своей новорождённой малышки. Фёдор избежал тюрьмы, но его богатства отныне находились в европейских банках на имя Елены и Лили. Сам он доступа к ним не имел. Когда молодая семья вернулась из Европы, полиция продолжала дознание. Фёдор зная, что к ним придут, боясь, что они всё разболтают и на эти счета наложат арест и затем конфискуют, убедил Владимира и Елену бежать. Они бежали под покровом ночи. Полиция шла следом — всем уже было понятно: раз убегают, значит, виноваты. Збарский знал одно: малышка Лиля наследница этих банковских счетов в европейских банках. Даже если что-то случится с Еленой, не страшно. Лиля сможет получить своё наследство. Именно поэтому он убедил Королевичей, что он с малюткой останется в каком-нибудь доме, а они пусть бегут дальше, отвлекая на себя внимание полицейских. Так они с крошкой Лилей оказались в доме Мещеряковых. Фёдор предусмотрительно оставил у себя все документы, которые в будущем ему и Лиле пригодились бы.

Что произошло с Владимиром и Еленой никто не знал. Но Лилю он не упускал из своего внимания и опекал её, зная, что однажды она должна получить наследство — его денежки и драгоценности, положенные её родителями на счета европейских банков. Когда она выросла, он взял её в свои руки так же, как и её родителей. Она была полностью в его власти. Он манипулировал ею так, как ему нужно было. Загвоздка оказалась в том, что без документа о смерти матери Лиля не могла получить то, что было сдано Еленой Королевич в банки. Поэтому они и вернулись, чтобы искать какие-то следы Королевичей. Заодно Збарский постоянно напоминал Лиле о том, кто она, чья кровь течёт в её жилах. Он легко проник в дом Невельских, члены этой семьи стали игрушками в его руках. Поэтому он решил, что проникнуть в дом Романовых тоже возможно. Он уже составлял планы, как он будет жить в царском дворце, когда Лиля отвоюет корону. А когда она попала в каземат, он трусливо сбежал, оставив её в одиночку защищать свою жизнь.

— Он предал вас, Лилия Королевич, — завершил своё повествование следователь Кондратьев.

Но этого не может быть! Дворецкий был так добр с ней, так заботлив! Тот, кто был всегда рядом, кого она считала самым верным и преданным ей человеком, на самом деле оказался совсем другим? Нет, это невозможно! Он один её понимал, не оставлял её наедине с неприятностями, всегда подставлял плечо…

— Это неправда, — уверенно сказала Лиля.

— Увы, это правда, — подтвердил следователь. — Горькая, отрезвляющая правда. Он манипулировал вами. И всей вашей семьёй. Он погубил всю вашу семью. И вовсе не раскаивается, потому что с детства ненавидел тех, кто жил в большом барском доме в его деревне. Вы были марионетками в его руках. Вот где он сейчас? Никто не знает. Вы ждёте казни, а он где-то прохлаждается, наверное, опять кого-то нашёл и пригрелся возле другой женщины. Почему он вас бросил? Почему не идёт спасать вас?

Лиля впервые за всё время нахождения в тюрьме почувствовала растерянность. Неужели это правда?!!

— Да-да, Лилия Королевич. Вы, как и ваши родители, были всего лишь марионетками в руках негодяя и проходимца. Он преследовал свои цели и хотел проделывать их вашими руками. А когда не вышло, он сбежал, а вас оставил расхлёбывать всю эту кашу, которую он заварил.

Лиля пыталась изо всех сил не показать, как она потрясена. Она делала вид, что не верит и что ей вообще всё равно.

— Ведь он с вами ни разу не поехал в имение Невельских. А почему? А потому, что этого жулика там хорошо знают. И бит он был там неоднократно за мошенничество. И что вошёл в доверие к графскому семейству и что погубил молодых Королевичей тоже знают. Если б он только там появился, его бы в первую очередь побили бы, а потом бы сдали полиции. Поэтому он с вами туда не ездил ни разу.

Следователь смотрел на Лилю и видел, что она крайне взволнована, хотя и не хочет этого выказывать.

— Я вам должен сообщить, что мы установили судьбу ваших родителей. В ту злополучную осеннюю ночь, когда вы были оставлены ими в доме Мещеряковых, они продолжили свой путь. Пытаясь скрыться от преследовавшей их полиции, они увидели на берегу лодку, в которую сели и хотели уплыть на ней. Но осенний дождь и щербинка в дне лодки сделали своё дело. Когда до них добрались, было уже поздно. Спасти их не удалось.

Лиля молчала. Следователь тоже выдерживал паузу.

— Теперь вы понимаете, в какую историю вляпались? Источник ваших бед в безопасности, а вы будете казнены. За такое преступление полагается смертная казнь. И ничто вас уже не спасёт. Это дело решённое. Мы думали оставить это дело в тайне, но слишком много шуму вы наделали по империи, слишком многих людей сбили с толку своими кощунственными речами о смене власти, о свержении законного самодержца. Поэтому о вашей казни, как только она свершится, будет сообщено в прессе. Чтоб все знали, если кто на удочку вашу попался, что не стоит продолжать начатое вами дело, а то у них будет возможность присоединиться к вам на эшафоте.

Лиля ступала босыми ногами по земле. Она шла к эшафоту. Толпа, которая давно собралась и гудела в ожидании приговорённой, вмиг замолкла, едва только её подвезли к месту казни на подводе. Её вывели со связанными руками. Лиля старалась не смотреть в лица людей, пришедших поглазеть на её казнь. Для них это развлечение, а для неё — последний день жизни, прощание с миром. Она подошла к эшафоту и поднялась на него, изо всех сил пытаясь не обращать внимания на палача с топором. Заплечных дел мастер деловито глянул на неё и жестом предложил присесть и положить голову на топчан. Она так и сделала, закрыв глаза от ужаса. Она почувствовала его мягкую тёплую руку, которая деликатно убрала волосы и поправила ей воротничок — освободила шею, чтобы она была вся видна и ему удобнее было ей отсечь голову. Это прикосновение даже успокоило её. И в этот момент кат взмахнул топором…

Лиля от ужаса подскочила на тюремной койке. Это был всего лишь кошмарный сон. Но был столь явственен, что Лиля долго не могла усмирить бешеное сердцебиение. Она пыталась успокаивать себя, что всё то, что ей приснилось, было не на самом деле, а она всё также в своей камере. Но в глубине души она понимала, что однажды этот момент настанет для неё…

До рассвета Лиля уже не смогла уснуть.

Его Императорское Величество Государь Император Николай II проснулся рано. За окнами было темно, в Александровском дворце Царского Села стояла тишина — все ещё спали. Он попытался было уснуть, но не получалось. Поворочавшись некоторое время, он понял, что ему больше не уснуть. И тогда он поднялся с постели и пошёл заниматься государственными делами. В его кабинете накопилось много неоконченных дел, разных бумаг, которым надо было дать ход.

Государь любил такое предутреннее время суток, когда во дворце было тихо и безлюдно. Они с семьёй вообще предпочитали покой, потому уединились, отошли от света, от его суеты и соблазнов. Жили здесь, в Царском Селе, а не в столице, дабы жить в спокойствии подальше от интриг обитателей Зимнего Дворца.

Во дворце стоял не только предутренний полумрак, но и было весьма прохладно. За ночь помещения остыли. Хотелось согреться возле чего-нибудь тёплого. Государь распорядился кликнуть истопника, чтобы он протопил печь.

Из головы не выходила мысль о приговорённой к смертной казни девице. Государю доложили, что смутьянка провозгласила себя членом царской семьи, подбивала народ к свержению царствующей особы и готовилась сама занять трон. За покушение на власть суд приговорил её к смерти. Так-то оно так, вроде бы всё правильно, но ведь нехорошо девиц на казнь отправлять. Но когда Николай II поинтересовался у докладывавшего ему шефа полиции, возможен ли другой исход этого дела, тот решительно запротестовал:

— Никак нет, Ваше Величество. Дама сия особо опасна, имела много контактов по всей империи, смущала народ противоправными речами и призывала к незаконным деяниям. К тому же, уличена в грабежах банков, которым нанесла огромный ущерб. Потому для урока всем должно восторжествовать правосудие. Все должны знать, что преступления такого рода наказуемы самым строжайшим образом. Опять же, злоумышленница ловка и опасна, может сбежать и продолжать своё чёрное дело.

Государь был смущён создавшейся ситуацией. Он был уверен, что в его стране не подобает подвергать женщин смерти. Ведь есть и другие виды наказаний. Но его убедили, что сбежавшая преступница заставит вновь гоняться за ней по всей империи, но на сей раз она будет намного хитрее и изворотливее. Доблестные сыщики, которые много времени и усилий положили на поимку самозванки, будут разочарованы, если окажется, что Государь помиловал того, кто желал его свержения и планировал занять его место на троне. Если Государь оставит жизнь ей, то это будет означать, что в любой момент сыщиком вновь придётся ловить самозванку.

Пришёл старый Матвей Игнатьич и стал возиться с печью. Он развёл в ней огонь, затем подбросил дровишек. Государь наблюдал за действиями старика. Несмотря на возраст, тот был проворен и умел в своём деле. Вскоре дрова весело потрескивали в печи, переливаясь красноватыми огоньками. Государь поднёс руки к огню, пытаясь согреть их. Он сидел рядом с Матвеем Игнатьичем, не считая это ниже своего достоинства. Он был прост в общении с людьми.

— Игнатьич, а ты давно работаешь у нас истопником? — поинтересовался Государь.

— Да уж давненько, Ваше Величество, — ответил он. — Прежде-то я на егерской службе состоял ещё у батюшки вашего, да и дедушку вашего застал, благословенного освободителя нашего, Александра Николаевича. А уж потом, как стало мне с егерскими обязанностями тяжело справляться, меня сюда и перевели.

— Так ты деда, значит, моего знавал?

— Так точно, Ваше Величество, знавал, — подтвердил Игнатьич.

Государь Николай Александрович уже чувствовал приятное тепло, волнами расходившееся по замёрзшему телу. Эта блаженная нега расположила его к откровенности.

— Интересно, а каким мой дед был в молодости? Тут давеча новости такие мне сказывали, будто у моего деда был внебрачный сын. Где-то под Гродно жил. Потом у него появилась дочь, которая теперь, после его смерти, претендует на престол, мол, она законная наследница, потому как её отец был старшим сыном моего деда. Главное, что документы у неё есть. Письма на гербовой бумаге с именными печатями, ещё там что-то. Ей уже правосудие вынесло приговор, а я вот сомневаюсь: если она наша родственница, если в ней течёт наша кровь, имеем ли мы право судить её? Может, её надо всего лишь ввести в семью, приблизить к себе? Может, в её действиях всего лишь обида на то, что она и её отец жили без полагающихся им привилегий? Разрывает мне это душу — не могу согласиться с приговором этой девушке, вдруг она действительно родственница нам? А юриспруденция говорит, что надо наказывать тех, перешёл черту. Иначе злоумышленники почувствуют слабинку и начнут облыжные действия. Вот что мне делать? Посоветуй, старик. И женщин казнить скверно, и оставлять преступление ненаказанным нельзя, и к тому же родственница, хоть и недружелюбная…

Игнатьич хлопотал у печи, подбрасывая поленья в разгорающийся огонь, и как-то между прочим произнёс:

— Под Гродно? Знаю я эту историю, Ваше Величество. На моих глазах всё это происходило. Я так и знал, что это боком вылезет, что всё это не пройдёт просто так. Да ведь я простой человек, разве смею я своё мнение высказывать? А вот поди ж ты, так и вышло.

— Ну-ка, ну-ка, расскажи мне подробнее, что там происходило, — нетерпеливо произнёс Государь.

— Молодые мы тогда были, — начал свой рассказ Игнатьич, — и благословенный наш Александр Николаевич, тогда он ещё цесаревичем был, и его друзья из лучших семей, тоже молодые и горячие были. Да и я тоже возле них был, тоже парень был молодой. Так вот однажды на охоту поехали молодцы. Там, как водится, извиняюсь, выпили. Языки развязались, смелыми стали некоторые. Вот и зашёл промеж них разговор: хорошо, говорят, вам, Ваше Высочество, все вас любят и обожают. Стоит вам где появиться, как все готовы припадать к вашей длани и выполнять каждое ваше желание. А дедушка ваш, благословенно будь его имя, и говорит: не желаю, мол, чтоб меня любили только за титул и положение в обществе. Хочу, чтоб меня любили за то, что я есть на самом деле, за мою душу, за мои поступки. И не надо, чтоб меня любили все, так не бывает, пусть любят немногие, но искренне и честно, а льстивых и лицемерных не желаю вокруг себя видеть. А те толкуют своё: не будет такого никогда, потому как вы — цесаревич и станете государем, потому все будут выражать своё почитание. И будут вокруг вас всегда только льстецы и лицемеры. Они будут притворяться, изображать поклонение, а на самом деле будут завидовать и презирать. Выпили ещё, а там слово за слово, и наш юный Александр Николаевич и говорит: а вот вы судите о монаршей доле, а не знаете, что это такое. В том-то и беда, что окружены мы сплошь притворщиками и угодниками, попробуй тут разберись, где тебе правду говорят, а где лгут, заводя в западню. Ещё выпили. Один из присутствующих там, молодой граф Осенин возьми да и скажи дедушке вашему: а я, мол, имея такую власть, как у вас, готов был бы жить хоть и среди льстецов. Ещё по одной выпили, дедушка ваш и ответствует ему: а ты попробуй. Дам я тебе такую возможность. Мол, давай, ты побудешь в моей шкуре, называйся моим именем, узнаешь, что такое быть цесаревичем… Вот так, под винными парами и родилась эта идея. Осенин стал именовать себя наследником престола. Потом они попали в один графский дом, где их радушно принимал глава семейства, генерал. Осенин называл себя цесаревичем, принимал на себя всё внимание, а сам бесстыже глазел на дочь хозяина дома. Он её и соблазнил, а потом ещё письма ей писал на гербовой бумаге с печатями, это ему Александр Николаевич позволили использовать, для них это была игра, забава. Но когда оказалось, что обманутая девица беременна, игра закончилась. Осенин прекратил всяческую связь с ней, так и не сказав ей правды. Что уже там дальше было, мне неизвестно, а только я так и думал, что однажды появятся «наследники», называющие себя претендентами на престол, ведь у них на руках остались письма на гербовой бумаге с царскими печатями — это же неоспоримое доказательство. Вот такая вот история приключилась.

— Значит, говоришь, обманули девицу? Некий Осенин соблазнил её под именем моего деда?

— Так точно, Ваше Величество. Именно так всё и было.

— Где этот Осенин сейчас?

— Давно его нет в живых. Вскоре же после той истории не стало. Горячего нраву был молодой человек, где-то и схватил пулю. Стрелялся вроде тайно, дуэли-то запрещены были уже, а он нет, всё равно на своём стоял, буду стреляться и всё. Ну и застрелили его.

Вот значит как дело было! Вот так случайно Государь Николай Александрович открыл тайну дела, прогремевшего на всю империю.

Лиля ждала исполнения приговора. Суд был недолгим и вынес ожидаемое решение: смертная казнь. Она знала, что теперь ничто не изменит её судьбу. Она готова была принять свою участь и не писала прошений о помиловании. Ожидание казни было томительно жестоким. Она вскидывалась от каждого звука, каждого шороха — казалось, за ней идут, чтобы отвести на казнь. Откуда-то она знала, что казни производят на рассвете. Поэтому она боялась засыпать, зная, что пробуждение может совпасть с приглашением на смерть.

В тот день она лежала на своём топчане лицом к стене. Вдруг железный затвор лязгнул и дверь отворилась. Лиля резко повернулась за звук. Уже?…

— Вставай, — лениво произнёс тюремный надзиратель, — быстро, не задерживай меня.

Лиля молча встала и пошла с ним. Хорошо этому равнодушному надсмотрщику — сегодня вечером он придёт домой, обнимет жену, детей, сядет ужинать… А вот ей ужина не видать. Она не доживёт до вечера.

Сейчас её должны отвести к священнику, который исповедает её и благословит… А потом…

— Сюда заходи, — грубо сказал тюремщик. Он взял её за локоть и втолкнул в комнату. Лиля увидела в комнате незнакомого человека, стоящего спиной к ней. Кто он? Зачем её сюда привели?

— Я представитель царствующего дома, — обернулся незнакомец. — Государь просил меня прибыть к вам. Его Величество рассмотрел вашу историю.

— Я не просила о помиловании, — сказала Лиля.

— Попрошу меня не перебивать, — жёстко ответил посетитель. — Государь рассмотрел вашу историю и нашёл, что вы были пешкой в чужих играх. Вашу семью погубили, а вас использовали в своих целях. Это были недостойные люди, а главное, что вас, женщину, использовали в своих играх мужчины. Поэтому Государь постановил: он оставляет вам жизнь. Но для всех вы будете казнены, поскольку общественное мнение должно знать, что преступление всегда наказуемо. В газетах объявят об исполнении смертного приговора. Для всех вы будете мёртвой. Вам будут выписаны новые документы на другое имя и фамилию (вы же любите менять фамилии), вы поедете в ссылку на вечное поселение в Тобольск. В сопровождающих документах будет указано, что вы воровка. Да-да, вы будете воровкой и с этим клеймом вам предстоит жить в Тобольске. Никогда больше вы не сможете покинуть Тобольск. Надеюсь, вы довольны тем, что ваша участь изменилась и смертная казнь вас минует?

Лиля едва кивнула, понимая, что её мнение сейчас ничего не значит. Но она смогла произнести лишь одно — то, что мучило её всё время, пока она находилась в заточении:

— Я могу напоследок увидеть сына?

— Нет. Ваш сын никогда не узнает вашего имени, никогда не узнает, кто его настоящая мать. Для всех вы умерли. Семья Черкасовых, где воспитывается ваш сын, тоже будет считать вас умершей. Оставьте напрасные надежды на встречу с сыном, это исключено. Его достойно воспитают в той семье. Итак — для всего мира вы умерли. А вы тем временем собирайтесь в дальний путь, в Тобольск, на вечное поселение.

Тройка лошадей резво шла по снегу, оставляя за собой небольшой снежный полог, поднятый их копытами. Лошадки везли особо опасную преступницу на вечное поселение в Сибирь. Злоумышленницу сопровождали жандармы, чтоб дорогой не сбежала.

Лилю везли в открытых санях, она была завёрнута в тулуп, голова её была покрыта теплым платком. И всё же постоянный ветер в лицо и холод пробирали её до костей, но она не обращала на это внимания. Занозой в её сердце сидела одна мысль: в Петербурге остался её сын, её Андрюша. Слова, услышанные ею в тюрьме, бились в её висках: «Ваш сын никогда не узнает вашего имени, никогда не узнает, кто его настоящая мать…»

Ну уж нет, не бывать этому! Она вернётся к сыну. Она во что бы то ни стало найдёт своего Андрюшу. Лиля уже знала, что непременно покинет Тобольск ради сына. Как ей это удастся, она ещё не знала, но она дала себе слово: сын будет с ней.

К тому же, недурно было бы найти дворецкого и побеседовать с ним обо всём происшедшем с ними. Он должен ответить ей на болезненно мучавшие её вопросы.

Лиля ещё не прибыла в Тобольск, но уже вынашивала планы побега. Что ж, не зря её окрестили особо опасной преступницей государственного масштаба.

Так что жди, Петербург, возвращения той, которая объявлена казнённой. Она ещё вернётся.

Примечания

1

Царские дни — дни рождения, тезоименитства (именины) членов царской семьи, а также день коронации царствующей особы.

2

Штоф — ¼ ведра.

3

Примерно 3 метра.

4

После революции 1917 года памятник Потёмкину был накрыт чехлом и простоял так несколько лет, за что получил название «херсонское привидение». Затем он был снесён и отправлен на хранение во внутренний дворик краеведческого музея. Последнее документальное упоминание о нём — фотография времён фашистской оккупации. В музее в то время находился госпиталь оккупантов, и работающие в нём румынские медсёстры позировали на фоне лежащего памятника Потёмкину. Дальнейшая судьба его неизвестна. Очевидно, памятник был вывезен на переплавку в фашистскую Германию. В 2003 году этот памятник был восстановлен в прежнем виде скульптором Ю. Степаняном. Сам скульптор не считает, что точно воспроизвёл памятник — мартовский Потёмкин был более бунтарский, а Степанян его «успокоил». В свете украинских событий 21 века над этим памятником периодически сгущаются тучи.

5

1 аршин — 1,4 метра.

Content

Лучший исторический детектив

Людмила Малёваная Кукла с Кальварии

Лилия Подгайская Проклятый замок

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Ирина Цветкова Самозванка Российской империи

Часть 1

Часть 2

Примечания