Аксель Петерманн

Перед лицом зла

Уникальные расследования лучшего профайлера Германии

Выражаю благодарность Мартину Кноббе за сотрудничество при написании этой книги.

Все описанные в книге события происходили на самом деле. Имена персонажей и названия мест изменены. Любые совпадения или сходства случайны. Кроме того, все диалоги и высказывания третьих лиц цитируются не дословно, а передаются близко по смыслу и содержанию.

Axel Petermann

Im Angesicht des Bösen

Ungewöhnliche Fallberichte eines Profilers

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2012 by Rowohlt Verlag GmbH, Reinbek bei Hamburg

© Калинина Л. В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Введение

Приподнимая завесу

Германия. Место действия – большой зал в старинном здании, переоборудованный в аудиторию. Почти семь вечера. До моей лекции еще около получаса. Тем не менее некоторые слушатели уже пришли и расположились в своих креслах. В итоге соберется около трехсот человек, которым я поведаю правдивые истории из моей первой книги: о смерти, грехах, трагедиях и преступлениях. И снова публика очень разношерстная: женщины и мужчины, молодые и старые, прогрессивные и консервативные, пришедшие поодиночке или парами. Разные люди, которых, кажется, объединяет одно: их завораживает Зло. Вглядываясь в лица, задаюсь вопросом: мог ли кто-то из них оказаться героем одной из моих историй, будь то жертвой или преступником? Насильственная смерть может коснуться любого, независимо от принадлежности к социальному слою или культуре. Зло вездесуще, и в этом зале оно тоже присутствует.

В работе профайлера меня всегда привлекала многогранность зла: я постоянно имею дело с очень непохожими людьми, сталкиваюсь с новыми фактами, с неразгаданными загадками. Я убежден, что моим слушателям тоже интересно все это, и они спрашивают себя: какие еще формы жизни существуют помимо моего собственного космоса? Где они, пределы цивилизованности? Кто смеет их преступать? Когда и почему жизнь трансформируется в насильственную смерть? И самый главный вопрос: почему зло вообще существует? И почему оно вечно?

То, что я наблюдаю за лицами собравшихся в зале, не остается незамеченным. Одни отвечают на мой вопросительный взгляд улыбкой, другие избегают прямого зрительного контакта. Словно чувствуют себя пойманными на том, что хотя бы на один вечер они намерены заглянуть в бездну человеческих грехов. Нелегко признаться самому себе, что зло так притягательно.

Я начинаю свое выступление, и негромкое бормотание на задних рядах сменяется напряженной тишиной. Знаю, что она будет царить до конца лекции, лишь время от времени прерываясь вздохом облегчения, когда я расскажу что-то смешное о себе и своей работе. И я догадываюсь, какие вопросы мне зададут в конце: «Что вас поражает в зле?», «Каждый ли человек может стать убийцей?», «Чем вас привлекает ваша работа?», «Как вы справляетесь с таким психическим напряжением?»

Мне до сих пор нелегко найти ответы на все эти вопросы, даже спустя много лет, в течение которых я часто сталкивался со злом и смертью. Для меня затруднительно дать однозначное определение злу. Может, зло – это умение свободно преступать границы дозволенного и осознанно, в ясном уме идти против добра? Жестоко обращаться с людьми, убивать, а иногда даже получать от этого удовольствие? Или это нечто присущее человеку в принципе? Разве сам он не есть олицетворение зла? Разве в нем не сокрыта бездна, от которой кружится голова. Такое описание злу дал Георг Бюхнер[1]. Трудно объяснить, почему зло так очаровывает нас. Почему мы добровольно трясемся от страха перед Ганнибалом Лектером и смотрим фильмы о вампирах и зомби. Хотим прочувствовать на своей шкуре, насколько близко зло способно подобраться к нам? Сколько жестокости и насилия мы готовы вытерпеть? В какой именно момент отведем взгляд? В конце концов, может, нас вновь и вновь успокаивает то, что все это просто вымысел, а не реальность. При этом мы прекрасно знаем, что главный герой, тот самый инспектор, будет рядом. Он возьмет на себя роль морального чистильщика и в конечном итоге одолеет зло. Но достаточно ли этого для того, чтобы заворожить нас? Не является ли зло, по правде говоря, слишком уж поверхностным и скучным, ведь его разрушительное действие никогда не будет столь творческим и непредсказуемым, как сама жизнь во всех ее проявлениях? Так почему же зло никогда нам не наскучивает?

У меня больше вопросов, чем ответов, и я действительно думаю, что в каждом из нас есть как плохое, так и хорошее. Любой подвержен вечному взаимодействию этих двух полюсов. Так что один и тот же человек способен творить добро в одной ситуации и зло – в другой. В нашей повседневной жизни мы сталкиваемся с обеими этими сторонами. Разве мы не пугаемся иногда самих себя, когда наши слова звучат слишком громко, когда нас одолевают ничтожные, а порой и ужасные мысли, когда наши аргументы неуместны и агрессивны? Разве мы не осознаем снова и снова, что невозможно быть однозначно добродетельным? Но значит ли это, что в каждом из нас сидит потенциальный убийца? Может ли определенная ситуация так сильно повлиять на нас, что мы превратимся в преступников?

Несколько десятилетий ученые спорят о том, откуда берется зло. Заложено это в генах, или же человек преступает закон под влиянием социальных факторов? Кто виноват в том, что подобное происходит: природа или общество, в котором он растет, его воспитание, приобретенная система ценностей? Генетическая ли это предрасположенность или вопрос заключается в умении сопереживать, сочувствовать ближнему, в развитости эмпатии? Истина, вероятно, лежит где-то посередине, хотя я по сей день по-прежнему весьма скептически отношусь к тезису о «прирожденном убийце». В конце концов, решающее значение имеют напряженность ситуации и способность справляться с чрезмерно сильными чувствами, такими как гнев, ненависть, негодование, разочарование, отчаяние и любовь.

Как часто я слышал от убийц, что в момент преступления они не узнавали самих себя, казались себе совершенно чужими.

Совокупность различных факторов позволяет человеку контролировать себя в стрессовых ситуациях и не поддаваться спонтанным чувствам. Вместо этого он решает поступить иначе, не так, как ему хотелось сначала. Эта способность удерживает его от соблазна причинить зло.

Все эти умозаключения составляют основу работы профайлера. Моя задача – понять, как и почему кто-то пересек черту. Для меня, как для ученого, преступление – это объект исследования. Поэтому я должен остерегаться оценивать преступника с моральной точки зрения, каким бы чудовищным ни было то, что он совершил. Я хочу понять человека, стоящего за преступлением, поэтому мне необходимо приподнять завесу и столкнуться с ужасом лицом к лицу. Иногда даже приходится проявить определенную долю сочувствия к такому индивиду. Ведь никто не является монстром сам по себе.

Вот почему в своей работе я сознательно избегаю таких слов, как «жестокий», «беспощадный» или «больной». Вы не найдете их и в этой книге. Эти слова – оценка, которой нет места в моей деятельности. Моя цель – выяснить, что произошло и что стало для преступника мотивом. И эту задачу я могу выполнить, лишь оставаясь беспристрастным, субъективное мнение только отвлекало бы меня. Кроме того, объективное расследование – законное право обвиняемого.

Преступник также имеет право хранить молчание и не обязан сотрудничать со следствием, если не желает. Конечно, я всегда надеюсь, что он побеседует со мной, а в идеале еще и даст показания. Но он будет готов это сделать только в том случае, если я создам благоприятную атмосферу для разговора. Преступник должен понять себя и свои мотивы. Это не значит, что я оправдываю его противозаконные действия. Но мне не следует проявлять к нему антипатии или вести себя несдержанно. Иначе мне пришлось бы отказаться от ведения дела. К счастью, со мной такого никогда не случалось.

Несомненно, есть преступления, от деталей которых к горлу подкатывает тошнота. Конечно, иногда и я не застрахован от того, чтобы испытывать гнев по отношению к преступнику, особенно в самом начале, когда постепенно осознаешь масштаб злодеяния. И, конечно, порой, когда я довольно долго вчитывался в материалы дела, перед моим мысленным взором представал монстр. Однако спустя время я видел перед собой человека, казавшегося таким же нормальным, как и любой другой, того, с кем можно совершенно свободно общаться. В такие моменты я не забываю, что сделал мой собеседник, но сдерживаю отвращение к произошедшему и не проецирую его на преступника. Поэтому я не смотрю с ненавистью на этих людей, но и не жалею их. Мне только иногда становится грустно, когда я наблюдаю за их судьбой и понимаю, насколько сильно им не повезло в жизни.

Ключевой вопрос заключается в том, почему одни могут контролировать себя в стрессовых ситуациях, а другие нет. В течение многих лет я искал ответ в своей работе и теперь пытаюсь сделать то же самое на страницах этой книги. В этих поисках мне помогает исследование следов преступления. Реконструируя случившееся, я приближаюсь к побудительным мотивам убийцы и таким образом все больше постигаю многогранную природу зла.

В конце лекции меня часто спрашивают, как удается выдерживать подобные вещи – постоянно иметь дело со злом и смертью. Полагаю, у меня это получается только потому, что я веду себя как зритель. Не позволяю судьбе жертвы затронуть меня. Конечно, я хочу и должен узнать все о преступлении. Необходимо понять, почему и как был убит человек. Выбрал ли его убийца намеренно или он стал случайной жертвой. Мне также важно выяснить, кто эти жертвы, как они жили, с кем дружили и чем любили заниматься. Для этого я изучаю биографию потерпевшего, читаю его дневниковые записи и документы на компьютере, опрашиваю множество людей: родителей, партнеров, друзей, коллег. К концу расследования я знаю о жертве больше, чем кто-либо другой. В этот момент я сильно сближаюсь с ней и поэтому, возможно, могу ответить на вопрос о мотивах преступника и причинах убийства.

Но этим мой интерес к жертве ограничивается, и я говорю себе «стоп», когда начинаю испытывать эмоции. Я всегда был очень восприимчивым и в некотором смысле остаюсь таким до сих пор. Раньше я много размышлял о преступлениях, о муках жертв и о горе тех, кто потерял своего близкого. Однако постепенно такое участливое отношение к страданию стало для меня обременительным. Я больше не хотел задаваться вопросом, какое отчаяние испытывал человек, когда понимал, что вот-вот умрет. Не желал представлять, как жизнь проносилась перед его глазами, прежде чем он смирился со смертью. Моей целью стало как можно меньше сопереживать жертве.

Пишу эти строки, и они кажутся мне очень резкими. Но сформировать профессиональное отношение к преступлению и его жертвам оказалось непростым делом. Я начинал очень осторожно: перестал запоминать имена погибших и вместо этого записывал их в блокнот. Больше не фиксировал в памяти, где именно жили или работали жертвы, если только это не имело решающего значения для идентификации преступника.

Мне было важно снова свободно гулять по своему городу, не вспоминая на каждом углу о смертях и преступлениях. Иначе я бы не захотел здесь жить.

Конечно, такая стратегия сработала лишь отчасти. Некоторые события вы никогда не забудете, несмотря на все попытки и усилия стереть их из своей памяти. Еще в период учебы мне довелось выехать на мое первое дело: это была авария с большим количеством крови. Я потерял сознание и вместе с тяжелораненым пострадавшим был доставлен в больницу. Первым погибшим в моей полицейской службе оказался водитель автомобиля, который на высокой скорости врезался в опору моста, и достать его из искореженной машины удалось лишь мертвым. Изуродованное тело было доставлено в морг, чтобы выяснить, что явилось причиной аварии – вождение в состоянии алкогольного опьянения или самоубийство.

Я хорошо помню тот морг. За высокой стеной и вечнозелеными хвойными деревьями скрывалось здание, не имевшее ничего общего со стерильностью и чистотой сегодняшних моргов. Грязно-бежевая плитка в помещении была небрежно почищена, и все свидетельствовало о запустении. Насчитывалось всего девять холодильных отделений и три отдельных бокса для заморозки сильно разложившихся трупов, поэтому по выходным большое количество тел лежало неохлажденными и часто обнаженными на металлических носилках или прямо на полу. Не могу сказать, что мое обучение хорошо подготовило меня к этой гнетущей атмосфере.

Потребовалось действительно много времени, чтобы привыкнуть к виду смерти во всех ее проявлениях. Стало легче, только когда я научился воспринимать мертвого, увиденного мной на месте преступления или на столе для вскрытия, не как личность, а как объект уголовного расследования, который может рассказать многое о преступнике и его мотивах. Звучит холодно и бесчеловечно. Но это единственный способ взаимодействия детектива со смертью без губительных для него последствий. В конце концов, в течение «обычного» года я имею дело примерно с 75 смертями.

Когда мне удалось понять, как выстраивать дистанцию между собой и жертвой, моя работа стала намного интереснее. Я вдруг стал замечать следы смерти, которые до сих пор были скрыты от меня. В стремлении узнать больше я много раз посещал судебно-медицинские учреждения. Так я познакомился с методами вскрытия, научился распознавать и интерпретировать травмы. Лицо смерти перестало быть таким пугающим.

Но у меня, наверное, никогда не получится воспринимать смерть как должное. Даже несмотря на то, что я продолжаю тщательно хранить свои впечатления глубоко в «ментальных ящиках» и прятаться за защитными стенами. По опыту многих людей, с которыми мне довелось столкнуться по работе, я вижу, что у них это тоже не всегда хорошо выходит. Некоторые компенсируют эмоции экстремальным поведением. Например, суровая на вид женщина-прокурор из Бремена во время эксгумации достает бутерброд из своей сумочки Louis Vuitton и с набитым ртом принимается рассказывать о своем самом заветном желании на день рождения: утром – сообщение от дежурных об убийстве, днем – тщательное расследование, а вечером – задержание и признание виновного. Или работник морга – практически некрофил, который, что называется, совершенно разучился относиться к смерти с уважением и вместо этого испытывает влечение к трупам, не упуская возможности отпустить пошлую шутку во время вскрытия или осмотра трупа и напугать молодых полицейских леденящими душу подробностями. Или детектив из отдела убийств, который позволяет себе лишь маленький глоток спиртного, чтобы избавиться от привкуса смерти во рту и носу, а потом неожиданно становится алкоголиком. Или коллеги, которые, будучи не в силах больше выносить вид смерти и страданий, вынуждены обратиться за помощью к психотерапевту, переводятся в другой отдел, а иногда и вовсе совершают суицид. Смерть и зло иногда обладают неимоверной мощью.

По сей день для меня самая скверная сторона нашей работы – это необходимость общаться с близкими погибших. Тут уже не помогает дистанцироваться от жертвы. Вы сталкиваетесь с глубочайшим, истинным горем.

Часто в обязанности следователя входит информирование родственников о смерти пострадавшего. Тогда он выступает вестником самых ужасных новостей.

И нередко ему приходится полагаться только на собственные силы. Эта обязанность тяжело дается не только молодым и неопытным сотрудникам.

Вот почему две смерти до сих пор не удается запрятать в дальний угол моего сознания. Как будто это было вчера, в памяти всплывают воспоминания о гибели одного русского немца, который скончался от несчастного случая. Юноше было всего лишь 17 лет. Его голова оказалась зажатой между двумя стенами во время ремонта внешней лестницы. Поскольку тело смогли вытащить только спустя достаточно продолжительное время, я был вынужден успокаивать потрясенных и бьющихся в истерике родственников. Когда покойного наконец доставили в морг и я уже собрался домой, мне позвонил пастор, курировавший семью. Он сообщил, что намерен приехать в морг с матерью погибшего, чтобы она попрощалась с сыном. По его словам, только так она могла поверить в то, что тот действительно мертв. Я пытался объяснить священнику, что это невозможно, что у мальчика слишком сильные увечья. Но все мои возражения не возымели никакого эффекта. В отчаянии я начал смывать кровь с головы юноши и прикрывать раны белыми бинтами и простынями. Я почти закончил, когда женщина вошла в помещение.

В другой раз пострадавшая тоже была из немецко-русской семьи. Одним воскресным днем трехлетняя девочка, играя с братом, решила спрятаться за диваном. Ее голова застряла между спинкой и наклонной стеной, в результате чего малышка случайно удушилась. Оказавшись на месте, я увидел обезумевшую мать, пьяного отца, православного священника и скорбящих представителей общины русских немцев. Все доводы о том, что ребенка необходимо отвезти к судмедэксперту, не помогали. Отец упорно не позволял сотруднику похоронного бюро вынести дочь из комнаты. Он пил стакан за стаканом и становился все пьянее с каждой минутой. Что мне было делать? Как вариант – скрутить огромного мужчину при помощи нескольких полицейских, но, безусловно, это было самым худшим решением. Вместо этого я выкурил с ним несколько сигарет и выпил водки. Акт человечности, как выразился священник, пусть даже он совершен в нарушение инструкций. Тогда мне пришла в голову одна идея: я предложил отцу самому отнести мертвого ребенка к катафалку. Мужчина согласился. Мать завернула девочку в белую простыню, и изрядно пьяный отец торжественно зашагал к катафалку с мертвой дочерью на руках. За ними последовали мать, священник, скорбящие представители общины и я. До сих пор в моих ушах звучит их пение, я вижу пожилых женщин с иконами и отца, который укладывает своего мертвого ребенка в открытый гроб и присоединяется к рыдающей жене. Эта сцена регулярно всплывает в моей голове.

Несмотря на все эти стрессовые моменты, я люблю свою работу. Трудно представить более творческую профессию со столь четкой, но невероятной задачей – объединить вещи, которые поначалу кажутся несвязанными. И дело не только в разнообразии заданий и не в погружении в различные сферы жизни. Суть в привлекательности и притягательности зла, в стремлении выяснить, кто это сделал, в поиске ответа на вопрос «Почему?». Превыше всего это уверенность в том, что потерпевший и его родственники имеют право на то, чтобы преступление было раскрыто, а также желание защитить общество от опасности.

На страницах этой книги я приглашаю вас заглянуть мне через плечо, понаблюдать за моей работой и проследовать со мной по пути в поисках зла. И в конце вы тоже затруднитесь объяснить, что на самом деле представляет собой обыкновенное зло и почему мы так им очарованы.

1

Не ведая жалости

Преступление по книге

Дождь барабанит по лобовому стеклу моей служебной машины. Я подъезжаю к складам на Везере. Поднимаю воротник плаща и бегу к реконструированному зданию. Жизнь у реки – вот философия застройки в этом квартале. Сейчас эта фраза приобретает совершенно иной смысл. Промокнув до нитки, добираюсь до бывшего склада. С тех пор как активная работа гавани переместилась в соседний Бремерхафен, где достаточно места для разгрузки и загрузки гигантских современных контейнеров, пустующие складские и промышленные помещения в порту Бремена постепенно превращаются в жилые. Комплекс с отремонтированными «под ключ» апартаментами в стиле лофт, эксклюзивными бутиками, офисами и юридическими конторами спроектирован в соответствии с последними инженерно-строительными требованиями. Побеленные стены и бетонные светло-серые полы. Застекленные мансардные окна и многочисленные точечные светильники на потолке создают в помещениях эффект дневного освещения. Но эта жизнерадостность резко контрастирует с кровавой лужей – ее длина около метра, а ширина почти 40 сантиметров. Лужа темно-красного цвета, кровь уже засохла. Когда здесь была убита женщина по имени Мишель Ройтер, я еще отдыхал в Швеции. Вернувшись из отпуска, я поехал прямо в офис. Дело оказалось затяжным.

1

Мишель Ройтер возвращалась домой в начале девятого вечера после встречи с подругами. Она припарковала свой белый кабриолет в гараже и направилась к лифту. При ней была дамская сумочка и две большие сумки через плечо. Судя по всему, преступник поджидал жертву в маленьком холле перед лифтом и здесь же нанес ей ножевые ранения. Ее пронзительные, сигнализирующие о смертельном страхе крики о помощи вырвали нескольких обитателей жилого комплекса из расслабленной домашней летаргии. Однако лишь спустя несколько минут один из них все-таки решился выяснить причину шума. К своему ужасу он наткнулся на целое «море крови» и, по предположению следователей, спугнул преступника, который тотчас же скрылся.

Вызванные на место преступления полицейские проследовали по следам крови и нашли Мишель Ройтер в маленьком помещении под лестницей, так называемой вентиляционной шахте. Она была уже мертва. Несмотря на многочисленные улики и активное расследование, проведенное убойным отделом, преступление раскрыть не удалось. Из-за тяжелых увечий, нанесенных погибшей, мои коллеги не исключали того, что нападение мог совершить человек, состоявший с жертвой в близких отношениях. Были проверены многочисленные друзья, соседи и случайные знакомые потерпевшей. Но серьезной зацепки так и не обнаружилось.

Высказывалось предположение о том, что до совершения преступления убийцу могли видеть несколько человек из жилого комплекса. Одна свидетельница за день до убийства, это было в районе 21:00, вошла в лифт с незнакомцем и в короткой беседе с ним упомянула, что возвращается с работы. Через день она снова заметила этого человека. На этот раз было около 18:00. Женщина вышла из дома и неожиданно столкнулась с тем мужчиной из лифта. Она придержала для него входную дверь, и незнакомец вошел в дом.

В течение следующих нескольких часов мужчину заметили еще трое жильцов. За одной молодой женщиной этот человек проследовал почти до ее машины. Двух других свидетелей удивило то, что он сначала без видимой цели бродил по подвалу жилого комплекса, а затем интересовался, где расположены мусорные контейнеры. Это было около 19:15, почти за час до смерти Мишель Ройтер. То, что незнакомец и являлся преступником, доказано не было. Однако свидетели, по-видимому, описывали одного и того же человека: мужчину около 30 лет, стройного и невысокого, со светлыми волосами, в очках, джинсах и белой футболке. Никаких особых примет.

Поведение преступника необычно, его мотивы на данный момент необъяснимы. Поэтому я решаю отойти от стандартного метода расследования и вместо этого провести так называемый анализ места преступления. Американский термин «профайлинг» более знаком большинству. На тот момент я работал следователем уже более 20 лет, но с новым аналитическим подходом был знаком немногим больше года, пройдя лишь малую часть обучения. Прежде чем получить квалификацию профайлера, мне еще предстояло преодолеть долгий путь.

Сегодня я уже не возьмусь точно сказать, почему меня так привлекли методы профайлинга. Оказали ли свое влияние впечатляющие исследования об американских серийных убийцах, таких как Эд Гейн, Джеффри Дамер и Тед Банди? Сказался ли интерес к злу вообще – увлечение, знакомое любому, кто любит читать или смотреть детективы? Или же все дело в надежде наконец объяснить поведение некоторых преступников, которое казалось абсурдным, странным или просто непонятным? Наверное, здесь было всего понемногу.

Я понимал, что больше не хочу довольствоваться одной лишь поимкой преступников и получением от них признательных показаний. Мне было важно выяснить истинные причины, по которым они убивали тем или иным способом. Я желал узнать больше о каждом отдельном преступлении и преступнике, а значит, и о неисчерпаемом разнообразии человеческой психики. Так что для меня как начинающего профайлера убийство Мишель Ройтер стало первым настоящим делом. В то время, правда, я еще был начальником отдела по расследованию убийств. Отдел по «оперативному профайлингу» я возглавлю позже.

Мне пришлось действовать совсем иначе, чем раньше. Свернуть со знакомого пути было непривычным испытанием. Профайлинг строится на трех китах: следы на месте преступления, следы на трупе и личность потерпевшего. Показания свидетелей и улики, оставленные злоумышленником за пределами места преступления, – то, на чем часто базируется типичное расследование убийства, – мало интересуют профайлера из-за существующей при этом субъективности. Исключение составляют случаи, когда речь идет об установлении хронологической последовательности и о составлении характеристики жертвы. Вот для этого мне нужно как можно больше мнений, чтобы составить предельно достоверную картину. Что особенного было в этом человеке? Насколько он был доверчив, как вел себя в опасных ситуациях? Однако в центре интересов профайлера находится место преступления: обнаруженные на нем следы могут рассказать, что именно хотел преступник, насколько тщательно он все спланировал и что в первую очередь побудило его совершить злодеяние.

Чтобы выяснить все это, я задаю себе на месте преступления множество вопросов, которые всегда связаны с оценкой поведения убийцы. Как он вышел на контакт с потерпевшим? Насколько контролировал себя и свои порывы? Насколько агрессивными были его действия? Была ли агрессия умеренной – всего лишь необходимой для преодоления сопротивления жертвы? Или он действовал по обстоятельствам? Какое оружие использовал преступник – собственные руки, колющие или тупые предметы? Принес ли он оружие с собой или нашел случайно, пустив в ход так называемые подручные средства? Когда он нанес ранения жертве: до или после смерти? А может, в момент смерти? Как именно преступник убивал? Сначала задушил, а потом зарезал жертву? Или наоборот? Что насчет сексуального контакта? Был ли он вообще? Если да, есть ли признаки необычных сексуальных предпочтений, таких как фетишизм или садизм? Была ли жертва убийства изнасилована? И что преступник сделал с телом? Он просто оставил его, спрятал или унес куда-то еще? Пытался ли убийца избавиться от таких следов, как отпечатки пальцев или сперма, которые могли бы его идентифицировать? То есть был ли он в перчатках и использовал ли презерватив? Существует много вопросов, на которые я должен ответить, чтобы максимально реалистично реконструировать ход преступления. Есть надежда, что все это поможет мне понять мотив преступления, описать потребности преступника и составить профиль его личности.

2

В запекшейся крови виднеется грубый ромбовидный отпечаток рабочей обуви. Следы от подошв усеяли пол, как штампы, через равные промежутки. Они ведут в глубину помещения. Вокруг лужи наружу расходятся густые капли крови. Узкая дорожка кровавых подтеков ведет к серой стальной двери лифтового холла, к выходу от лифта, к кладовкам и чулану для велосипедов.

Я открываю огнеупорную дверь лифтового холла и попадаю в комнату без окон площадью почти 8 квадратных метров. Неоновые светильники отбрасывают тусклый зловещий свет, две стальные двери ведут в другие помещения. Место напоминает подземелье.

На полу и на стенах также обнаруживаю следы крови. На работе я уже внимательно изучил снимки с места убийства и фото вскрытия, однако количество этих молчаливых свидетелей свершившегося злодеяния меня шокирует. Я никогда не видел столь яростного проявления жестокости.

Чтобы иметь возможность реконструировать события и понять их суть, мне нужно интерпретировать рисунок кровавого следа. Гнетущая перспектива, которая ждет меня после беззаботного отпуска. Затхлый запах крови не добавляет энтузиазма. В такие моменты трудно сохранять профессиональную дистанцию между собой, преступником и жертвой.

Сложно отделаться от мысли, что несколько дней назад здесь оборвалась молодая жизнь, полная надежд и, вероятно, больших планов на будущее.

На самом деле я не хочу даже представлять, какой смертельный ужас и какие муки должна была испытать эта молодая женщина, прежде чем умереть, несмотря на отчаянное сопротивление.

Стараюсь по возможности не думать об этом и возвращаюсь к своей задаче. Место преступления теперь выглядит совсем не так, как в момент обнаружения тела моими коллегами. Многие предметы передвинуты и лежат иначе. Криминалисты, следователи, фельдшеры или сотрудники похоронного бюро тоже наследили. Тем не менее я уверен, что мне удастся получить ключи к разгадке хода убийства, еще раз внимательно все осмотрев.

В экранизации триллера Томаса Харриса «Красный дракон» есть сцена, в которой очень хорошо показана работа профайлера. Молодой следователь ФБР Уилл Грэм (Эдвард Нортон) появляется на месте преступления. За несколько дней до этого серийный убийца Фрэнсис Долархайд расправился здесь с целой семьей. Глазами профайлера зритель видит пятна крови на стенах и на кровати в спальне. Уилл Грэм фиксирует их, а затем наговаривает на диктофон свои мысли о причине и динамике их появления. Моя работа выглядит примерно так же, только я записываю свои умозаключения не на пленку, а в блокнот. До сих пор этот старомодный метод нравится мне больше других.

Такая работа на месте происшествия, похожая чем-то на медитацию, и раньше была неотъемлемой частью моих расследований, еще до того, как я стал заниматься профайлингом. Я по нескольку раз выезжал туда, где произошло убийство, и внимательно разглядывал следы, иногда задерживаясь на несколько часов. Так мне часто удавалось узнать подробности случившегося. Эти знания я потом использовал на допросах. В случае если подозреваемый давал признательные показания, я мог проанализировать, насколько сильно он фальсифицировал факты в своих рассказах.

Прямо за дверью в лифтовый холл я вижу большую лужу крови, так напугавшую свидетеля. Разрозненные брызги на стене говорят о том, что преступник наносил удары быстрыми, колющими движениям, так что кровь жертвы хлынула из-под ножа. Тяжелораненая Мишель Ройтер, по-видимому, долго пролежала на полу. Однако прежде чем кровь успела свернуться или высохнуть, женщину проволокли несколько метров, о чем свидетельствует непрерывный след, ведущий ко второй двери. Кровь сворачивается через 3–6 минут и засыхает через 10–15. Преступник протащил женщину через помещение вскоре после того, как ударил ее ножом.

У второй двери на полу тоже образовалась лужа крови площадью около полутора квадратных метров. Из нее буквально вырываются длинные брызги, которые достают до двери, находящейся примерно в полуметре. Я достаточно долго изучаю эту картину, ведь она свидетельствует об особом моменте в ходе преступления: именно здесь преступник не только повредил ножом одну или несколько артерий жертвы, так что кровь хлынула из ран под давлением. Именно здесь он убил Мишель Ройтер.

Внимательно осматриваюсь, пытаясь найти закономерность в многочисленных отпечатках обуви с грубым протектором. Преступник, кажется, беспокойно метался по помещению. Но почему?

Вытаскиваю из портфеля папку, где хранятся фотографии с места преступления. При взгляде на кадры из лифтового холла у меня возникает мысль: может, убийца хотел замести следы? Не поэтому ли он поставил на кровавый отпечаток две сумки жертвы, прежде чем его спугнул встревоженный жилец? По фотографиям видно, что преступник обыскал и сумки: из одной торчит полиэтиленовый пакет с надписью «En Vogue». На полу на расстоянии метра валяются связка ключей, к которой прицеплен брелок с фотографией, ключ от машины, открытая пачка легких сигарет, серебряная зажигалка и три журнала об искусстве. Я иду по извилистому следу, выхожу из лифтового холла и попадаю в небольшой коридор, ведущий к лифту и кладовкам.

Непрерывающиеся следы волочения свидетельствуют о том, что преступник целенаправленно и без остановок протащил жертву более чем 20 метров в чулан для велосипедов, а затем оставил ее перед дверцей вентиляционной шахты.

Мне приходит на ум сравнение с мертвой дичью, с трофеем, который охотник уносит, чтобы защитить его от хищников. Преступник обошелся с человеком как с куском мяса.

Пятна крови на стене говорят мне о том, что именно здесь убийца прислонил мертвую женщину, затем поднял ее тело и затащил в шахту, расположенную позади. Листаю папку с фотографиями и вижу еще одну особенность места преступления: среди следов волочения валяются несколько окровавленных журналов об искусстве и четыре сложенных листка глянцевой бумаги. Журналы, по-видимому, лежали на трупе во время транспортировки и прикрывали раны. Когда преступник в спешке перетаскивал тело, они соскользнули. Однако что значили сложенные листки, я так и не понял. Два из них были полностью пропитаны кровью, а два других испачкались лишь на уголках. Может, преступник засунул острые концы в рану на шее женщины, чтобы таким образом ее замаскировать? Или так он хотел символизировать еще большее число ножевых ранений? На фотографиях я обнаруживаю третье необычное обстоятельство: в нескольких метрах от дверцы шахты лежит кусок медицинского пластыря шириной с большой палец и длиной около 20 сантиметров. К нему прилипли два черных коротких волоса. Вероятно, они принадлежат Мишель Ройтер. Еще одна загадка, которую мне предстоит разгадать: какова функция пластыря? Может, им фиксировался кляп, который преступник использовал для того, чтобы женщина не кричала? Но, получается, и это намерение убийцы полностью провалилось.

На снимках также замечаю, что помещение, где была найдена Мишель Ройтер, выглядело иначе, чем сейчас. Слева от дверцы шахты стоял прислоненный к стене велосипед. Он мешал оперативникам при осмотре места преступления, и они его убрали. Судя по всему, для преступника велосипед помехой не был. Затем я открываю дверцу высотой всего 120 сантиметров, ведущую в вентиляционную шахту. Рядом с дверной ручкой – еще четыре смазанных кровавых отпечатка. Могу сказать, что они оставлены рукой в перчатке.

Я перешагиваю через порог высотой почти 60 сантиметров и направляю фонарик в темноту. Глазам требуется время, чтобы привыкнуть к полумраку. Помещение всего 80 сантиметров в ширину и добрых 4 метра в длину. Но я могу встать в полный рост, не доставая до потолка. Осторожно, на ощупь продвигаюсь влево и в конце коридора нахожу проем в стене, ведущий в другое помещение за углом. Глаза начинают слезиться, внезапно ощущаю резкий запах растворителя. Направляю фонарик на пол и вижу две банки с этикетками «Двухкомпонентная система на основе эпоксидной смолы». Это вещество используется для покраски бетонных полов. Одна из банок перевернута, ее содержимое вылилось. Рядом с засохшей синтетической смолой замечаю следы крови – на полу и на неоштукатуренных бетонных плитах прямо у входа. Именно здесь лежало тело Мишель Ройтер, когда его обнаружили.

Едкий запах невозможно выносить долго, и я выбегаю из тесного помещения. Снаружи в чулане для велосипедов снова беру в руки фотографии. Я пытаюсь восстановить в уме последовательность событий: как именно преступник переместил сюда тело? На снимках лицо и волосы Мишель Ройтер перепачканы кровью. Следы смазанные, то есть женщина еще какое-то время двигалась после того, как ей были нанесены удары ножом. Или же это преступник изменил положение тела? Очки без оправы погнуты и сдвинуты на лоб. Все свидетельствует об активной динамике преступления.

Мертвая женщина лежит на спине, правое плечо и голова слегка приподняты и прислонены к стене, правая рука на животе. Ноги разведены в стороны, но согнуты в коленях так, что пятки соприкасаются. На босых ногах – легкие мокасины. Рядом с правой ногой – наручные часы с разбитым стеклом.

На Мишель Ройтер надеты широкие брюки кремового цвета, шов в промежности разорван на несколько сантиметров, так что видны белые трусики. Обе пуговицы на поясе застегнуты, молния раскрыта. Между ног лежит белый вязаный кардиган с вывернутыми наизнанку рукавами. Бывшая некогда бежевой футболка полностью пропитана кровью и задрана спереди.

Обнаженная грудь в крови. При этом на фото видно несколько ран на левой груди и верхней части живота, а также длинный порез на шее справа. Я внимательно рассматриваю снимок через лупу: тонкая серебряная цепочка покойной натянута между двумя углами раны. Она попала туда случайно, когда тело тащили? Или преступник намеренно ее так расположил?

На одном из последних фото замечаю, что на пороге в вентиляционную шахту лежит ключ с частой бородкой – такие подходят к межкомнатным замкам. Это может быть ключ от дверцы. Преступник намеревался запереть эту маленькую каморку, прежде чем изнасиловать беззащитную жертву? Несколько дней спустя, взяв ключ у следователей и вернувшись на место преступления, я обнаружу, что он действительно подходит.

Дальше я иду по окровавленным отпечаткам обуви, которые ведут от вентиляционной шахты на первый этаж. Преступник уверенным шагом прошел мимо сумок Мишель Ройтер, покинув место убийства, миновал парковочные места для автомобилей и служебные помещения, затем достиг соседнего дома и сел в лифт – об этом свидетельствует последний нечеткий след от подошвы, испачканной в крови. Я поднимаюсь на лифте на третий этаж, где расположена незапертая пустая квартира. Криминалисты обнаружили здесь кровь Мишель Ройтер на дверной ручке. Такой след мог оставить только убийца. Но что он тут делал? Мылся или переодевался? Еще одна загадка в этом необычном деле.

Для первого раза достаточно. Прошло несколько часов с тех пор, как я, промокший насквозь, оказался на месте происшествия. Дождь тем временем прекратился, но весь асфальт в лужах. Не спеша иду к близлежащей гавани, сажусь на швартовый якорь и начинаю размышлять над тем, что увидел. Интересно, Мишель Ройтер знала нападавшего или их трагическая встреча произошла случайно? Травмы говорят сами за себя. Удары в лицо, удушение – вот типичные повреждения, когда пострадавший и убийца знакомы. То, как преступник вел себя после убийства, также свидетельствует о спонтанном выборе.

Бегство часто является первой реакцией преступника, который был знаком с тем, на кого напал.

Иногда убийца устраивает инсценировку и на месте преступления: располагает предметы или сам труп так, чтобы они выглядели как послание, отводя подозрение от него или становясь прощальным приветом некогда любимому партнеру. Но в этом случае все было иначе: перемещение тела убитой в вентиляционную шахту, поставленные рядом сумки, сложенные листки бумаги, медицинский пластырь с прилипшими волосами покойной в следах волочения. Тот, кто действует подобным образом, явно все спланировал. Единственный вопрос: зачем? Говоря терминологией ФБР, это убийство с неспецифическим мотивом, смысл которого знает только преступник и над осуществлением которого он поработал заранее.

3

Эти первые мысли бешено крутились в моей голове, пока я сидел на причале под пасмурным небом. Чтобы сделать какой-то серьезный вывод, мне для начала нужна информация о жертве: каковы были семейные, личные и финансовые обстоятельства Мишель Ройтер? Как женщина проводила свободное время? Относилась ли она к какой-то субкультуре? Когда и где ее видели в последний раз – одну или в компании? Как она выбирала сексуальных партнеров? Контактировала ли с кем-то на интернет-форумах?

Для ответа на все эти вопросы необходимо побеседовать с членами семьи погибшей, друзьями, знакомыми и коллегами. Чем их больше, тем лучше, тогда субъективное мнение отдельного человека не помешает сформировать образ жертвы. Речь идет о целостной картине личности. Кроме того, свой вклад в эту картину могут внести заметки Мишель в ежедневниках, дневниках, письмах или электронных сообщениях. Оценка этой информации требует огромных затрат времени и сил, но оно того стоит. Именно в близких отношениях раскрывается истинное лицо человека. Моя работа – разгадать по возможности самые сокровенные секреты жертвы. В итоге я буду знать больше, чем мать, друг или муж. Это очень ответственная работа.

В последние несколько дней мои коллеги из отдела по расследованию убийств интенсивно поработали над информацией о жизни Мишель Ройтер и над ее биографией. Все, что им удалось выяснить, они поместили в отдельную папку с надписью «Картина личности пострадавшей Мишель Ройтер». Дочь бизнесмена и француженки, Мишель Ройтер выросла за границей и обучалась в нескольких международных школах. Она довольно рано обнаружила в себе любовь к творчеству и искусству. После окончания школы девушка изучала дизайн одежды и живопись в Европе. Девять месяцев назад она вернулась в родной город Бремен и временно жила у подруги. Причины такого решения после изучения документов остались мне неясны, но Мишель Ройтер, вероятно, планировала начать жизнь с чистого листа. Во всяком случае, на допросе одна из ее подруг предположила, что подобное было возможно.

В поисках представительного жилья Мишель Ройтер узнала о проекте жилого комплекса у реки и сразу же влюбилась в идиллию бывшего порта. Почти три месяца женщина являлась одним из немногих арендаторов собственного лофта с видом на реку. В это же время она открыла картинную галерею, где выставлялись работы художников оп-арта[2] шестидесятых, от Бриджит Райли до Виктора Вазарели.

По всей видимости, уединенность жилого комплекса, в котором многие квартиры пустовали, женщину не пугала. Она признавалась подруге, что рада тишине в доме. Ей нравилось и то, что во дворе всегда находилось место для парковки ее кабриолета. Совета купить баллончик со слезоточивым газом она не послушалась. Говорила, что никогда в жизни ничем подобным не пользовалась. Мишель всегда была дружелюбна и открыта с другими людьми, видела в них только хорошее. «Я последняя, с кем может что-то случиться», – повторяла она подругам.

У нее сложились чрезвычайно теплые и доверительные отношения с родителями, живущими в Берлине, и с братом, который на пять лет старше ее. Также Мишель ладила с бывшими однокурсниками и коллегам из галереи. Они часто созванивалась или переписывалась по электронной почте. После возвращения в Бремен она по вечерам часто бывала в центре города, где располагались бутики, пабы и уютные рестораны. Там молодая женщина быстро заводила знакомства и иногда по наивности легкомысленно оставляла свой номер телефона. Поскольку Мишель потом сильно удивлялась неожиданным звонкам, подруга посоветовала ей поостеречься. Ведь, как девушка отозвалась о погибшей на допросе, «ее привлекательная внешность способствовала тому, чтобы стать объектом желания».

Друг-фотограф сделал для Мишель Ройтер серию снимков. Я смотрю на них и понимаю, что имела в виду подруга: передо мной красивая, миниатюрная, слегка экстравагантная девушка с короткими черными волосами, которая, кажется, осознает, какое впечатление производит. Взгляд дружелюбный и открытый, иногда кокетливый, а затем снова задумчивый. Фотографии были сделаны всего пять недель назад: вот Мишель в галерее, развешивает картины в стиле оп-арт, вот она перед мольбертом, за рулем своего спортивного автомобиля, а вот с растрепанными волосами в гавани, счастливо машет в камеру.

4

Вооружившись полученными знаниями, я еду в Институт судебной медицины, чтобы осмотреть вскрытый труп молодой женщины. Мне нужно спешить – прокуратура уже дала распоряжение передать тело для захоронения. После обеда сотрудник похоронной службы должен забрать покойную. Патологоанатом уже ждет меня. Он прокомментирует протокол вскрытия – объективное документирование факта смерти.

Интерпретация травм и причин смерти является вторым важным столпом в профайлинге.

Чем необычнее повреждения на трупе, тем отчетливее они раскрывают мотивы преступника и дают представление о его психике.

С этим патологоанатомом мы знакомы более 10 лет, я часто работал с ним на месте преступления или стоял за столом для вскрытий. Мы обсуждали вид и время смерти, а также характер травм. Иногда наши мнения расходились, но часто мы разделяли одну и ту же точку зрения. Мне нравился этот человек. Каждый день сталкиваясь со смертью, он сохранял позитивный настрой и преданность своей работе.

Стена почти трехметровой высоты скрывает от любопытных взглядов столетнее здание морга. Тело Мишель Ройтер находится уже не в зале для вскрытий, а в небольшом соседнем помещении. Так называемые полицейские трупы хранятся здесь при температуре 8 градусов по Цельсию. Это люди, погибшие при невыясненных обстоятельствах или неестественным путем. Следователи должны установить причину смерти. До этого момента тело не будет передано для захоронения.

Мы входим в прохладное помещение втроем: судмедэксперт, ассистент и я. Облицованная светлой плиткой комната со столами и шкафами из нержавеющей стали – воплощение сдержанной функциональности. В углу стоят синие ящики и ведра с органами, извлеченными из трупов для гистологического исследования. Его цель – выяснить причину смерти. Мы надеваем тонкие хирургические перчатки. После осмотра трупа я дополнительно продезинфицирую руки – этот ритуал очищения важен для психики. Ассистент открывает холодильный бокс, подталкивает выдвижную подъемную платформу к дверце, вытаскивает носилки с мертвым телом на стеллаж и снимает с покойной белую простыню. На обмытом обнаженном трупе я отчетливо вижу следы преступления и анатомирования: глубокий рубец на шее, зашитый ассистентом, ножевые ранения груди, Y-образный разрез, сделанный во время вскрытия. Патологоанатом использовал скальпель, чтобы рассечь кожу от обоих плеч до грудины, а оттуда перпендикулярно к лобковой области, чтобы вскрыть грудную клетку и извлечь органы.

Я открываю папку с фотографиями и сравниваю снимки с повреждениями, которые вижу на трупе. Мой план таков: понять происхождение всех травм с головы до ног. Судебно-медицинский эксперт обращает мое внимание на мочку левого уха, где он заметил свежий отек. Далее указывает на зашитую рваную рану на затылке. Травма находится выше воображаемой «линии полей шляпы». Этому термину почти 100 лет, он восходит к временам, когда мужчины еще носили этот головной убор. С тех пор судмедэксперты и следователи используют его для установления причин травмы: если она расположена выше линии полей шляпы, то, вероятно, произошла вследствие удара каким-либо предметом. Если травма находится ниже этой линии, то причиной может быть падение. В случае с Мишель Ройтер все очевидно: преступник хотел оглушить ее. На лице убитой я вижу рваные раны на левой брови, на правой скуле и на губе. Они доказывают, что преступник дважды или трижды ударил ее по лицу. Еще я отмечаю раны на руках: оба локтя в синяках, как и тыльная сторона правой кисти. Я разделяю мнение обоих судмедэкспертов: женщина держала руки над головой, защищаясь от ударов. На языке судебно-медицинской травматологии это называется защитно-оборонительными травмами. Порезанные руки – явное свидетельство отчаянных попыток защититься от ножевых ударов. Человек, активно хватающийся за острое лезвие, чтобы вырвать нож у преступника, отчаянно цепляется за жизнь: Мишель Ройтер очень боялась умереть.

Патологоанатом еще раз озвучивает выводы из предварительного отчета о вскрытии. Чтобы уловить сказанное на особом профессиональном языке, мне приходится сосредоточиться, и я едва успеваю записывать все в свой блокнот:

1. Левая передняя часть шеи: несколько порезов длиной до 15 сантиметров с ровными краями. Начинаются слева от гортани и идут вверх до правого уха. Мышцы шеи разорваны. Повреждена сонная артерия. На щитовидном хряще – 3 ровных, поверхностных пореза.

2. Грудь: 19 порезов. Гематомы. 12 порезов по горизонтали, 7 – по диагонали, идут слева вверх. Раневые отверстия длиной от 1,0 до 2,6 сантиметра. Верхние наружные края раны заострены, противоположные слабо закруглены. Максимальная глубина пореза (задняя стенка перикарда) – 13 сантиметров.

3. Спина: 6 горизонтальных колото-резаных поперечных ран (17 сантиметров). Длина ран от 1,0 до 2,1 сантиметра. Края ран острые.

В какой-то момент я перестаю записывать, чувствуя некоторое замешательство. Поверхностные порезы на горле говорят о том, что преступник не отважился перерезать горло Мишель Ройтер, несмотря на решимость, которую он продемонстрировал, нанося другие травмы. И дело было не в тупом ноже, поскольку по порезам на шее и ладонях видно, насколько он был острым. Может, убийца вдруг засомневался? Что-то остановило его? Мне знакомо такое поведение по другим делам.

Отделение головы или нанесение серьезных травм шеи кажется многим преступникам чем-то вроде табу, так же, как и людям, которые хотят совершить суицид.

Тот, кто посягает на голову, покушается на самое ценное в человеке, ведь здесь расположен мозг, центр жизни, чувств, мыслей. Это то, что делает человека человеком и отличает от других существ. Нежелание трогать эту часть тела иногда преодолевается лишь после нескольких пробных попыток.

Колотые раны груди тоже говорят мне о многом. Преступник нанес жертве как минимум две серии ударов ножом из разных положений. И то, что раны распределены по площади размером с лист бумаги формата A4, тоже свидетельствует о решимости преступника: он хотел убить женщину, потому что 12 колотых ударов были сосредоточены вокруг сердца в области грудины. Предположительно, Мишель Ройтер в этот момент уже была без сознания и не могла защищаться.

Далее патологоанатом поясняет, что все ножевые ранения были прижизненными. Еще он может сказать, как выглядело орудие убийства: «Лезвие очень острое, заточено только с одной стороны, шириной не более сантиметра и длиной не менее 10 сантиметров». Тут мне приходит в голову, что это мог быть складной нож «балисонг», более известный как «нож-бабочка». Рукоять такого ножа состоит из двух половинок, которые поворачиваются на 180 градусов и соединяются с лезвием шарниром. В сложенном положении лезвие скрыто в корпусах рукояти, что исключает вероятность пораниться. При необходимости нож открывается одним взмахом запястья.

Ассистент патологоанатома переворачивает покойную на живот. Удары в спину показывают совсем другую динамику, продемонстрированную преступником. Кажется, они были нанесены в движении, настолько раны рассредоточены по спине. Я представляю, как Мишель Ройтер убегает, а убийца следует за ней и колет ее ножом сзади. В этот сценарий укладываются следы крови, найденные в лифтовом холле. На правой голени обнаруживаю повреждение кожи. Мы пытаемся понять, что могло стать причиной его появления. У патологоанатома нет предположений. Я вспоминаю едкий запах в вентиляционной шахте. Может быть, растворитель, содержавшийся в пролитой синтетической смоле, вызвал химические ожоги, от которых в итоге кожа отслоилась рваными кусками?

Патологоанатом называет причинами смерти ранения в сердце и массивную кровопотерю. В этой холодной комнате, выложенной холодной плиткой, в моей голове начинает складываться картина хода преступления: убийца не просто напал на Мишель Ройтер с ножом, сначала он попытался оглушить ее тупым предметом, о чем свидетельствует припухлость на черепе. Он использовал для этого палку? Я припоминаю, что от нее бывают похожие травмы. Преступник как минимум дважды ударил женщину по голове. Может, он думал, что таким образом сумеет сбить ее с ног и получить над ней контроль? Но его план провалился. Мишель Ройтер яростно сопротивлялась и пыталась отразить новые удары, пока убегала. Однако преступник хотел завершить начатое. Динамика убийства показывает, что ему удалось сломить сопротивление жертвы. Он намеревался довести дело до конца.

Я провел в помещении морга уже добрый час. Несмотря на печальный повод, мне нравятся наши беседы с экспертом по смертям – часто они закладывают основу моей дальнейшей оценки каждого конкретного случая. Возвращаясь в офис на служебной машине, стараюсь уложить в голове новые впечатления.

Какое необычное преступление! Случай, выходящий из ряда вон.

Мне интересно, смогла ли Мишель Ройтер, сопротивляясь, схватить своего мучителя или поранить его. Не остались ли следы под ее ногтями – кожа преступника, которая застряла там, когда она его поцарапала? Мне нужно осмотреть одежду Мишель, чтобы определить, когда именно преступник ударил ее ножом. Была ли она в этот момент полностью одета? Или он сначала задрал на ней футболку и порвал бюстгальтер?

Вернувшись в офис, я направляюсь в кабинет старшего делопроизводителя. Название этой должности – продукт типичного для немецкой полиции словотворчества и звучит куда более прозаически, чем комиссар или следователь. Старший делопроизводитель – это специалист, который ведет документацию по конкретному уголовному делу. Он консультирует руководителей «убойного отдела» и определяет основные направления расследования. Ответственная работа, потому что именно у него сосредотачиваются все отчеты. Этот человек отвечает за распространение и мониторинг более чем трехсот документов, полученных в результате сигналов от населения, допросов свидетелей и оценки места преступления и жилища потерпевшего. Мой коллега буквально утопает в предметах, добытых за последние несколько дней: папки, стопки бумаг, множество бумажных и полиэтиленовых пакетов с уликами рассредоточены по кабинету. Тянет затхлостью, и я сразу понимаю почему: от некоторых свертков исходит запах засохшей крови. Старший делопроизводитель, похоже, привык к этому спертому воздуху: он роется в горе улик и достает несколько бумажных пакетов. В них находится одежда с запекшейся кровью.

Вернувшись в свой кабинет, я раскладываю на большом листе белой бумаги отдельные предметы одежды: кардиган, футболку, бюстгальтер и брюки. Сначала я рассматриваю белый кардиган и вижу два повреждения ткани в области груди: разрезы длиной около 15 миллиметров, которые, возможно, образовались в результате ножевых ударов. На левом рукаве, в 8 сантиметрах от манжеты, ткань тоже иссечена. На спинке кардигана насчитываю 11 дефектов. Меня это удивляет, ведь патологоанатом зафиксировали на спине мертвой женщины только шесть порезов. Я звоню эксперту по орудиям убийства и прошу его о помощи. Через несколько минут криминалист приходит ко мне в кабинет и сразу же объясняет разницу в количестве порезов. Из-за складок на одежде один удар ножом может повредить ткань в нескольких местах. В то же время не всегда разрез одежды приводит к травмированию кожи. Коллега берет футболку и осматривает спинку. Мы насчитываем шесть порезов, столько же, сколько я увидел на спине Мишель Ройтер.

На передней части футболки – 18 порезов, на один меньше, чем на груди убитой. Означает ли это, что преступник нанес одно ранение своей жертве только после того, как задрал на ней одежду? Не обязательно, объясняет коллега. Иногда один прокол на одежде может привести к множественным повреждениям кожи. Например, если жертва сопротивляется и резко двигается, а лезвие при этом не полностью выдернуто из ткани.

На бюстгальтере обнаруживаю пять дефектов: три пореза на чашках спереди и рваный след длиной 15 миллиметров по центру, там, где они сшиты. Кроме того, преступник с такой силой разорвал нижнее белье в области застежки, что вшитая петелька для крючка вырвалась из ткани. Я прошу коллегу также осмотреть шов брюк в промежности и ответить на вопрос, как именно он был поврежден, – разрывом или порезом. Протягиваю эксперту брюки, поскольку он хочет рассмотреть волокна ткани с помощью микроскопа в своей лаборатории. Обращаю внимание на то, что этот предмет одежды почти не испачкан кровью.

Всего через несколько часов эксперт приносит мне письменный отчет. «Микроскопическое исследование разорванных шовных нитей показало, что большинство концов нитей имеют пучкообразные, рваные края, что объясняется разрывом ткани». Далее он пишет о том, что другая часть волокон, похоже, была аккуратно разрезана. Я спрашиваю у коллеги, могло ли это возникнуть в результате того, что преступник сначала осторожно разрезал шов ножом, а дальше уже рвал ткань руками. Однако эксперт не готов подтвердить мои догадки.

Основываясь на этих результатах, я предполагаю, что преступник задрал футболку Мишель Ройтер на груди и порвал бюстгальтер. Тем не менее все могло произойти иначе. Например, одежда могла сбиться, когда преступник тащил жертву по полу. Основное правило профайлинга – никогда не довольствоваться очевидными объяснениями. Нужно рассмотреть другие варианты, даже если они кажутся невероятными. Но как узнать, могла ли футболка задраться сама, как я предположил в своей второй версии развития событий? Нужно инсценировать произошедшее. Кто-то будет преступником, другой – потерпевшей.

Я прошу коллегу исполнить роль пострадавшей – мы планируем протащить ее по полу в мокрой футболке и бюстгальтере. Еще с одним нашим сотрудником едем на место преступления. В багажнике лежит канистра с 10 литрами воды. Перед гаванью, под удивленными взглядами прохожих, обливаем участницу следственного эксперимента водой. Футболка сразу прилипает к телу. Примерно так выглядела жертва, за исключением того, что в ее случае это была кровь. Девушка ложится на спину. Мой напарник тащит ее за руки почти 20 метров по гладкому бетонному полу. Ничего не меняется, разве что он начинает тяжело дышать: футболка коллеги прилипает к телу, как вторая кожа. Во второй попытке я тяну ее по полу за лодыжки. На этот раз она снова находится на спине, голова ее при этом свободно лежит на полу. Несмотря на то что футболка теперь немного приподнимается, она все равно прилипает к телу. И еще кое-что бросается мне в глаза: если волочить тело именно так, то штанины остаются сухими и чистыми. Брюки Мишель Ройтер тоже не были испачканными или окровавленными. Эксперимент еще раз подтвердил наши предположения: убийца на самом деле задрал одежду на груди Мишель Ройтер. Это было осознанное решение. Ему было важно видеть обнаженную грудь женщины. Для меня картина произошедшего проясняется: все, что преступник делал после убийства, кажется нелогичным продолжением его первоначального плана. Видимо, он хотел спрятать свою добычу, хотя количество крови не позволяло ему исчезнуть бесследно. Какая идея фикс стояла за этим решением? Мы возвращаемся в офис и докладываем коллегам о результате эксперимента.

5

Вопрос о том, насколько рационально или насколько необдуманно действовал преступник, продолжает волновать меня. Я сажусь за стол, достаю схему места преступления и разворачиваю ее. Это чертеж модернизированного хранилища. Отчетливо видно, как отдельные части здания на первом этаже связаны друг с другом, словно лабиринт: упорядоченная сеть коридоров, кладовых и парковочных отсеков для автомобилей. Один из коллег-криминалистов старательно обозначил на плане место убийства, расположение следов и кровавый маршрут побега преступника. Каждый отдельный отпечаток грубой подошвы отмечен красным кружком. На большом листе, словно жемчужины на цепочке, рассыпаны более 60 кружков. Поражает, насколько уверенно преступник пробирался через хитросплетения коридоров и стоянок. От вентиляционной шахты через помещение для хранения велосипедов и лифтовый холл он прошел возле парковки. Затем, миновав пандус, направился к складским помещениям блока напротив, мимо многочисленных решетчатых перегородок в последней части здания. Не отклоняясь от прямого маршрута к выходу, он отыскал в конце коридора лифт и сел в него.

Без сомнения, убийце было знакомо место преступления. Он все тщательно спланировал заранее.

Я достаю из папки почти 40-страничный подробный отчет о фиксации следов и изучаю его пункт за пунктом, улика за уликой. Мои коллеги, осматривавшие место происшествия, кропотливо собрали и задокументировали более 200 возможных улик на месте обнаружения тела и в его непосредственной близости: следы крови, омертвевшие частички кожи на выключателях, отпечатки пальцев, отпечатки обуви в крови и в пыли, волокна ткани на теле, окурки, а также пустые пивные банки. Некоторые вещдоки они забирали с собой, некоторые просто фотографировали. Также улики фиксировались с помощью ватных палочек, иногда – на прозрачном скотче, если это были кровь, отпечатки пальцев или следы микрофибры с одежды погибших. Судебно-медицинская экспертиза или наше расследование должны прояснить, связаны ли все эти предметы с преступлением. Ведь среди них могут оказаться ложные улики, оставленные свидетелями, самими полицейскими или сотрудниками службы спасения. Они могли принадлежать и жильцам дома или рабочим. В этом случае говорят о «лицах, обитающих в этом месте». Экспертам нашего отдела предстоит много работы.

Отчет о фиксации следов документируется так же тщательно, как докторская диссертация: каждому вещественному доказательству присваивается номер, оно фотографируется, сохраняется в оригинале и подписывается фамилией следователя. Таким образом, впоследствии будет понятно, где и в каком состоянии находились те или иные предметы на месте преступления. Такое тщательное документирование необходимо не только для работы следователей, которым важно не потерять улики на фоне большого количества материала. Эта прозрачность также имеет решающее значение в последующих судебных разбирательствах. В суде каждое доказательство переоценивается заново, независимо от того, говорилось о нем в материалах расследования или нет. Тело жертвы всегда находится в центре внимания при описании места преступления. Фиксация улик начинается именно с него. Трупу всегда присваивается номер один. Затем нумеруются остальные улики, поэтому те, что расположены дальше всего, обозначены самыми большими числами.

Согласно отчету, старший делопроизводитель уже инициировал проведение дополнительного серологического анализа ногтей погибшей. Однако мои коллеги из отдела по расследованию убийств еще не получили результатов из лабораторий. Нужно потерпеть еще несколько дней. Мне очень любопытно узнать, на самом ли деле под ногтями Мишель Ройтер обнаружатся частички кожи убийцы.

Через несколько страниц читаю запись, которая заставляет меня насторожиться:

«Приложение к списку улик IV, № п/п 19:

Кладовая 33: дверь приоткрыта. Пластиковый пакет с нижеследующим содержимым: противогаз, пара резиновых перчаток, велосипедная спица, 2 рулона коричневой упаковочной ленты, 2 пакета для заморозки продуктов».

К записке прилагается несколько фотографий. На них изображен открытый отсек размером всего 1,5 на 3 метра, разделенный легкими металлическими распорками. Дверь закрыта, но не заперта. Личинки в корпусе замка нет. Как я узнаю позже, жильцы получают замок и ключ только после заселения. На момент совершения преступления большая часть отсеков еще пустовала, поскольку было занято всего лишь несколько квартир.

Я ищу это помещение на плане этажа, который все еще лежит на моем столе. Оно находится примерно в 90 метрах от места преступления и расположено в противоположной части здания, недалеко от лифта, на котором преступник поднимался на третий этаж.

Но что тогда означает содержимое пластикового пакета? Кто оставил его в этом почти неиспользуемом помещении и почему? Может, это сделали арендаторы или рабочие? А что, если предметы в пакете имеют отношение к ремонтным или строительным работам, которые были недавно завершены? Мог ли какой-нибудь маляр использовать противогаз, когда покрывал бетонный пол эпоксидной смолой?

Включаю компьютер и ввожу в Гугле запрос с ключевыми словами «техника безопасности» и «эпоксидная смола». Читаю, что следует избегать контакта кожи с этим веществом. Не рекомендуется также вдыхать его пары, для чего в качестве средства защиты необходимо использовать маску. Но тогда каково предназначение пакетов для заморозки, скотча и велосипедной спицы? Может быть, маляр использовал спицы для перемешивания краски? Маловероятно! Для такого количества краски определенно требовалась более прочная мешалка.

Внимательно разглядываю фотографии. На одной из них видно точное местонахождение пластикового пакета в кладовке. Пол застелен большим куском картона. В задней части помещения находится несколько картонных коробок. Некоторые кажутся пустыми, другие наполнены скомканными газетами. Перед коробками лежит объемный цветной пластиковый пакет из супермаркета. На следующем снимке видно содержимое открытого пакета: в самом низу замечаю противогаз и желтую хозяйственную перчатку, прикрытую прозрачными пакетами для заморозки.

Мне непременно нужно рассмотреть эту находку поближе. Я возвращаюсь в комнату старшего делопроизводителя и прошу показать мне пластиковый пакет и его содержимое. Коллега быстро его находит. При этом он мимоходом упоминает, что еще не выяснил происхождение лежащих в нем предметов. Договариваемся, что я возьму это на себя.

Вернувшись в свой кабинет, начинаю осматривать цветной пакет для покупок. На нем надпись «За окружающую среду», обрамленная ярко-желтыми и красными летними цветами, на заднем плане – пасторальная картинка. Надеваю узкие хирургические перчатки и поочередно извлекаю из пакета его содержимое. Сперва оливково-зеленый противогаз, который из-за своих огромных линз напоминает инопланетянина. Область рта и носа представляет собой участки серого цвета с отверстиями для дыхания. Поверх них закреплены круглые фильтры. Затем достаю пару длинных желтых хозяйственных перчаток из стопроцентного латекса, как гласит принт на внутренней поверхности. Далее два рулона початого упаковочного скотча коричневого цвета шириной 50 миллиметров, со склеенными между собой концами. Затем два прозрачных пакета для заморозки, свернутые в восемь сложений, размером 12 на 60 сантиметров. Наконец, вынимаю из пакета велосипедную спицу, конец которой загнут под углом 90 градусов и имеет длину 28 миллиметров. Она напоминает отмычку, которой грабители взламывают двери с нехитрыми замками.

Проходит некоторое время, прежде чем я понимаю, что именно меня смущает: все предметы из пакета новые и точно не применялись ранее для ремонтных работ ни рабочими, ни арендаторами.

На них нет ни брызг краски, ни следов строительного раствора, вещи не похожи на использованные. Кроме того, я никак не мог догадаться, для чего предназначалась изогнутая велосипедная спица. Чтобы на самом деле заменить ею отмычку, второй конец тоже должен быть изогнут. Но где еще можно использовать защитную маску, если не при строительных работах? Мне приходят в голову армия, пожарная служба, ликвидация стихийных бедствий или борьба с вредителями. Я вспоминаю прошлые дела. Не фигурировал ли в каком-нибудь из них противогаз?

На меня находит озарение – всплывают старые воспоминания. Несчастный случай, произошедший много лет назад. Один мужчина надел противогаз, чтобы контролировать дыхание. Он хотел усилить сексуальное удовольствие, но умер в процессе. Этот противогаз также предназначался для сексуальной стимуляции? Может ли содержимое пакета быть реквизитом для БДСМ-игры? БДСМ – сокращение от «бондаж» (связывание во время секса), «доминирование» или «дисциплина», «садомазохизм» или «подчинение» и «мазохизм». Это необычные модели сексуального поведения, когда партнеры играют в наказание и подчинение, доставляя друг другу удовольствие путем причинения боли, связывания и контроля над дыханием, чтобы усилить наслаждение. Для этих целей противогаз отлично подходит.

Я переворачиваю маску и вижу, что изнутри кто-то подложил толстую, чистую, белую ватную пробку во вдыхательный клапан. Мог ли это сделать рабочий? Исключено. Эта резиновая маска явно предназначалась для другого. Я перевожу взгляд на книжную полку и достаю учебник для судмедэкспертов. Одна из глав посвящена аутоэротическим несчастным случаям и людям, которые пытались получить сексуальную стимуляцию с помощью контроля дыхания и уменьшения доступа воздуха. В главе также рассматриваются неудачные попытки суицида через повешение, при которых хотя бы на время перекрывался доступ кислорода в организм. Выжившие единодушно описывают испытанные ими «блаженство», «приятное тепло» и «определенные эротические переживания». Но, помимо этого, они чувствовали, как проносятся в их голове мысли, а важные жизненные моменты мелькают перед глазами. И вдруг я понимаю, о чем все это время подсознательно думал: об одном деле, в котором убийца оказался садистом.

6

Это случилось много лет назад в одном маленьком городке на Северном море. Мужчина несколько часов мучил молодую женщину и в конце концов убил ее, подвесив вверх ногами на дверном косяке и утопив в ведре с водой. Суд присяжных оправдал убийцу, потому что он якобы совершил преступление, будучи недееспособным, – так говорилось в приговоре. Однако судья поместил его в психиатрическую больницу, сегодня ее назвали бы исправительным учреждением. Там отбывают наказание нарушители закона, которые не были в здравом уме на момент совершения преступления, и поэтому с ними обращаются не как с обычными преступниками. Через несколько лет эксперты установили, что тот человек больше не представляет опасности. Таким образом, вместо обычного тюремного заключения он получил более мягкий приговор – пребывание в клинике. После выхода оттуда мужчина переехал в жилой дом, который ему разрешалось покидать без сопровождения несколько раз в неделю на определенное количество часов. За несколько месяцев до убийства Мишель Ройтер тот преступник проник в квартиру бывшей коллеги, пока ее не было дома, и зашторил окна. Когда женщина вернулась, он напал на нее, связал, заклеил глаза скотчем, приковали к постели и до следующего дня подвергал нечеловеческим пыткам.

Однако на утро эмоциональное состояние мужчины резко изменилось. Он сварил женщине кофе и попросил ее поехать с ним на его машине к их бывшему общему месту работы. Там он повесился у нее на глазах, поскольку якобы не видел шансов на избавление от своих садистских фантазий.

Позже в квартире потерпевшей следователи обнаружили две большие спортивные сумки, в которых находилось более сотни предметов, посредством которых женщина подвергалась насилию и пыткам: заклеенная скотчем маска для дайвинга, защитные очки, газовый баллон, латексная одежда, вазелин, кабельные стяжки, упаковочная лента, наручники, цепи, вибраторы, аксессуары для макияжа, обезболивающие таблетки, электрическая машинка для стрижки волос, женская одежда, наушники и многое другое. Назначение этих предметов было мне поначалу понятно лишь частично, но на допросе тяжелораненая женщина рассказала, что именно преступник делал с ней несколько часов подряд. Она сообщила, что он радовался, когда видел ее страдания. Не исключено, что я поступаю немного опрометчиво, сравнивая эти два преступления. Возможно, мне не хватает доказательств, чтобы приписать убийце Мишель Ройтер садистские мотивы.

Но я знаю по опыту, что вспышки интуиции часто толкают вас в правильном направлении.

Поэтому я решаю проверить противогаз и остальное содержимое пакета на предмет наличия отпечатков пальцев и ДНК.

7

В нашем офисе все кабинеты расположены недалеко друг от друга. До лабораторий экспертов и следователей буквально несколько шагов. Сначала я стучу в дверь коллеги-биолога. Она занимается исследованием ДНК крови, волос, спермы и других выделений человеческого организма. Я излагаю ей свои мысли и прошу провести соответствующие изыскания. К нам присоединяется коллега-химик. Он внимательно рассматривает противогаз и обнаруживает, что в фильтр набита не одна ватная пробка, а целых девять. Каждый тампон имеет диаметр от 3 до 6 сантиметров. Эксперт вскользь отмечает, что химические пары практически не поглощаются целлюлозной ватой. Если бы она была чем-то пропитана, то эти вещества растворились бы бесследно в течение нескольких часов, при условии, что маска хранилась незапакованной.

Немного воодушевленный возвращаюсь в свой кабинет. Неужели я на правильном пути? Чтобы углубиться в этот вопрос, можно обратиться к помощи экспертов. Существует два типа экспертов, у которых консультируются следователи или профайлеры. Есть теоретики, знакомые с современным состоянием науки, умеющие сравнивать, оценивать достоверность источников, знающие каждое новое течение научного дискурса. К этой категории специалистов относятся судебные эксперты, баллисты и биологи, к которым я обращаюсь всякий раз, неизменно извлекая для себя большую пользу. Еще есть эксперты, которые отталкиваются от практики. Они дают мне сведения о тех областях знаний или социальных средах, которые в противном случае остались бы для меня недоступными. Несколько лет назад мы с коллегами вели дело о серийных ограблениях банков. Нам никак не удавалось понять, чем руководствовался преступник при выборе места преступления. Поэтому мы стали искать по тюрьмам страны специалиста, который смог бы нам помочь. Наконец мы вышли на самого известного грабителя банков в Германии, и он охотно предоставил нам информацию.

В деле Мишель Ройтер таким экспертом-практиком оказалась работница секс-индустрии, как сами себя называют эти женщины. Госпожа представилась как Мадам Л. С тех пор как на организованной мной конференции она прочитала лекцию о мужских фантазиях перед почти 300 специалистами в области криминалистики, мы оставались на связи. Я часто просил ее помочь мне интерпретировать необычное поведение преступника. Сейчас мне тоже нужен ее совет. Я хочу узнать, верно ли мое предчувствие, и кратко излагаю ей свои мысли по телефону. Мы договариваемся встретиться у меня в офисе утром следующего дня.

Ровно в 10 утра раздается громкий стук в дверь. Открываю. Передо мной Мадам Л. собственной персоной. Я с нетерпением ждал нашего разговора, потому что для меня это означает снова окунуться в другой мир. У меня есть возможность пообщаться с этой женщиной о ее необычной работе, не становясь клиентом. Мне любопытно, подтвердятся ли мои догадки и на этот раз.

Мадам Л. около 50 лет, раньше она была банковской служащей. Ее длинные темные волосы со светлыми прядями забраны в хвост и заколоты в пучок незаметной шпилькой. Худое лицо, ярко-красная помада, маникюр такого же цвета. Она не носит украшений, на оправе красных очков – стразы. Моя собеседница элегантно одета: костюм графитового цвета, юбка до колен и с глубоким разрезом спереди, черные чулки. Жакет, подчеркивающий плечи, застегнут на три черные застежки фастекс. Узкое глубокое декольте, открывающее участок обнаженного тела. На ногах – черные туфли на высоких каблуках с серебристо-серыми шпильками. Я невольно улыбаюсь, когда во время нашего разговора она как бы невзначай кладет ногу на ногу, обнажая кружевные манжеты чулок. Затем она поднимает очки на волосы как ободок и пристально смотрит на меня. Через некоторое время снимает очки и начинает покусывать дужку. Интересно, именно с этого она начинает свое доминирование над клиентами?

Мадам Л. меняет интонацию, когда уточняет, о чем идет речь. Ее голос звучит то женственно, нежно и мягко, то строго и решительно. Это такая игра в «кнут и пряник», как она позже выразилась, говоря о своих клиентах.

Я прошу Мадам Л. рассказать немного о своей работе и сам объясняю ей конкретнее, о чем хочу поговорить. Тут госпожа становится очень серьезной и сообщает о значимых различиях, существующих между женщинами-доминатриксами. Она сама – воплощение классической роли гувернантки, как раньше называли учительниц или воспитательниц. В садомазохистских играх, связанных с английским воспитанием[3], это обязательный персонаж.

Мадам Л. утверждает, что большинство ее клиентов ценят зрелость, эмпатию и опыт, а также интеллект, харизму и уверенность в себе. «Ведь я веду гостя через опыт, который должен соответствовать его наклонностям».

Мадам Л. открывает сумку, достает несколько глянцевых брошюр и протягивает их мне: «Посмотрите». Она вставляет длинную сигарету в черный мундштук и закуривает. Сейчас моя гостья выглядит как дива из черно-белого кино двадцатых годов. Однако вместо того чтобы затянуться, Мадам Л. выпускает дым изо рта. «Французский вдох, – объясняет она. – Некоторых мужчин возбуждает, когда я разрешаю им наблюдать за мной во время курения».

Пока она с наслаждением курит и внимательно изучает меня, я листаю брошюры. В них много фотографий о практике контроля над дыханием. Эротическая асфиксия. Erotic asphyxiation – так звучит этот термин на английском. Я рассматриваю женщин в шлемах и масках. Их взгляд всегда направлен на зрителя. Одна из них в белом комбинезоне и маске с черным шлангом, похожей на ту, что носят аквалангисты. На ее руках толстые черные рукавицы. Женщина прикована цепями к металлической лестнице. На другой модели обтягивающий черный латексный костюм с капюшоном. Лицо плотно обмотано пленкой. Фото подписано следующим образом: «Классическая вакуумная маска имеет дыхательное отверстие около 4 миллиметров и затрудняет вдох и выдох».

Удивленный увиденным в брошюре, я рассматриваю другие фотографии: модели в латексной одежде и в шапочках для купания или с тончайшей прозрачной прорезиненной тканью, прижатой ко рту и к носу. Госпожа с ярким макияжем, пирсингом в языке и с темными волосами, зачесанными назад, убранными в тугой пучок и перехваченными красной лентой. Облаченная в дьявольские черно-красные одежды, она торжествующе смотрит на меня и оттягивает назад голову молодой женщине. Та кажется беспомощной и напуганной. В ее открытый рот вставлен резиновый кляп. Интересно, как обе относятся к происходящему? Неужели столь унизительная процедура может приносить кому-то радость и удовлетворение? Речь идет только о визуализации власти и господства, или же здесь актуально известное высказывание «секс продается»? Наверное, это смесь того и другого.

Голос Мадам Л. выдергивает меня из моих мыслей. Она объясняет, что контроль дыхания – одна из самых опасных и экстремальных практик в БДСМ. По этой причине она сама не практикует эти методы. И мало кто из ее коллег занимается подобным. «Очень ответственная работа, за которую много платят».

Именно в этой сексуальной практике должно быть абсолютное доверие между пассивным партнером – «нижним» и активным партнером – «верхним». Дыхание «нижнего» на мгновение перекрывается, частично или полностью. «Поэтому нередки несчастные случаи». Таким образом, контроль дыхания в БДСМ-игре является очень спорной практикой, даже если между партнерами применяется концепция, сокращенно обозначаемая как SSC: safe, sane, consensual – «безопасно, разумно, добровольно».

Самая безобидная и неопасная форма этой практики состоит в том, что «верхний» приказывает «нижнему» задержать дыхание. Когда наступит угроза потери сознания из-за снижения уровня кислорода в крови, дыхание возобновится само по себе. Наиболее простой способ перекрыть дыхание – это заклеить рот и нос скотчем. Мадам Л. встает со стула и просит меня откинуть голову назад. Положив одну ладонь на другую, она показывает, как зажимаются рот и нос. Также дыхание можно ограничить, сидя на лице или груди или надев корсет. Насколько опасным может быть сдавливание грудной клетки, то есть верхней части тела, я знаю из своей практики, когда еще был молодым офицером полиции. Во время драки в баре двое посетителей решили зафиксировать пьяного бузотера, уложив его на живот лицом вниз. При этом один из парней сел ему на спину. Резкие движения дебошира во время борьбы за вдох были восприняты за дальнейшее сопротивление, поэтому он сидел на мужчине до тех пор, пока тот не перестал двигаться. Человек умер.

Я перехожу к следующей странице брошюры, озаглавленной «Бэгинг» – от английского bag (мешок, сумка) – и вижу фотографию молодой модели. Глаза женщины закрыты, на голову натянут прозрачный полиэтиленовый пакет, который плотно облегает шею и зафиксирован широкой липкой лентой. Мне вспоминаются два пакета для заморозки из сумки с противогазом. Возможно, тот, кто составлял этот набор, имел такие же намерения?

Переворачиваю страницы и перехожу к снимкам с противогазами. И снова молодые женщины, позирующие в красных или черных латексных костюмах или даже дождевиках. На них разного рода противогазы. Девушки дышат через гофрированные шланги, привязанные к операционным столам или гинекологическим креслам. Доминатриксы, одетые в костюмы медсестер, подают воздух через кислородные баллоны. Похоже, парафильное воображение не знает границ. Подпись к фото наводит меня на серьезные размышления: «Маски имеют одно психологическое преимущество – они создают дистанцию между госпожой и жертвой». Может, это высказывание применимо и к убийце Мишель Ройтер?

Я показываю Мадам Л. противогаз и другие предметы из кладовки с места преступления и прошу ответить, что приходит ей в голову при взгляде на них. Она тоже в первую очередь думает о практиках контроля дыхания: «Кто-то в самом начале пути. Его фантазии еще не созрели». Далее она не углубляется. Но ее слова подтверждают то, что уже было мне известно: всплеск извращенного воображения не происходит в одночасье.

«Это долгий процесс. Вы всегда в поиске, пробуете что-то новое. Фантазии становятся все изощреннее».

Когда она смотрит на хозяйственные перчатки, я замечаю, что ее что-то беспокоит: «Не подходят. Должны быть хирургические перчатки. Все должно плотно прилегать к телу». Спрашиваю, может ли она найти объяснение ватной пробке в маске. Я не сразу понимаю ее ответ, когда она произносит: «Для попперсов». Переспрашиваю, потому что впервые слышу такое название. «Препарат, который вдыхается и мгновенно расширяет сосуды. Кровь приливает к голове, что в определенных ситуациях усиливает сексуальные ощущения». Далее женщина внимательно осматривает другие вещи в пакете. Ее взгляд останавливается на велосипедной спице. Она говорит, что некоторым мужчинам нравится, когда им вводят что-то острое в уретру. Мы не останавливаемся на этом предмете и возвращаемся к желтым перчаткам: «В них нет никакого смысла. За этим стоит что-то особенное». Но даже она не может догадаться, что именно. «У людей столько фантазий».

Я забрасываю Мадам Л. вопросами: «Что может представлять собой мужчина, для которого противогазы являются фетишем и который, кажется, имеет склонность к БДСМ? Может, он регулярно посещает доминатрикс?» Моя гостья качает головой: «Он доминирует, а не подчиняется». Затем она рассказывает мне о своих клиентах. Создается впечатление, что единого портрета ее гостей не существует, все варианты кажутся возможными. Они могут быть молодыми и старыми, чаще всего им под пятьдесят. Среди них представители любых социальных классов и профессий. Часто эти мужчины умны и креативны. Встречаются как холостые, так и женатые. Если у них есть секс с постоянным партнером, то он редкий и непродолжительный. Свое истинное влечение они реализовывают тайно.

Поначалу такое описание мне мало чем помогает. Я спрашиваю у Мадам Л., как часто клиенты интересуются практиками с задержкой дыхания. «Очень часто. Из тридцати звонков в день как минимум один». Будучи детективом по расследованию убийств и профайлером, я должен знать как можно больше об этом способе воплощения фантазий, но этот странный мир мне абсолютно чужд. Тем не менее я невольно улыбаюсь, когда Мадам Л. рассказывает об одном из своих «рабов», которого она всегда кормит бананами, пока он мастурбирует.

«Бывает всякое – от белого до красного и черного». Я снова выгляжу озадаченным. «Белый – это игры в больного и доктора. Красный означает мягкое наказание, черный – жесткое». Она еще раз подчеркивает, что грани желаний варьируются от фут-фетиша до ношения подгузников и бондажа. Однако рабу стоит воздерживаться от секса с госпожой: «Для этого есть служанки». Мадам Л. утверждает, что женщины склонны вести себя покорно и любят боль, в то время как мужчины стремятся доминировать. Услышав такие слова, отчетливее понимаешь, насколько сильна разница между мужчиной и женщиной. Тем не менее гостей женского пола у нее нет: «Здесь речь идет скорее о лесбийских отношениях».

Мадам Л. пора уходить. Я протягиваю ей руку. Она смотрит на меня своим соблазнительным взглядом: «Дайте знать, если у вас еще возникнут вопросы». После того как она удаляется, в моем кабинете все еще висит дымок от ее сигареты.

Иногда мне нравится запах табака, он стимулирует мышление.

Я начинаю обдумывать информацию, полученную от Мадам Л. Действительно ли преступник заранее положил пакет с необычным содержимым в кладовку? Или это сделал кто-то другой? Но если это был убийца, почему он не использовал реквизит во время преступления? Я снова достаю папку с фотографиями с места происшествия. Он не мог закинуть вещи в отсек при побеге: кровавые следы ведут мимо этого помещения, не заходя в него. И почему бы ему было не оставить их в вентиляционной шахте? Может, он случайно встретил жертву, несмотря на тщательно продуманный план? Не потому ли все вышло из-под контроля, и он не смог осуществить задуманное, вместо этого вынужденный бежать? Я вспоминаю ответ одного серийного убийцы, которому так и не удалось реализовать свои самые сокровенные желания во время трех убийств: «У меня были фантазии, но я не смог воплотить их. Я представлял себе, что это будет намного проще: нанести удар, а затем наброситься на них. Вместо этого они боролись за жизнь, и это все испортило. Все, что я себе нафантазировал, было уничтожено и затуманено моим гневом и очень сильной агрессией. Только позже, во время мастурбации, мои мечты становились явью». Это могло бы быть объяснением. Убийце Мишель Ройтер, вероятно, тоже не удалось полностью установить над ней контроль, потому что женщина так упорно боролась за свою жизнь.

Несмотря на то, что я пока не знаю истинных мотивов преступника, теперь мне понятно, на какие вопросы нужно ответить в первую очередь: является ли содержимое пластикового пакета инструментом рабочих или же оно призвано стать сексуальным фетишем? Поэтому в ближайшие дни мы начинаем приглашать в офис рабочих и жителей комплекса и спрашиваем, кому из них принадлежит пакет. Но никому не знакомо его содержимое.

С каждым последующим озадаченным лицом во мне крепнет уверенность: пусть даже это выглядит как сценарий для триллера о психопате-убийце, мы, скорее всего, ищем человека, который специально готовился к преступлению, мечтая реализовать свои причудливые фантазии.

8

Теперь нас интересует происхождение противогаза. Эту часть расследования берет на себя мой коллега из отдела по расследованию убийств. Он обращает внимание на сочетание букв и цифр на внутренней стороне маски, на ремешке и на фильтре: «М 10 М». Эксперту требуется всего несколько минут, чтобы определить, что на противогазе нет отпечатков пальцев. Ответа на вопрос, можно ли найти на нем следы ДНК, придется ждать как минимум неделю, с сожалением сообщает мне эксперт-биолог. Но она уверяет, что также намерена выяснить, есть ли чужеродная ДНК под ногтями Мишель Ройтер. Я вспоминаю окровавленные руки жертвы и восхищаюсь оптимизмом молодого специалиста. Интересно, как она собирается обнаружить среди такого количества крови эпителий, то есть мельчайшие чешуйки кожи, преступника?

Мой коллега оперативно устанавливает важную информацию о происхождении противогаза. Владелец компании, специализирующейся на технологиях безопасности, сообщает ему, что речь идет о защитной маске типа M 17, разработанной в США в начале шестидесятых. Выпускается она в Чехословакии с 1986 года под маркировкой М 10 М. По идентификатору M 10 M на фильтре можно предположить, что это аналог. Маску такого типа использовали военные в странах Восточной Европы, например, все вооруженные формирования бывшей ГДР до воссоединения. В свободной торговле ее можно приобрести на так называемых польских рынках, в магазинах бундесвера или в специализированных магазинах средств защиты. Информация познавательная, но в то же время удручающая: при таком разнообразии каналов распространения мы, вероятно, никогда не узнаем, при каких обстоятельствах убийца Мишель Ройтер приобрел противогаз.

Пока мы выясняем происхождение маски, детективы из отдела убийств начинают проверять алиби мужчин, на которых мы получили наводки за последние несколько дней: соседей, сотрудников строительных компаний, друзей и родственников жертвы. В этот список также включены лица, совершившие преступление на сексуальной почве и серийные грабители. Проверка осложняется тем, что кроме точного времени убийства и описания подозрительного мужчины, которого видели на месте преступления, никакой дополнительной информации нет. Ни отпечатков пальцев, ни крови нападавшего. Только следы от обуви и смутная надежда на то, что под ногтями Мишель Ройтер будут обнаружены следы ДНК. Что могло бы помочь сузить круг, так это точный портрет преступника. Итак, я сажусь за стол, чтобы создать первый профиль.

9

Я размышляю над тем, как тема садомазохизма может помочь мне в дальнейшем расследовании. Мне понятно одно – подобные умозаключения применимы только в том случае, если пакет с противогазом действительно принадлежит преступнику и он хотел использовать реквизит во время нападения. Это пока еще просто моя интуиция, но, основываясь на понимании принципов профайлинга, я должен следовать своей теории до тех пор, пока она либо подтвердится, либо будет опровергнута.

Прежде всего хотелось бы узнать, почему садомазохизм вообще так популярен. Насколько сильно это сочетание власти, господства и подчинения завладело умами людей?

Я начинаю анализировать эмпирические исследования и узнаю, что существует множество причин иметь такие наклонности. Согласно распространенному мнению, в первую очередь такими отклонениями страдают люди, которым в детстве не хватало любви, принятия и тепла. Однако это утверждение научно не подтверждено. Можно скорее предположить, что здесь имеет место сочетание нескольких факторов: психосоциальный стресс (например, избиение отцом), нейробиологические механизмы (нейромедиаторы и половые гормоны) и генетическая предрасположенность, то есть унаследованный набор генов. Такой подход актуален и сегодня.

Читаю дальше и быстро понимаю, что социальная оценка сексуальных отклонений зависит от каждого конкретного периода в истории. Если еще несколько лет назад некоторые формы садизма или фетишизма считались извращением, то сейчас, например, бондаж, страсть к лаку и коже считаются безобидными увлечениями. Эти атрибуты даже намеренно используются в музыкальных клипах или рекламе, чтобы привлечь внимание зрителей. По крайней мере, с эстетической точки зрения они социально приемлемы.

Необходимым условием такого общественного признания, конечно же, является то, что оба партнера сознательно хотят испытать такую практику и никому из них не причиняется вреда. Однако те, кто в своих сексуальных увлечениях руководствуется внутренними порывами, при этом теряя самообладание и оскорбляя других в угоду собственной похоти, нарушают закон и уже считаются преступниками. Наука называет такое поведение перикулярным сексуальным садизмом и классифицирует его как патологическое расстройство или парафилию.

Согласно международной системе классификации DSM-IV (диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам), садомазохистскими считаются действия сексуального характера, при которых на передний план выходят, например, причинение боли, унижение, подавление, избиение или сковывание, если они не симулируются. Когда человек испытывает на себе различные формы унижения, то это называется мазохизмом, если они применяются к кому-то другому, то речь идет о садизме. Обе формы могут встречаться у одного и того же человека, но это не обязательно. Хотя индивид может переключаться между этими двумя ролями, исследования показывают, что доля людей, имеющих исключительно мазохистские наклонности, значительно выше доли абсолютных садистов. Соотношение примерно 4:1.

Для меня было неожиданностью узнать, что, согласно научным исследованиям, от 5 до 25 процентов населения (мужчины и женщины) в какой-то момент своей жизни реализовывали на практике подобные сексуальные предпочтения или по крайней мере фантазировали о них.

Интересно, это как-то зависит от возраста? Будет ли это число расти, ведь Интернет, которым свободно пользуются дети, предлагает доступ ко всем вариантам сексуальных фантазий? Зачатки сексуальных предпочтений формируются в подростковом возрасте и обычно сохраняются на протяжении всей жизни.

Более точные данные предоставляют авторитетные австралийские исследования. Согласно им, почти 2 процента населения практиковали БДСМ в течение последнего года. Поэтому можно предположить, что по крайней мере каждый 50 человек в промышленно развитых странах последовательно выбирает БДСМ-практики.

Представленные ниже данные показывают процентное распределение практик БДСМ, применяемых по обоюдному согласию:

Бондаж/послушание – 90,8 %

Доминирование и подчинение – 90,0 %

Шлепанье (удары) – 80,0 %

Садомазохизм – 76,8 %

Кожаный фетишизм – 64,2 %

Ролевые игры, в том числе игры в домашних питомцев (один из партнеров исполняет роль животного) – 60,1 %

10

Мужчины со склонностями к приемлемым БДСМ-практикам происходят из всех слоев общества. Это широкий диапазон возрастов, но преобладают те, кому около 30 лет. Я пытаюсь вспомнить возрастной рейтинг Мадам Л. Кажется, она говорила, что ее гостями были в основном 50-летние? Однако информация о социальном статусе достаточно конкретна: эти люди, как правило, очень хорошо интегрированы как в социальном, так и в профессиональном или психологическом плане. И все же нужно четко различать следующее: в широко распространенных БДСМ-практиках участники с большей вероятностью отдают предпочтение относительно легким формам (бондаж, порка), в то время как более экстремальные варианты применяются уже в практиках доминатрикс.

Стараюсь представить себе портрет увлеченного экстремальным садомазохизмом человека, который мог бы превратиться в убийцу. Может, он живет уединенно и замкнуто, но при этом не настолько изолированно, чтобы его вообще не замечали окружающие? Есть ли у него социальные навыки, которые помогают ему не быть одиночкой? Когда именно его сексуальное поведение стало навязчивым? Когда он потерял контроль над собой? Когда реальность начала сливаться с фантазией? Когда его начало возбуждать насилие? Когда близость сменилась властью и контролем? Можно ли его сравнить с растлителем малолетних, чья неприметная внешность, конформизм и умение взаимодействовать с людьми гарантируют защиту от разоблачения?

11

Если мои предположения о применении противогаза верны, то убийство Мишель Ройтер не имеет ничего общего с традиционной, основанной на обоюдном согласии БДСМ-ориентацией преступника. Вероятно, в его основе лежит патологический сексуальный садизм и расстройство контроля импульсов, так называемое пограничное расстройство личности. Как и в случае со многими преступлениями, акт сексуального насилия или убийства, вероятно, позволяет такому человеку снять сильнейшее психологическое напряжение. В его анамнезе жизни, предположительно, присутствовали многочисленные признаки нарциссической личности, такие как проблемы с самооценкой, кризисы или кризисоподобные конфликтные события, которые в итоге привели к краху ранее сохранной психологической структуры и устойчивости.

Но кого именно мы должны искать?

1. Преступник – мужчина в возрасте от 30 до 40 лет. Это криминалистически-психологический вывод: представители данной возрастной группы наиболее часто становятся убийцами.

2. Он незаметен и социально достаточно интегрирован.

3. Наличие фантазий и/или практик на тему БДСМ – это вывод, сделанный на основе найденных предметов. Они свидетельствуют о наличествующем внутреннем конфликте с самим собой, причем, в частности, противогаз указывает на экстремальные формы практик дисциплинарного воздействия (контроль дыхания как очень опасный и спорный метод).

4. Вероятно, мужчина не является членом субкультуры БДСМ. Открытое или взаимоприемлемое воплощение БДСМ-фантазий в рамках отношений и/или субкультуры сделало бы эту вспышку насилия, закончившуюся убийством, маловероятной. Его фантазии о власти и доминировании, скорее всего, расщеплены.

5. В случае латентной готовности к преступлению триггером для него, вероятно, послужил предшествующий опыт, в котором человек испытал сильную обиду. Если же это была вспышка агрессии, то, скорее всего, сбой в психической структуре произошел некоторое время назад. Механизмы торможения вышли из строя.

6. Еще до преступления у мужчины, вероятно, были основания действовать таким образом. Столь яркая вспышка насилия редко возникает из ниоткуда. Скорее всего, наблюдались ранние звоночки, будь то на вербальном уровне, то есть в форме угроз или выраженных фантазий, или на ментальном уровне, например, через навязчивую озабоченность конкретными сценариями. Признаки также могли прослеживаться и в поведении: активизировалось соответствующее сексуальное поведение, будущий убийца мог искать контакты с проститутками или пытаться осторожно реализовать свои первые фантазии.

12

Располагая этими знаниями и вырисовывающимся профилем убийцы, теперь мы могли обратиться к средствам массовой информации и начать публично его разыскивать. В профайлинге мы называем это упреждающей стратегией.

Неопытные и неуверенные в себе преступники особенно склонны реагировать опрометчиво, когда видят себя в репортажах.

Они совершают ошибки, которые со временем наводят нас на их след. Сотрудничество с журналистами много раз помогало ускорить поимку преступника.

Я беру небольшую паузу. Чтобы проверить мою теорию, нам срочно нужны вещественные доказательства, такие как отпечатки пальцев или ДНК-профиль преступника. Интересуюсь у коллеги-эксперта, как у нее обстоят дела с исследованиями. В это трудно поверить, но ее оптимизм оказался уместным: она не только обнаружила слюну и частички кожи на двух потертостях на противогазе в области лба и рта, но и нашла небольшой след крови на внутренней стороне безымянного пальца правой резиновой перчатки. Это позволило ей определить полный ДНК-профиль. Следы неизвестного были обнаружены под двумя ногтями потерпевшей, а также на медицинском пластыре, который лежал на полу перед дверью лифтового холла. Эти частицы совпадали с ДНК на противогазе и перчатке. Итак, пришло время обратиться к общественности. Посыл на пресс-конференции должен быть таким: у нас есть ДНК преступника, и мы проведем первый массовый тест в Бремене.

13

Полицейское управление Бремена – почти столетнее здание, построенное в стиле романтического историзма. Фасад украшают многочисленные элементы модерна, в интерьере присутствует лепнина. Большой конференц-зал находится на первом этаже. Я рад, что для меня зарезервировано место, – никогда не видел здесь такого количества народа. Многие представители СМИ приняли приглашение на пресс-конференцию. Нас моментально окутывает облако густого сигаретного дыма. В конце прошлого века о запрете курения в общественных местах еще никто не слышал.

Уполномоченный прокурор и глава криминальной полиции сообщают последние новости расследования, высказывают осторожный оптимизм в отношении того, что нам удастся найти преступника, и заявляют о проведении первого массового теста ДНК в Бремене. Я со своей стороны демонстрирую составленное мною объявление о розыске с провокационным вопросом: «Кто убил Мишель Ройтер?» Вскоре 2 тысячи таких объявлений будет распространено по городу. И, наконец, прокурор заявляет, что за поимку преступника обещано вознаграждение в размере 20 тысяч немецких марок. Как мне помнится, это самая большая сумма, которую когда-либо предлагали за помощь в расследовании убийства в Бремене.

Переломный момент в этой истории произошел через три дня после пресс-конференции. Наша проактивная стратегия оказывается успешной. Ранним вечером в полицейский участок в центре города заходят двое. Один из них представляется адвокатом и, указывая на своего спутника, говорит: «Он хочет сделать признание. Речь идет об убийстве Ройтер». Не выясняя подробностей, трое полицейских доставляют мужчин в офис отдела по расследованию убийств на третьем этаже главного управления полиции. Адвоката и его подопечного, представившегося Дитером Хабигом, приводят в комнату для допросов. Перед началом беседы коллеги ставят в известность старшего делопроизводителя, других сотрудников и меня. Итак, я прибываю в полицейский участок около 18:45. От коллеги узнаю имя этого человека, а также то, что он на самом деле собирается дать признательные показания. Допрос к этому времени уже начался.

Из соседнего кабинета я могу наблюдать за тем, что происходит в скупо обставленном помещении через специальное зеркало, прозрачное лишь с одной стороны. Мужчина не может меня видеть. В комнате для допросов площадью всего 12 квадратных метров установлена звукоизоляция – акустические панели окрашены в бежевый цвет. Они нужны для того, чтобы никакие посторонние шумы не могли помешать допросу. Обстановка поистине спартанская: три стола, четыре стула, компьютер, клавиатура и монитор. Комната, в которой нет шансов на что-то отвлечься. На полу стоит картина – натюрморт с подсолнухами. Обычно ей прикрывают зеркало. В комнате находятся двое моих коллег, а также адвокат и Дитер Хабиг. К сожалению, мне ничего не слышно, так как динамик снова сломался. Но я замечаю, что говорит только Хабиг, в то время как мой коллега записывает его монолог на компьютере. За спиной сотрудника стоит адвокат подозреваемого и читает каждое слово.

У меня есть время внимательнее рассмотреть человека, предположительно убившего Мишель Ройтер. На вид ему около 35 лет, лицо молодое с мягкими чертами. Он худощав и относительно невысокого роста. Волосы светло-русые, вьющиеся, подстриженные в стиле «битлз». Светлая густая бородка. «Интеллигентские» очки – большие линзы «панто» и толстая черная роговая оправа, как у Вуди Аллена. На нем джинсы и клетчатая хлопковая рубашка. Верхняя пуговица расстегнута, так что видна белая футболка. Рассказывая свою историю, он пытается произвести впечатление уверенного в себе человека, но у него выходит неубедительно. Я обращаю внимание на его невербальное поведение, язык тела. Это мелкие жесты, которые подсказывают следователю, в каком душевном состоянии находится собеседник. Дитер Хабиг, кажется, чувствует себя очень некомфортно в своей роли. Я замечаю, что он иногда щурится, хмурится и пытается успокоиться, касаясь затылка или потирая лоб перед тем, как снова скрестить руки на груди. Потом он проводит раскрытой ладонью по бедру и повторяет это движение несколько раз. Нет сомнений: мужчина находится в состоянии стресса. Этот стресс можно объяснить тем, что он на самом деле убил Мишель Ройтер. Я понимаю, что у нас с коллегами начинаются напряженные рабочие дни, потому что теперь нам предстоит проверить признание Дитера Хабига на подлинность. Мы должны узнать как можно больше о нем самом, о его повседневной жизни, друзьях, предпочтениях, сильных и слабых сторонах. Пока Дитер Хабиг продолжает диктовать показания моим коллегам, я пытаюсь получить первоначальные сведения о нем из регистрационного дела, оперируя только его именем. Ему 29 лет. Родился в небольшом университетском городке на юге Германии. Живет в Бремене почти 10 лет, скорее всего, один. Его квартира находится почти в 12 километрах от места преступления. Я знаю, что на машине оттуда ехать около 15 минут. До сегодняшнего дня мужчина, кажется, жил неприметно, потому что он не зарегистрирован ни в одной из наших полицейских систем ни как преступник, ни как жертва преступления.

До сегодняшнего дня Дитер Хабиг был типичным «чистым листом», вел малозаметное существование и казался человеком, на которого вряд ли кто-то мог подумать, что он способен на подобное преступление.

Дитер Хабиг закончил свой монолог около 19:30. Его версия преступления уложилась на пяти страницах. Один из моих коллег протягивает мне копию протокола допроса. Я читаю с волнением. И чем дальше читаю, тем более невероятным мне кажется этот рассказ.

Дитер Хабиг утверждает, что ранее не встречался с потерпевшей и лишь позже узнал ее имя из газет. В тот день, во второй его половине, он просто приехал на своей машине к месту преступления. Эта местность ему почти незнакома, и ему неизвестно название района. По его словам, в названии улицы, кажется, было что-то «связанное с портом». «Я взял с собой бутылку водки. Хотел выпить и не собирался возвращаться на машине». Позже он еще раз повторит эту часть своих показаний. Хабиг также сообщает, что в течение часа выпил две трети бутылки и выкурил косяк. Я прерываю чтение и записываю вопросы. Возможно ли, что в тот момент он был изрядно пьян? Почему он поехал в район, который едва знает, чтобы напиться?

Далее Хабиг рассказывает о том, что, пройдя вдоль старых портовых сооружений, он добрел до бывших складов и прислонился к одной из дверей. «Тут дверь открылась». Он зашел в здание и осмотрел все: лестницы, парковочные боксы и кладовки. Подозреваемый также поднялся на один из верхних этажей и заглянул в пустующую квартиру, дверь которой была не заперта.

Судя по показаниям, Дитер Хабиг действительно мог побывать на месте преступления. О том, что убийца проник в квартиру на третьем этаже, в СМИ не сообщалось. «Не могу сказать, сколько времени я там провел. Кто-то приходил, кто-то уходил. Я разговаривал с людьми, но не припомню, с кем именно и о чем». Опустошив бутылку и выкурив косяк, он почувствовал усталость. «В какой-то момент я принял еще одну дозу наркотика, чтобы взбодриться. Я видел приближающиеся машины, в первую очередь свет фар». Его дальнейшие описания напомнили мне рассказ ЛСД-наркомана: «Я больше не понимал, где нахожусь. Казалось, я сижу на стене, а не на полу. Хотелось уйти оттуда. Но я не знал, где выход, и на меня навалилась какая-то паника, плюс оптические галлюцинации с игрой красок, будто смотришь в калейдоскоп. Мне стало еще хуже: стены превратились в резиновые или что-то в этом роде, и я просто ходил по ним и не мог найти выход».

Я чувствую, как растет напряжение, потому что мы медленно приближаемся непосредственно к моменту преступления. «Потом я вдруг услышал шум, кажется, подъехал автомобиль, а затем раздались чьи-то шаги. Не помню как выглядели автомобиль и водитель. Помню, я что-то крикнул и пошел за тем человеком. Я не мог разобрать, мужчина это или женщина». Дитер Хабиг не объясняет, зачем он вообще за кем-то последовал. Вместо этого он описывает ситуацию, которая кажется мне знакомой: «За дверью кто-то был. В какой-то момент она резко открылась, и я оказался внутри. Там я столкнулся с женщиной. Я понял это уже сейчас. У женщины что-то было в руке, и она тут же ударила меня. Знаю только, что мои очки разбились, упали, я чувствовал удары, а мой нож лежал на земле. До этого он был у меня в куртке. Знаю только, что я тоже ударил в ответ».

Стратегию Дитера Хабига очень легко разгадать. Мужчина описывает ситуацию самообороны, в которой оказался случайно. Это не он виноват в смерти молодой женщины, она сама спровоцировала его поступок. Утверждая, что был мертвецки пьян и находился под действием наркотиков, Хабиг ищет запасной путь к отступлению: преступники, которые в момент преступления не обладали свободой воли и поэтому не могли контролировать себя, получают более мягкие приговоры, чем те, кто полностью осознавал свое поведение.

Может быть, именно такая вопиющая наглость заставляет меня принять решение: этому человеку не должно помочь подобное оправдание. Мы в долгу перед Мишель Ройтер и ее семьей.

И сразу пугаюсь самого себя: предвзятостью я никогда не отличался. Даже если в данном случае сложно сохранять объективность, следует максимально беспристрастно проверить показания Дитера Хабига.

Далее мужчина заявляет, что у него сохранились смутные воспоминания о «какой-то беготне» по лестничным клеткам и лабиринтам. «У меня пальцы были в крови, я чувствовал ее запах». На последней странице протокола допроса Дитер Хабиг вкратце упомянул, какие подробности своего побега он еще помнит. В какой-то момент он сел в свою машину и покинул то место. Он почти проскочил на красный свет, но потом сдал назад и стал ждать зеленый. Позже его несколько раз вырвало на стоянке.

«Дома я разделся и принял душ. Вещи сложил в мешок». Дитер Хабиг утверждает, что следующие несколько часов он проспал, проснулся рано утром, выпил кофе и выехал из дома. Одежду, которая была на нем во время преступления, он распределил по мусорным бакам, находившимся на отрезке почти в 100 километров: джинсы, рубашку, нижнее белье, носки, плащ, коричневые туфли. Очень четкое и последовательное поведение, которое кажется весьма необычным для пьяного человека, находящегося к тому же под действием ЛСД.

Хабиг позаботился и о ноже, которым совершил убийство. Он спрятал его в карман, когда покидал место преступления. По его словам, это был старый, разболтанный складной нож с коричневой деревянной ручкой. В подростковом возрасте он пытался наточить лезвие с двух сторон. Наконец, он вводит в игру второе орудие убийства. Это деревянная палка длиной около 40 сантиметров, которую он якобы случайно нашел в лифтовом холле. После встречи с женщиной он забрал ее с собой, равно как и разбитые очки. Палку Хабиг выбросил на автобане, отъехав добрых 30 километров от Бремена, а очки утопил в Везере. По мне это самые настоящие спланированные, а никак не спонтанные действия.

По возвращении с автобана стресс у Дитера Хабига, кажется, быстро испарился, потому что следующие его слова кажутся мне непринужденными, почти циничными: «После этого вояжа я вернулся домой и еще часок покемарил». Разве не создается впечатление, будто человек вернулся из поездки или отпуска? Разве он не напоминает скорее хладнокровного профессионала, не оставляющего следов, чем пьяного случайного убийцу, который, вероятно, должен все еще пребывать в шоке? Неужели ему было безразлично, что случилось с той женщиной в порту?

За свою карьеру я лишь однажды столкнулся с таким бесчувственным поведением подозреваемого. Это был серийный убийца, который в своем признании и позже во время судебно-медицинской экспертизы подробно и почти самовлюбленно рассказывал о собственных девиантных наклонностях, однако не проявил ни капли жалости к своим жертвам. Значение имело только осуществление его странных фантазий, больше ничего. Интересно, думает ли Дитер Хабиг так же? Неужели и в его случае речь шла только об осуществлении таких причудливых мечтаний?

По утверждению Хабига, вскоре после той поездки он снова покинул свою квартиру. «Затем я заставил себя пойти на работу». Последующие проверки покажут, что Дитер Хабиг появлялся на оптовом рынке не только в день преступления, но и почти через 10 с половиной часов после того, как скрылся с места убийства. Он приходил как обычно, ровно к семи утра и работал примерно до десяти – парень подрабатывал на приемке товара. Коллеги не заметили никаких изменений в его поведении.

Дверь в комнату для допросов теперь открыта. Я слышу, как Дитер Хабиг объясняет моим коллегам, что сегодня не намерен делать никаких дальнейших заявлений. Однако переговорив со своим адвокатом, он сообщает, что будет готов сделать это немного позже. Когда он осведомляется, как дела у родственников Мишель Ройтер, я испытываю удивление. Его слова на самом деле звучат серьезно и сочувственно. Через зеркало я вижу, как он начинает плакать, когда коллега описывает отчаяние родителей девушки. Неужели я ошибся в своей оценке?

Два офицера из отдела по расследованию преступлений забирают Дитера Хабига для проведения идентификационных мероприятий: у него берут отпечатки пальцев и ладоней, делаются портретные фотографии и фото в полный рост, а образец слюны архивируется для типирования ДНК. После этого Дитеру Хабигу придется провести ночь под стражей, ведь на следующий день судебный следователь должен решить, следует ли выдать ордер на его арест по подозрению в убийстве. И если факт самообороны опровергнуть не удастся, то подозреваемого надлежит освободить. Все решается во имя великого блага свободы.

Я звоню домой и говорю жене, что сегодня опять буду поздно. За столько лет она к этому привыкла, семье полицейского приходится со многим мириться. Я включаю старую черную комиссарскую лампу на столе, снова перечитываю протокол допроса и обнаруживаю еще некоторые моменты, которые не кажутся мне правдоподобными.

Часы, предшествовавшие преступлению, Дитер Хабиг описывает кратко, но в его рассказе много интересных деталей: он встречал каких-то людей и разговаривал с ними. Это подтверждается показаниями свидетелей, которые незадолго до происшествия и накануне видели там неизвестного человека. Итак, поведение Хабига казалось открытым, он не скрывался и вроде бы отвел от себя любые подозрения. Однако, согласно его рассказу, преступлению предшествует множество совпадений. Мне они кажутся неслучайными. Трижды двери либо легко открывались, либо уже были отворены, и Дитеру Хабигу не пришлось прикладывать никаких усилий, чтобы проникнуть внутрь. То вдруг он очутился в лифтовом холле, словно кто-то управлял им дистанционно. Если до этого он описывал свое состояние как дезориентацию, нарушение восприятия и панику, то сейчас все меняется. Сначала он утверждает, что заметил какого-то человека и последовал за ним к лифту. Только из его дальнейших слов будет следовать, что там он «столкнулся с женщиной». Видимо, Мишель Ройтер сразу же ударила его каким-то предметом. Может быть, деревянной палкой, которую он забрал позже? На первый взгляд, похоже, именно этим можно объяснить травмы Мишель Ройтер, которые мы обнаружили на ее голове в области выше «линии полей шляпы». Но зачем было девушке ждать мужчину в холле перед лифтом и тут же бить его? Он же только что шел за ней и что-то кричал вслед. Разве не логично, что женщина поспешит покинуть небезопасное место? Убежит, если почувствует угрозу?

Насколько скудно Дитер Хабиг описывает нападение на Мишель Ройтер, настолько же подробно говорит о своей собственной роли жертвы: его очки разбиваются, нож падает на землю, и он чувствует удары. Сначала это звучит достоверно.

По прошествии времени ложь трудно воспроизвести так, чтобы все походило на правду. А вот реальный опыт вполне возможно.

Впрочем, у внезапной агрессии со стороны женщины могла быть причина: Мишель Ройтер изо всех сил сопротивлялась ударам просто из-за страха смерти.

Несмотря на кажущееся самообладание убийцы на следующий день, преступление, похоже, не оставило Дитера Хабига полностью безучастным. Кровь на пальцах и ее запах сильно беспокоили его. Для меня этот эпизод также указывает на то, что произошедшее полностью вышло из-под контроля Хабига, и он не ожидал такого количества крови на собственных руках. Во время расследования убийств я часто замечал, насколько ошибочно иногда преступники оценивают ситуацию. Многие из них заранее даже не представляют, какую силу могут высвободить в жертве паника и бесконечная воля к жизни. Часто они не учитывают этого при планировании преступления.

14

Пришло время пообщаться с коллегами. Вместе мы определяем, что нужно сделать в ближайшие дни, чтобы подтвердить или опровергнуть показания Дитера Хабига. Нам предстоит выяснить буквально каждое обстоятельство его жизни. С кем он был близок? Каким было его прежнее сексуальное поведение? Как развивались его фантазии? Можем ли мы доказать, что противогаз и остальные предметы в пакете принадлежат ему? Имеется ли у него литература о насилии или БДСМ? Есть ли кто-нибудь, с кем он пробовал эти практики? Какими темами он интересуется в Интернете? Удастся ли нам найти выброшенную им одежду? Можно ли обнаружить кровь Мишель Ройтер в его машине? Узнают ли его свидетели из жилого комплекса? Что он делал в день преступления? Что за стресс испытал? Что пробудило его скрытую готовность к действию? Что стало так называемым триггерным фактором и спровоцировало убийство? Что превратило его фантазии в настоящее преступление? Что так сбило с толку Дитера Хабига? Что заставило его покинуть мир фантазий?

Следующие несколько недель мы занимаемся интенсивными проверками и расследованиями, много дискутируем и ищем информацию. Узнаем следующее: Дитер Хабиг – поздний и единственный ребенок в семье. Родители всячески опекают его, и, кажется, он превращается в маменькиного сынка. Парень учится в гимназии и достаточно хорошо сдает выпускной экзамен. После службы в армии он сначала изучает теологию, а затем несколько семестров юриспруденцию. Хотя ему удается сдать все зачеты для допуска к первому государственному экзамену, он внезапно бросает все и объясняет своим удивленным друзьям, что от учебы у него возникают боли в животе. Он решает попробовать себя в управлении бизнесом. Родители финансируют и третье его образование и даже покупают сыну собственную квартиру. Незадолго до преступления он сдает на проверку итоговую курсовую работу, до защиты диплома у него остается не так много времени. Может, он снова испытывает стресс перед экзаменом?

Мы выясняем, кто была подружка Хабига. Она разорвала с ним отношения сразу после его признания. Они познакомились почти три года назад по объявлению. С тех пор встречались. Каждый жил в своей квартире, но пара была вместе пять дней в неделю. На допросе потрясенная девушка описывает своего бывшего парня как добродушного, уравновешенного и спокойного человека, который никогда не психовал и не терял контроля над собой. Она ничего не знает об алкоголе, наркотиках или походах в пивнушки. Он любил читать, играл в компьютер и интересовался фондовым рынком. Свою интимную жизнь с Дитером Хабигом она также описывает как ничем не примечательную. В начале отношений он однажды предложил надеть на нее наручники. Она выразила свое удивление, и он больше не поднимал эту тему. Однако после операции, которую девушка перенесла год назад, она заметила изменения в его интимном поведении. Дитер Хабиг больше не хотел секса, и подруга считала это проявлением такта по отношению к ней.

Я же интерпретирую такое поведение иначе. Дитера Хабига перестал интересовать обычный секс. В это время его фантазии обрели собственную жизнь. На первый план его сексуальных потребностей вышли фетиши вместо людей. Кажущийся аскетизм, как я полагаю, как раз вписывается в картину преступления.

Я помню, что по этому поводу говорили убийцы, совершившие преступления на сексуальной почве: они создавали свой собственный мир переживаний, их фантазии становились все более и более ритуализированными и, следовательно, индивидуальными.

Этот факт позволяет профайлерам распознавать почерк преступника и контекст преступления.

В день убийства Дитер Хабиг остается в Бремене один. Парню нужно идти на работу, а его девушка уезжает с друзьями на юг Германии, чтобы понаблюдать за солнечным затмением. Она замечает, что Хабиг не в восторге от этой идеи, но он не спорит с возлюбленной. Более того, желает ей хорошо повеселиться и сожалеет, что не может присоединиться к ней. Девушка подтверждает, что Дитер Хабиг – бывший бойскаут, он любит природу и всегда носит с собой нераскладной нож: около 20 сантиметров в длину, в красных кожаных ножнах. «На случай самообороны», – ответил он однажды на ее вопрос. Остальные ножи лежали на полках и в ящиках в его квартире. Из-за уравновешенного и мягкого характера Хабига увлечение холодным оружием ее не смущало. Однако так было до тех пор, пока, – как теперь уже стало известно, вскоре после преступления, – она не нашла довольно большой нож под подушкой в его постели. Парень успокоил ее, сказав, что это произошло случайно. Она не поверила ему до конца. Уже после признания Хабиг заверил ее в письме: «Тебе никогда не угрожала опасность!!!» Он якобы хотел перерезать себе вены, но потом понял, что не может поступить так ни с родителями, ни с ней. В итоге, по его словам, про нож он просто забыл.

Несмотря на то что в первые недели после преступления Дитер Хабиг стал более замкнутым, чем обычно, девушка не заметила ничего подозрительного. Даже когда он говорит, что его очки упали в Везер, джинсы порвались, а ветровку украли на работе, она хоть и находит эти совпадения необычными, однако не связывает их с преступлением. Даже три гематомы размером с ладонь в верхней части туловища ее не смущают, потому что и на это у Хабига готово объяснение: во время разгрузки он якобы ударился о громоздкие ящики для овощей.

Я прекрасно понимаю, почему молодая женщина не усомнилась в его словах. Кто поверит в то, что его близкий человек может совершить убийство, особенно если речь идет о таком неприметном и спокойном человеке, как Дитер Хабиг?

В двух письмах, написанных в тюрьме, он утверждает, что по-прежнему чувствует себя «полностью виновным в чужой смерти», но причиной поступка, чуждого его натуре, называет крайние обстоятельства. По сути, он продолжает обвинять Мишель Ройтер в ее собственной смерти, потому что она напала на него без всякой причины. Хабиг сравнивает свое поведение с поведением деда одной своей бывшей подружки. Тому человеку тоже приходилось убивать людей – на войне. Ведь иначе он сам мог погибнуть.

Однокурсница Дитера Хабига сообщает на допросе, что утром в день преступления она встречалась с ним в ее квартире. Он зашел к ней прямо с оптового рынка, принес с собой копию их последней совместной исследовательской работы. Оба выпили за хорошую оценку по бокалу шампанского, но не более. Около двух часов дня она сказала гостю, что у нее назначена встреча с адвокатом. Когда Хабиг собрался уходить, однокурснице показалось, что он разочарован, но не рассержен.

Шесть часов спустя Дитер Хабиг убивает Мишель Ройтер. Что стало толчком к убийству? Страх перед экзаменом, стресс перед защитой дипломной работы? Поездка девушки на юг Германии? Неудавшееся свидание с однокурсницей? Может, он ожидал чего-то большего, чем просто непродолжительная встреча? Могло ли это сочетание стресса и разочарования так сильно задеть его самооценку? Если в человеке есть скрытая готовность к преступлению, то триггером для его совершения способно стать само по себе весьма незначительное событие. Но оно может одним махом стереть все запреты. Бывает, что спусковым крючком для такого серьезного преступления выступает абсолютно банальное событие, будь то ссора с девушкой, день рождения ребенка, уведомление о штрафе или полученное оскорбление.

15

Вопреки своему заявлению о том, что он будет готов продолжить допрос и принять участие в реконструкции преступления, Дитер Хабиг отказывается делать какие-либо дальнейшие заявления. Он лаконично объясняет моему коллеге, который пришел, чтобы отвести его на допрос: «Я понимаю, что заслужил наказание, но это наказание должно быть адекватным». Когда офицер спрашивает, как он себя чувствует, тот отвечает: «Как на темной стороне Луны».

Возможно, решение Хабига как-то связано с тем, что судья во время предварительного следствия также не поверил его показаниям и накануне выдал в отношении него ордер на досудебный арест по подозрению в убийстве. С другой стороны, Дитер Хабиг добровольно предоставил ключи для обыска квартиры и машины, так что нам не понадобилось оформлять для этого ордер.

Вместе со следователем из отдела по расследованию убийств, специалистом по компьютерам и двумя оперативниками направляюсь в квартиру Дитера Хабига. Хотя мне известно, что он выбросил нож и окровавленную одежду, в которой был в день преступления, я надеюсь найти подсказки или намеки, которые помогли бы проникнуть в мир его фантазий.

Психосексуальные расстройства мышления или причудливые мечты не возникают за один день, они являются результатом долгой и интенсивной внутренней борьбы.

Утаить что-то подобное, тем более в собственной квартире, мне кажется почти невозможным.

Еще одной причиной для моего оптимизма стало то, что сравнение генетического кода Дитера Хабига и характеристик ДНК, найденных на противогазе и перчатке, дало окончательный и бесспорный результат: совпадение во всех системах со статистически рассчитанной частотой признака составило 8×10–15 процентов, или в цифрах – 1:12,5 миллиарда. Проще говоря, это означало, что при численности населения планеты в то время около 7 миллиардов человек только один мог унаследовать данную редкую комбинацию от своих родителей. Это был очень важный результат, доказывающий, что именно Дитер Хабиг и никто другой надевал противогаз и перчатки, а затем бросил их в кладовке перед преступлением.

Обычно, имея на руках такие серьезные результаты, мы немедленно знакомим с ними подозреваемого. Шанс, что он расколется под бременем доказательств и признается во всем, достаточно высок. Однако, поскольку Дитер Хабиг отказался давать показания и больше не желал говорить с моими коллегами, мы решаем еще немного подождать. Уже сейчас становится очевидным, что процесс будет строиться на косвенных уликах. Дитер Хабиг будет придерживаться своей версии случившегося, а в силу отсутствия свидетелей мы можем убедить судей в обратном, только предъявив вещественные доказательства.

16

Квартира, расположенная на цокольном этаже, чистая и аккуратно обставленная. Во время обыска мы сначала концентрируемся на книгах, журналах и записях, которые дают ключ к разгадке специфических фантазий этого человека. Тем временем специалист по компьютерам изымает ПК для исследования. Оперативники ищут окровавленную одежду и орудия убийства, хотя Дитер Хабиг заверил нас, что уничтожил их.

Меня особенно интересуют книжные полки с военной литературой, трудами по истории, юриспруденции и обществоведению – то, что осталось от заброшенных занятий по теологии и праву. На полках есть и различные триллеры, в том числе «Красный дракон» и «Школа смерти», а также шпионские романы, документальный труд о российском серийном убийце Андрее Чикатило, пособие по выживанию для солдат армии США и инструкции по боевой подготовке. Хотя эти книги не назовешь необычными для мужской домашней библиотеки, я решаю взять триллеры с собой и проверить их содержание на предмет совпадений со сценарием убийства. Я также забираю Уголовный и Уголовно-процессуальный кодекс, потому что в них, что интересно, стоят пометки в статьях про уголовные преступления – убийства и изнасилования, а также в статьях о правилах ведения полицейского допроса, запретах на определенные его методы и о праве хранить молчание. Однако издания достаточно старые, так что подчеркивания могли принадлежать тому, кто учился по этой книге до Хабига.

Карточка клиента из видеомагазина дает нам еще одну возможность узнать больше о подозреваемом. Именно это место и будет следующим нашим пунктом. Когда мы уже собираемся уходить из квартиры, мой коллега, листая папку со статьями по обществоведению, натыкается на издание, которое никак не подходит по тематике, – «Журнал фетишизма: шоу ног».

С ярких страниц на нас обрушивается поток информации об эротическом фетишизме: нейлон, ноги и ступни. На фото в основном молодые обнаженные женщины в подвязках и на высоких каблуках, удовлетворяющие себя. Здесь же мы видим издание двухлетней давности – это подборка статей о сексе от Беате Узе[4]. Из него выпадает постер, на котором изображены две молодые обнаженные модели, внешне похожие на Мишель Ройтер: невысокие, миниатюрные, с короткими темными волосами. Глянцевое фото было вырвано из какого-то журнала и затем помещено в каталог о сексе. Это важная находка, сделанная в последнюю минуту, и она может подтвердить предпочтение Хабигом определенного типа женщин.

Тем временем оперативники тоже закончили свою работу. Всего им удалось изъять 16 ножей, в том числе нож-бабочку, а также деревянную палку. Кроме того, мы забрали рулон пакетов для заморозки, сложенных в восемь раз, проволоку, согнутую в виде отмычки, а также различные предметы одежды с пятнами, похожими на кровь, которые позже сравнят с кровью Мишель Ройтер. Ботинок преступника с характерным протектором подошвы, однако, не обнаружен. Когда мы покидаем квартиру, она уже не выглядит такой опрятной, как до нашего визита.

Судебно-медицинским экспертам требуется некоторое время, чтобы изучить все предметы. Сравнительный анализ окровавленной одежды отрицательный: крови Мишель Ройтер на ней нет, найденные частицы принадлежат Дитеру Хабигу. Было бы ложью сказать, что эта новость не заставила нас призадуматься.

Иногда желание получить конкретный результат слишком сильно и превосходит результат фактический.

Пару раз из-за явного разочарования я спрашивал коллег, уверены ли они в своих выводах. Для экспертов такой вопрос, конечно, равносилен оскорблению. Но иногда и они ошибаются и могут направить расследование по ложному пути.

Но есть и подтверждение нашей теории: пакеты для заморозки имеют сходство с теми, что обнаружены на месте преступления. Они сделаны из того же материала, совпадают способ обработки и толщина пленки. Размеры пакета – длина 59,3 и ширина 39,4 сантиметра – тоже идентичны. Одно мы знаем точно: мешки с места преступления не оторваны от рулона, изъятого с кухни Хабига. Но производитель совпадает. Вспоминаю фотографию из брошюры Мадам Л.: молодая модель с прозрачным полиэтиленовым пакетом, натянутым на голову. Размер пакетов, обнаруженных у Хабига, достаточен для того, чтобы надеть их кому-нибудь на голову. Я испробовал это на себе.

В течение следующих нескольких дней мы с двумя коллегами читаем конфискованные триллеры. Речь в них идет о преступлениях, совершаемых серийными убийцами. Жертвами в основном становятся женщины, умерщвленные с особой жестокостью. Следует ли понимать эти произведения как инструкцию к убийству Мишель Ройтер? Или это слишком очевидный вывод? Я не уверен в этом, несмотря на то, что в книге Джона Стэнфорда «Школа смерти» прослеживаются поразительные параллели с нашим случаем. Пять из шести правил, которыми руководствовался Луи Вуллион – персонаж книги, блестящий адвокат и серийный убийца, – кажется, были соблюдены и Дитером Хабигом: «Никогда не убивать того, кого знаешь»; «Никогда не иметь мотива»; «Никогда не действовать по узнаваемой схеме»; «Никогда не носить с собой оружие после его использования»; «Не рисковать, чтобы не быть случайно раскрытым»; «Никогда не оставлять улик».

Мой коллега подчеркнул еще несколько отрывков из романа, и мне, по прочтении этих строк, все сильнее кажется, что я переношусь в лифтовый холл нового здания. Кажется, мы действительно имеем дело с убийством, описанным в книге, – в прямом смысле этого слова. Именно роман вдохновил Дитера Хабига:

«Раздвижная дверь открылась. Желудок Вуллиона сжался. Знакомое, даже приятное ощущение. Шаги. Его сердце заколотилось. Дверь открывается. Свет. Дверь закрывается. Женщина прошла мимо…»

«Он замахнулся носком с картошкой, как дубинкой, и ударил ее по голове сбоку, прямо над левым ухом. От удара она рухнула на пол. Он тут же встал на колени и снова нанес удар. Затем надел латексные перчатки, вынул из кармана пиджака клейкую ленту…»

«Он запустил руку ей под бюстгальтер и расстегнул его. Потянул вниз молнию на джинсах, стянул их и рванул за ластовицу трусиков…»

«Он вынул нож, прижал острие к точке чуть ниже грудинной кости и почувствовал прилив оргазма, когда вонзил клинок…»

«Его тело было в крови. Он встал под душ в ванной, чтобы ее смыть. Латексные перчатки снимать не стал – ему не хотелось оставлять следов…»

«Он упаковал инструменты и всю одежду, которая была на нем во время операции, в два мешка для мусора. Через несколько минут после полуночи направился на восток. Он останавливался у каждой площадки для отдыха, чтобы выбросить отдельные предметы одежды и снаряжения в разные мусорные баки…»

«На следующее утро ровно в восемь часов он был в своем офисе. Никогда не привлекать к себе внимания – таким был его девиз…»

Действительно ли именно этот роман вдохновил Дитера Хабига? Мысль привлекательная, но это не более чем бездоказательная догадка. В суде в лучшем случае она может выступить как маленькая зацепка в длинной цепочке улик, как крошечный кусочек большой мозаики. Но до сих пор нам не удалось найти что-то еще, что можно было бы добавить в эту цепочку. Кроме каталога на сексуальную тематику и журнала для фетишистов мы не обнаружили никаких намеков на садомазохистские фантазии подозреваемого. На основании изъятых вещей нам пока не удалось выявить пристрастие Хабига к практикам по контролю над дыханием или доказать, что он увлекался играми с противогазом. Одна из возможностей найти больше улик – покопаться в изъятом компьютере. Нас интересуют поисковые запросы, так называемые ключевые слова, которые при сравнении с данными на компьютере Дитера Хабига могут доказать его девиантные предпочтения на основании того, что конкретно он искал на разных интернет-страницах. Я замечаю, что мне снова становится трудно ориентироваться в этом параллельном мире. На ум приходит сразу несколько терминов.

Поэтому я ищу сайты на сексуальную тематику. Параллельно звоню Мадам Л., доминатрикс. Вскоре в моем блокноте появляется около 150 терминов, таких как:

бдсм,

бондаж,

латекс,

кожа – leather,

контроль дыхания – breathcontrol,

перчатки – gloves,

мазохизм,

противогаз – mask,

доминирование,

власть,

фетиш – fetish,

пытки,

высокие каблуки,

порно,

секс,

связывание – hogtied.

Также ввожу в качестве поискового запроса имя Мишель Ройтер – для проверки. Через несколько дней проверка содержимого компьютера завершена. Специалист приглашает меня к себе в кабинет. Сидя в окружении многочисленных компьютеров и мониторов, он сообщает, что за последние семь месяцев Дитер Хабиг выходил в Интернет около 11 300 раз. Он открывал множество находящихся в свободном доступе страниц со всеми мыслимыми вариациями на тему БДСМ, а также скачивал с них картинки и тексты. Случайная выборка запросов, сделанных незадолго до убийства, показала, что слова «секс», «фетиш», «бондаж» упоминались более 900 раз в течение пяти дней. Но есть и ссылки на сайты об оружии и боевых искусствах – различных видах единоборств.

Зловещее сочетание секса, насилия, власти и доминирования открывается моим глазам. Столько раз я уже видел это в своих прошлых делах.

Эксперт протягивает мне стопку распечаток с адресами веб-страниц. С первого взгляда становится ясно, что названия интернет-адресов не оставляют сомнений относительно сексуальной ориентации Хабига: «бондаж», «bizarre-x», «бондаж в спальне», «эротическое наказание» или «жесткое связывание». Наш подозреваемый на самом деле испытывает тягу к связываниям и наказаниям. На фотографиях изображены молодые женщины в разных позах: скрученные по рукам и ногам, с кляпом во рту, лежащие или подвешенные; кто-то, кажется, наслаждается, а кто-то корчится от боли. Где-то в темных сводчатых подвалах над ними издеваются палачи, облаченные в черные одежды. Фотографии напоминают брошюры, которые давала мне почитать Мадам Л.

Прежде чем вернуть бумаги, задаю еще один вопрос: «Мог ли человек случайно наткнуться на эти страницы?» Это одно из популярных оправданий, используемых педофилами или другими людьми, совершившими преступление на сексуальной почве. Именно так они всегда и говорят. «С такой частотой это исключено», – следует немедленный ответ. Доказательства необычных фантазий обвиняемого, по-видимому, найдены.

Поиск имени Мишель Ройтер в запросах на компьютере подозреваемого также увенчался успехом. За два дня до своего признания Дитер Хабиг скачал газетную статью о найденном коде ДНК преступника и об объявленном массовом тесте ДНК. Может, он хотел опередить надвигающуюся проверку и поэтому сдался? Надеялся защитить себя от обвинений в убийстве, выдвинув собственную версию произошедшего? Сейчас все это звучит вполне логично. Однако нам еще предстоит выяснить, имели ли другие лица доступ к компьютеру Хабига. Всегда есть большое искушение слегка расслабиться в ходе расследования, когда кажется, что успех близок. Единственное, что помогает бороться с таким искушением, это следующий принцип профайлинга: всегда думай о невозможном, никогда не верь тому, что очевидно.

И снова в поздний час я сижу за своим рабочим столом, пью кока-колу и размышляю, какая у нас есть информация о Дитере Хабиге. Я включаю настольную лампу и надеюсь, что на меня снизойдет озарение. Передо мной лежит блокнот, куда я записываю мысли.

В центре моей схемы – Дитер Хабиг. Вокруг него в виде ментальной карты я группирую сначала основные темы, а уже дальше идут данные второй или третьей степени важности:

– Увлечение БДСМ и практиками контроля дыхания: предложение попробовать секс в наручниках своей девушке; противогаз в кладовке; скотч; пластырь; сложенные глянцевые страницы; задранная футболка; разорванный бюстгальтер; серебряная цепочка?

– Интернет / секс-каталог / журнал: сотни запросов; продолжительность; сайты про садомазо: «секс», «фетиш», «бондаж» (например, «бондаж в спальне»); боевые искусства; оружие; не случайно / целенаправленно.

– «Школа смерти»: инструкция к убийству?

17

Чем дольше я размышляю, разглядываю эту сжатую схему, тем больше понимаю, что здесь кто-то дал волю своим мечтам. Мне вспоминаются брошенные вскользь слова доминатрикс: «Кто-то в самом начали пути. Его фантазии еще не созрели». Убивая Мишель Ройтер, Дитер Хабиг, вероятно, приступил к реализации своих странных грез. Были ли его мотивы схожи с мотивами Герберта Риттера, садиста, убившего трех проституток? Этим делом я занимался много лет назад. Наверное, я никогда не забуду слова Риттера, когда он рассказывал о первом преступлении: «Наконец я захотел воплотить в жизнь свои жестокие фантазии». Еще до совершения первого убийства Герберт Риттер долго экспериментировал, осуществляя свои навязчивые идеи: ежедневная мастурбация, резиновые куклы, клизмы, визиты к проституткам и госпожам, бондажные практики. В конечном итоге это оказалось безуспешной погоней за девиантным сексуальным удовлетворением. Я уверен, что в нашем случае можно провести четкие параллели с Дитером Хабигом. У этого парня тоже должна иметься предыстория: сценарий, в котором он играл главную роль, но нуждался в помощи постороннего. Может, у него была покорная партнерша, о которой мы еще не знаем? Или его обучила определенным приемам проститутка или госпожа? Мы должны найти этого человека. Если понадобится, то путем публичного розыска.

На следующее утро я иду в кабинет начальника прокуратуры, ответственного за расследование этого дела об убийстве. Излагаю свои мысли и прошу выдать согласие на публикацию в СМИ моего сообщения и фотографии Дитера Хабига. Я знаю, что юридические предпосылки для такой меры весьма ограничительные. В первую очередь они ориентируются на личностные права обвиняемого. Однако моя идея не может быть реализована по другой причине. Несколько дней назад прокурор передал обвинительное заключение против Дитера Хабига в земельный суд. Поэтому он теперь не несет ответственности за разбирательство и не может организовать пресс-конференцию и инициировать розыск с привлечением общественности, даже если бы захотел. Председатель суда, ответственный за рассмотрение дела, тоже отклоняет мое предложение. Он не хочет, чтобы его заподозрили в предвзятости. Между тем подозрение в отношении Дитера Хабига укрепилось: выяснилось, что никто, кроме него самого, не имел доступа к компьютеру.

Так что я должен что-то придумать.

Через несколько дней мне на помощь приходит случай. Друг-журналист просит дать ему интервью по другому делу об убийстве. Спустя некоторое время разговор заходит о случае Мишель Ройтер. Я излагаю свои предположения о возможных девиантных фантазиях подозреваемого, ставшего тем временем официальным обвиняемым. Как бы между прочим, интересуюсь, не планирует ли программа прислать на слушания судебного художника. Я вижу улыбку на лице редактора, когда он говорит, что эта мысль давно крутится у него в голове. Он намерен показывать портрет Хабига в каждой новостной программе, когда будет идти сообщение о судебном процессе.

Спустя несколько недель начинается процесс над Дитером Хабигом, и он предстает перед присяжными земельного суда Бремена. В зале полно зрителей и журналистов. Прокурор зачитывает обвинительное заключение и расценивает содеянное как убийство, совершенное с особой жестокостью. Хабиг «неожиданно напал» на Мишель Ройтер и нанес ей около 20 ударов ножом, после чего та истекла кровью.

Позже один из присутствовавших так описал мне происходившее: «В зале стояла мертвая тишина. Все смотрели только на Дитера Хабига. Невзрачный молодой человек, типичный маменькин сынок. Он не проявлял никаких эмоций и с высоко поднятой головой смотрел по сторонам. Иногда казалось, что он улыбается, как будто все это не имеет к нему никакого отношения».

Но его прищуренные глаза наблюдали за всеми, кто находился в зале: за судьями, судебными заседателями, экспертами, прокурором, свидетелями, зрителями. Быстро становится понятной процессуальная тактика двух адвокатов подсудимого. Дитер Хабиг не будет комментировать обвинения, вместо него будут говорить защитники. Согласно их пояснениям, его признание, полученное сотрудниками криминальной полиции, имеет следующее содержание: бесцельная автомобильная поездка по Бремену до места преступления, чрезмерное употребление алкоголя и наркотиков, затем случайная встреча с Мишель Ройтер, которую он ранее не знал. Хабиг заговорил с женщиной, но та резко отреагировала и ударила его. Он рассвирепел и стал защищаться от ее атак выкидным ножом, который всегда носил с собой, и в итоге нанес ей удар. Больше он ничего не мог вспомнить.

В перерыве адвокат защиты объясняет корреспонденту: «Его нельзя обвинить ни в умышленном, ни в непредумышленном убийстве. Остается только штраф за нахождение в пьяном виде». Смелое соображение, но, возможно, это единственный шанс для Дитера Хабига добиться вердикта, который мог бы спасти его репутацию: чего только не случается, когда человек изрядно выпил? Если суд действительно согласится с этой теорией, максимальное наказание составит пять лет лишения свободы. Адвокаты также комментируют обнаружение противогаза в кладовке и сделанные мною выводы: «Все это похоже на спекуляцию и в то же время на опасную попытку сформировать определенное убеждение у судьи». По их словам, полиция не ограничивается сбором данных, фактов и доказательств. В такие моменты бывает трудно сохранять нейтралитет, так необходимый государственному служащему.

В то же время обвинение, озвученное адвокатами, – это посягательство на идеи профайлинга. Можно посмотреть на ситуацию с положительной точки зрения: с помощью новых и необычных подходов можно придать судебному процессу небывалый импульс. В центре внимания следственной работы и, соответственно, представленных результатов – оценка поведения правонарушителя: его решения, о которых свидетельствуют следы, оставленные на месте преступления и на теле жертвы, формируют понимание о его потребностях и мотивах. Или, другими словами: что сделал преступник и почему? Простой, но эффективный подход. В то же время это новшество в доказательственной деятельности, которая ранее ограничивалась только предъявлением вещественных доказательств и передачей их для оценки судом, прокуратурой и защитой. Даже если в этом уголовно-процессуальном принципе ничего не изменится, идеи и выводы профайлинга могут помочь увидеть поведение виновного с другой стороны. Потому что следы преступления не лгут, в отличие от обвиняемого.

Судебное разбирательство, изначально рассчитанное на 19 дней заседаний, со временем превращается в самый настоящий марафон. Снова и снова адвокаты защиты представляют суду новые доказательства и отводы на основании пристрастности. Некоторые свидетели подтверждают свои показания о том, что встречали Дитера Хабига в жилом комплексе за день до преступления, другие утверждают, что видели его непосредственно перед преступлением. Друзья и знакомые характеризуют обвиняемого как дружелюбного, вежливого, учтивого, обаятельного и неагрессивного человека. Если в его присутствии между кем-то возникал спор, он разрешался спокойно, потому что Хабиг всегда выступал в роли посредника и всех примирял. В отношении алкоголя никто из свидетелей не замечал, что он злоупотребляет, за исключением случайных промахов: «Он выпивал не более бокала пива или фужера вина». Если Хабиг собирался сесть за руль, то не пил вообще, потому что дорожил водительскими правами. В остальном он казался окружающим не очень смелым, скорее боязливым. Наркотики, такие как гашиш и кокаин, ни он, ни его друзья не употребляли. «Он был слишком осторожный и малодушный для подобных вещей».

Бывшие девушки описывают Дитера Хабига как внимательного и любящего интимного партнера. Этакий «тещин любимчик», стремящийся к гармоничной семейной жизни.

Однако когда одна из подруг уличила его в измене, он заявил в свою защиту, что ему нравится вступать в интимную близость с другой женщиной после их совместного секса. Что так очаровало его в этой идее, он не объяснил.

Проходит еще четыре недели, прежде чем судебный процесс принимает драматический оборот: какая-то женщина звонит в полицейский участок и рассказывает озадаченному полицейскому, что работает проституткой и что увидела по телевизору мужчину, которого подозревают в убийстве в Бремене. С 99-процентной уверенностью он был ее клиентом. Чтобы посмотреть на него вживую в суде и составить верное впечатление, она хотела бы присутствовать на следующем заседании.

Полицейскому этот звонок кажется странным. Он связывается с круглосуточной криминальной полицейской службой Бремена. Через два часа я созваниваюсь с женщиной, которая представляется Терезой Винтер. Она вкратце рассказывает, что этот человек четыре раза посещал ее студию. Мужчина якобы хотел связать ее и заранее купил противогаз. На следующее утро я еду к свидетельнице со своим коллегой. Женщина ждет нас к девяти, потому что «к двенадцати уже должна быть готова принимать гостей». При себе у нас есть фотография Дитера Хабига, сделанная в полицейском участке, а также фотографии еще восьми мужчин, которые также были сняты полицейскими для идентификации. Они похожи на обвиняемого внешне и примерно его возраста. Ни у кого из них нет каких-либо отличительных черт – шрамов или татуировок. Мы также позаботились о том, чтобы запечатленные на фото люди были примерно одинаково одеты. Только так мы сможем соблюсти требования беспристрастности и справедливости. Малейшая ошибка способна помешать принятию результата в качестве доказательства в суде.

Меня интересует характер и внешность проститутки. Интересно, похожа ли она на Мадам Л.? Но я быстро отбрасываю эту мысль, так как эта женщина должна выступать в роли подчиненной, согласно оценке доминатрикс. Мы приезжаем в район на окраине Бремена. Останавливаемся перед модульным таунхаусом, которому около 30 лет. Низкие вечнозеленые кустарники и коротко подстриженный газон, кажется, совсем не коррелируют с загадочным миром БДСМ, равно как и выкрашенный коричневой краской забор из штакетника, отделяющий палисадник от тротуара. Получается, именно здесь занимается своим ремеслом секс-работница? Интересно, знают ли соседи о том, что происходит за закрытыми дверьми?

Мой коллега звонит в дверь с инициалами «Т. В.». Дверь вскоре открывается. Нас встречает невысокая, довольно полная женщина с приветливым лицом. По моим оценкам, ей около 40 лет. У нее светлые волосы, голубые глаза и никакой косметики на лице. Просторный серый джемпер с лейблом известной спортивной фирмы лишь едва скрывает ее впечатляющие формы. На ней застиранные джинсы, белые носки и плюшевые красные тапочки.

Тереза Винтер ведет нас на кухню. Здесь я тоже не обнаруживаю ни намека на ее род занятий, вместо этого – буржуазная мещанская идиллия. Классическая встроенная кухня в форме буквы L с декором из бука, кухонный сосновый стол. Мы усаживаемся, нам подают свежесваренный кофе в синих чашках. Я окидываю взглядом кухню и размышляю, действительно ли наша собеседница здесь живет. Она, кажется, читает мои мысли и сообщает, что бывает здесь только пять дней в неделю или по особой договоренности с гостями. В остальное время, по ее словам, квартира пустует или ей пользуется коллега. Сама же она живет со своим давним бойфрендом и двумя маленькими детьми в 25 километрах отсюда, в идиллической сельской местности, где никто не знает о ее роде деятельности.

Следующие несколько минут мы ведем непринужденную светскую беседу, затем я объясняю Терезе Винтер, что мы должны допросить ее в качестве свидетеля. Она подтверждает, что не является родственницей Дитера Хабига и не состоит с ним в браке, и в то же время заверяет меня, что ее показания не могут грозить ей уголовным преследованием. Женщина рассказывает, что на прошлой неделе увидела в одной телевизионной программе рисунок из зала суда, на котором был запечатлен обвиняемый, и вспомнила о своем госте Дитере. Он откликнулся на ее объявление, потому что она работает проституткой в сфере садомазо, в основном выступая в роли покорной партнерши: «Я практикую такие странные вещи, как золотой дождь, икра, бондаж и иглоукалывание. Но мне не чужды и фетиши с лаком, кожей и латексом». Сообщая нам о том, чем она занимается, Тереза Винтер является воплощением неподдельной откровенности. Без тени стеснения она показывает мне свое объявление, опубликованное под рубрикой «Бары, клубы, места встреч», в местной ежедневной прессе: «Новинка! Нижняя, люблю лаковую одежду, никаких табу, большая грудь и своя студия, возможна встреча в отеле. Тел. 39…»

«В своих объявлениях я всегда указываю, что я нижняя, чтобы мои гости знали, чего от меня ожидать». Тут же она спешит добавить, что «никаких табу» означает, что иногда возможно доминирование. «Гости звонят, и, если мы еще не знакомы, договариваемся о встрече для предварительной беседы. Я записываю их предпочтения, чтобы быть готовой к следующему визиту. Но иногда мы начинаем сразу же».

Мой коллега передает Терезе Винтер одну за другой фотографии Дитера Хабига и восьми других мужчин. Существуют высокие требования к проведению сравнительного анализа, особенно с использованием фотографий, а не вживую. Именно поэтому мы поселили в нашей свидетельнице сомнения, действительно ли фото подозреваемого включено в эту подборку. Также она не знает, сколько именно снимков мы ей покажем. Так мы минимизируем риск случайной ошибки. После каждой фотографии женщина должна ответить, был этот человек ее гостем или нет. Только затем идет следующая фотография. В итоге становится ясно, что она видит сходство между двумя мужчинами, изображенными на фото, и ее гостем. Один из них – Дитер Хабиг.

«Он хотел, чтобы я показала ему различные техники бондажа или связывания». Тереза Винтер приглашает нас пройти за ней в студию. Это загроможденная комната площадью 20 квадратных метров без какой-либо особой атмосферы. На окне – белые гардины из грубой ткани и тяжелые парчовые шторы, на стенах – бежевые текстильные обои, пол в светлых тонах. Рядом с дверью стоит трехстворчатый зеркальный шкаф-купе. На нем – два бюста с темными, кудрявыми париками, рядом – торс из резины. На стене я вижу черный косой крест с цепями для приковывания, а поодаль – виселицу, тоже выкрашенную в черный, с веревками и тяговыми приспособлениями. Большую часть пространства занимают скамья для растяжки с хомутом, а также с приспособлениями для связывания рук и ног, так называемый станок, и шезлонг. На стеклянной тележке выстроились тюбики с кремами, склянки с маслом, несколько фаллоимитаторов разных цветов и форм, а также бутылочка для кормления. На стене висят цепи, кляпы, бюстгальтер с шипами и различные ремни, некоторые мягкие и широкие, другие – из пеньки и узкие. Интересно, какие сексуальные фантазии здесь воплощаются в жизнь?

Я не успеваю толком осмотреться, как Тереза Винтер сует мне в руку книгу о бондаже в Японии. «Я показала ему это». На обложке изображена женщина в длинных черных лакированных перчатках и черных туфлях на высоких каблуках. Больше никакой одежды на ней нет. Она лежит на животе. Ее руки связаны с ногами черной веревкой. Меня поражает симметрия и аккуратность петель. Впоследствии из телефонного разговора с Мадам Л., я узнаю, что это характерная черта эротического бондажа.

«Эротика была не так важна для моего гостя, он хотел, чтобы я показала ему, как завязывать узлы на руках и ногах, чтобы женщина не могла двигаться. Мне он связал запястья и лодыжки. Мы оба были обнажены. Сексуального контакта он не хотел и удовлетворял себя сам». По словам проститутки, следующие визиты проходили так же: гость совершенствовал приемы бондажа, а перед четвертым и последним визитом позвонил ей и попросил приготовить противогаз и латексный обтягивающий костюм из двух предметов. Через несколько дней Дитер пришел в ее студию, как и договаривались, и с ее помощью натянул противогаз и облачился в облегающий латекс. Затем он снова связал нашу покорную свидетельницу и стал мастурбировать. «После этого я больше ничего о нем не слышала». Из соседней комнаты Тереза Винтер приносит свой ежедневник. Через щель в двери я вижу комнату, и мой взгляд падает на французскую кровать с розовым покрывалом. На ней ярко-красная подушка в форме сердца. На прикроватной тумбочке – бумажные полотенца в диспенсере. Тереза Винтер приглашает нас на кухню и показывает записи. Действительно, она почти каждый день записывает предпочтения или время визита своих гостей. Она открывает страницу на 26 апреля. Это день, когда Дитер Хабиг в последний раз обучался у Терезы Винтер бондажным практикам и решил испытать на себе контроль дыхания. До убийства остается всего несколько недель.

10:00 – английское воспитание / Нижняя Саксония – 300

13:00–14:00 – студия в Ахиме: легкое английское воспитание, доминирование, вода – 300

17:00 – Дитер. Студия, бондаж, связывание, противогаз, нормальный – 450

18

Дитер Хабиг потратил более тысячи немецких марок на воплощение своих фантазий. Разве это не доказательство того, насколько это было для него важно? Мы уже собираемся уходить, когда я замечаю, что Тереза Винтер медлит и хочет что-то сказать, но не решается. Когда я спрашиваю, в чем дело, она мгновение колеблется. Затем исчезает в комнате с французской кроватью и через некоторое время возвращается. В руке у нее маленькая желтая стеклянная бутылочка с красной надписью. «Это попперс. Он видел его у меня дома». Она протягивает мне бутылочку, обтянутую желтой пластиковой пленкой. Ярко-красная надпись гласит «RUSH»[5], рядом – картинка с молнией. Я вспоминаю слова Мадам Л.: «Для ярких сексуальных впечатлений!»

Теперь мне интересно, получил ли эти впечатления Дитер Хабиг и как это проявилось. «Обычно его глубоко вдыхают или капают в фильтр противогаза, но он этого не просил». Только позже на суде свидетельница призналась, что все-таки выполнила просьбу своего клиента и капнула попперс на фильтр противогаза. Мне она сначала не хотела признаваться в этом, опасаясь того, что нарушила закон о наркотических веществах.

19

Для меня пазл сошелся: Мадам Л., вероятно, была права в своем предположении о том, что Дитер Хабиг использовал попперсы во время преступления для дополнительной стимуляции. Когда мы с коллегой возвращаемся в офис, в моей голове всплывают вопросы, на которые я еще не знаю ответа: почему Дитер Хабиг не выбросил маску в вентиляционную шахту и не надел ее во время преступления? Может, он планировал принести пакет с аксессуарами позже? Какие фантазии он хотел воплотить в жизнь? На эти вопросы способен ответить только сам Дитер Хабиг. Через полчаса я сижу в кабинете эксперта-химика земельного управления криминальной полиции. Помимо прочего, он проводит анализ всех изъятых наркотиков и неизвестных веществ. Я показываю ему пустую бутылочку с надписью «RUSH». Он улыбается, когда я спрашиваю его, знает ли он, что такое попперсы. Молча встает, отпирает шкаф, достает поднос, уставленный маленькими коричневыми склянками, и произносит: «Всем этим часто пользуются проститутки и геи». На этикетках я читаю иностранные названия: «KIX»[6], «Hardware»[7], «Disco Magic»[8], «Buzz»[9], «Purple Haze»[10] и, наконец, «RUSH». Коллега объясняет, что попперсы выпускаются под разными торговыми названиями: «Попперс – это сленг. Слово происходит из английского языка. В действительности это лекарственное вещество, своим названием обязанное звуку, с которым открывается бутылочка с препаратами от стенокардии. Из-за сосудорасширяющего действия раньше его применяли и в акушерстве».

В течение следующих нескольких минут я слушаю краткую лекцию о компонентах попперсов: химические вещества амилнитрит, бутилнитрит или изобутилнитрит используются либо по отдельности, либо в комплексе. Препарат не является наркотиком, поэтому его хранение не преследуется по закону. Однако торговля им подпадает под действие Закона о лекарственных средствах. Особенно часто попперс используется гомосексуалистами, потому что за счет расширения сосудов происходит расслабление мышц. Произнося эти слова, он многозначительно смотрит на меня. Я киваю в знак того, что понял, о чем идет речь: попперс расслабляет мышцы сфинктера и тем самым делает анальный секс более комфортным.

Я прошу дать мне понюхать содержимое флаконов и выливаю немного прозрачного содержимого себе на ладонь. Сразу же чувствую легкий аромат, который напоминает смесь из запахов масла какого-то японского лекарственного растения и скипидара. Не ощутив сосудорасширяющего эффекта, закрываю флакон и благодарю коллегу за информацию. Несколько дней спустя под гневные протесты защиты Тереза Винтер заявляет в зале суда, что она узнала в Дитере Хабиге своего бывшего клиента. Женщина очень подробно описывает, как обучала его бондажным практикам, а также как приобрела по его просьбе противогаз. Дитер Хабиг не оспаривает ее слова. Он, как обычно, хранит молчание. Но неловкие жесты вновь подтверждают его неуверенность в себе.

Растущие сомнения по поводу его случайной встречи с Мишель Ройтер пробивают все новые и новые бреши в стратегии защиты. Их новая тактика такова: отказ от показаний. Дитер Хабиг пишет письмо председательствующему судье и отказывается от своих признательных показаний. Он по-прежнему не отрицает, что был на месте преступления, но утверждает, что не хотел убивать Мишель Ройтер: «В моей памяти просто нет никакого воспоминания об убийстве!» Хабиг подозревает, что неосознанно «взял на себя ответственность за совершение этого преступления», не понимая причин. Возможно, поводом для самооговора стало его «тогдашнее опустошенное психическое состояние, а также сообщение СМИ о том, что на том месте произошли какие-то ужасные вещи».

Новое признание кажется тем более неправдоподобным, когда второй эксперт подтверждает целенаправленное посещение Хабигом порносайтов, в том числе посвященных садистской тематике. Этот эксперт также пришел к выводу, что Хабиг намеренно вводил подобные запросы несколько сотен раз. Поэтому особенно трагично выглядят слова отца Дитера Хабига, который заявляет, что это он случайно наткнулся на все эти сайты, когда гостил у сына и пользовался его компьютером. Старику больше нечего добавить, и он отказывается от дачи показаний. В этот день я снова нахожусь в зале суда в качестве слушателя и размышляю, в каком отчаянии должен находиться отец Хабига, чтобы заставить себя участвовать в таком унизительном действе. Я наблюдал за отцом и сыном во время дачи показаний: ни один из них не решался взглянуть на другого.

Когда Дитер Хабиг понимает, что суд очень скептически относится к его новой стратегии защиты, он решается на радикальный шаг: отказывается от своих прежних адвокатов и нанимает для защиты двух новых. Один из них ранее уже сопровождал его во время признания в полиции. Процесс заходит в тупик, и его приостанавливают на четыре недели. Новые защитники должны получить возможность ознакомиться с материалами дела.

После четырехнедельного перерыва судебный процесс возобновляется. Вновь допрашиваются важные свидетели, в том числе Тереза Винтер. Она не меняет своих показаний. Защита хватается за любую соломинку и подает множество ходатайств о предъявлении доказательств. Адвокаты не стесняются заявлять о дискредитации личности обвиняемого и говорят об «отвратительной клеветнической кампании» против него. В своем ходатайстве защита говорит: «Нельзя подменять недостаток доказательств мнимыми зловещими фантазиями обвиняемого».

В конце процесса Дитер Хабиг прерывает молчание, когда ему предоставляется последнее слово. Я смотрю, как он обращается к председательствующему судье, его взгляд ничего не выражает: «Я снова и снова пытался вспомнить, но у меня ничего не получается!» Ни слова сожаления или раскаяния.

После 16 долгих месяцев, 75 дней судебных заседаний Дитер Хабиг приговаривается к пожизненному заключению за убийство. В обосновании суда говорится, что его следует считать полностью виновным в том, что он намеревался воплотить свои садистские фантазии, использовав Мишель Ройтер. Я сравниваю резолютивную часть приговора с нашим профилем преступника. Они совпадают по всем шести пунктам.

До сих пор Дитер Хабиг не раскрыл своих тайных фантазий, равно как и то, почему он убил Мишель Ройтер.

Спусковой крючок, заставивший его стать убийцей, также остается неизвестным. Дитер Хабиг по-прежнему считает себя жертвой судебной ошибки.

2

Ухо

В паутине прошлого

Когда мне было 14 или 15 лет, я посмотрел один фильм, названия которого не запомнил. Знаю только, что в главной роли снимался Берт Ланкастер[11]. Он играл убийцу, и этот убийца был хорошим парнем. Плохим парнем оказался тюремный надзиратель. Убийца должен был нравиться зрителю, особенно потому, что он так трогательно заботился о маленькой больной птичке. Я ожидал от фильма с пометкой «16+» чего-то другого, уж точно не увидеть в нем убийцу, с любовью ухаживающего за птичкой. Я был разочарован сверх меры и подумал: какая сентиментальная чепуха! Сегодня я рассуждаю об этом несколько иначе. Но на это ушло около 40 лет.

1

Конец девяностых, жаркий летний воскресный день. Раздается телефонный звонок, и после разговора я понимаю, что впереди меня ждет череда дней, в которых будет много работы и мало сна. Так обычно бывает, когда совершается убийство.

Дежурный инспектор звонит около четырех часов дня. Мертвая женщина, вероятно, преступление на сексуальной почве. Я прошу его предупредить других коллег из отдела по расследованию убийств. Ищу ключи от машины, мои движения чуть более суетливы, чем обычно. К этому моменту я работаю в отделе убийств уже 20 лет, но каждый раз, когда предстоит выезд на труп, меня не покидает волнение, как будто это мое первое дело. Никогда не знаешь, чего ожидать в этот раз.

На своей машине я за 15 минут добираюсь до микрорайона застройки 1950-х годов: социальное жилье рядом с аэропортом, по восемь квартир в доме. Тротуар оцеплен красно-белой заградительной лентой, коллега в форме стоит у входа в здание в окружении многочисленных зевак. Я знаком с ним еще со времен службы в отделе по охране общественного порядка. Мы здороваемся, и он излагает суть произошедшего. Герта Мальштедт, пропала со вторника. Ее братья обратились в полицейский участок с заявлением об исчезновении. Второго ключа от квартиры у них не было. Полицейские проследовали вместе с ними к дому Герты. Почтовый ящик оказался переполнен. На звонки в дверь никто не ответил. Поэтому сотрудники полиции одолжили у соседа лестницу и проникли внутрь через откинутую на проветривание балконную дверь. Они сразу почувствовали неладное. Пострадавшая лежала в гостиной, с ремнем на шее, почти полностью обнаженная, с раздвинутыми ногами.

Подъезжают мои коллеги, их немного, всего четверо из двадцати. На дворе девяностые, мобильные телефоны еще не входят в базовый инвентарь каждого госслужащего. Те, кто не хотят, чтобы с ними связывались, остаются недоступными. Постоянного дежурства для всех не существует, только один коллега дежурит ночью и в выходные. Его называют ДУ – «дежурный по убийствам»; полиция любит подобные сокращения.

Мы быстро распределяем обязанности. Мои коллеги опрашивают родственников и соседей. Вместе с судмедэкспертами из отдела криминалистики направляюсь в трехкомнатную квартиру Герты Мальштедт, расположенную в бельэтаже. Уже на лестничной клетке мы чувствуем трупный запах: смесь аммиака и гнилого сыра. Герта Мальштедт, должно быть, умерла несколько дней назад, теплый летний воздух ускорил процесс разложения тела. Прежде чем войти в квартиру, облачаемся в белые комбинезоны, а поверх обуви натягиваем синие бахилы. Мы не должны оставлять новых следов – ни волос, ни волокон, ни отпечатков подошв.

Прежде чем отправиться в комнату, где находится тело, мы заглядываем в другие помещения: спальню, гладильную, кухню, ванную. Мы всегда делаем именно так: сначала осматриваемся, а затем переходим непосредственно к месту преступления. Все окна закрыты, шторы и занавески задернуты. Только в ванной комнате горят тусклые светильники в зеркальном шкафчике. Дверцы шкафа в спальне открыты, перед ним разбросаны бумаги и одежда. На аккуратно застеленную кровать вывалено содержимое ящика. На пустом ящике – металлическая вешалка, на которой повешены в ряд 15 ремней. На кухне ящик со столовыми приборами наполовину выдвинут. В раковине под красным полотенцем лежат ножницы для разделки птицы и нож. Оба предмета в крови. Я обнаруживаю что-то непонятное, завернутое в полотенце. По виду похоже на человеческую кожу, облепленную волосами. Я вынужден присмотреться, прежде чем до меня доходит, что это отрезанное человеческое ухо.

Случаи нанесения увечий жертвам, так называемые мутиляции, встречаются при убийствах редко: в Германии всего пять-шесть раз в год. Причины подобных манипуляций с мертвым телом бывают разные. Они могут быть прагматичными, когда убийце нужно без риска убрать труп с места преступления. Также здесь может иметь место сексуальный интерес или агрессия, при этом раны обычно наносятся по всему телу жертвы, а не только на определенной его части. Но в нашем случае преступник имел другие мотивы. Отрезанное ухо должно было значить нечто иное.

В гостиной запах почти невыносим. Пурпурного цвета шторы на окне задернуты и соединены прищепками для одежды. В комнату едва проникает тусклый дневной свет. Потолочный светильник выключен. Под вынутыми ящиками, на двухместном диване и на кресле, валяются бумаги, пустые шкатулки из-под украшений и отдельные ювелирные изделия. На широкой софе замечаю скомканное шерстяное одеяло, подушку, накрытую желтым полотенцем, и пару смятых тканевых носовых платка. Перед диваном стоит журнальный столик. Он был передвинут и теперь располагается по диагонали. Убитая лежит между софой, журнальным столиком и двухместным диваном.

По моей оценке, возраст женщины – от 40 до 50 лет. Тело распростерто на спине. Я делаю запись в блокноте:

– Пуловер.

– Майка.

– Бюстгальтер натянут выше груди.

– Нижняя часть тела без одежды.

– На ногах белые теннисные носки.

В одном из носков, слева, квадратный плоский предмет. Коллега из службы криминалистической техники достает его. Это бирдекель – подставка под пивной бокал. На нем синими чернилами написан бременский номер телефона. Рядом приписка: «Пожалуйста, позвони мне. Рольф Хармс».

Тело женщины, отрезанное ухо, мужское имя. Неужели дело будет настолько простым? В самом ли деле преступник оставил свою визитную карточку? Бывают ли такие беспечные люди? Бывают. Однажды я расследовал дело об ограблении и убийстве, совершенных одним бродягой.

Удостоверение личности убийцы выпало из его кармана прямо рядом с жертвой. Тогда мы восприняли это почти как оскорбление нашей профессиональной компетентности. Зачем нужны полицейские, если преступники сами себя изобличают?

Но, возможно, здесь мы имеем дело с инсценировкой. Есть вероятность, что преступник оставил ложный след и подтасовал мотив. Мне знакомо и такое поведение по одному из предыдущих дел. Тогда женщина была зверски убита в своей квартире. Во время поиска улик в гостиной мы обнаружили написанную от руки записку «Д. придет. 22:00». Это было как раз время совершения преступления. Благодаря этой записке в течение нескольких дней наше расследование продвигалось в неверном направлении. Мы отчаянно искали «Д.», но не могли найти его среди знакомых погибшей. Только когда мы плотнее занялись ее бывшим бойфрендом, нас ждал успех. В результате допроса тот человек признался. Мужчина не смог пережить расставание и после безрезультатного разговора в приступе ярости убил бывшую подругу. Чуть позже осознав содеянное, он решил инсценировать преступление: написал записку и выдумал человека по имени «Д.».

2

Ноги мертвой женщины широко расставлены. Левая покоится на круглой, пестро расшитой кожаной подушке, правая – на спинке дивана. Между ног – почти пустой стакан с водой, рядом с ним – белые женские панталоны, но только задняя их часть. Переднюю я обнаруживаю в метре от тела под журнальным столиком на полу. Обе части нижнего белья разрезаны по бокам и в промежности. Края ровные, кажется, как будто их резали ножницами. На двухместном диване небрежно брошены черные женские брюки без пояса. На них повреждений нет.

Голова трупа повернута набок в сторону дивана. Глаза закрыты, светло-каштановые волосы длиной до плеч слиплись от крови. Левая сторона головы выглядит необычно, так как там отсутствует ухо. Из пореза кровь стекала вертикально вниз, и на ковре образовалась лужа. Следователи из отдела убийств констатируют: кровавый след соответствует положению тела. Это значит, что преступник отрезал ухо жертвы, когда она находилась именно в такой позе.

На лице женщины также видны повреждения, которые, похоже, были нанесены тупым предметом. Преступник ударил ее по лбу, носу и рту кулаком, вероятно, более пяти раз. Левый глаз налился кровью. Образовалась монокулярная гематома – «синяк».

Черный кожаный ремень шириной 4 сантиметра обернут вокруг шеи дважды и плотно к ней прилегает. Лицо темно-фиолетового цвета, одутловатое. Оно покрыто красными точками, похожими на укусы блох. Такие кровоизлияния возникают при удушении. С первого взгляда становится ясно, как была убита Герта Мальштедт.

На верхней части тела видны раны от ударов, нанесенных острым предметом. Я насчитал шесть: две на левой груди на уровне сердца, одна на правой груди, три на животе – вертикально одна под другой. Видно, что это сделано не узким клинком, а широким и прочным инструментом. Интересно, могли ли лежащие в раковине ножницы для разделки птицы послужить орудием убийства?

Из колотых ран в области сердца кровь стекала к голове. В других же ранах она запеклась. Очевидно, Герта Мальштедт была при смерти в тот момент, когда ей наносили эти жестокие увечья. Кровообращение уже остановилось.

Пара пустых пивных банок на журнальном столике, почти опустошенный бокал с остатками пива, пепельница с семью окурками двух разных марок, зажигалка и пустая пачка сигарет говорят об одном: перед преступлением здесь сидели двое, они выпивали и курили. Другие предметы на столе тоже привлекают мое внимание: пустая шкатулка, порванная золотая цепочка и пустая упаковка от презерватива с номером партии CH: D059362, № 204–015. Находка, которая в будущем окажется важной.

Я пытаюсь представить, что здесь произошло: кто приходил в гости к Герте Мальштедт? Тот самый человек, который оставил подставку для пивной кружки? Почему эта уютная встреча переросла в конфликт? Произошла ли между жертвой и преступником пьяная ссора? Сняла Герта Мальштедт брюки сама, или это сделал преступник? Задушил ли он женщину ее брючным ремнем или взял его из спальни? И, конечно, самый важный вопрос: почему было совершено убийство?

С этими мыслями я покидаю место преступления. Эксперты-криминалисты продолжают собирать отпечатки пальцев. Они обклеивают тело сотнями фольгированных лент, чтобы зафиксировать волокна и другие следы. Им еще предстоит несколько часов работы. Криминалистам требуется терпение, гораздо большее, чем нам, следователям.

3

В управлении я встречаю других коллег, до которых за это время удалось дозвониться. Нас восемь человек, и в моем кабинете немного тесновато. Я рассказываю то, что знаю.

Жертва: Герта Мальштедт, 53 года. Место преступления: ее собственная квартира. Время преступления: несколько дней назад. Причина смерти: сочетание удушения и ударов ножом. Особые приметы: отрезанное ухо в кухонной раковине. Мотив: сексуальный в сочетании с корыстным. Причина отсечения уха: неизвестна.

После этого коллега, допрашивавший родственников погибшей, сообщает следующее: Герта Мальштедт почти пять лет как овдовела и жила одна. Она потеряла опору и начала злоупотреблять алкоголем. Женщина регулярно посещала пивнушки неподалеку от своего дома. Но была у Герты Мальштедт и другая сторона жизни, активная: она работала сиделкой в благотворительном учреждении. Женщина всегда стремилась к близким отношениям со своими родственниками и хорошо справлялась с ведением домашнего хозяйства. Она не давала себе расслабиться, умела радоваться жизни. Близкие не знали, с кем Герта общалась в личном плане. Возможно, она стеснялась говорить об этом.

Допрос соседей оказался не очень продуктивным. Герта Мальштедт вела очень закрытое существование. Соседи иногда встречали ее на лестничной клетке, но мало кто знал по имени. Также в доме не были замечены посторонние люди. Если Герта Мальштедт и сопротивлялась преступнику громко, то на ее крики никто не отреагировал. И ни один из опрошенных не смог ответить на вопрос, когда были задернуты пурпурные шторы. Меня не удивляет столь скудный результат. Сегодня мало кто интересуется своими соседями, социальный контроль больше не работает. Можно относиться к этому по-разному: одобрять или нет. Во всяком случае, для нас, полицейских, это плохо.

Так было не всегда. Я хорошо помню то время, когда я, молодой детектив, пришел в отдел по расследованию убийств. На каждое дело выделялось по два сотрудника, которые занимались обработкой сигналов, поступавших по телефону. Звонило много людей: прохожие, которые случайно что-то увидели, соседи, которым всегда было что рассказать, бабушка, сидящая у окна на своей подушке и зорко наблюдающая за происходящим на улице. Сегодня люди звонят нам редко. В основном по поводу преступлений, которые вызывают большой общественный резонанс: убийства детей или молодых женщин.

В кабинет заходит коллега из отдела криминалистики. Он сообщает, что не обнаружил следов взлома на двери и окнах квартиры. Это означает, что жертва сама впустила преступника. Или же у преступника имелся ключ. В таком случае, как минимум один ключ он забрал с собой, когда покидал место преступления. Дверь квартиры была заперта на два оборота. Криминалисты обнаружили на журнальном столике отпечатки пальцев и части ладони. Пока неясно, кому они принадлежат – Герте Мальштедт или преступнику. Это определит эксперт-дактилоскопист, специалист по отпечаткам пальцев. Он уже направляется в полицейский участок.

Но как нам действовать? В каком направлении пойдет расследование? Это всегда один из самых волнующих моментов нашей работы. Мы часами сидим в офисе на скрипучих казенных стульях или стоим, прислонившись к серым шкафам с документами, кто-то курит, кто-то бродит туда-сюда. Мы разрабатываем идеи и тут же отбрасываем их, иногда тихо обсуждаем, иногда громко спорим, недоумеваем, а затем снова преисполняемся новыми идеями. В этом и заключается творческая составляющая нашей работы. Как первое предложение для журналиста или эскиз для художника, в нашем случае важен выбор правильной стратегии расследования.

Существует всего несколько правил, по которым должно вестись следствие. Но одно из них актуально почти всегда: значимую роль играет личность жертвы. Именно она часто приводит нас к преступнику. Нам нужно знать, кем была Герта Мальштедт. Каковы были ее предпочтения и слабости, ее привычки, распорядок дня, с кем она общалась. Эти знания облегчают поиск, потому что в большинстве случаев преступники и жертвы как-то связаны между собой. Кто были ее собутыльники? Действительно ли она так часто посещала пивнушки, как свидетельствуют родственники? Ответ мы можем найти только на месте, в этих самых пивнушках.

И еще у нас есть бирдекель с именем. Существует ли этот Рольф Хармс на самом деле? Ему ли принадлежит указанный телефонный номер? Или все это просто выдумка? На этот вопрос можно быстро получить ответ. На компьютере я ввожу имя в систему INPOL – общенациональную базу данных полиции. Из нее, например, можно узнать, в отношении кого был выдан ордер на арест, проводилась ли дактилоскопия, сделано ли фото определенного человека, сидел ли он ранее в тюрьме. Я нахожу искомое в городском реестре Бремена, к которому у нас есть доступ: Рольф Хармс зарегистрирован в городе уже шесть месяцев, его квартира находится недалеко от места преступления. В запросе меня ждет еще один сюрприз: Рольф Хармс уже однажды убил человека.

Это произошло за восемь лет до нашего случая, в северной федеральной земле. Рольфу Хармсу на тот момент исполнился 21 год. Преступление раскрыли только через год, и Хармс был приговорен к девяти годам лишения свободы за непредумышленное убийство. Две трети срока он отбывал в печально известной гамбургской тюрьме «Санта-Фу», откуда освободился всего несколько месяцев назад. Неужели мы напали на след? Не стоит ли нам как можно скорее пообщаться с Рольфом Хармсом?

Когда подозрения столь очевидны, всегда хочется действовать быстро. Мы, полицейские, не исключение.

Как правило, такое поведение оказывается неразумным, поэтому я и в этот раз не поддаюсь порыву допросить Хармса немедленно. Я хочу получить о нем больше информации и посылаю запросы во все земельные управления уголовной полиции. Также я пишу в отдел уголовного розыска, который расследовал то убийство, и прошу предоставить мне подробные сведения: о ходе преступления и о показаниях преступника.

4

Мы прилично продвинулись за несколько часов с момента обнаружения тела, но день еще не закончился. Вскрытие Герты Мальштедт назначено на 23:00. В случае так называемого гнилого трупа следует поторопиться, чтобы не потерять существенные сведения о причине смерти и как можно точнее установить время ее наступления. Я вызвал дежурного судмедэксперта из другого города. В прозекторской вручаю двум патологоанатомам в зеленых халатах полиэтиленовый пакет. Внутри отрезанное ухо, ножницы для разделки птицы и нож.

Прозекторская – символическое место. Сама по себе она выглядит как операционная обычной больницы: яркое освещение, столы и инструменты из нержавеющей стали, белая глянцевая плитка, холодная, яркая и отрезвляющая. Если бы только не характерный запах быстротечности жизни, витающий над стерильной чистотой. Это место, где закончились желания и надежды многих людей, жизнь которых оборвалась жестоко и не по их воле. Место, которое каждый раз заставляет меня погрузиться в размышления и иногда загрустить. И это несмотря на то, что к этому моменту я побывал в этом зале, наверное, уже тысячу раз.

Исследование трупа происходит по определенной схеме. Сначала судмедэксперт фотографирует его, фиксирует остатки грязи, кожи и тканей, обнаруженные под ногтями, с помощью черной пасты снимает отпечатки с кончиков пальцев и ладоней, выщипывает несколько волос с головы и лобка. Все это необходимо для сравнения со следами, обнаруженными на месте преступления. Труп раздевают, подробно описывают и документируют расположение каждого предмета одежды. Затем фотографируются повреждения на теле, что наносится на заранее составленную схему трупа. Как именно это делается, каждый специалист решает сам.

Я поступаю следующим образом: кровоточащие раны отмечаю красной ручкой, а некровоточащие, такие как гематомы или синяки, – синей. Прежде чем судебно-медицинские эксперты приступят к вскрытию, повреждения измеряются. К подошве ноги прикладывается рулетка и отмечается, на какой высоте находятся ранения. Затем измеряется расстояние от ран до средней линии тела – это вторая величина.

Судмедэксперты также могут предоставить информацию о том, было ли совершено сексуальное насилие над жертвой во время преступления. Они берут мазки изо рта, влагалища и ануса, с целью зафиксировать возможные следы спермы. Далее берется кровь из бедренной вены, чтобы сравнить ее со следами на месте преступления и определить концентрацию алкоголя в крови.

Затем начинается собственно вскрытие: голова, грудина, живот. Вскрываются спина, руки и ноги, чтобы увидеть, есть ли гематомы. Они могут указывать на то, что жертву пинали, били или сильно сдавливали ее части тела. Спустя почти четыре часа вскрытие закончено. Судмедэксперты сообщают о том, что им удалось обнаружить: Герта Мальштедт была сначала избита, затем задушена и, наконец, зарезана. После этого преступник отрезал ей ухо ножом. То, что в момент убийства она была мертвецки пьяна, мне стало ясно заранее, когда запах содержимого ее желудка наполнил прозекторскую. После лабораторного анализа мы получаем этот результат в цифрах: 2,5 промилле. При микроскопическом исследовании мазков сперматозоиды не обнаружены. Но я все же не хочу исключать убийство на сексуальной почве. Напротив. Все остальные данные говорят в пользу него.

5

Убийство на сексуальной почве – это преступление, совершаемое при тесном контакте с жертвой. Злоумышленник должен иметь возможность приблизиться к ней, чтобы надругаться. В то же время ему нужно ее контролировать. Поэтому хронология такого преступления практически предопределена: жертву с силой бьют кулаком или каким-либо предметом по голове, лицу и верхней части тела, чтобы сделать ее беззащитной, сломить сопротивление и получить возможность совершить над ней сексуальное насилие. Затем преступник душит ее руками или каким-либо предметом. Часто имеет место сочетание двух видов убийства. Преступник хочет быть уверенным в том, что его жертва умрет. Иногда он пытается ускорить процесс, в итоге хватает нож и закалывает ее.

Подавляющее большинство людей не привыкли иметь дело со смертью. Даже для самого убийцы смерть – это необычный и эмоционально очень тяжелый процесс, особенно если он убивает впервые. Я провел много допросов и знаю, что преступники часто совершенно неправильно оценивают ситуацию. Особенно когда они душат жертву руками или с помощью какого-либо предмета. Действительно, через 10–15 секунд сознание отключается, и человек теряет сознание. Но спустя некоторое время начинаются конвульсивные спазмы, от которых все тело сводит судорогой, потом они стихают, через 30 секунд возникают снова и опять стихают. Так происходит восемь-десять раз, пока человек не умрет. Несколько минут, которые преступнику кажутся вечностью.

У меня хранится видео, на котором представлен процесс умирания человека. Гнетущее и одновременно впечатляющее зрелище.

В фильме показан человек, который скончался от несчастного случая в результате практики аутоэротизма. Он сам записал это видео. Не потому, что планировал задокументировать собственную смерть. Вероятно, ему хотелось впоследствии получить сексуальное возбуждение от просмотра записи. Камера установлена на штативе. Посреди комнаты, на высоте около 250 сантиметров – хромированная перекладина. С нее свисает кожаная петля. Перед перекладиной стоит стол. Мужчина обнажен. Он ходит взад и вперед по комнате и почти благоговейно устанавливает перед перекладиной две пальмы. Возвращается к камере и меняет кадр. Затем направляется к стойке, садится на стол, встает под кожаный ремень и натягивает его себе на шею. Он скрещивает руки за спиной, как будто его связали. Подтягивает ноги, раскачивается взад-вперед, свободно свисая, и снова встает на стол. Опять направляется к камере. В следующем кадре стол исчезает. На его месте теперь высокая лестница. Мужчина взбирается по лестнице, надевает петлю на шею, снова скрещивает руки за спиной и снова раскачивается. Затем тянется вверх, вытаскивает голову из петли и ставит ноги на ступени лестницы. Он повторяет это дважды. Однако на третий раз происходит непредвиденное: спустя несколько секунд после раскачивания человек теряет сознание. Он повисает в петле. Через некоторое время его тело начинает сильно дергаться, судороги стихают и возникают снова. В течение следующих минут процесс повторяется еще несколько раз. Затем тело остается неподвижным. Человек мертв, его агония длилась восемь минут.

6

Я пытаюсь мысленно восстановить то, что случилось с Гертой Мальштедт: она была еще жива, когда преступник обмотал ремень вокруг ее шеи. Чтобы ремень не расстегнулся, он пропустил его конец через пряжку и сильно потянул за нее. О том, что все произошло именно так, свидетельствуют витальные, то есть прижизненные, точкообразные застойные кровоизлияния, так называемые петехии, на веке и конъюнктиве глаза, на лице, на слизистой оболочке гортани и полости рта. Они характерны для смерти от удушья. Вены сдавливаются, ток крови останавливается, однако сердце продолжает качать кровь в голову через позвоночную артерию, расположенную более глубоко. В сосудах повышается давление: лицо отекает и синеет. Мельчайшие кровеносные сосуды лопаются и образуют застойные кровоизлияния.

Герта Мальштедт умерла несколько дней назад. Об этом ясно говорили признаки, обнаруженные на ее теле. Время смерти является для меня важной информацией и влияет на дальнейшее расследование, потому что чем точнее можно определить момент совершения преступления, тем легче проверить, например, алиби подозреваемого.

Существует несколько признаков, по которым криминалисты и судмедэксперты могут определить время смерти: так называемые трупные пятна (Livores), трупное окоченение (Rigor Mortis) и посмертное охлаждение (Algor Mortis). Кроме того, разложение, гниение, мумификация, образование жирового воска или повреждение насекомыми и грызунами могут подсказать следователям, как давно скончался человек.

Трупные пятна являются первым признаком наступления смерти, они возникают через 20–30 минут. Сначала они заметны по бокам шеи и на затылке и распространяются по всему телу в течение шести часов. Сердце перестает качать кровь, она застаивается в сосудах, под действием силы тяжести стекает вниз – так появляются пятна. Если труп лежит на спине, то и трупные пятна образуются на тех частях тела, что находятся снизу. Однако если человек повесился, то их можно обнаружить на руках, предплечьях, ступнях и голенях.

Трупные пятна иногда рассказывают нам о том, как вел себя убийца после совершения преступления. Например, перемещал ли он труп. Если мертвое тело перевернуть в течение шести часов, то на тех его частях, которые окажутся снизу, образуются новые трупные пятна, а первоначальные полностью исчезнут. Если это происходит спустя шесть часов, то первоначально образовавшиеся трупные пятна полностью не пропадут. Они будут как сверху, так и снизу, одни немного светлее, другие темнее. Затем, по прошествии двенадцати часов, трупные пятна больше вообще не изменяются.

Вскоре начинается гниение тела. Тепло и влажность его ускоряют, холод и сухость задерживают. В ходе этого процесса появляется запах аммиака и сыра, который мы чувствовали и в доме и в квартире Герты Мальштедт. Части тела из-за гниения приобретают зеленый цвет, через три-пять дней вены под кожей выделяются в виде сетки. Гнилостные газы поднимаются вверх по телу, ногти и волосы разрыхляются, органы расплываются. Гниет все тело. Под воздействием кислорода ткани распадаются, и от трупа исходит затхлый запах. Со временем он начинает напоминать запах прелой лесной почвы.

Ни один человек не сможет абсолютно точно установить время смерти, если только он сам при этом не присутствовал. И чем позже найдено тело, тем сложнее это сделать.

В этом отношении полицейские из сериалов нас опережают. Иногда они определяют момент смерти почти до минуты. Неважно, сколько тело пролежало где-то до тех пор, пока его не обнаружили. К сожалению, это вымысел, в который зрители, однако, упрямо верят.

Подобные вещи бросаются в глаза при чтении сценариев, которые присылают мне на рецензию. Часто я потом удивлялся тому, что авторы, несмотря на мои замечания, оставляли поминутные данные о времени смерти. И лишь впоследствии ко мне пришло понимание: сериал «Место преступления» не претендует на роль учебного фильма для занятий по криминологии. И поэтому у сценаристов по-прежнему будут встречаться, например, такие фразы: «Смерть наступила между 13:15 и 13:22». Но теперь, по крайней мере, еще несколько зрителей будут знать, что такое можно услышать в сериале, который показывают воскресным вечером в четверть восьмого, но уж точно так не скажут в повседневной жизни настоящие сотрудники отдела убийств.

В случае с Гертой Мальштедт мы смогли ограничить временной промежуток и установили, что смерть наступила четыре-шесть дней назад. Тем не менее я не был удовлетворен. Как бы нам более точно определить момент, когда она скончалась? Не с точностью до минуты, но хотя бы конкретный день – это уже существенная помощь в деле. Если наука оказывается бессильна, нужно искать другой путь. На месте преступления всегда много улик, их нужно только обнаружить: раскрытая телепрограмма, свежая ежедневная газета, почтовый штемпель на счете за электричество, оставленный в почтовом ящике, запись в ежедневнике, дата на отрывном календаре, последний телефонный звонок. В случае преступлений, произошедших достаточно давно, такие детали могут быть гораздо более информативными, чем время смерти, установленное судебно-медицинской экспертизой, или показания свидетелей. По самым разным причинам люди могут ошибаться в своих рассказах. Зачастую они многое плохо помнят, путают даты, у них случаются провалы в памяти или им просто не хочется говорить правду. Для следователя вещественные доказательства гораздо ценнее, чем любой свидетель. Но иногда улик мало, и приходится полагаться на сведения, полученные от тех, кто что-то видел или слышал. Это делает работу менее предсказуемой, но зато более захватывающей.

На столе в гостиной Герты Мальштедт в самом деле лежала газета с расписанием телевизионных передач. Раскрыта она была на странице с программой на понедельник. Письмо с самой поздней датой, лежавшее среди нераспечатанной корреспонденции в почтовом ящике, имело почтовый штемпель от того же дня. Закрытые шторы свидетельствовали о том, что на улице уже стемнело. Подставка для пивного бокала в носке жертвы также может помочь нам. Вряд ли женщина ходила с ней в течение нескольких дней. Она должна была заметить картонку не позднее, чем перед сном. Все это указывало на то, что Герта Мальштедт была убита в понедельник или вторник на прошлой неделе. Эти дни теперь стали отправной точкой нашего расследования. Они были ключом к поиску убийцы.

7

Что же делала в эти дни Герта Мальштедт? Где она была? С кем общалась? Кто вручил ей бирдекель и зачем она поместила его в носок? Было уже совсем поздно. В четыре утра я отправился домой на своей машине. На улицах Бремена ни души. Только светофоры переключали свои цвета. По бременскому радио шла ночная программа, играл джаз – Элла Фицджеральд и Луи Армстронг, конец пятидесятых. Мне нравятся такие моменты: я один в машине, спящий город, успокаивающая музыка, никаких разговоров, никаких звонков. Адреналин падает, тело успокаивается, а мысли становятся более оформленными.

Где-то там, за одним из темных окон, спит убийца Герты Мальштедт. А может быть, он вовсе и не спит, а ждет, когда же раздастся звонок в дверь.

Большинство убийц оказываются пойманными, и они это знают. Наверное, никто не живет после своего преступления так, будто ничего не произошло.

В половине пятого я ложусь спать. Усталость наконец-то оказывается сильнее мыслей о деле, но сон длится только до половины седьмого утра. Я просыпаюсь раньше будильника.

Весь отдел по расследованию убийств собрался на утреннее совещание в конференц-зале: 21 мужчина, 1 женщина. Горький кофе, мелкий моросящий дождь барабанит по стеклу, тусклый свет с улицы делает нашу серую казенную мебель еще более унылой. Мы вводим друг друга в курс дела, снова подробно проговариваем факты и распределяем задачи. Понедельник или вторник – в один из этих двух дней убийца совершил свое преступление.

По возвращении в кабинет меня ждет первый сюрприз этого едва начавшегося дня. Звонит телефон, это хозяин паба. Он явно пьян, несмотря на утреннее время. Мужчина изо всех сил старается скрыть это, но у него не очень получается. Тем не менее мне удается понять, что его бормотание содержит важную информацию: Герта Мальштедт была частым гостем в его пабе Pottkieker, который находится всего в нескольких минутах ходьбы от ее квартиры. Последний раз она побывала там несколько дней назад, и хозяин даже точно запомнил, что это был понедельник! По его словам, она в очередной раз пила слишком много, одну стопку за другой. Об этой проблеме Герты, кажется, знали и хозяин и завсегдатаи заведения. Большинство из них знакомы с этой бедой не понаслышке.

Беседа затягивается. Речь хозяина пивнушки становится все медленнее и медленнее, как будто он вот-вот провалится в похмельный сон прямо у телефона. Я стараюсь оставаться дружелюбным и терпеливым, все сильнее прижимаю трубку к уху, чтобы разобрать его слова. К концу разговора мое ухо багровеет.

Герта Мальштедт, рассказывает мужчина, была жизнерадостной женщиной. Любила «потрепаться» и много смеялась. Обычно она ни с кем в баре не флиртовала, но в тот вечер все было иначе: у них очень скоро завязался разговор с неким Рольфом. Парню около 30 лет, рост невысокий, волосы темные. Вероятно, раньше он ходил в море, по крайней мере, выдает себя за стюарда. Чем дольше длится рассказ, тем более странной выглядит вся эта история. Как заверяет хозяин бара, Рольфа подозревают в совершении преступления. Якобы он украл собаку из другого заведения. Рольф все отрицает, утверждая, что это сделал его брат-близнец. Несколько минут мой собеседник вещает о пропавшем животном, пока мне не удается развернуть его мысль к происходившему в пабе. Внезапно я весь превращаюсь в слух. «Они о чем-то шептались», – говорит хозяин бара, и его голос внезапно становится тише, а мое ухо еще больше краснеет. «Потом я увидел, как Рольф тайком подсунул Герте подставку для пивной кружки. Но Герта тут же показала ее нам. Боже, как он смутился. Мы здорово посмеялись, и я сказал: „Герта, смотри в оба, такой парень тебе больше не попадется!“»

Не знаю, сколько времени длится наш телефонный разговор. Но у хозяина бара все больше развязывается язык, а его речь снова становится немного разборчивее. По его словам, Герта и Рольф вскоре покинули заведение. Но по отдельности: сначала Рольф, потом Герта. Однако их хитрость не удалась. Выглянув в окно, посетители и хозяин паба увидели, как Герта взяла под руку Рольфа и оба, пошатываясь, побрели вместе. Через полчаса зазвонил телефон. Это была Герта – она пожаловалась, что парень у нее в квартире и не хочет уходить. Мужчина дал ей несколько советов и сказал, что она может снова с ним связаться, если возникнет еще какая-то проблема.

Пьяный человек на другом конце провода, вероятно, не подозревает, какое большое значение имеет его помощь. Я прощаюсь и едва не забываю предупредить, что ему вскоре нужно будет прийти в полицейский участок, чтобы дать показания под протокол. Как можно более трезвым, хочется добавить мне, но он уже повесил трубку.

Есть одно качество, которое я упорно тренировал в себе на протяжении многих лет: самообладание. Оно противостоит тому, что можно назвать инстинктом или охотничьим азартом. Конечно, я бы с удовольствием сейчас прыгнул в машину и поехал к Рольфу Хармсу. Я бы терзал его вопросами до тех пор, пока он не взвыл бы и не признался в убийстве. Я бы не покинул его квартиру, не получив от него подпись на признании, написанном от руки. Солгу, сказав, что у меня никогда не было таких мыслей. Но такая вот горячка – яд в нашей профессии, а противоядие – это самообладание. Поэтому я сажусь на подоконник и записываю в блокноте следующие вопросы:

Почему преступник убил Герту Мальштедт?

Почему он ее сначала задушил, а затем зарезал?

Что для него означает отрезанное ухо?

8

Самые точные ответы на такие вопросы редко дают подозреваемые или люди, знакомые с ними. Лучшие ответы у молчаливого свидетеля – у места преступления. Оно находится в центре моей работы как профайлера. Оно – моя отправная точка, материал, с которым я работаю. Как дерево для плотника, для меня самое важное – это место преступления. Здесь преступник принимает решения, невероятно большое их количество за очень короткое время.

Оставленные следы документируют потребности злоумышленника. Нужно научиться их читать. Это самая сложная задача для профайлера.

Основную информацию о случившемся можно получить, анализируя действия преступника и реакции жертвы. Преступление – это динамический процесс. Преступник действует, жертва реагирует, преступник, в свою очередь, противодействует и так далее.

Цель профайлинга заключается в том, чтобы в итоге составить как можно более четкое понимание того, что произошло на месте преступления. Вы должны увидеть это своими глазами, как в кино, и моя задача – написать сценарий для этого фильма. Для этого мне приходится задавать себе множество вопросов. Самый важный из них: как злоумышленник совершил преступление, что он сделал и почему? Если мне удастся приблизиться к реальной картине хода преступления, то из этого станет понятен мотив преступника. И если все пойдет хорошо, то и его профиль.

Одним из подобных вопросов может быть, например, следующий: как преступник обращается с телом? В рамках профайлинга для этого мы сформировали категории на основе некоторых признаков, которые периодически обнаруживаются. Преступники могут демонстрировать схожее поведение по разным причинам. Всегда нужно помнить об этом. Однако часто они ведут себя аналогичным образом именно потому, что у них одинаковые мотивы. Например, когда они накрывают чем-нибудь свою жертву после убийства.

Накрывание трупа после совершения преступления может объясняться по-разному. Для одной из таких причин в английском языке есть меткое и короткое определение: undoing. Попытка эмоционально отмотать произошедшее назад, как бы символически отменить его, преступник, так сказать, посмертно извиняется. Он испытывает угрызения совести.

Кстати, такое состояние нам всем хорошо известно: бывают ситуации, выбивающие нас из колеи. Ссора, которая перерастает в большой скандал. Гнев или ярость, которые не получается обуздать. Вы реагируете более эмоционально, чем обычно, громко кричите, возможно, распускаете руки. И в этот момент крайнего возбуждения возникает другое чувство: шок и ужас от собственной реакции. Вы обнимаете близкого человека, утешаете его и извиняетесь. В переносном смысле преступники, убившие родного или знакомого в состоянии крайнего возбуждения, могут сделать то же самое. И в тот же момент снова пожалеть об этом.

Поэтому, когда мы обнаруживаем накрытое тело, мы в праве сделать следующие выводы: между преступником и жертвой существовали близкие отношения, жертва могла являться каким-то очень особенным человеком для убийцы, а мотив мог быть личным. Поэтому преступника следует искать в кругу семьи или знакомых пострадавшего.

Было бы прекрасно, если бы все в криминалистике оказывалось так просто. Но ситуация никогда не бывает однозначной, даже в случае с накрытым трупом. Подобные действия могут иметь и совершенно иную причину: убийца желает спрятать жертву, не хочет, чтобы ее быстро обнаружили. Или же он еще не растерял остатки порядочности и накрывает покойного из уважения, желая таким путем сохранить его человеческое достоинство.

Таким образом, случается, что убийца действует, исходя из прагматических соображений, или имеет какие-то особые причины, которые, например, обусловлены его отношениями с жертвой. Именно на эти две категории мы делим те решения, которые он принимает на месте преступления. Подобная категоризация способна несколько облегчить анализ.

В случае прагматических решений наше внимание сосредоточено на вопросе «как?», на образе действия. Преступник намерен совершить преступление, остаться после этого незамеченным и иметь возможность скрыться. Чтобы достичь этого, он ориентируется на предыдущий опыт. Пытается оптимизировать образ действий и сохранить в своем репертуаре успешно отработанные схемы поведения. С другой стороны, он не будет и дальше использовать непродуктивные и рискованные схемы. Если, с его точки зрения, все идет хорошо, то с каждым разом он будет совершенствоваться. Однако из многих правдивых и вымышленных криминальных историй мы знаем, что такая динамика иногда становится опасной для самого преступника. Как часто мы читали о серийных убийцах, которые в итоге вели себя настолько самоуверенно, что недооценивали ситуацию и совершали ошибки.

Специальные решения – это действия злоумышленника на месте преступления или в отношении жертвы, которые, например, не являются необходимыми для убийства или изнасилования, но особо значимы для преступника. В деле Герты Мальштедт мы имеем дело с серией таких решений: преступник отсек ей ухо, разрезал брюки, раздвинул ноги. Ни один из этих поступков не был обязательным для того, чтобы убить ее. Почему же тогда преступник сделал это?

Получить ответ на этот вопрос помогает опыт расследования старых дел. Так можно выделить одинаковые мотивы и сформировать категории. И всегда стоит помнить о том, что каждый преступник уникален. Многие из них действуют по внутреннему побуждению, от которого они не могут избавиться: гнев, агрессия, ненависть, раскаяние, власть, сексуальные фантазии.

Когда обнаруживается такое необычное поведение по следам на месте преступления, мы, профайлеры, говорим о персонификации преступника. Если он неоднократно демонстрирует одно и то же поведение, мы называем это его почерком.

9

Я снова еду в квартиру Герты Мальштедт. Мне нужно составить второе впечатление о месте преступления, попытаться перенестись в тот вечер, когда женщина вернулась домой пьяной. Я проведу в квартире несколько часов, постараюсь влезть в шкуру убийцы, почувствовать себя немного похожим на него.

В квартире тихо, неприятный запах еще не выветрился из комнат. Лишь несколько черных пятен свидетельствуют о том, что здесь происходило в последние несколько часов: порошок сажи используется криминалистами для обнаружения отпечатков пальцев. Я сажусь на диван и осматриваю комнату. Затем пытаюсь представить, как все было на самом деле. Постепенно сценарий фильма обретает структуру.

Герта Мальштедт пригласила преступника в свою квартиру после посещения бара. В пользу этого говорят показания хозяина пивнушки, бирдекель, засунутый в носок, открытая на телепрограмме за понедельник газета, письмо со штемпелем от того же дня в почтовом ящике, задернутые шторы, отсутствие следов взлома. Двое сидели в гостиной за журнальным столиком, пили пиво и много курили. Эти следы также очевидны. Затем в какой-то момент поведение гостя изменилось. Вспыхнул конфликт.

Я записываю в блокнот следующие мысли:

– Надеялся ли преступник вступить в половую связь с Гертой Мальштедт и поэтому приготовил презерватив?

– Было ли это причиной ссоры, так что Герта Мальштедт позвонила владельцу паба?

– Сразу ли убийца ударил свою жертву, а затем надругался над ней и убил?

Пока мне сложно ответить на эти вопросы. Их я задам подозреваемому Рольфу Хармсу, если мне вообще удастся с ним поговорить. Однако я уже уверен, что преступник изо всех сил бил Герту Мальштедт по лицу и по верхней части тела. Вероятно, в результате ударов она сразу же потеряла сознание. И, скорее всего, даже не заметила, как преступник обвил ремень вокруг ее шеи. Но откуда взялся этот ремень? Из брюк жертвы? Или преступник сначала осмотрел квартиру в поисках подходящего орудия для удушения, а затем нашел металлическую вешалку с ремнями в спальне? Наматывая ремень вокруг шеи Герты, убийца действовал обдуманно. Он просунул конец ремня через пряжку таким образом, что тот не смог развязаться сам по себе.

Я считаю, что вторая версия наиболее вероятна, потому что вешалка с ремнями лежала в выпотрошенном ящике на кровати. Возможно, преступник снял брюки с Герты Мальштедт только после этого? Сделал ли он это намеренно, ведь пуговица на поясе брюк не была оторвана? А затем задрал одежду женщины, взял на кухне ножницы для разделки птицы и нож, после чего разрезал брюки? Проделывая все это, убийца не спешил, действуя обдуманно и взвешенно. Он не торопился, несмотря на то, что каждая минута увеличивала риск быть обнаруженным. Эти действия должны были иметь для преступника особое значение. Может, он испытывал сексуальное возбуждение от медленного разрезания одежды? Воплощал свои садистские фантазии, представляя, что женщина еще жива и может сопротивляться?

Затем он раздвинул ноги жертвы и расположил одну ее ступню на спинке дивана, а другую – на круглом табурете. Хотел ли он таким путем унизить Герту Мальштедт, представив объектом сексуального насилия? Это действие тоже следует рассматривать как особое решение преступника, поскольку оно не имело отношения непосредственно к самому убийству. Но если он уложил ее таким образом для того, чтобы изнасиловать, то такой поступок следует оценивать как прагматический. Сексуальное насилие является частью преступления. Что произошло дальше? Преступник расстегнул брюки, разорвал упаковку презерватива, надел презерватив и положил обертку на стол?

Чем ближе я подбираюсь непосредственно к самому моменту преступления, тем больше вопросов возникает. Это похоже на камень, который тащил в гору Сизиф. Гора, на которую мне нужно взобраться, кажется, не имеет вершины.

Я тянусь к блокноту:

– Почему преступник вообще использовал презерватив?

– Была ли изначально договоренность о половом акте по обоюдному согласию?

– Или преступник не хотел оставлять следов спермы? Может, он боялся СПИДа?

10

Изнасиловал ли он женщину или ему хватило одного вида обнаженной нижней части тела? Оказалось ли ему достаточно вида раздвинутых ног? При вскрытии не было обнаружено следов сексуального насилия. Это не означает, что его не произошло. Я знаю достаточно случаев, когда женщина подверглась насилию, однако каких-либо видимых повреждений не наблюдалось. Есть также преступники, которые демонстрируют власть и доминирование, не проникая в тело жертвы. Некоторых стресс делает импотентами, и тогда они сами себя удовлетворяют – либо на месте преступления, либо дома, мысленно прокручивая совершенное преступление.

Затем убийца принял еще одно решение. Расположившись на коленях или на корточках между ног женщины, он наклонился над ней и нанес ей шесть ударов ножницами для разделки птицы по верхней части туловища. Об этом свидетельствует направление колотых ран, которые идут сверху вниз в направлении брюшной полости.

Может, преступник больше не мог выносить вида задыхающейся умирающей жертвы?

Хотел убедиться наверняка, что она мертва?

Он сменил позицию, встал на колени рядом с головой умирающей и отрезал ей ухо. Он так и оставил труп – с раздвинутыми ногами, в унизительной позе.

Намеревался ли он таким образом еще раз надругаться над Гертой Мальштедт и показать, что она была не более чем сексуальным объектом?

Может, он желал, чтобы именно такое впечатление создалось, когда будет обнаружен факт преступления?

Что за потребность стояла за этим поступком?

В какой-то момент преступник поставил стакан с водой между ног Герты Мальштедт. Это еще одно решение, принятое убийцей. У него тоже есть причина. Имело ли оно практический характер или это действие – своего рода символ?

Может, он смочил жидкостью влагалище женщины, чтобы было легче войти в нее? Или символично показал, что Герта Мальштедт была любительницей выпить? Была ли это оценка ее образа жизни? Может, преступник морализатор?

Стакан воды напомнил мне об одном прошлом деле. Тот преступник тоже убил женщину, свою сожительницу. Мужчина также раздвинул ей ноги. Затем поставил рядом с трупом открытую бутылку пива и засунул сигарету между пальцами жертвы. Так он выразил свое презрение к женщине, которая, по его словам, была всего лишь «шлюхой, которая пьет и курит».

Наконец, убийца Герты Мальштедт отнес ее ухо и окровавленное орудие убийства на кухню. Там он положил ножницы для птицы и нож в раковину, водрузив поверх отрезанное ухо, тщательно завернутое в полотенце.

В конце преступник делал все очень быстро: торопливо обыскал спальню на предмет наличия ценных вещей, собрал добычу, покинул квартиру и запер дверь на два оборота. Я записал в блокноте только одно слово: «Зачем?»

Отрезанное ухо – большая загадка в этом деле, его секрет. У меня нет этому объяснения, и я не могу вспомнить ни одного дела, в котором происходило нечто подобное. В любом случае то, что преступник завернул ухо в полотенце, также было его сознательным решением. Было ли это просто грубое нанесение увечья? Скорее всего, нет. Должно быть, для преступника все имело более глубокий смысл. Наказание в широком смысле слова? С другой стороны, завертывание можно расценить скорее как заботу или даже как знак привязанности. Но как это сочетается с унизительной позой, в которой осталась лежать жертва? А с жестоким отрезанием уха? Было ли оборачивание полотенцем актом эмоционального искупления? Своего рода извинением? Загадка еще не была разгадана. Но я чувствовал, что мы все ближе и ближе к этому.

Есть и другие вопросы, которые задает себе профайлер, работая над преступлением. Они важны и в деле Герты Мальштедт. Имеем ли мы дело с рецидивистом или же убийство совершено спонтанно? Находился ли преступник под влиянием вспышки гнева или сыграло свою роль алкогольное опьянение? От какого мотива мне отталкиваться? Стоит ли искать преступника среди знакомых жертвы? Было ли это убийство на сексуальной почве или с целью ограбления? Или он убил, чтобы скрыть другое преступление, чтобы жертва не смогла его позже опознать?

Все указывает на то, что произошедшее было незапланированным. По какой-то причине между хозяйкой и гостем в квартире случился конфликт. Пустые бутылки и стаканы, окурки на журнальном столике – все это больше напоминает обстановку уютных посиделок, а не тщательно продуманный преступный план. Орудия убийства также подтверждают эту теорию. Они были взяты из квартиры жертвы, преступник не принес их с собой. Мы называем их «орудиями, оказавшимися под рукой». Также убийца не предпринял никаких усилий, чтобы уничтожить следы преступления. Если подставка под пиво, застрявшая в носке жертвы, принадлежала ему, то он даже не попытался убрать ее, чтобы скрыть свое имя. Он не стер отпечатки пальцев, не убрал пустые банки из-под пива, окурки или обертку от презерватива. Предположительно, он тоже был пьян.

При совершении убийства преступник обычно удовлетворяет несколько своих потребностей. В профайлинге мы говорим о совокупности мотивов.

То, как он обращается с жертвой, дает представление о его основном мотиве. Какие действия на месте преступления или в отношении тела были особенно важны для него? На какие этапы преступления он потратил особенно много времени?

Преступник со всей силы ударил Герту Мальштедт по лицу. Это говорит об очень личной мотивации, о необузданной ярости и неукротимой ненависти. Тем не менее я не верю, что с его стороны это был эмоциональный всплеск. Он не имел ничего личного против жертвы. Убийство сопряжено с насилием, но не с чрезмерным. Преступник не был в остервенении. Он не наносил удары без разбора, это было бы видно по повреждениям. Одежда жертвы аккуратно разрезана, а не разорвана, как в драке. Удары по лицу имели цель сломить сопротивление женщины, чтобы взять над ней контроль. Это не похоже на то, что я видел в другом деле. Тогда убийца превратил лицо своей партнерши, которая была старше его на много лет, в кровавое месиво. Он душил ее и убил, нанеся множество ударов ножом. Тот человек выразился так: «Я хотел уничтожить ее. Ничто в ее лице не должно было напоминать мне о том, как она когда-то выглядела». Когда имеет место такой чрезмерный уровень насилия, мы говорим о сверхубийстве, по-английски – overkill.

В случае с Гертой Мальштедт преступник хотел удостовериться в том, что она умерла. Именно поэтому он сначала попытался задушить ее, а затем зарезал. Не мог больше выносить стоны и начинающиеся судороги умирающей? Или намеревался помешать женщине опознать его как преступника? Предполагаю, что возможны оба варианта.

Задранная одежда, обнаженный живот, аккуратно разрезанные брюки, пустая упаковка от презерватива и унизительная поза жертвы с раздвинутыми ногами также многое говорят о преступнике. Здесь речь идет о девиантной сексуальности, о стремлении к проявлению власти, доминированию и унижению. Иначе зачем бы он потратил столько времени на то, чтобы так тщательно разрезать одежду? Ведь это заняло достаточно много времени. Возможно, преступник представлял себе, как он делает это с еще живой жертвой. Это поведение похоже на сексуальный садизм.

Интересно, какой мотив преобладал? Преступника нельзя отнести к классическим убийцам, совершающим преступление на сексуальной почве. Скорее, он тот, кому нравится мучить женщин. И кто-то, уже совершавший кражи со взломом и имеющий в этом опыт. Кто еще будет искать ценности после совершения такого преступления?

Мне пока не удается понять скрытый смысл этого поступка. После четырех часов, проведенных в уединенной задумчивости, я покидаю место преступления. Дома мне кажется, что в носу все еще стоит запах гнили и разложения из квартиры Герты Мальштедт, а одежда пропахла им насквозь.

11

На следующее утро я обнаруживаю на столе папку с делом Рольфа Хармса, ее принесли для меня коллеги. Это документы расследования по делу об убийстве некоего молодого человека. Из приговора Рольфу Хармсу я узнаю, что он родился в маленьком городке на берегу Балтийского моря. Там он жил вплоть до своего ареста в середине девяностых. Родители, похоже, не слишком заботились о нем. Поговаривали о жестоком обращении и алкоголизме в семье. Однажды учитель физкультуры, увидев синяки и царапины на теле Рольфа Хармса, обратился за помощью к школьному психологу. Но это не помогло, родители продолжали избивать сына. В возрасте 10 лет он впервые убежал из дома, после чего делал это неоднократно. Подросток ночевал в лесу и в каких-то сараях, собирал ягоды и фрукты. В это время он совершил свои первые кражи: ночью воровал из родительского хлева животных, которых забивал и съедал в лесу. В школе Рольфу приходилось нелегко, одноклассники дразнили его. Однажды они засунули мальчика в мусорный бак и подожгли. Ему едва удалось спастись. После того как Рольф Хармс перешел в школу для детей, испытывающих проблемы с обучением, его успеваемость улучшилась. Он выпустился из девятого класса с аттестатом об окончании школы.

Его дальнейшая жизнь была отмечена употреблением алкоголя и мелкими преступлениями. Он связался с компанией, с которой по вечерам гулял и грабил дома. Его несколько раз приговаривали к аресту как несовершеннолетнего преступника. Так он познакомился с тюрьмой. После нескольких неудачных попыток получить профессию парень стал моряком и некоторое время служил стюардом на лоцманском судне. В конце концов он устроился палубным матросом на корабле, перевозившем товары по Рейну. Однако довольно быстро Хармс уволился, поссорившись с капитаном. После этого он так и не нашел новую работу и с тех пор жил на социальное пособие. В это время его потребление алкоголя возросло до двух бутылок водки в день. Когда Рольфу Хармсу было 18 лет, он познакомился с 16-летней ученицей школы для детей со сложностями в обучении, которая вскоре забеременела от него. До рождения их второго ребенка пара жила с родителями девушки, затем они переехали в собственную квартиру.

Преступление произошло незадолго до свадьбы: Рольф Хармс убил 16-летнего подростка. Накануне он забрал свое пособие из центра социального обслуживания и купил сюрикен[12] для своего шурина. Хармс отправился в паб, где пил до полуночи, а затем, будучи совершенно пьяным, решил пойти домой. Около половины первого ночи он проходил мимо помещения автосервиса, где какой-то юноша со своим старшим приятелем пытался вскрыть автомобиль.

Рольф Хармс застал этих двоих врасплох, пригрозил им ножом и сюрикеном и потребовал, чтобы они присоединились к нему и той же ночью пошли на дело. Он назвал свое имя и убедил их, что хорошо знает местность. После нескольких неудачных попыток вскрыть машину и автомат с сигаретами им, наконец, поддался «Опель Рекорд», но поживиться удалось лишь мелочью. Тем не менее парни были очарованы Рольфом Хармсом и в то же время побаивались его. Позднее на судебном заседании старший из них заявил: «Я никогда раньше не испытывал ничего подобного. Видел такое только в кино. Он все делал так невозмутимо». Однако этот юноша вскоре потерял интерес к происходящему и ушел домой. Младший по требованию Рольфа Хармса остался. Вдвоем они поехали к карьерному озеру, вероятно, чтобы поплавать и потренироваться в метании сюрикена. Интересно, не замешан ли здесь гомосексуализм? Затем по какой-то причине между приятелями произошел конфликт: Рольф Хармс задушил своего спутника веревкой и сбросил его в воду.

Тело было найдено через несколько часов, ранним утром следующего дня. Полиция быстро поняла, что это не несчастный случай во время купания.

Они обнаружили так называемый след от удушения на шее, следы от веревки на икрах и окровавленную рану на левом запястье глубиной 3 сантиметра, расположенную перпендикулярно венам. Создавалось впечатление, что преступник разрезал запястья своей молодой жертвы, чтобы юноша истек кровью. Полиция тщетно искала преступника в течение года. Только когда друг погибшего обратился в полицию, вдруг вспомнив имя ночного знакомого, Рольф Хармс попал под подозрение.

Во время допроса Хармс сначала жаловался на провалы в памяти, постоянно менял показания и брал на себя только то, что и так было очевидно из материалов дела. Однако в конце концов он сознался, что набросил петлю на шею юноши и нечаянно затянул ее. Это была игра, сама по себе безобидная. Он просто не успел вовремя развязать узел. Что произошло после этого, подозреваемый не помнил, но по его словам, парень был еще жив, когда он уходил. Хармс якобы не хотел смерти молодого человека, и случившееся было трагической случайностью.

На судебном заседании Рольф Хармс также придерживался своей версии происшествия. Он утверждал, что сотрудники уголовной полиции «неправильно расслышали» его показания. Суд не поверил ему и приговорил к девяти годам лишения свободы за непредумышленное убийство. Решающее значение имело заключение судебно-медицинского эксперта: веревка на шее юноши оставалась затянутой не менее трех минут, а то и больше. Это возможно только в том случае, если ее тянули изо всех сил. И все указывало на то, что Рольф Хармс бросил умирающего в воду.

Выйдя из тюрьмы, Рольф Хармс приехал в Бремен. Здесь он сначала находился в приюте для освободившихся заключенных и жил на социальное пособие. За полгода до убийства Мальштедт ему выделили собственную квартиру.

Коллеги зовут меня на обед. Я даже не заметил, как быстро пролетело время. Изучение материалов дела иногда похоже на чтение захватывающей книги. Можно увлечься фантазиями, образами, игрой воображения. Жуя жестковатый кусок венского шницеля, я продолжаю думать о Рольфе Хармсе. Есть ли параллели между этими двумя необычными преступлениями? Идет ли здесь речь об одном и том же преступнике?

В обоих случаях фигурирует удушение или, как это звучит на судебно-медицинском жаргоне, «захват шеи». Может, Хармс не сдержался, наблюдая, как подросток медленно умирает от удушья, не вынес вида судорог? Хотел ли он таким образом ускорить его смерть? Не потому ли пытался сделать так, чтобы юноша истек кровью, порезав ему предплечье? Он бросил жертву в воду, чтобы утопить? Не слишком ли все это напоминает смерть Герты Мальштедт? Не хотел ли и здесь преступник добить жертву ножом, предварительно попытавшись задушить ее? Может это была схема, по которой Рольф Хармс убивал? Его почерк?

12

Но как подступиться к Рольфу Хармсу? Если этот человек действительно убийца, то на допросе он будет отрицать факт преступления. Так же, как сделал много лет назад, свалив все на несчастный случай. Как его вообще заставить отвечать на мои вопросы, не говоря уже о том, чтобы признаться в убийстве? С чего я должен начать разговор, чтобы иметь хоть какой-то шанс? Какую тактику лучше избрать?

В большинстве случаев первые несколько минут допроса определяют, удастся мне разговорить подозреваемого или нет. В фильмах есть плохой и хороший полицейские. Они припирают подозреваемого к стенке своей стратегией добра и зла, и уже через несколько минут он ломается и во всем признается. Так бывает в кино. В реальности все по-другому. Например, я часто бываю один, когда допрашиваю подозреваемого или свидетеля. И я всегда стараюсь быть спокойным и дружелюбным, даже если допрос длится часами. Я стремлюсь наладить контакт со своим собеседником, а агрессия и конфронтация – не самые лучшие методы для этого.

Обвиняемые, а иногда и свидетели, обычно имеют иной интерес, отличный от интересов полиции. В то время как я хочу раскрыть преступление, подозреваемый редко заинтересован в том, чтобы признаться в его совершении. Но часто свою роль играют чувство вины и угрызения совести. И если они хоть в небольшой степени присутствуют у моего собеседника, то я должен сделать так, чтобы они проявились в полной мере. Поэтому я должен создать такую атмосферу в процессе беседы, при которой человек почувствовал бы, что его понимают и уважают, независимо от его проступка. Я стараюсь подстроить под него тон и высоту голоса, а также невербальное поведение. Моя цель – заставить подозреваемого говорить, сделать так, чтобы наш диалог продолжался. Если человек отказывается давать показания, допрос заканчивается через несколько секунд. Нью-йоркский специалист по ведению допросов Дженнаро Джорджио однажды сказал об этом так: «Чем больше обвиняемые расслаблены, тем больше говорят. А чем больше они говорят, тем выше вероятность того, что они сами себя выдадут, ведь так труднее продолжать лгать». Ложь утомляет, особенно когда преступнику приходится вспоминать, о чем он уже насочинял.

Психологические исследования показали, какие методы работают при допросах, а какие нет. Причины, по которым человек дает признательные показания, в значительной степени зависят от характера его преступления. Те, кто совершил преступление на сексуальной почве и растлители малолетних часто колеблются между чувством вины, которое толкает их на признание, и стыдом, мешающим им это сделать. Чтобы помочь им преодолеть такое стеснение, я должен вести себя деликатно, проявлять человечность, понимание к их чувствам и потребностям и, прежде всего, избегать осуждающих заявлений о совершенном ими проступке. Это не всегда легко, потому что жестокое деяние всегда оставляет осадок, даже у полицейских, которые проработали уже долгое время.

Но эти эмоции не должны руководить мной, я обязан их отключить.

Если преступник не почувствует, что я его понимаю, он не признается. Не сделает он этого и в том случае, если будет меня бояться.

13

Однако для начала Рольф Хармс должен согласиться пообщаться со мной. Я не имею в виду, что он сразу же признается в преступлении. В разговоре со мной он, скорее всего, будет искать оправдания и объяснения, которые я потом смогу проверить. Люди, сочиняющие сложные истории, часто попадаются на своем же обмане. У лжи короткие ноги, это я точно могу подтвердить по своей практике.

Я провожу короткое совещание с коллегами из службы розыска и прошу их установить местонахождение Рольфа Хармса. Проходит совсем немного времени, и ранним вечером мужчину удается взять под предварительный арест, застав его в собственной квартире. Подозреваемый открывает дверь в одних трусах. По его словам, он спал и не слышал звонка в дверь. Когда полицейские приводят Хармса в мой кабинет, я поражаюсь его внешнему виду. В деле были фото этого человека, и мне известен его рост – всего 170 сантиметров, – но я не ожидал, что он окажется таким щуплым и невзрачным. В то же время он спортивен и жилист. Темноволосая челка падает на узкое лицо, усы коротко подстрижены. Он одет в красный свитшот, джинсы и кроссовки. Неужели этот неприметный человек убил двоих?

У него выжидательный взгляд, мужчина внимательно изучает меня. Это лицо нельзя назвать открытым. Удастся ли мне установить с Рольфом Хармсом именно те отношения, которые нужны для признания? Так, как мне это часто удавалось с другими подозреваемыми? У меня есть сомнения. Я смотрю на собеседника, и мне представляется загнанный в угол хищник. Темно-карие глаза пристально смотрят на меня, он не отводит взгляда. Каждое мое движение, каждое изменение в выражении моего лица немедленно фиксируется. В то же время Рольф Хармс, кажется, выстроил вокруг себя своего рода защитную стену, из-за которой он лишь время от времени выглядывает.

Атмосфера допроса пропитана подозрительностью и осторожностью. Я размышляю, как мне подступиться к этому человеку, как преодолеть его недоверие и пробудить в нем желание говорить со мной. Но его ответы остаются односложными, даже когда я сообщаю, что его подозревают в убийстве Герты Мальштедт. «Нет! Я не знаю эту женщину! Что вам от меня нужно?»

Я излагаю подозреваемому его права. Это моя обязанность. Уголовно-процессуальный кодекс предусматривает, что сначала нужно объяснить человеку, в каком преступлении его обвиняют. Такая правовая инструкция важна для того, чтобы ему был понятен смысл обвинения. В случае Рольфа Хармса речь идет об убийстве, точнее, этого человека обвиняют в убийстве на сексуальной почве и в убийстве с целью ограбления. Я говорю очень простыми словами: «Мы обвиняем вас в убийстве Герты Мальштедт». После этого каждый гражданин волен решать, будет он давать показания или откажется. Он имеет право проконсультироваться с адвокатом в любое время, даже до начала допроса. Уже сейчас, а не только в суде, у него есть возможность запросить доказательства, которые могут подтвердить его невиновность. Полиция, прокуратура и суд обязаны объективно изучить эти данные. Все это выглядит несколько противоречиво: люди, которые предъявляют подозреваемому обвинение на основании косвенных улик, в то же время являются в некоторой степени его защитниками. Они должны найти доказательства, которые могут способствовать его оправданию, и искать их нужно с той же серьезностью и решительностью, что и доказательства, говорящие о его виновности. Ведь высшая цель расследования – не вынесение приговора. Высшая цель – как можно точнее выяснить обстоятельства преступления и установить истину. Мы живем в правовом государстве.

Рольф Хармс не отказывается воспользоваться своими правами. В конце концов, они ему уже известны по последнему судебному процессу против него. Сейчас, продолжая выжидающе сидеть передо мной на деревянном стуле, он требует связаться с его защитником. Через полчаса раздается стук в дверь, и в комнату для допросов входит человек в темном костюме – адвокат. Я провожаю обоих в смежную комнату и оставляю одних. Разговор длится всего несколько минут. Рольф Хармс заявляет, что готов ответить на наши вопросы. Но только устно: «Иначе вы просто напишете то, что хотите». Я не понимаю логики его объяснения, но теперь хотя бы могу задавать ему вопросы. Поначалу на большее я и не надеялся.

Какой метод избрать, чтобы получить как можно больше информации от человека, который не намерен вступать в диалог? Я пробую метод свободного рассказа: прошу Рольфа Хармса просто вспомнить, что он делал и где находился в то время. Мне кажется, это будет самым быстрым способом завязать разговор. Я ошибаюсь. Вместо свободного рассказа Рольфа Хармса я вдруг слышу, как говорю сам, задавая один вопрос за другим. Его ответы короткие и шаблонные. Хармс заявляет, что ему незнакомы ни жертва, ни бар: «Я часто бываю в разных заведениях, но это место не знаю. И женщину тоже не знаю!» Я показываю ему фотографию Герты Мальштедт и наблюдаю за реакцией. Она такая же, как и на все остальные вопросы: отстраненный и выжидательный взгляд. Через несколько минут он признается, что и в самом деле как-то написал на подставке под пивной бокал свое имя с просьбой позвонить ему. Но он вручил эту картонку молодой и привлекательной парикмахерше, которая была в него влюблена. «У меня нет проблем с тем, чтобы уговорить кого-то переспать со мной. Последней из них была ваша коллега!» Я отвечаю на этот выпад пустым и презрительным взглядом. Рольфу Хармсу не удастся так неуклюже спровоцировать меня. Он не может объяснить, как бирдекель попал к Герте Мальштедт. «Не думаете же вы, что я свяжусь с такой старухой!»

Наша беседа непродуктивна, но одно очевидно: если вопросы носят общий характер, Хармс говорит пространно и обильно жестикулирует. Если речь идет о самом преступлении, то его ответы становятся краткими. Язык тела сводится к минимуму. В голосе слышится сильное напряжение, и он повышается. Рольф Хармс явно не чувствует себя комфортно, когда я задаю эти вопросы. И он лжет.

Нет никаких научных доказательств того, что лжецов можно однозначно распознать по невербальным сигналам. К сожалению, у вруна не растет нос, как у Пиноккио.

Но есть похожие признаки. Хотя Рольф Хармс старается казаться спокойным и бесстрашным в своих ответах, ему это не удается. Он старается слишком сильно. Чем дольше длится допрос, тем сильнее его трясет. Подозреваемый курит одну сигарету за другой. В комнате уже стоит густой дым. Я перехожу в наступление и говорю с ним напрямую. Почему он так дрожит? Почему так много курит? Его сильно напрягает эта ситуация? Страдает ли он от абстиненции? Я спрашиваю дружелюбно и беспристрастно. Ответы звучат почти раздраженно. Рольф Хармс утверждает, что не пьет алкоголь уже два дня. Интересуюсь, не хочет ли он чашку кофе. Хармс отвечает утвердительно. И действительно, его дрожь ослабевает. Возможно, еще и потому, что я на время перестал задавать неприятные вопросы. Рольф Хармс успокаивается.

Когда мы спрашиваем о его алиби, он отвечает, не задумываясь: «Был у отчима. На самом деле, это просто бывший парень моей матери. Он вытащит меня из этой передряги». Имя отчима подозреваемый называть отказывается: «Я не хочу его впутывать». Только когда вмешивается адвокат, он готов его сообщить. Но затем Хармс добавляет: «Возможно, я ушел от него около 10 или 11 часов вечера». Подозреваемый якобы был настолько пьян, что ему пришлось держаться за руль велосипеда, чтобы не упасть.

В любом случае он сразу же отправился домой. Нет, в бар он в тот день не заходил. Рольф Хармс отвергает предложение провести очную ставку с хозяином заведения и с посетителями. Он вдруг заявляет, что в этот самый период времени у него случился провал в памяти. Якобы ему ничего не удается вспомнить. Такое поведение кажется мне знакомым. Подобным образом он вел себя на допросе после смерти юноши. Так неужели передо мной сидит убийца? Я информирую коллег о ходе допроса и прошу их доставить предполагаемого отчима в полицейский участок.

Дальнейшие вопросы бессмысленны, мы просто ходим по кругу. Поэтому я заканчиваю нашу беседу около девяти часов вечера. Пусть Рольф Хармс и не признался, допрос все равно не был лишен смысла. Он дал информацию, которую мы сможем проверить. Вместе с коллегой я отвожу Хармса в изолятор временного содержания, расположенный в пристройке к полицейскому управлению. Мне нужен свежий воздух. В этот час все камеры пусты. Рольф Хармс проведет здесь ночь. На следующий день судья решит, следует ли издать в отношении него постановление о предварительном заключении.

Тем временем привезли отчима Хармса. Пока я прощаюсь с подозреваемым в изоляторе и жму ему руку, мои коллеги начинают беседовать о его алиби со свидетелем. Без особого успеха, потому что у этого человека тоже явно большие проблемы с алкоголем. Как он ни старается вспомнить день преступления, у него ничего не получается. Мужчина дрожит, потеет и просит пива. Мы не в силах удовлетворить его просьбу. «Может, он был у меня, а может, и нет. Он постоянно приходил, и все дни похожи друг на друга. Часто оставался на ночь, когда мы хорошенько закладывали. Чем он еще занимается, я не знаю. Постоянно колесит на своем велосипеде». Затем мужчина преданно смотрит на нас покрасневшими глазами. Это явно не день грандиозных допросов.

Итак, что мы имеем в итоге? Показания более или менее пьяного владельца пивнушки, которые как-то объясняют нахождение бирдекеля в носке Герты Мальштедт. Обвиняемого без надежного алиби. И свидетеля, который ничего не помнит. Никакого признания. Нам нужны доказательства, в этом нет сомнений.

Я размышляю, как нам отыскать эти доказательства. Например, что случилось с драгоценностями, которые, по всей видимости, пропали из квартиры Герты Мальштедт? Они находятся у Рольфа Хармса? Мы можем узнать это, только если обыщем его квартиру. Квартира – это неприкосновенное пространство, которое позволяет человеку свободно проявлять свою личность с соблюдением человеческого достоинства. Никто не имеет права вторгаться в чужое жилище без разрешения, это закреплено в Конституции. Кроме того, в отношении нас, сотрудников полиции, действуют дополнительные ограничения. С 1 апреля по 30 сентября я имею право на обыск квартиры в интервале с девяти вечера до четырех утра – в остальные месяцы даже до шести утра, – только если преступник преследуется по горячим следам и существует опасность, что улики могут быть утеряны, если не обыскать дом или, например, если нужно арестовать сбежавшего заключенного. Такое исключительное обстоятельство называется «ситуация, не терпящая отлагательств». Во всех остальных случаях разрешение на проникновение в дом без позволения владельца должен дать судья. В результате выдается ордер на обыск. Это многие знают из телевизионных сериалов: инспектор стоит перед дверью с толпой коллег, сует в лицо ошеломленного подозреваемого красный листок бумаги и, не дожидаясь приглашения, переступает порог.

Мне повезло, что в столь позднее время я все же дозваниваюсь до судьи. И вот проходит всего несколько минут, прежде чем он решает, что мы можем обыскать квартиру. Два часа спустя мои коллеги возвращаются в офис. Вид у них довольный. На комоде они нашли бирдекель с именем хозяина бара Pottkieker и телефоном пивнушки. Под ковром рядом с кроватью лежали три презерватива в оригинальной упаковке. На них указан номер партии CH: D059362, № 204–015. Он совпадает с кодом на обертке с места преступления. Это снова один из тех прорывов, которые так необходимы в каждом деле, чтобы не потерять мотивацию. Несмотря на поздний вечер, я приглашаю в кабинет коллегу из отдела криминалистических исследований, чтобы он осмотрел обе упаковки. Чуть позже он стучит в мою дверь. Коллега ухмыляется. Во время микроскопического исследования он заметил, что на одном из двух отрывных краев остался небольшой остаток другой обертки. Именно этот кусочек отсутствует на упаковке с места преступления. Значит, обе они изначально были соединены.

Поздно вечером в офис вернулся эксперт по дактилоскопии – человек, который занимается исследованием отпечатков пальцев. Ему тоже улыбнулась удача. Он сравнивает отпечаток ладони, обнаруженный на журнальном столике, с ладонью Рольфа Хармса. В яблочко: Хармс оставил на месте преступления след своей левой руки. Несомненно, он был в квартире Герты Мальштедт.

Несмотря на то что отпечатки пальцев кажутся несколько старомодными уликами, они по-прежнему являются одним из лучших и наиболее надежных доказательств в расследовании.

При прикосновении кожи к предметам остается видимый или невидимый оттиск. Во время поиска улик полицейский, специализирующийся на этом, использует порошок из сажи, чтобы проявить отпечаток, который не всегда виден человеческому глазу. Изображение переносится с предмета с помощью прозрачной клейкой фольги и помещается на карту улик. В этом случае природа помогает нам, следователям, уличить преступника.

Узоры выступов на коже, или рисунок папиллярных линий, как их называют на профессиональном языке, остаются неизменными от рождения до смерти человека. Они индивидуальны и не передаются по наследству. Не существует двух людей с одинаковым рисунком. Даже однояйцевые близнецы имеют разные анатомические признаки на пальцах рук, ладонях, пальцах ног и ступнях. Это как индивидуальный штрихкод, который дала нам природа.

Тот факт, что Рольф Хармс, без сомнения, побывал в квартире Герты Мальштедт, не является доказательством его причастности к убийству этой женщины. Но догадка о его виновности абсолютно обоснована. Поэтому на следующее утро судья по делам содержания в предварительном заключении и по защите прав выдает ордер на арест Рольфа Хармса, который подозревается в непредумышленном убийстве.

Хармса переводят из полицейского изолятора в камеру предварительного заключения. Это дает нам больше времени для спокойного поиска дополнительных улик против подозреваемого. Нам нужно сделать это в ближайшие несколько дней, потому что его адвокат, несомненно, потребует проверить законность задержания.

14

Мне вспоминается одно дело, очень похожее на нынешнее. Все указывало на то, что один из подозреваемых являлся преступником, но доказать его виновность мы не могли. Я не хотел, чтобы ситуация повторилась. В той истории некий пожилой мужчина ранним вечером завязал разговор с мальчиком по вызову на главном железнодорожном вокзале Бремена и пошел с ним к автобусной остановке. Это видели двое других мужчин, которые тоже положили глаз на парня. Через несколько часов тот пожилой мужчина был найден у себя дома избитым до смерти. Наше расследование показало, что около полуночи он отправился в бар и пил там пиво. Он был один. В квартире убитого, как и в жилище Герты Мальштедт, мы обнаружили отпечаток ладони. Тогда принадлежность отпечатка кому-либо установить не удалось. Мы полагали, что преступником является неизвестный молодой человек с вокзала, имя которого мы не смогли выяснить. В то время мы не сумели довести дело до конца. Спустя годы эксперт по дактилоскопии снова проанализировал следы с места преступления. На этот раз успешно. Отпечаток был идентичен отпечатку ладони человека из среды мужчин-проституток, который жил за много сотен километров от Бремена. Когда мы показали его фотографию двум свидетелям с автобусной остановки, те узнали в нем спутника убитого. Дело удалось раскрыть, хотя подозреваемый на допросе утверждал, что никогда не бывал в Бремене и, конечно же, не знал жертву.

Когда я объяснил молодому человеку, что отпечаток его ладони был найден в квартире жертвы, он изменил свою тактику. Внезапно заявил, что действительно был в квартире, но отрицал, что убил того мужчину. Хозяин желал заняться с ним сексом, а парень хотел получить еду и ночлег. Около полуночи мужчина отправился в бар без него. Сам подозреваемый остался в квартире. Но ненадолго. Он искал деньги, нашел их и сбежал. Тогда я не смог опровергнуть его версию, хотя был уверен, что это неправда. Однако кроме отпечатка ладони других доказательств у меня не было. Мне пришлось отпустить подозреваемого. Преступление не раскрыто до сих пор.

15

Мест, где мы можем найти весомые доказательства, не так много. Квартира Рольфа Хармса находится в центре нашего внимания. Мы должны обыскать ее снова, и на этот раз я хочу присутствовать. Поздно вечером направляюсь туда с тремя коллегами. Большая комната с кухней и ванной. Обстановка спартанская: кровать, стол, кресло, два стула, открытая перегородка, везде прибрано и на удивление чисто. За перегородкой валяются несколько сложенных листов бумаги. На них указана дата – это день, предшествующий дню преступления. На одном из листков написано:

«Дорогие мама, Хильда и Рената! Мне очень жаль, что я пишу вам сегодня в последний раз! Мама, „я“ очинь лублю тебя, и моих сестер тоже! „Я“ говорю спасибо за все! С любовью твой сын Рольф Хармс.

P.S.: Этот „Я“ Рольф Хармс хотел бы, чтобы после моей смерти меня похоронили в море».

Текст трогает меня своей беспомощностью. Первые строки читаются еще легко, затем от страницы к странице почерк ухудшается. Очевидно, что автор был нетрезв, причем с каждой минутой он становился все пьянее и пьянее. Еще кое-что бросается в глаза: всякий раз, когда автор говорит о себе, он ставит «я» в кавычки. Рольф Хармс хотел покончить с собой? Это черновик прощального письма? На допросе он ничего не говорил о своей усталости от жизни. Не выглядел подавленным. Совсем наоборот. Он почти отчаянно пытался продемонстрировать оптимизм и радость бытия.

В задумчивости я стою у межкомнатной перегородки с записями в руках, пока мои коллеги обыскивают маленькую комнату. Один из них натыкается на разорванный пластиковый пакет, лежащий на шкафу. В нем находятся салфетка для чистки серебра и золотая серьга с жемчужиной. В пластиковом лотке на верхней полке шкафа обнаруживаются другие украшения: несколько серебряных цепочек, двое мужских наручных часов, медальон с бирюзовым камнем. Рольф Хармс украл их, в этом нет сомнений. Но принадлежат ли эти украшения убитой женщине? Затем мы совершаем еще одну находку: в кресле, между подушкой и спинкой, я замечаю связку из четырех ключей. Мы вставляем их в замок входной двери, но они не подходят. Может быть, это пропавшие ключи от квартиры Герты Мальштедт? Неужели окончательный прорыв в деле?

Я бы солгал, если бы сказал, что не испытываю в такие моменты невероятное волнение. До сих пор помню, как стоял перед дверью квартиры Герты Мальштедт и дрожащей рукой пробовал один ключ за другим. На третьем замок со щелчком открылся.

Позже эксперт по следам от инструментов установит, что к нему подходит еще один ключ, обнаруженный криминалистами. Круг замкнулся: Рольф Хармс определенно имеет отношение к насильственной смерти Герты Мальштедт.

Когда я возвращаюсь в квартиру Хармса, коллеги показывают мне остальные находки. Начав разбирать мебель, в полости под половицей межкомнатной перегородки они нашли другие украшения: жемчужное ожерелье, серьгу-пусету с 3 маленькими бирюзовыми бусинами и кулон из этого же комплекта с 17 жемчужинами. Звоню родственникам погибшей и прошу их немедленно приехать в полицейский участок. Предъявляю им украшения, но их комментарии разочаровывают. «Да, да, у нее были похожие!» Похожие – это такая категория, которую полицейские не любят. Похожие – это просто догадка, но не доказательство. «Похожее» я никак не могу приобщить к делу.

Может быть, Герта Мальштедт сохранила чеки от ювелирных изделий, в таком случае их получится использовать в качестве доказательства. Поэтому я возвращаюсь в квартиру жертвы, но не нахожу никаких чеков, даже из супермаркета. Вместо этого мне попадается на глаза кое-что другое. В шкафу лежит несколько фотоальбомов: наследие лучших времен. На фотографиях – жизнерадостная женщина, чье свежее лицо еще не испорчено алкоголем. Рядом с ней часто можно увидеть мужчину, и эти двое, кажется, счастливы вместе. На нескольких карточках Герта Мальштедт запечатлена с украшениями. Они очень похожи на те, что мы нашли у Рольфа Хармса. Я вызываю полицейского фотографа. Он отвозит снимки в лабораторию и увеличивает их. Я показываю эти увеличенные фотографии вместе с найденными украшениями ювелиру, который работает в суде в качестве оценщика. Через некоторое время звонит сестра Герты Мальштедт и приносит еще одно украшение, которое она нашла при уборке квартиры: вторую золотую пусету с тремя бирюзовыми жемчужинами. Эксперт работает быстро, результат его анализа однозначен: «Две ушные пусеты образуют пару». Фото украшений также позволяют сделать обнадеживающие выводы: «Подвеска на фотографии, скорее всего, является подвеской, предъявленной для исследования». Три украшения образуют комплект.

Словно на арене цирка, мы постепенно устанавливаем вокруг Рольфа Хармса решетку за решеткой, образуя клетку. С каждой минутой ему будет все труднее найти выход. В конце концов, он, надеюсь, поймет, что выхода больше нет. Это случится, когда клетка будет достроена до конца. Но мы пока еще на пути к этому.

Мы навещаем хозяина бара, звонившего в нетрезвом состоянии. Кроме того, заглядываем к некоторым завсегдатаям, которые были в заведении в тот вечер. По очереди показываем им девять фотографий мужчин, относительно похожих друг на друга. Все указывают на Рольфа Хармса и говорят, что именно этот человек подсунул Герте Мальштедт бирдекель и поджидал ее у входа в бар.

Хармс, однако, словно не видит клетку, которая постепенно выстраивается вокруг него. Он отрицает причастность к преступлению. Я дважды навещаю его в камере предварительного заключения и рассказываю о новых доказательствах. Он по-прежнему отвечает односложно и в какой-то момент окончательно замолкает. Тем не менее через своего адвоката он подает заявление о пересмотре ожидаемого заключения под стражу. Его цель – вырваться на свободу. Для этого он должен убедить судью в том, что подозрения против него не так сильны, как нам кажется.

В своем представлении адвокат утверждает, что отпечаток ладони, найденный на журнальном столике, мог быть оставлен его клиентом во время предыдущего визита. Подставка под пивной бокал, найденная в носке, а также пустая обертка от презерватива также не являются убедительными доказательствами, поскольку его клиент мог подсунуть презерватив женщине в пабе, находясь «в состоянии опьянения». Но в ходе устного слушания возражения отклоняются. Судья решает, что обвиняемый должен оставаться под стражей. Хармс начинает беспокоиться. Он придумывает новую версию произошедшего, чтобы все-таки вырваться из почти захлопнувшейся клетки.

16

Об этой новой версии я узнал только потому, что ей с нами поделился один из заключенных. За решеткой довольно редко раскрываются дела, обычно этому препятствует неписаный тюремный закон молчания. И Хармс, вероятно, на него полагался. Заключенные чувствуют себя там среди равных, у них полно времени для размышлений, и, как, наверное, любому человеку, им нужны собеседники, с которыми можно поделиться самыми сокровенными мыслями. Вероятно, они просто хотят поиграть на публику, рассказывая о своих преступлениях. При этом они забывают, что тюремная дружба – это не обязательно дружба настоящая. Те, кто может извлечь для себя выгоду, пренебрегут ей или даже пойдут на предательство.

Вот и тюремный приятель Хармса также надеется на привилегии – незадолго до своего освобождения он обращается к сотруднику отдела по борьбе с мошенничеством. Когда меня вызывают на допрос, бывший заключенный сообщает, что он сидел с Хармсом в одной камере: «Это был совсем не мой человек!» Тем не менее время от времени они обменивались информацией о преступлениях, в которых их обвиняли. И тут Хармс поведал о своем плане и попросил помощи у своего нового друга. «После освобождения я должен был навестить его отчима и собутыльника и заставить его подписать признание». В признании должно было быть сказано, что мужчина задушил женщину ремнем и зарезал ее ножом. За это сокамернику Хармса причиталось 2 тысячи марок, которые он мог забрать из квартиры отчима. Хармс предупредил приятеля быть настороже: рядом с дверью лежала бейсбольная бита, а под журнальным столиком приклеен скотчем револьвер.

Далее мужчина рассказывает историю, которую Рольф Хармс намеревался изложить нам: якобы он сначала пил пиво в доме отчима. В какой-то момент запасы иссякли. Он отправился за добавкой и случайно оказался в баре, где «много чего происходило». Хармс приглянулся одной женщине, которая принялась с ним флиртовать. Около полуночи он пошел с ней в ее квартиру, и на улице они встретили его отчима. Тот якобы разыскивал Хармса после того, как жажда принять на грудь выгнала его на улицу. Вечеринка продолжилась у той женщины. Заметив, что хозяйка проявляет больший интерес к отчиму, Хармс в итоге ушел домой. Похищенные драгоценности «настоящий убийца» позже спрятал в квартире Хармса, тайно, само собой разумеется.

История абсурдная. И все же чисто теоретически возможно, что все произошло именно так.

Это целая проблема для нас, следователей. Потому что в нашем правовом государстве действует принцип: не обвиняемый должен отстаивать свою невиновность, а полиция и прокуратура – доказывать его вину.

Преступники, которые отрицают совершение злодеяния или отказываются давать показания, зачастую могут быть осуждены, только если совокупность всех доказательств не оставляет сомнений в их виновности. Суд может осудить человека только в том случае, если, оценив все доказательства, он пришел к выводу, что нет абсолютно никаких сомнений в виновности подсудимого. Если наличествуют разумные сомнения, то приговор будет только оправдательным.

Если отсутствуют признания подозреваемого или свидетелей, которые своими глазами видели преступление, мы, следователи, пытаемся разработать так называемую цепочку косвенных доказательств. Отдельные доказательства соединяются друг с другом, как звенья одной цепи. В ней не должно быть разрывов. В итоге должна выстроиться логичная картина преступления, в которой не остается места для сомнений. Собрать такую цепочку очень сложно. Приходится руководствоваться только фактами, а не охотничьим азартом. Если азарт берет верх, идеей легко увлечься, и тогда расследование заканчивается «криминалистической суперкатастрофой». Я сам болезненно пережил подобное, расследуя одно дело. Тогда случилось так, что я ошибочно подозревал одного человека.

Женщина в возрасте за 70 лет была задушена и подверглась сексуальному насилию в своем небольшом магазинчике. На ее одежде было обнаружено небольшое количество спермы и синие волокна от джинсов. Вскоре главным подозреваемым стал сосед убитой. Он часто покупал у нее спиртное и задолжал ей денег. Его группа крови совпала со следами на месте преступления. Практика проведения анализа ДНК находилась тогда в процессе становления и поначалу не помогла нам с уликами. Когда оказалось, что волокна его джинсов имеют те же характеристики, что и остатки ткани, обнаруженные на месте преступления, мне стало ясно: это сосед убил женщину. Я был убежден, что у нас достаточно доказательств, а потому мы можем проигнорировать отсутствие признательных показаний.

Сосед убитой был заключен под стражу на несколько недель. Анализ ДНК, который я заказал в Англии, ничего не изменил. Эта процедура была впервые использована в уголовном процессе в Германии. Полученный результат позволил оправдать подозреваемого. Но лаборатория допустила несколько методических ошибок, что заставило как меня, так и судью по делам содержания в предварительном заключении местного суда усомниться в серьезности результатов теста. Тем не менее мы не смогли найти достаточно доказательств, и мужчина снова был освобожден из-под стражи. Для меня он оставался главным подозреваемым. Лишь спустя почти 20 лет открылась правда: этот человек был невиновен. Когда, к моему удивлению, был обнаружен еще неиспользованный следовой материал, я заказал новый анализ ДНК, достоверность которого сегодня неоспорима. Мы инициировали пересмотр дела, а коллеги из комиссии по расследованию убийств провели массовый тест ДНК среди мужчин, которые в то время были соседями покойной. Тест дал результат. Преступником оказался внук лучшей подруги жертвы. Он был арестован и приговорен к пожизненному заключению за убийство.

Я допустил ошибку и почти на два десятка лет осложнил жизнь невиновного человека. Такого не должно происходить со следователем. Но тем не менее происходит, потому что мы всего лишь люди и тоже иногда больше прислушиваемся к своим чувствам, чем к разуму. Это стало для меня настоящим хождением в Каноссу[13], когда я явился к тому человеку и его жене с корзиной подарков, пивом и сигаретами, чтобы загладить свою вину и извиниться. Я был удивлен и тронут его реакцией: никаких упреков, никакого гнева. Вместо этого только просьба посадить цветы на балконе. Через несколько дней в ящиках пылали красным герани.

Через семь месяцев после убийства Герты Мальштедт в Бременском земельном суде проходит суд над Рольфом Хармсом. Достойное место для принятия решения о виновности или невиновности человека. Здание суда, построенное в 1895 году в эклектическом стиле, еще с улицы бросается в глаза благодаря своим основательным и солидным архитектурным элементам. В то время как установленные на карнизах головы Медуз, львы и драконы, извергающие из пастей дождевую воду, сначала производят на зрителя угрожающее впечатление, массивные круглые башни из песчаника, арочные окна, барельефы и стеклянная мозаика, а также разнообразные орнаменты свидетельствуют об архитектурном вкусе кайзеровской эпохи. Над входом в здание представлено мозаичное изображение десяти заповедей. Символы судоходства и торговли, а также герб ганзейских городов также придают этому историческому зданию особый вес и достоинство.

Несмотря на то что я бывал здесь не единожды, благоговение охватывает меня всякий раз, когда судебный надзиратель открывает тяжелую дубовую дверь в зал № 218.

Зал суда присяжных – главная достопримечательность этого монументального строения. На добрых двухстах квадратных метрах зала свои имена увековечили ремесленники имперского Бремена. В те времена была создана эта жемчужина архитектуры с кессонным потолком и декоративной драпировкой вместо обоев с повторяющимся и переплетающимся орнаментом. Дубовые панели высотой в человеческий рост украшены резьбой с изображениями, искусно символизирующими семь смертных грехов – похоть, гнев, зависть, жадность, чревоугодие, лень и гордыню, а также добродетели – мудрость, храбрость и заботу. Два потолочных светильника в форме колес с восемью парами стеклянных плафонов и окна с изящными витражами обеспечивают приток теплого света в помещение высотой добрых пять метров.

Но в тот день у меня нет настроения рассматривать всю эту красоту. Вместо этого я концентрируюсь на атмосфере в зале суда. Пытаюсь угадать, что именно здесь обсуждалось до моего прихода. До сих пор мне не разрешалось участвовать в процессе, поскольку я являюсь свидетелем. Свидетелям не позволено знать что-либо о содержании судебного процесса до тех пор, пока они не дадут показания.

Мое место находится в центре зала. Я сижу на простом и удобном дубовом стуле. На столе передо мной стоит микрофон. Оглядываю помещение: слева на самой обычной скамье расположился Рольф Хармс, позади него и на ступеньку выше – его адвокат. Хармс смотрит на меня заинтересованно и сосредоточенно, его взгляд теперь не столько выжидающий, сколько напряженный. Напротив него, справа от меня, – представитель прокуратуры, также разместившийся на ступеньку выше. Передо мной примерно в 10 метрах – представители суда присяжных, облаченные в черные одежды, три профессиональных судьи и два народных заседателя, а также, чуть поодаль, секретарь судебного заседания. Они возвышаются надо мной, подсудимым и адвокатами и помещаются на одном уровне со зрителями. Это психологически продуманная рассадка. Народ – носитель верховной власти. Именно от его имени будет произноситься приговор. Поэтому он сидит выше всех.

Зрителей немного. Среди них я вижу лица посетителей бара Pottkieker. Другие – завсегдатаи зала суда, в основном пенсионеры, которые так проводят время. Я замечал их раньше на других процессах.

Председательствующий судья спрашивает мои личные данные, интересуется, нет ли у меня родственных отношений с обвиняемым, и напоминает о том, что как свидетель я обязан говорить правду и только правду. Он просит рассказать, что мне известно по данному делу. Я сообщаю о ходе расследования, о допросах, о собранных нами доказательствах. После этого адвокат защиты и прокурор имеют право задавать вопросы. У прокурора вопросов нет. Адвокат Рольфа Хармса просит меня еще раз описать обстоятельства, при которых я нашел ключ от квартиры жертвы. Это был ее единственный вопрос.

Суд не просит меня дать присягу. В любом случае это редко требуется от полицейских. Предполагается, что они с большей вероятностью скажут правду, чем другие свидетели. Однако я не знаю, как относиться к этому. Теперь мне можно остаться на суде в качестве слушателя. Когда у меня есть время, я с удовольствием пользуюсь этой возможностью. Потому что это шанс чему-то научиться. Я узнаю, как мои доказательства воспринимаются другими участниками процесса. Где они убедительны, а где есть пробелы. Не упустил ли я какие-то слабые места, можно ли интерпретировать некоторые косвенные улики иначе, чем это сделал я и мои коллеги.

Прежде всего я надеюсь хотя бы в суде получить ответ на вопрос, который до сих остается без ответа: зачем Рольф Хармс отрезал ухо своей жертве? Но мои надежды не оправдываются. Прокурор описывает нанесенное жертве увечье как «совершенно бессмысленное действие», психиатр не исключает «садистской подоплеки». Я не нахожу эти ответы убедительными.

Однако в ходе судебного процесса я узнаю, какую стратегию избрал адвокат. «Я не трогал эту женщину», – говорит Рольф Хармс и повторяет это несколько раз. Теперь он признается, что случайно встретил Герту Мальштедт в баре и проводил ее до дома. Она попросила его зайти в квартиру, потому что якобы боялась своего парня. Но в квартире никого не оказалось. Через несколько минут женщина попросила его уйти, так как ждала гостя. «Когда я ушел, она была еще жива», – заявляет Рольф Хармс.

В своей заключительной речи адвокат добавляет, что Герта Мальштедт часто водила домой кавалеров. В тот вечер она тоже ожидала визита своего бойфренда. «Почему у одного из ее мужчин не могло быть ключа от квартиры?» Поэтому адвокат требует оправдательного приговора для своего подзащитного. Обвинение же считает уместным максимальное наказание в 15 лет за непредумышленное убийство. Вот такая кардинально разная интерпретация доказательств.

На следующий день суд присяжных приговаривает Рольфа Хармса к 15 годам лишения свободы за непредумышленное убийство. Судьи убеждены в том, что Рольф Хармс убил женщину. Косвенные улики убедительно это доказали. Наша цепочка выдержала. Несмотря на то что защита сильно дергала за нее, она не порвалась.

Адвокат защиты подает ревизионное обжалование приговора в Федеральный верховный суд. Но новый судебный процесс оборачивается для ее клиента фиаско. В итоге новый суд квалифицирует преступление как непредумышленное убийство с отягчающими обстоятельствами. В своем приговоре судьи заявляют, что преступник хотел уничтожить жертву – и это деяние было особенно предосудительным. За подобное обычно выносится обвинительный приговор в виде пожизненного заключения. Однако судьи принимают во внимание тот факт, что из-за содержания алкоголя в крови Рольф Хармс не осознавал своих действий. Это «значительно ограниченная способность контролировать свои поступки», и в таком случае преступника признают лишь ограниченно виновным, а срок наказания сокращается до 15 лет. Кроме того, судьи выносят решение о помещении подсудимого в психиатрическую больницу. Это альтернатива обычной тюрьме для тех людей, которые совершили преступление в силу психического заболевания. Согласно приговору, Рольф Хармс «имел неврологические проблемы, которые возникли вследствие неблагополучного детства, и в этом смысле его следует считать психически больным».

После суда Хармс превращается в человека, который представляет опасность для общества и от которого можно ожидать совершения новых злодеяний.

Таким образом, суд руководствуется экспертными заключениями двух психиатров. Они не нашли у Рольфа Хармса признаков слабоумия, шизофрении, аффективных психозов или органических заболеваний мозга, но обнаружили крайне выраженную форму диссоциального расстройства личности. Рольф Хармс не проявляет сочувствия к другим людям, пренебрегает всеми социальными нормами, никогда не признает своей вины, любит перекладывать ответственность на других и не способен учиться на собственном опыте. Особенно любопытными я нахожу два аспекта из его психиатрического диагноза: Хармс воспринимает женщин как доминантных, а свою мать – как властную. Отрезанное ухо указывает на сильное садистско-сексуальное расстройство.

Рольф Хармс, кажется, воспринял приговор спокойно. Он отказывается от дальнейших апелляций, и уже через неделю после решения судьи приговор вступает в силу. Юридически дело закрыто, для нас это успех. Наша цепочка доказательств сработала и во второй раз, убийца Герты Мальштедт понес заслуженное наказание.

17

И все же этот случай не дает мне покоя. Это отрезанное ухо, я постоянно возвращаюсь к нему в своих мыслях. В последующие годы я завершаю обучение на профайлера и все больше интересуюсь поведением преступников во время совершения убийств. Мне уже недостаточно просто осудить виновного и закрыть дело, получив признательные показания. Я хочу знать больше о мотивах, о том, что именно и почему произошло. В то же время меня увлекает идея о том, что мотив преступника можно определить по оставленным им уликам. Спустя более 10 лет работы аналитиком я могу сказать, что этот подход по своей сути верен: если вы сможете прочитать следы на месте преступления, вам многое откроется о преступнике и его мотиве.

Делая первые шаги в качестве профайлера, я повторно обращаюсь к делу Рольфа Хармса. Мне хочется изучить его с точки зрения новых подходов, которым я научился в профайлинге. Я по-прежнему ищу ответы на два вопроса: почему этот человек убил двоих таким необычным способом? И что за символизм скрывался за отрезанным ухом? Я рассчитываю получить ответы на эти вопросы от него самого.

На момент моего первого визита к Рольфу Хармсу в судебно-психиатрическое отделение со дня убийства Герты Мальштедт прошло добрых 10 лет. Мужчина сам захотел увидеться со мной, о чем заявил во время нашей случайной встречи в клинике: «Навестите меня, я хотел бы кое-что с вами обсудить!»

С момента рассмотрения апелляции Рольф Хармс является одним из более ста пациентов лечебно-исправительного учреждения. Отделение судебно-медицинской экспертизы – часть больничного ландшафта наряду с отделениями травматологии, анестезии, гериатрии, внутренних болезней, неврологии и психиатрии. Однако оно стоит обособленно посреди обширного старого парка.

Клиника имеет богатую историю: в 1909 году был построен «Дом для опасных душевнобольных преступников», в то время он располагался за воротами Бремена. Название удачно отражает тогдашнее отношение к этому контингенту: их хотели навсегда изолировать от общества, запереть, держать под стражей. Интересно, что несколько лет назад канцлер Герхард Шрёдер возродил именно такое отношение. Он призвал запереть преступников, совершивших преступление на сексуальной почве, «желательно навсегда». Политик проигнорировал тот факт, что общество уже давно изменило отношение к психически больным правонарушителям: выздоровление предотвращает рецидив – таков девиз психиатрии. Речь идет о гораздо большем, чем просто содержание под стражей.

Это изменение привело к расширению судебно-медицинской клиники в 2006 году. Теперь пациенты могут наверстать упущенное в школе или воспользоваться предложениями по трудотерапии. Внешний вид здания также адаптирован к новым требованиям: теперь оно представляет собой куб в стиле баухаус[14] и окрашено в теплый терракотовый цвет. Непременная колючая проволока уступила место так называемому стеклянному экрану – эвфемистическое обозначение для небьющегося пуленепробиваемого стекла. Для защиты построена пятиметровая стена, выкрашенная в натуральный землистый цвет. По всей территории клиники высажены кусты и клумбы с розами.

Рольф Хармс лишь изредка может любоваться этим прекрасным зрелищем. Он считается резистентным к терапии пациентом, человеком «безнадежным», как он сам себя называет. Поэтому уже несколько лет его жизнь ограничена помещениями так называемого отделения длительного пребывания. Это отделение для пациентов, которые в силу своей опасности, вероятно, никогда не смогут вернуться на свободу: жилые помещения, мастерская, внутренний двор. Последний щедро озеленен газонами, цветочными клумбами и пальмами в кадках, а также украшен произведениями искусства из мастерских.

Во время моего первого визита дистанция длиною в 10 лет внезапно исчезает. Рольф Хармс почти не изменился, он все такой же жилистый, как и раньше.

А главное, его взгляд все тот же. Затаенный и прикованный ко мне. Опять мне вспоминается хищник, который караулит добычу.

Интересно, есть ли вообще смысл беседовать с ним? Что творится в его голове? Я спрашиваю его самого, чего он ожидает от этого разговора. Когда он отвечает, его лицо становится дружелюбным. Ему хочется узнать больше о своих поступках. Прежде всего, понять их. У нас одинаковые цели, и это хорошо. Я говорю ему, что, возможно, когда-нибудь напишу о его жизни и преступлениях в книге. Рольф Хармс соглашается. Тогда мы договариваемся обращаться друг к другу на «ты».

В первый раз, когда мы встречаемся, Рольф Хармс немного рассеян. Он обеспокоен тем, что его канарейка Твити заболела. Во время моих последующих визитов мужчина также охотно рассказывает о своих питомцах, показывает фотографии птиц. Когда Твити умирает, он на следующий же день просит принести ему молодого волнистого попугайчика. Хармс называет попугая Уити и гордится тем, что птица сразу же ест с его руки.

На протяжении нескольких месяцев я неоднократно навещаю Рольфа Хармса. В дни наших встреч он всегда стоит у окна общей комнаты и ждет меня. Я – единственный, кто приходит его проведать. Едва завидев меня на парковке, Хармс спешит в нашу комнату для свиданий. У него всегда припасено две бутылки воды, а позже он даже приносит собственноручно испеченный пирог. Между нами царит дружелюбная атмосфера, хотя мне не всегда понятно, чему из его рассказов можно верить. Я подвергаю сомнению каждое сказанное им слово. Он излагает фантастические истории о своем отце. Будучи фотографом в иностранном легионе, тот якобы сделал сотни снимков сцен убийств. Однажды даже застрелил предателя в своем саду, якобы по поручению мэра и начальника полиции города. Я замечаю, что очень медленно постигаю тонкости его психики. Сначала мне кажется правильным решением не говорить с ним о преступлениях. Нужно подготовить основу для этого. Я спрашиваю, как ему живется в судебно-медицинском отделении. Уже несколько лет Хармс делит палату длительного пребывания с еще 15 пациентами. Многие из них совершили преступление на сексуальной почве или убили кого-то. В отделении нет терапии в обычном смысле слова. Вместо этого врачи и кураторы пытаются положительно влиять на развитие личности пациентов с помощью четкого распорядка дня, строгих рамок и конкретных правил. Подъем в 6:00, совместный завтрак около 7:30, трудотерапия с 8:00 до 11:30, перерыв на обед до 13:00, затем снова трудотерапия до 16:00.

Оставшееся время они проводят вместе, готовят еду, играют в игры или смотрят телевизор. Каждый понедельник проходит собрание пациентов. Здесь обсуждаются повседневные проблемы совместного проживания. Следующий день отведен для работы с психологом. В течение часа специалист разбирает с Хармсом его личную ситуацию. Иногда они говорят и о преступлении. В его рассказах меня поразило то, что пациенты, похоже, не делятся историями о своих правонарушений друг с другом. Это совсем не похоже на обычную тюрьму, где существует ранжирование в зависимости от вида совершенного преступления. В тюрьме для душевнобольных это, по-видимому, табу.

Однажды Рольф Хармс показывает мне серию снимков о строительстве каноэ, которое ему поручили изготовить для одного врача. С сияющими глазами описывает отдельные этапы работ и удивляется тому, что у меня нет такого опыта в судостроении, как у него. Кажется, он начинает доверять мне, потому что постепенно показывает все больше фотографий из повседневной жизни: снимки своей комнаты и различных изделий, которые находятся у него в работе. Ветряная мельница с электрическим приводом, водяная мельница для садового пруда, обе в миниатюре. И наконец, фотографии его величайшего триумфа: пробный запуск отполированного каноэ.

Во время этих разговоров Рольф Хармс ведет себя спокойно. Все меняется в один миг, когда я спрашиваю о его детстве и об отношениях с родителями. Мимика моего собеседника говорит о многом: гортань дрожит от волнения, глаза прищурены, в голосе слышится напряжение. Его отец, очевидно, не играл значимой роли в семье, а о матери он рассказывает мало хорошего. Мой блокнот быстро заполняется записями.

«Мать была запойной алкоголичкой, – начинает Рольф Хармс. – Не знаю, любила она меня вообще или нет. Напившись, кричала, крушила все вокруг и распускала руки: никакой защищенности, никакой любви, никакой привязанности. Но хуже всего было то, что она никогда меня не слушала. Постоянно обрывала на полуслове, говорила, что я ни на что не гожусь и ничего не умею. Когда мать не пила, то работала где придется или занималась уборкой. Жизнь дома стала совсем невыносимой. Мне недоставало внимания и помощи. Думаю, поэтому я убегал из дома, прогуливал школу, совершал первые кражи».

Хармс почти с восторгом рассказывает о своем первом криминальном опыте. Он считает себя ловким грабителем, который редко попадается. С энтузиазмом описывает свое пребывание в гамбургской тюрьме «Санта-Фу»: «Я был в корпусе № 2, где сидят парни, осужденные по тяжким статьям. Там был один парень из RAF[15]. Я с ним немного подружился. Это было действительно хорошее время».

Когда мы заговариваем о его семье, Рольф Хармс выглядит печальным. Ему трудно вспоминать о своих двух детях, хотя он не общается с ними уже 20 лет.

Бывают моменты, когда мне становится жаль этого человека, хоть я и не хочу, чтобы такие чувства овладевали мной.

Постепенно мы подбираемся к разговору о его преступлениях. Я чувствую, что Хармс только этого и ждал. В то же время ему все еще трудно смириться с тем, что на его счету смерть двух человек. Не знаю, почему он хочет обсудить это. Может быть, это просто желание понять необъяснимое? Я замечаю, что Хармс очень хорошо разбирается в теме судебно-медицинской экспертизы. Это наталкивает меня на мысль попробовать провести один эксперимент.

Я прошу его вспомнить, что произошло на карьерном озере. Рольф Хармс без колебаний отвечает на мои вопросы и вдруг становится очень разговорчивым. Я слушаю его, буквально затаив дыхание, и не показываю своего испуга. Никогда прежде никто не описывал мне чью-либо смерть в таких подробностях. Мне приходится сосредоточиться, чтобы точно записать ответы на свои вопросы.

– Известны ли тебе физические реакции человека, когда его душат?

– Да. Из отчетов экспертов, из материалов следствия и из того, что сказал эксперт на суде. Через несколько секунд, это может занять до 30 секунд, наступает обморок. Затем смерть. Через 3–4 минуты. В промежутке человек борется за жизнь. Начинается дрожь. Паника тела.

– Что это значит?

– Жуткий испуг. Тело не хочет умирать.

– Как еще реагирует человек?

– Задыхается. Ему нужен воздух. Он краснеет. Постоянно трясется.

– Как это было с тем молодым человеком?

– Он сидел на земле. Я встал позади, накинул петлю ему на шею и затянул ее. Он стал хвататься за горло и задыхаться. Не знаю, как долго это продолжалось. Я просто смотрел на него, видел его руки на узле. Потом он потерял сознание. Его руки просто обмякли, а ноги начали трястись. Руки тоже. Все тело. Сколько все длилось, не представляю. Мне показалось, целую вечность. Я чувствовал апатию и в какой-то момент понял, что сейчас решается, выживет он или умрет. Я простоял так несколько секунд, а потом попытался развязать узел. Получилось не так быстро. В какой-то момент я снял веревку с его шеи. Но тогда он был еще жив.

Описание пугает. Такого обилия деталей вы не найдете ни в одном документе расследования, ни в одном учебнике. Для меня это явно воспроизведение того, что человек пережил сам. Осторожно перевожу разговор на другое преступление – убийство Герты Мальштедт. Мне хочется узнать, есть ли у него подобные воспоминания и по этому случаю. Но мои усилия тщетны. Рольф Хармс якобы ничего не знает о последних минутах преступления. Он охотно добавляет: «Не могу сказать, поступил ли я так же с Гертой Мальштедт. Но я могу себе это представить».

Это первый шаг вперед, Рольф Хармс начинает анализировать содеянное. Он уже не отрицает свою вину настойчиво, как делал это в течение многих лет. Позже я узнаю, что он рассказывал нечто подобное психиатру на беседе в группе. На нашей следующей встрече я хочу спросить у Хармса, испытывал ли он сильный стресс перед совершением преступления. Стресс часто является решающим моментом для серийных убийц. Из человека, имеющего скрытое желание совершить злодеяние, они становятся преступниками. По-другому они не могут справиться с конкретной стрессовой ситуацией.

Проходит несколько минут, прежде чем Рольф Хармс дает мне ответ. В своих мыслях он сейчас где-то далеко. Мой собеседник рассказывает об одном местном пациенте, которого я тоже знаю: «Более 35 лет назад этот человек „зверски зарезал“ женщину после дискотеки». По крайней мере, так гласили заголовки газет. Поскольку рядом с убитой лежал букет роз, который он заранее купил для нее в танцевальном клубе, в прессе его прозвали Убийцей с розами. Это дело мне запомнилось. В то время я еще проходил обучение и только недавно закончил стажировку в убойном отделе. Хармс выдергивает меня из моих воспоминаний, когда произносит: «С ним уже нельзя иметь никаких дел. Он теперь ничего не понимает, совсем спятил. Надеюсь, я никогда не стану таким же».

Не понимаю, зачем Хармс мне все это рассказывает. Только теперь он возвращается к моему вопросу. Да, у него был сильный стресс. Он сам виноват в сложившейся тогда ситуации: отсутствие работы, двое маленьких детей, о которых нужно заботиться. Требовательная мать, предстоящая свадьба: «Я больше не мог все это выносить. И вдобавок ко всему – ежедневное пьянство. В тот день, когда случилась эта история с подростком, я даже пропил социальное пособие».

Выслушав эти слова, я смотрю на Рольфа Хармса. Он сидит, ссутулившись, напротив меня. От его самоуверенного поведения мало что осталось. «Во второй раз все шло примерно так же. Во мне накопилось столько ярости. Департамент здравоохранения отказался оплачивать мою реабилитацию. Я хотел снова стать трезвым и начать новую жизнь после тюрьмы. Выйдя из-за решетки, я сразу же отправился к матери, но там было еще хуже. Она просто-напросто отреклась от меня перед своим новым ухажером. Представляете, заявила, что не знает собственного сына. Ненавижу ее за это. В общем, я вернулся в Бремен весь в бешенстве, наскреб денег, купил бутылку водки и напился. Я вообще все это время не просыхал».

Мы снова приближаемся ко второму преступлению – убийству Герты Мальштедт. Мне любопытно узнать, заговорит ли Рольф Хармс на этот раз. Замечаю, как ходит вверх-вниз его кадык, когда я прошу его описать мне квартиру Герты Мальштедт. Быстро становится ясно, что он хорошо помнит тот вечер. «Я вижу, как мы оба сидим на диване. Прямо рядом с дверью. Пьем пиво, курим и разговариваем. О ее работе по уходу за пожилыми людьми». Что произошло потом? Рольф Хармс снова замолкает, у него пока не хватает смелости рассказать. Теперь он заявляет, что нюхал кокаин. «Эта дрянь была у меня в пачке с презервативом». Я говорю, что не верю ему. Он просто не хочет признаваться в сексуальном насилии над Гертой Мальштедт. Этот человек слишком труслив, чтобы признаться в содеянном.

Начинает складываться такая ситуация, которую я не должен допустить. Беседа принимает форму допроса. Но у меня нет желания сейчас играть роль дознавателя. Я не хочу выглядеть так, будто меня интересует только его запоздалое признание.

Заканчиваю разговор и обещаю Рольфу Хармсу, что свяжусь с ним. Мой собеседник не ожидал такого поворота. Перед тем как выйти за дверь, он говорит: «Мне хотелось бы сейчас поговорить о том вечере. Но я действительно ничего не помню. Я мог бы рассказать лживую историю, но не буду этого делать».

Я размышляю, сидя в комнате для свиданий. Какой смысл теперь допрашивать Рольфа Хармса? Он не переступит этот порог. Не хочет он этого или действительно не может – другой вопрос. Тогда мне приходит в голову одна идея.

Я прошу сотрудников клиники спросить другого пациента, не согласится ли он поговорить со мной. Мне хорошо известен этот человек. Это Герберт Риттер. Много лет назад мне удалось добиться того, чтобы его осудили как серийного убийцу, лишившего жизни трех проституток. Совершая эти убийства, он пытался реализовать свои причудливые фантазии. Риттер также мечтал уродовать женщин и продолжать мучить их даже после смерти. Я тоже встречался с ним в течение многих месяцев и многое узнал о развитии его фантазий. Мне не терпится спросить его, может ли он как-то объяснить смысл отрезанного уха.

Проходит всего несколько минут, и пациент уже стоит передо мной: высокий, весом около 125 килограммов, тусклая кожа, очень коротко подстриженные серебристо-серые волосы. Все еще стоя, я излагаю ему свои мысли и замечаю, как на его лице появляется улыбка. Затем он становится задумчивым. Мужчина садится на стул, некоторое время молчит, смотрит на меня, а затем произносит: «Кто-то не умел слушать!»

Кто-то не умел слушать. Неужели объяснение оказалось таким простым? Как вспышка молнии, в моей голове вспыхивает воспоминание. Мы с Рольфом Хармсом сидим в комнате для свиданий. Он рассказывает мне, что самыми тяжелыми моментами для него были те, когда мать не слушала его и постоянно обрывала. Я благодарю этого грузного человека. Кажется, он доволен тем, что смог мне помочь. Прошу персонал снова пригласить Рольфа Хармса. Когда он вновь садится напротив меня, я спрашиваю: «Возможно, Герта Мальштедт напомнила тебе кого-то из твоего окружения?» Рольф Хармс молчит несколько секунд, затем спокойным голосом отвечает: «Возможно, эта женщина напомнила мне мою мать. В чем именно это выражалось, не скажу. Возможно, ее возраст, работа в качестве сиделки, ухаживающей за пожилыми, или то, как она со мной разговаривала. Может быть, потому что она болтала без умолку и не слушала меня».

Настало время задать Рольфу Хармсу вопрос, который интересовал меня с самого первого дня расследования: «Почему ты отрезал женщине ухо?» – «Я могу объяснить это только тем, что моя мать тоже никогда меня не слушала. Но почему все вдруг так вышло, не имею никакого понятия». Неужели это вся правда? Может, Рольф Хармс и сам этого не знает. Но он впервые заговорил об ухе. Боюсь, я больше ничего от него не услышу по этому поводу. Теперь я собираюсь поделиться с ним тем, как вижу его преступления. Для него медленная смерть обеих жертв была вдохновляющей. Мой голос теперь тоже звучит тихо. Вероятно, это момент наибольшей откровенности между нами. Я замечаю, как сильно его трогают мои слова. Хармс становится задумчивым и не произносит ни звука следующие несколько минут. Затем прерывает молчание вопросом: «А вдруг это связано с тем, что я, как мне рассказали, при рождении задушил своего брата-близнеца пуповиной?» Теперь настает моя очередь замолчать. «Не знаю, – наконец отвечаю я. – У меня нет ответа».

Я прощаюсь с Рольфом Хармсом. Он хочет сказать мне еще кое-что: «Мои преступления меня огорчают. Я корю себя и желал бы все исправить. В голове не укладывается, как мне удалось все разрушить. Жизнь того парня и женщины. И мою, конечно, свою собственную. Слезы текут по моему лицу, когда я думаю о них. Но я не могу показать это внешнему миру. Я просто не способен донести это до людей и не хочу больше говорить об этом».

Я понимаю, что иногда существуют границы, которые невозможно или не нужно переступать, даже если у тебя есть огромный запас терпения и самая мудрая стратегия. Я не стану больше расспрашивать Рольфа Хармса о подоплеке его поступков. Наверное, он хотел бы шагнуть через эту черту, но не сумел этого сделать. Этого я точно не знаю. Или, возможно, он лишился части своих воспоминаний о том времени. Возможно и то и другое.

Мы договариваемся пока не обсуждать впредь эти преступления. Обещаю в любом случае и дальше его навещать. В конце концов, я его единственный посетитель.

Благодаря Гуглу я вспомнил название фильма о птицеводе с Бертом Ланкастером: «Любитель птиц из Алькатраса». Ланкастер играет Роберта Страуда – убийцу, который за более чем 50 лет тюремного заключения прошел путь от орнитолога-самоучки до признанного эксперта по птицам. Эта история не вымысел, она правдива. Это не сентиментальная чепуха, как я предполагал. Я очень сильно ошибся. Так же, как ошибся в оценке личности Рольфа Хармса.

3

Хладнокровная

Непостижимый поступок

1

Мертвая женщина лежит на красновато-коричневой плитке лестницы на первом этаже многоквартирного дома. Это стройная девушка ростом 165 сантиметров, весом около 60 килограммов. Она обнажена, на ней только ярко-желтая плиссированная юбка и белые трусики-слипы. Ее голова повернута в сторону, руки покоятся под ягодицами, ноги вытянуты. Светлые волосы обрамляют лицо, как львиная грива, глаза широко открыты, переносица размозжена. Кровь, вытекшая из ноздрей и ушей, размазана по лицу.

Я наклоняюсь над телом. По моим оценкам, женщине около 30 лет. Цвет лица смуглый. В тусклом свете лестничной клетки я сначала думаю, что она темнокожая. Присмотревшись внимательнее, вижу трупные пятна. Замечаю многочисленные темно-фиолетовые кровоизлияния, так называемые синяки. Мелкие разрывы кровеносных сосудов – явное свидетельство того, что была сдавлена шея. Над гортанью на фоне темной кожи просматривается светлая полоска шириной около 4 сантиметров. Она похожа на плотно прилегающий воротник жабо. Медики называют это побледнением. Полоска не очень глубокая и ведет к затылку. Преступник, видимо, находился выше и позади жертвы, когда душил ее мягкой и широкой тканью. Между грудями погибшей виднеется узкая белая полоса длиной около 15 сантиметров, прерывающая трупные пятна. Она идет вертикально вниз и встречается со второй полоской под грудью. Эта полоса выглядит точно так же, как та, что на шее, и тоже делает один оборот вокруг тела. На обоих запястьях также есть светлые пятна, которые напоминают браслеты. Такие же пятна присутствуют на бедрах и лодыжках. Эти следы однозначно свидетельствуют о том, что на момент смерти убитая была связана.

Труп нашла женщина, живущая в этом доме. Тело лежало прямо перед дверью ее квартиры, так что она чуть не споткнулась об него. Сначала ей показалось, что девушка пьяна, – какая-нибудь перебравшая гостья с разгульной вечеринки. Но потом она увидела, что женщина мертва, и вызвала полицию.

Это спокойный район, где живут состоятельные люди. Он расположен в центре Бремена, всего в нескольких минутах езды от полицейского управления. Элитный жилой комплекс был построен несколько лет назад рядом со старым парком. Я впервые оказываюсь здесь по работе. В этом тихом местечке давно не происходило насильственных преступлений и уж тем более убийств.

Сотрудники службы охраны порядка уже опросили нескольких жильцов и выяснили, что погибшая, кажется, не жила в этом доме. Ее тело оставили в коридоре между 9:00 и 10:30, возможно, именно в 9:30, когда некоторые жильцы услышали «глухой удар» на лестничной клетке. Никто, однако, не вышел проверить, в чем была причина этого звука. Открывается дверь одной из квартир. Какая-то женщина хочет пройти на улицу мимо трупа. Я прошу ее не выходить до окончания поиска улик.

Через некоторое время меня отвлекают от размышлений шум и детский плач. На верхней площадке вижу симпатичную миниатюрную женщину с черными, уложенными в пучок волосами. Азиатка. По моим оценкам, ей около 30 лет. Она тщетно пытается спустить коляску по крутой лестнице. Низким голосом и на достаточно сносном немецком она просит меня помочь.

На миг мне кажется, что я знаю эту женщину. Я собираюсь попросить ее также остаться в квартире и не мешать осмотру места преступления. Но детский крик становится громче, а женщина выглядит так, будто в любой момент готова разрыдаться. Может быть, во всем виновата жара, 33 градуса в тени, или плач ребенка, но жалость берет верх над разумом. Я проглатываю резкое замечание, которое вертится у меня на языке, и поднимаюсь по лестнице, чтобы помочь ей спустить коляску. После этих манипуляций моя рубашка насквозь пропитана потом.

У подножия лестницы нам приходится поднять коляску и переступить через безжизненное тело. Азиатка лишь мельком смотрит на труп, а затем пугливо отводит взгляд в сторону.

Меня удивляет, что она даже не спрашивает о случившемся. Похоже, она не знает погибшую. Внизу, у входной двери, женщина представляется – ее зовут Сувати Арроро. Она уже несколько месяцев живет в квартире-студии со своим женихом. Девушка говорит, что не в курсе произошедшего на лестничной клетке. Ребенок плохо спал ночью, и у нее не было времени обращать внимание на что-то другое. Я заглядываю в коляску. В ней лежит младенец в желтой шапочке, которая ему явно велика, и в курточке. Он по-прежнему очень громко кричит. Женщина пытается успокоить его с помощью пустышки. Она выглядит беспомощной.

– Сколько малышу?

– Это не мой ребенок. Моей подруги. Я как раз собираюсь вернуть его. – Она машет рукой совсем юной азиатке, стоящей за полицейским кордоном. – Моя племянница Эни. Она ждет!

– Еще один вопрос: вы знаете эту женщину?

– Нет, не знаю. Извините.

Я спускаюсь на первый этаж и внимательно рассматриваю улики на месте преступления – следы от бондажа, все одинаковой ширины. Их симметричное расположение наводит на мысль о том, что тот, кто вязал узлы, чувствовал себя спокойно. Преступник действовал обдуманно. Он не торопился связывать свою жертву, точное расположение веревок, похоже, имеет для него особое значение. Все это напоминает мне «шибари», особую форму садомазохистской практики бондажа. При этом бондаж служит эстетическим или декоративным элементом, который призван подчеркнуть определенные части тела и предназначен для усиления сексуального возбуждения партнеров.

Я фотографирую следы от связывания на ногах, а затем продолжаю осматривать мертвое тело. Кроме двух синяков от надавливания на плечах я не нахожу других повреждений. Вероятно, жертва лежала на животе, когда ее душили. Преступник дополнительно прижал верхнюю часть ее тела к полу коленом. Если я прав в этом предположении, то должен найти эту точку надавливания на спине, когда потерпевшую позже перевернут на живот. Я замечаю, что оба локтя, правое бедро, колени и пальцы ног также заметно выделяются – они белые на фоне темных трупных пятен. Почему в этих местах нет потемнений? На это может быть только один ответ: женщина была убита не на лестничной клетке. Преступник перемещал тело. Он принес его сюда через много часов после смерти жертвы. И снова эти молчаливые свидетели рассказывают мне, как вел себя убийца после совершения преступления.

Трупные пятна – это самый ранний признак смерти. Они появляются через 20–30 минут. Однако на тех частях тела, которые находятся выше, остаются светлые участки. В случае с нашей покойной – на локтях, коленях, левом бедре, пальцах ног, а также там, где располагались веревки. Если в течение шести часов положение трупа меняется, образуются новые пятна, причем на тех частях тела, которые оказываются внизу. Первоначальные пятна исчезают. Если после этого труп опять перемещают, то самые первые потемнения уже не пропадают полностью. Тогда на теле возникают трупные пятна и сверху и снизу – одни немного светлее, другие более насыщенные. Через 12 часов пятна уже не уходят совсем, как на трупе с лестничной клетки.

По трупному окоченению можно не только узнать, как вел себя убийца после совершения преступления, но и определить примерное время смерти.

На это также указывают трупное окоченение и температура тела. Таким образом, женщина с лестничной клетки умерла от 12 до 20 часов назад. После этого преступник принес ее сюда. Это лишь первое грубое предположение относительно реального времени смерти. Мне также нужно принять во внимание, что дневная жара ускорила наступление трупного окоченения.

2

Я уже некоторое время применяю в работе методы профайлинга. И поэтому задаю себе ключевые вопросы по этому делу. Что говорят мне о преступнике место преступления и сам труп? Какие решения принимал убийца? И почему? Одним из таких решений было убрать тело с места убийства и оставить его в другом месте. Но почему преступник не потрудился спрятать труп? Где было совершено убийство? И почему он выбрал в качестве жертвы именно эту молодую женщину? Второй ключевой вопрос анализа: кто и зачем?

Я сажусь на ступеньку лестницы и разглядываю темное пятно на белой стене. Это помогает мне сосредоточиться. Вспоминаю об одном убийстве, которое произошло совсем недавно. Однажды вечером к проститутке, страдающей наркотической зависимостью, на улице подошел клиент. Она ушла с ним. Ее коллеги видели этот момент, поэтому у нас было достаточно точное описание того мужчины. На следующий день женщина была найдена мертвой на лестничной клетке дома, где жил ее клиент. Она лежала перед запертой дверью в подвал почти голая, с обнаженной верхней частью тела и расстегнутыми джинсами. Мы быстро выяснили, что ее задушили. Типичный способ убийства, когда преступник и жертва имели определенную связь. Перед тем как умертвить женщину, преступник подавил ее сопротивление, нанеся несколько сильных ударов по лицу.

Для нас, сотрудников отдела по расследованию убийств, все было очевидно: преступником был клиент. Мы предположили, что ему помешали, когда он пытался затащить мертвую женщину в подвал. Поэтому убийца просто оставил тело на лестничной клетке. Протрезвел он быстро. На допросе парень признал, что вступал в сексуальный контакт с пострадавшей, но категорически отрицал свою причастность к ее смерти. Он был пьян и сразу после секса заснул. Когда очнулся утром с похмелья, женщины в его квартире уже не было. «Да и зачем ей было оставаться, проститутке?» Несмотря на скрупулезное расследование, мы не нашли никаких доказательств, подтверждающих наши подозрения. Преступление осталось нераскрытым, и теперь я вспоминаю о нем, сидя на лестнице и размышляя о судьбе найденной здесь молодой женщины.

Вероятно, погибшая также занималась уличной проституцией. Может, она тоже была наркоманкой? А вдруг, в этом доме сейчас живет тот самый клиент из прошлого дела? Он убил еще одну уличную проститутку? Кажется, эту женщину в доме не знают, об этом может свидетельствовать и то, что она полуобнажена. Но имени того клиента нет ни под одним из дверных звонков. Было бы слишком большой удачей раскрыть два дела в один день. Удивительно, как я еще верю в подобное. На мгновение я понадеялся, что мы имеем дело с одним и тем же преступником.

Я снова осматриваю тело. Женщина не выглядит так, будто ей приходилось зарабатывать на жизнь, торгуя телом, и уж точно не похожа на типичную наркоманку. Ногти на руках и ногах аккуратно покрыты розовым лаком. Заглянув ей в рот, я обнаруживаю два полных ряда белых зубов. Но я хочу убедиться окончательно и еще раз осматриваю обе руки погибшей. За исключением следа от связывания, в остальном ничего примечательного. Шрамы и дорожки от проколов, характерные для внутривенного употребления героина, отсутствуют. Это точно не уличная проститутка.

Немного поразмыслив, прихожу к выводу: скорее всего, мертвую женщину вынесли из какой-то квартиры, расположенной на верхних этажах. Кто бы стал по доброй воле тащить 60-килограммовый труп вверх по лестнице в подъезде, где нет лифта и некуда спрятать тело?

Я прошу коллег выйти на улицу для короткого совещания. Мы обсуждаем наши первоочередные действия на месте преступления. Это рутинные мероприятия, поэтому все проходит быстро. Каждый знает, что делать. Но в это воскресное утро нас всего шестеро. Обычно в первые несколько недель над убийством работают около 20 следователей. Но из-за тропической жары в последние несколько дней многие уехали на море, поэтому, когда нужно отправляться на вызов, не со всеми получается сразу связаться по мобильному телефону.

Как начальник отдела по расследованию убийств, я первым делом назначаю одного из своих коллег старшим делопроизводителем. Подобная терминология всегда напоминает мне о том, что я работаю в крупном ведомстве. Старший делопроизводитель ведет дело, организует судебно-медицинские экспертизы, оценивает все улики, а также собирает для следователей материалы по ним. Второго следователя я прошу подготовить отчет об осмотре места преступления. В нем фиксируются все следы и улики, а также положение тела, его внешний вид, что находится рядом. Так сказать, пишется картина места преступления. Я также прошу его распорядиться, чтобы бытовой мусор со всего жилого массива был вывезен на свалку. Там его осмотрят на предмет улик, имеющих отношение к нашему делу.

Многие преступники выбрасывают орудие убийства или свою окровавленную одежду сразу после совершения преступления, не понимая, что таким образом оставляют первую наводку на самих себя.

Двое других коллег опросят жильцов, а так называемый ответственный специалист будет сопровождать тело при транспортировке в патологоанатомическое отделение и участвовать во вскрытии. Затем вместе с одним из членов судебно-медицинской группы он попытается установить личность погибшей: зафиксирует отпечатки пальцев, сделает портретные фотографии и запишет индивидуальные особенности, которые обнаружит на трупе и одежде. На него также возлагается скорбная миссия – поставить в известность родственников. Позже он позаботится о выдаче им тела, чтобы они смогли похоронить покойную как можно скорее. Опознание погибших имеет абсолютный приоритет. Я уверен, что мы значительно приблизимся к раскрытию дела, как только узнаем имя жертвы. Так происходит при каждом преступлении.

По самому пеклу я еду в полицейское управление. В это воскресенье в здании на удивление тихо. Радуюсь, что толстые стены из песчаника совсем не пропускают жару. Я иду в управление уголовного розыска, чтобы узнать новости у дежурного комиссара. Но новых зацепок нет. Никаких сообщений о пропаже человека из Бремена или окрестностей Нижней Саксонии за последнее время также не поступало. Кажется, что в этот жаркий летний день мир замер.

Пока жужжит кофеварка в моем кабинете, я загружаю фотографии с места преступления на свой компьютер. По опыту мне известно, как важно сейчас спокойно и трезво проанализировать и интерпретировать улики. Звучит проще, чем есть на самом деле: конечно, следователь чувствует охотничий азарт, он испытывает беспокойство, почти нервозность, расследуя каждое преступление. Конечно, цель состоит в том, чтобы как можно быстрее установить личность преступника. И, конечно, заманчиво поддаться первым идеям и теориям. Но это уже завело в тупик не одного сотрудника отдела убийств. А время, необходимое для того, чтобы выйти из тупика и свернуть на верный путь, часто может оказаться самым важным фактором в достижении успеха. Принятые сгоряча ложные решения стоят нам времени, энергии и желания двигаться дальше. Это три самых важных составляющих успешного расследования.

3

С самого начала моего обучения на профайлера я применяю четырехфазную модель ФБР. Американцы были пионерами в профайлинге и разделили преступления на следующие эпизоды:

1. Планирование преступления и факторы, спровоцировавшие его.

2. Действие, направленное на совершение убийства.

3. Избавление от тела.

4. Поведение преступника после совершения преступления.

Первоначально эта модель была разработана для преступлений, связанных с сексуальным насилием. В этом отношении она может особенно хорошо подойти и для расследования этого дела. После обнаружения полуобнаженного трупа и следов связывания на нем логично предположить, что это убийство, совершенное на сексуальной почве. Четырехступенчатая модель помогает расположить отдельные решения преступника в хронологической последовательности. Таким образом, я могу понять, продуманно или бессистемно он действовал на отдельных этапах. Например, как и когда ему удалось взять контроль над жертвой? Как он реагировал на непредвиденный стресс? А на возможное сопротивление со стороны пострадавшей? Как он вел себя после совершения убийства?

Планирование – это первая фаза убийства. Оно дает подсказки о подоплеке преступления. Здесь на первый план выходят психическое состояние преступника, его душевное состояние, эмоции. Они могут быть обусловлены конфликтами, например, с партнером или родителями, финансовыми проблемами, трудностями на работе. Они способны стать пресловутой искрой на пороховой бочке, которая провоцирует взрыв скрытой агрессии и превращает человека в убийцу. Стресс очень часто является спусковым крючком.

В начале анализа я, конечно, не могу сказать, какие мысли одолевали преступника при планировании злодеяния или что могло вызвать у него стресс. Это в силах прояснить только сам преступник – например, на допросе, который состоится позднее, – или люди, которые хорошо его знают. Тем не менее следы на месте преступления также могут кое-что рассказать о подготовке, о ее масштабах и интенсивности. Потому что каждая улика связана с решением, которое принял убийца. Например, кто будет жертвой, как он вступит с ней в контакт, где будет совершено преступление, каким оружием он воспользуется и что будет делать с телом.

Так по каким критериям убийца выбрал женщину с лестничной площадки? Зачем связал ее? Почему выбрал такие широкие полоски ткани? И с какой целью жертва позволила себя связать? Многое указывает на то, что женщина ничего не подозревала, когда ее связывали. Мы не обнаружили никаких повреждений, которые бы свидетельствовали о сопротивлении с ее стороны. Одинаковые следы от бондажа также указывают на игру с полосками ткани по обоюдному согласию. Перед связыванием с женщины была снята верхняя одежда – об этом также говорят светлые следы на коже. Странгуляционная борозда на шее не прерывается даже светлыми длинными волосами убитой. То есть они не попали под ленту, что произошло бы, действуй преступник торопливо и судорожно. Вместо этого он делал все очень осторожно и осмотрительно. Женщина не сопротивлялась. Она хотела, чтобы ее связали.

Мысленно в своей модели я перемещаюсь ко второй фазе – собственно преступлению. Пытаюсь представить ситуацию: руки, бедра, ступни женщины и ее тело ниже груди связаны полосками ткани. Хотя они наложены достаточно свободно и не врезаются в кожу, девушка беззащитна. По крайней мере, она не может отбиться от преступника, когда он начинает убивать ее, сдавливая горло полосками ткани и руками.

Чтобы задушить кого-то руками требуется решимость. Потому что в смертельной агонии в человеке просыпаются невиданные силы.

Он извивается, пытается вывернуться, сопротивляется, кричит и бьется, пока не потеряет сознание через 12–15 секунд. Преступник должен быть достаточно сильным, чтобы удерживать удушающий захват так долго. Это сложно как физически, так и морально.

Процесс умирания не заканчивается с наступлением обморочного состояния. Смерть наступает только через несколько минут. Эти минуты могут показаться убийце вечностью. Умирание сопровождается хрипами и повторяющимися судорогами. Поэтому следы удушения над странгуляционной бороздой я могу объяснить отчаянной попыткой преступника ускорить наступление смерти – типичное поведение в подобных ситуациях. Мне это известно из многочисленных проведенных мною допросов.

На решительное намерение довести дело до конца указывают и ссадины, которые я обнаружил на обоих плечах жертвы: преступник, очевидно, долгое время прижимал коленом верхнюю часть ее тела к полу. Это позволило ему усилить давление при удушении. Если связывание происходило по обоюдному согласию, то как могло случиться такое? Что высвободило эту разрушительную энергию? Чего хотел добиться преступник, убив женщину?

Третья фаза – поведение после преступления. Один из первых шагов здесь – попытка избавиться от тела.

Мертвая связанная женщина пролежала на спине более 12 часов, прежде чем преступник развязал полоски ткани. Об этом можно судить по пятнам на теле. Но почему ему потребовалось так много времени? И зачем он вообще снял эти путы? Разве не проще транспортировать тело, когда руки и ноги зафиксированы? И для чего преступник оставил тело на лестничной клетке средь бела дня много часов спустя? Разве не было бы гораздо безопаснее сделать это ночью? Может, он хотел остаться наедине с трупом еще на некоторое время? Например, для сексуального надругательства? Но я не нашел никаких следов. Кто-то ему помешал после убийства и пока он переносил тело? И еще два вопроса приходят мне на ум: почему преступник не сделал ничего, чтобы затруднить опознание? Он был так уверен, что никакой связи между ним и жертвой обнаружить не удастся? И почему убийца не расчленил мертвую женщину – не отрезал голову, руки и ноги? Он мог вынести из дома отдельные части трупа. Это незаметней, чем тащить целое тело. На самом деле, довольно редко убийцы расчленяют тело из чисто практических соображений, например, чтобы было легче от него избавиться. Страх перед расчленением испытывают даже самые жестокие из них, особенно когда речь идет об отсечении головы.

После преступления, когда наступает четвертая фаза, преступник активно или пассивно участвует в деятельности полиции – посещает место убийства, наблюдает за работой следователей. Также он присутствует на похоронах жертвы или коллекционирует сообщения прессы об этом деле. Некоторые пытаются повлиять на ход расследования с помощью советов или даже признаются в содеянном. Подобные действия имеют общую черту: преступники, проделывая все это, таким образом демонстрируют свою власть, а также хотят выяснить, как далеко продвинулась полиция.

4

Вопросы один за другим накапливаются в моей голове. На них у меня есть всего несколько ответов. Так бывает всегда, когда только приступаешь к анализу и информации по делу очень мало. Однако, похоже, преступник и жертва все же знали друг друга. Женщина доверяла этому человеку, когда разделась и позволила себя связать. Он удушил ее внезапно – никаких других признаков насилия нет. Убийца воспользовался беззащитностью жертвы. В течение многих часов после убийства ничего не происходило, тело оставалось связанным, и его выбросили на лестничную клетку только спустя почти сутки.

Кто же даст мне ответы на оставшиеся вопросы? Пока тело не опознано, скорее всего, это смогут сделать жители дома. Я снова вхожу в роль следователя и запрашиваю их данные из реестра прописанных лиц. Возможно, получится найти первую подсказку и узнать, в какой квартире произошло преступление. На листе бумаги я рисую 12 прямоугольников, каждый из которых обозначает квартиру. В каждом прямоугольнике записываю количество жильцов, мужчин и женщин. Отмечаю возраст самого младшего и самого старшего, а также общий возраст всех жителей квартиры. Таким образом, я довольно быстро получаю представление о том, кто именно проживает в доме.

Одинокий мужчина с большей вероятностью способен без помех совершить преступление, чем семьянин, чьи дети играют в квартире.

Я не успеваю закончить схему, поскольку звонит телефон. Когда я поднимаю трубку, она едва не выпадает у меня из рук – настолько меня напугал внезапный звонок. По завершении разговора я уже знаю имя погибшей: ее зовут Ребекка Шван. Мой коллега, как мы и договаривались, отправился на свалку, чтобы перебрать бытовой мусор всего жилого дома. Одолжив резиновые сапоги и вилы, он под палящим зноем перелопатил почти 7 кубометров зловонного мусора. В завязанном полиэтиленовом пакете был обнаружен кошелек. Внутри лежала карточка клиента фитнес-центра с фотографией женщины. Ее волосы походили на львиную гриву. Внизу было написано имя.

Я ввожу регистрационные данные Ребекки Шван: 38 лет, замужем, мать 10-летнего мальчика и 4-недельной девочки. Вместе с семьей она живет недалеко от места преступления. Ребекка не зарегистрирована в доме, где было найдено ее тело. Я ввожу имена убитой и ее мужа в две другие полицейские базы данных: в картотеку криминальной полиции Бремена и в INPOL, информационную систему, объединяющую все отделения полиции страны. Ни один из запросов не дает результатов.

Мой коллега отправляется в квартиру Ребекки Шван. У него даже нет времени, чтобы принять душ и смыть с себя отвратительный запах мусорной свалки. Он звонит через 20 минут: муж оказался дома. Мужчина утверждает, что не знает, где его жена. Коллега рассказывает, что еще сообщил этот человек: последний раз он видел жену вчера, когда рано утром отправился на стройку, где работает кровельщиком. У них двое детей – 10-летний сын от предыдущего брака Ребекки и грудной ребенок. Мальчик уже в течение нескольких дней находится на сборах в лагере со своим спортивным клубом. Где младенец, он не знает. Жена не оставила ему никакого сообщения, взяв лишь запасные подгузники и коляску для малышки. Косметика и зубная щетка на месте. Возможно, она ушла к подруге.

Мертвая женщина, пропавший младенец, ничего не подозревающий муж – все это составляющие классического интимицида, убийства сексуального партнера. Убийство – это прерогатива мужчин: девять из десяти преступлений совершаются ими. Если мужчины убивают мужчин, то жертвами обычно становятся незнакомые люди, возможно, случайные знакомые. Если мужчины убивают женщин, то жертвами, как правило, оказываются близкие, обычно это нынешняя партнерша или бывшая любовница. По этому поводу напрашивается один весьма циничный вывод: уже сам факт того, что женщина состоит или состояла в отношениях с мужчиной, подвергает ее большому риску в какой-то момент быть убитой своим настоящим или экс-партнером. Половина всех интимицидов совершается на стадии разрыва отношений, когда желание расстаться исходит от женщины. Первые три месяца – самое опасное время для них. Возможно, Ребекка Шван хотела разорвать отношения с мужем? Несмотря на поздний вечер, я вызываю супруга убитой в полицейский участок. Еще не повидав мужчину лично, я уже считаю его подозреваемым.

Снова звонит телефон. Это другой мой коллега, тот самый, который должен был проводить опрос жильцов. Запыхавшись от волнения, он сообщает о женщине, которую только что допросил. Ее зовут Сувати Арроро. Это та самая азиатка, чью коляску я спускал по лестнице. Она стояла вместе со своей племянницей и ребенком перед полицейским кордоном и ждала, когда ей разрешат пройти в дом. Между ней и коллегой завязался разговор. Она сообщила, что хочет вернуть ребенка подруге, как они и договаривалась. Однако девушка не смогла дозвониться ни по телефону, ни в дверной звонок. Имя подруги – Ребекка Шван. Я на мгновение даже отвожу трубку в сторону – настолько я удивлен. Разве не эта же женщина полтора часа назад утверждала, что не знает погибшую? Разве это не она хладнокровно перешагнула через труп? Неужели это один и тот же человек?

Я прошу коллегу немедленно доставить Сувати Арроро в полицейских участок и кладу трубку, все еще находясь под сильным впечатлением от разговора. В такие моменты не помогает даже то, что в своей работе я следую принципу: всегда помни, что очевидное часто является наиболее возможным.

Можно подвести предварительные итоги. Убитая жена, ребенок, который сначала исчез, а теперь оказывается на попечении подруги погибшей. Подруга, которая в первый момент утверждает, что не знает убитую. Затем муж, которому, похоже, мало что известно о собственной жене. Дело становится интереснее с каждым часом.

Сувати Арроро и муж жертвы прибыли в участок почти одновременно. Они оба заглянули в гроб, который уже находился в катафалке для перевозки в учреждение судебно-медицинской экспертизы. Без сомнения, оба узнали в погибшей Ребекку Шван. Как мне позже сообщила коллега, Сувати Арроро не выглядела встревоженной или печальной. Иначе отреагировал муж, который постоянно бормотал имя супруги и хватал ее за руку.

Невероятно, насколько по-разному люди воспринимают известие о смерти близкого. Кто-то сразу же начинает рыдать, кто-то не проявляет никаких эмоций, будто информация еще не дошла до его сознания.

Супруг погибшей привел с собой коллегу Ребекки, сказав, что та ее хорошо знала. Я прошу всех троих подождать. Сейчас нам нужно распределить обязанности, и я понимаю, что в это воскресенье на работе слишком мало следователей. Мы собираемся в моем кабинете, обсуждаем результаты расследования и договариваемся, как действовать дальше. Старший делопроизводитель будет допрашивать Сувати Арроро. Двое других сотрудников займутся мужем и коллегой убитой.

Сослуживица погибшей очень взволнована. Она начинает говорить еще в коридоре. По ее словам, Ребекка была надежной, честной и открытой женщиной. Ее семейная жизнь не была отмечена бурными эмоциями, возможно, страсти там тоже не было. Но о намерении расстаться она ничего не говорила. Затем женщина рассказывает об одной весьма интересной ситуации. За несколько дней до смерти Ребекка стала вести себя очень скрытно. С ее слов, она получила какое-то приглашение. Она рассуждала о буддизме, способах улучшить жизненный настрой, упражнениях на расслабление и ритуальном связывании. «Я не должна была никому рассказывать об этом. Ребекка с нетерпением ждала встречи». Коллега и сама увлекалась идеей этих ритуалов и хотела пойти с приятельницей. Но та не согласилась взять ее с собой. «И еще, ей было разрешено взять с собой ребенка».

Я возвращаюсь в свой кабинет. Почти всегда каждый разговор, каждый допрос вносит в дело чуть больше ясности. Но здесь история становится все более абсурдной. Что это за мистическое собрание, на котором Ребекка Шван собиралась тайно заниматься эзотерическими практиками? Зачем она взяла с собой младенца? Имеет ли Сувати Арроро какое-то отношение к убийству?

Совершенно очевидно, что Сувати Арроро нужно немедленно допросить. Женщина должна дать нам хоть какие-то объяснения. В частности, почему она не узнала погибшую и как у нее оказался младенец. Старший делопроизводитель вызывает ожидающую женщину в свой кабинет. Я следую за ними. Мне удается рассмотреть ее, и в голову снова закрадывается мысль, что я видел этого человека раньше, задолго до нашей встречи на лестничной клетке. В глаза бросается ее миниатюрность. Черные волосы забраны в хвост, со спины ее трудно отличить от подростка. Но и это не помогает мне вспомнить. Сувати Арроро одета в белую футболку, джинсы и светло-голубые сандалии. Она приветливо кивает, узнав меня, и благодарит за то, что я помог ей тогда подняться по лестнице. Едва сдерживаю себя, чтобы сразу же не спросить, почему она отрицает знакомство с Ребеккой Шван. Но этот допрос ведет мой коллега. Он просит женщину рассказать о себе. Сувати Арроро говорит, что родилась в Сурабае, портовом городе в Индонезии. Когда она называет свой возраст, – ей почти 50 лет, – я поражен. Мне казалось, что она намного моложе.

Госпожа Арроро говорит, что познакомилась с Ребеккой Шван в одном из страховых агентств почти два года назад. Она собралась слетать в Индонезию на несколько недель и хотела заранее застраховать багаж. Ребекка Шван была очень мила и приветлива. После возвращения Арроро женщины подружились. Иногда они встречались у Ребекки, иногда в квартире Арроро. Несколько месяцев назад она узнала о беременности Ребекки. Подруга с нетерпением ждала рождения ребенка, но также рассказывала о проблемах с мужем. Однако в подробности не вдавалась.

Два дня назад Ребекка неожиданно позвонила ей и сообщила, что придет в гости на следующий день. И в самом деле – она появилась с малышкой около двух часов дня. Ребекка показалась подруге потерянной и отчаявшейся. Она вдруг спросила, может ли Сувати оставить девочку у себя на ночь: у нее была запланирована встреча с новым другом. По словам Сувати Арроро, после некоторых колебаний она согласилась. Совершенно случайно в то утро у нее уже имелся запас детского питания, подгузников и крема. Это был запоздалый подарок на рождение ребенка.

Когда Сувати Арроро начинает говорить о муже Ребекки, атмосфера в маленькой комнате для допросов резко меняется. Ее голос внезапно становится агрессивным и упрекающим. По ее словам, супруг Ребекки плохой человек – азартный игрок, просаживающий все деньги. Поэтому Сувати иногда помогала Ребекке материально. Это были сбережения, которые она тайком таскала у своего жениха. Итак, Ребекка Шван оставила ребенка в квартире подруги. Куда она направилась после этого, Сувати Арроро неизвестно. Не знает она и имени нового друга Ребекки, не говоря уже о том, где он живет. Поведение свидетельницы кажется мне странным. Только вот я не пойму, что именно меня настораживает. Я спрашиваю женщину, какая одежда была на Ребекке Шван, когда она уходила. «Короткие джинсы и клетчатая блузка». – «Не плиссированная юбка?» – «Нет, точно нет».

Теперь настал момент, когда я могу наконец задать давно мучающий меня вопрос. «Почему тогда на лестничной клетке вы не сказали, что знаете эту женщину? Вы могли бы опознать тело!» Ответ разочаровывает, она просто пожимает плечами: «Я не хотела смотреть на мертвого человека». Больше она ничего не добавляет. У меня остается ощущение, что Сувати Арроро солгала, но, похоже, ее это мало волнует. Мой коллега пытается вернуть разговор к приглашению на таинственную встречу. Впервые женщина реагирует резко. Она встает, делает несколько шагов туда-сюда, наконец, подходит к окну и долго смотрит во двор. Ее мысли, похоже, далеко.

Сейчас, кажется, мы балансируем над пропастью, словно канатоходцы. С одной стороны, нам срочно нужна дополнительная информация от Сувати Арроро, с другой – есть опасность, что она откажется давать показания, почувствовав слишком сильное давление.

При допросе свидетелей часто приходится сталкиваться с разного рода ограничениями. Многие хорошо знают свои права, включая право не свидетельствовать против себя. Многие искажают свои показания. Некоторые просто говорят неправду.

Я встречаюсь взглядом с главным следователем. Затем выхожу из комнаты, а он просто ждет. Молчание иногда также является тактикой допроса.

Пока же мне приходится избрать другой подход, который используется в профайлинге: оценка личности жертвы. Чем лучше мы ее узнаем, тем ближе подберемся к преступнику. Какие интересы и предпочтения были у Ребекки Шван? Какие черты характера сделали ее жертвой? Часто ли она практиковала игры со связыванием? Я прошу двух коллег обыскать квартиру Ребекки. Возможно, это поможет найти сведения о ее таинственной подруге и новом любовнике.

Сам я направляюсь в кабинеты оперативников. Мне не терпится взглянуть на пластиковый пакет, который мой коллега обнаружил в мусоре, собранном со всего жилого комплекса. Именно то, что люди выбрасывают за ненадобностью, может многое сказать об их личности. Я достаю вонючее содержимое неприметного белого магазинного пакета и раскладываю его на коричневой оберточной бумаге. Коллега фотографирует предметы, которые мы называем вещественными доказательствами: использованные бумажные полотенца, окурки, три металлические пробки от бутылок, пустая фляжка с остатками бренди и, наконец, черный кошелек, а внутри него – портретная фотография улыбающейся Ребекки Шван, фотографии ее детей и членская карточка фитнес-центра с фото и напечатанным именем. Далее я достаю брелок с тремя ключами, восемь гигиенических прокладок, пустую упаковку из-под салфеток с детским маслом, пару белых открытых женских туфель 36-го размера, желтую хозяйственную перчатку и сетку от детской коляски. Затем следуют несколько завязанных узлом и, по-видимому, разрезанных полосок ткани красного, желтого, бирюзового, фиолетового и зеленого цветов. Все они скручены и имеют длину около 4 сантиметров. Внезапно я словно просыпаюсь.

Не этими ли кусками ткани была связана жертва? Количество полосок соответствует количеству светлых полос на трупе. Ширина также, по-видимому, совпадает с шириной следов от связывания. Окончательную уверенность может дать только ДНК-экспертиза клеток кожи, оставшихся на полосках. На это уйдет несколько дней. Когда я уже собираюсь вернуться в свой кабинет, меня зовет криминалист. Он указывает на два скомканных клочка бумаги: «Вы пропустили это». Он протягивает мне мятый конверт, на котором аккуратным почерком написано: «Моего ребенка зовут Тереза. Вес – 3080 г, рост – 51 см». Другая находка – голубая бумажка. Я разглаживаю глянцевую обертку и читаю: «Studentská Pecet». Производитель – чешская шоколадная фабрика. Снова чувствую прилив адреналина и возвращаюсь мыслями к допросу Сувати Арроро.

Это произошло за несколько минут до того, как она отказалась от дальнейших показаний. Она рассказывала о своей семье и о женихе, Мареке Карасеке. Они познакомилась чуть больше года назад, и с тех пор Сувати жила с ним в квартире-студии. Всего несколько дней назад он вернулся из поездки к родственникам в Чехию. Не он ли подарил Ребекке Шван шоколад? В конце концов, она была лучшей подругой его невесты. Как еще обертка могла оказаться в ее мусорном ведре? Чистое совпадение? Или у нас еще один подозреваемый?

5

Дорога до места преступления занимает всего несколько минут. В доме снова все вернулось к нормальной жизни. Эксперты-криминалисты уже давно закончили свою работу. На стене осталось несколько стрелок, которым обозначают улики. Они напоминают о том, что несколько часов назад здесь лежала мертвая женщина. Марек Карасек открывает дверь после первого звонка. Его разочарование, что это мы, а не его невеста Сувати, не похоже на притворство. Карасек – невысокий, жилистый мужчина. По моим оценкам, ему около тридцати. Видно, что человек он энергичный. Темные, начинающие редеть волосы, усы. Он приехал в Германию как поздний переселенец из Глучинской области и уже три года живет в Бремене. Работает частным перевозчиком и доставляет товары в бывшую Чехословакию и в Венгрию. Кажется, он нетрезв, хотя должен был вернуться с работы всего несколько минут назад. От него отчетливо несет пивным перегаром.

Он разрешает нам войти и приглашает присесть в гостиной. Почти все пространство комнаты занимает пестрый узорчатый диван. Он разложен, образуя кровать, и заправлен белой простыней. На спинке – несколько кукол с невыразительными фарфоровыми лицами и три маленьких мягких игрушки. На полу стоит радиоприемник с магнитофоном, рядом – несколько музыкальных кассет. Я бросаю беглый взгляд на обложки и узнаю исполнителей немецкой народной музыки. Марек Карасек, видимо, заметил мое любопытство: он спешит заверить меня, что это все воспоминания о жизни в Чехословакии. «А здесь такое сейчас не слушают». Он говорит по-немецки не очень бегло, и его довольно трудно понять. Несмотря на весь трагизм этого дня, я невольно улыбаюсь, когда слышу его поразительный богемский акцент. Он напоминает мне о романе «Похождения бравого солдата Швейка», антимилитаристскую сатиру времен Первой мировой войны.

Карасек не возражает, чтобы мы осмотрели квартиру. Я захожу на кухню, которая оборудована встроенной мебелью. У окна стоят два белых складных стула перед белым круглым складным столом. На фиолетовой скатерти – четыре черно-белые чашки с блюдцами. В раковине – грязная посуда, скопившаяся за пару дней. Рядом с ней чайник, початая банка пива, несколько завинчивающихся банок с детским питанием, чай из фенхеля в пакетиках для заваривания, вскрытая упаковка детской молочной смеси. В кастрюле на плите я вижу подгоревшие остатки молока. На кухне стоит кислый запах.

Дверца стиральной машины в ванной комнате открыта. Барабан заполнен выстиранной одеждой, в том числе детской. На машине лежат подгузники, баночка детского крема, масляные салфетки, несколько боди и комбинезонов. Я открываю мусорное ведро, в нем три подгузника. Но какой смысл в таком количестве детских вещей, если в семье нет ребенка? Интересно, Сувати Арроро купила все это заранее, чтобы преподнести подруге в качестве запоздалого подарка на рождение малышки, или сделала это только после того, как Ребекка Шван внезапно попросила ее взять дочь на ночь? Когда я спрашиваю об этом Марека Карасека, тот в недоумении реагирует: «Отчего же? У Сувати есть ребенок!» Теперь я вообще перестаю что-либо понимать.

Чуть больше года назад Марек Карасек встретил будущую спутницу жизни в ночном баре в центре Бремена. Ему понравилась ее экзотическая внешность. Он покинул дом своей матери и переехал с Сувати Арроро в квартиру-студию.

По сей день Карасек мало что знает о женщине, которая вскружила ему голову: только то, что Сувати родом из Индонезии, ей, кажется, около 30 лет, и она уже была однажды замужем за немцем.

В Бремене также живет ее племянница. Марек Карасек больше ничего не может рассказать о своей партнерше.

Восемь месяцев назад Сувати сообщила ему, что беременна. Карасек утверждает, что в течение следующих нескольких недель действительно замечал изменения в ее фигуре, особенно «когда она была обнажена». Она также показывала ему ультразвуковые снимки эмбриона. «Вы никогда не сопровождали свою партнершу к гинекологу?» – спросил я его. «Я всегда был в дороге на грузовике», – уклончиво объясняет он.

Марек Карасек делает изрядный глоток из пивной банки, прежде чем продолжить. Вчера он вернулся из поездки в Дрезден во второй половине дня. Раньше, чем планировал. Он позвонил ей из офиса транспортной компании и спросил, что нужно купить по дороге: несколько банок пива, шоколад и мясной фарш. Через некоторое время он был дома. «Мы поприветствовали друг друга поцелуем». Он почувствовал, что она пила алкоголь, причем не в первый раз. Он упрекнул ее в этом, ведь она все-таки беременна. Сувати взяла его за руку и повела в гостиную. На диване лежал ребенок. «Наш ребенок», – сказала она. А я только спросил: «Как такое возможно?»

Удивление мужчины заметно до сих пор. Он вытирает лицо одной рукой и делает еще один глоток. Сувати рассказала, что накануне в гости неожиданно приехала ее племянница. Они пили шампанское. Внезапно у нее отошли околоплодные воды и начались роды. Племянница вызвала врача, который приехал немедленно. Благодаря его помощи ребенок родился в квартире. Сувати показала ему листок бумаги. Девочку назвали Терезой, как и мать Карасека. На бумажке также были записаны вес и рост младенца. Тереза? Я роюсь в портфеле и достаю смятый конверт. Карасек сразу узнает его и говорит, что это врач записал данные.

Когда я спрашиваю, уверен ли он, что девочка является его дочерью, он отвечает озадаченно и грубовато: «Конечно. Сувати вдруг стала очень стройной. На ней были узкие джинсы и блузка с длинными рукавами. Больше никаких свободных джемперов и спортивных штанов. Чьим еще ребенком она могла быть?» Я упоминаю имя Ребекки Шван, но мужчина пожимает плечами. Он никогда раньше не слышал этого имени. Видел ли он вчера, как его партнерша кормила ребенка грудью? Мужчина качает головой. Потом он вспоминает что-то про аллергию, и, кроме того, она же пила алкоголь. Я задумчиво смотрю на Марека Карасека и думаю о том, насколько велика должна быть его незаинтересованность в беременности невесты и в рождении ребенка.

Мой скептицизм, кажется, раздражает его. Он встает и просит нас пройти за ним наверх. По крутой винтовой лестнице мы попадаем в спальню. На полу лежит серый ковер. У дальней стены – французская двуспальная кровать. Перед ней – комод и небольшой приставной столик с телевизором. Под окном стоит письменный стол с аккуратно разложенными бумагами. Марек Карасек открывает комод и показывает нам стопку детской одежды: «Она вязала их последние несколько недель». Я замечаю, как он взволнован, подыскивая слова. Мужчина поспешно открывает ящик стола и достает две книги о беременности и подготовке к родам. Я читаю названия: «Духовное акушерство» и «Девять месяцев». Сувати давала их ему. Я прошу мужчину одолжить мне эти книги.

Когда мы уже собираемся спуститься вниз, мой взгляд падает на прозрачный пластиковый пакет. Он лежит в вазочке под телевизором на приставном столике. Внутри пакета четыре плитки шоколада: голубая глянцевая обертка с коричневой какао-массой, орехами и изюмом и надписью «Studentská Pecet». Это то, за чем мы пришли. Такую же бумажку мы нашли вместе с вещами Ребекки Шван. Кажется, круг замкнулся. Но как шоколадная обертка оказалась в мусорном мешке? Неужели кто-то после смерти Ребекки Шван положил ее личные вещи в бытовые отходы Сувати Арроро и Марека Карасека, чтобы замести следы? Это сделал преступник?

Мы возвращаемся в участок. Скоро уже восемь вечера, с момента обнаружения трупа на лестничной клетке прошло 12 часов. Я прошу коллег собраться у меня в кабинете на совещание. Постоянно информировать друг друга – вот что очень важно, когда расследование ведется в команде. Я вижу напряжение на лицах сотрудников, которые уже так долго находятся на дежурстве. Знаю, что пройдет еще пять или шесть часов, прежде чем мы сможем закончить работу. Один заботливый коллега принес для нас еду из закусочной: жареные колбаски, картофель фри, картофельный салат и котлеты. Это совсем не стереотип, что сотрудники полиции не всегда питаются здоровой пищей во время следствия.

Вглядываясь в лица коллег, я размышляю о том, что, вероятно, никто в группе раньше не сталкивался с подобными случаями. Женщина нянчит ребенка подруги и притворяется перед своим женихом, что это ее дочь. Какое глубокое отчаяние скрывается за таким поступком? Может быть, она психически больна? Но когда читаешь о некоторых случаях из криминальной истории, понимаешь, на что способны женщины, которые отчаянно хотят иметь собственного ребенка.

Однако похищения младенцев не членами семьи очень редки. В Германии не более одного-двух раз в год новорожденный исчезает из клиники, торгового центра или, реже, квартиры. Аналогичные показатели также отмечены в Австрии и Швейцарии. В США число таких случаев также довольно низкое.

Но что побуждает преступниц совершать подобные преступления? Как может выглядеть их психологический портрет? Часто это женщины с нереализованным желанием иметь детей, будь то невозможность зачать или потеря ребенка в результате выкидыша. Случается также, что новорожденный умер вскоре после появления на свет или мать по каким-то причинам лишена родительских прав.

Женщины справляются с травмой после выкидыша весьма разными способами. Один из них – стратегия отрицания потери, женщина живет в иллюзорном мире, возможно, воспринимает чужого ребенка как своего. Осознание неправомерности такого поведения отсутствует.

Похищение чужого младенца может также рассматриваться женщиной как компенсация за постигшую ее участь. Она хочет заставить других людей разделить с ней пережитые страдания. Другое объяснение заключается в том, что женщина отчаянно пытается спасти отношения после неудачного опыта деторождения.

В этот момент она всерьез считает, что благодаря ребенку сумеет удержать партнера. Тем самым она заманивает сама себя в ловушку. В течение нескольких месяцев такие женщины рассказывают мужьям о беременности, фальсифицируют доказательства и вживаются в роль другой женщины.

Психологический портрет таких преступниц неуниверсален. Их возраст варьируется от 20 с небольшим до 40 с лишним лет. Некоторые живут в отношениях, другие – одиночки. Психических заболеваний, как правило, не наблюдается, но, как всегда, каждый индивидуальный случай следует рассматривать на психиатрической экспертизе. В тех случаях, о которых я знаю, преступницы всегда осознавали, что делали, и были осуждены соответствующим образом. Большинство из них тщательно планируют преступление: они усердно готовятся, чтобы инсценировать беременность. Могут тщательно изучить отделение для новорожденных и то, как там все устроено. Некоторые переодеваются медсестрами, а кто-то даже готов убить, чтобы заполучить ребенка. За последние несколько лет в США было совершено 13 нападений на будущих матерей, при этом преступницы не побоялись вырезать детей из утробы. Однако всех этих женщин объединяет одно: они добросовестно заботятся о похищенных младенцах.

6

Старший делопроизводитель сообщает присутствующим очень важную новость: Сувати Арроро прервала молчание. Она готова давать показания. Наша тактика выжидания оказалась успешной. Я вижу, как некоторые из коллег едва заметно улыбаются.

Сувати Арроро становится главной подозреваемой. Показания ее сожителя выставили ее не в самом приглядном свете. Но действительно ли она убила лучшую подругу только для того, чтобы заполучить ребенка? Действительно ли верила в то, что этот план удастся? И самое главное, почему она сказала мне, пока несла коляску вниз по лестнице, что это не ее ребенок? Даже если наше предположение верно, то один большой вопрос все равно остается без ответа: зачем она связала и задушила Ребекку? Зачем приложила столько усилий, чтобы лишить жизни мать девочки? Почему просто не застрелила ее? Я вспоминаю картину увечий на трупе.

Между жертвой и убийцей были доверительные отношения, об этом ясно свидетельствуют следы на трупе. Ребекка Шван ничего не подозревала, когда преступник связывал ее. Если быть точным, с этого момента правильнее говорить «преступница». Я вспоминаю, что коллега Ребекки рассказывала о «дальневосточных релаксационных практиках». Возможно, связывание по обоюдному согласию было вероломным шагом со стороны преступницы: так она могла компенсировать физическое превосходство Ребекки Шван. Если это соображение верно, то Сувати Арроро планировала свои действия хладнокровно и взвешенно. Мне знакомо такое продуманное поведение: так часто поступают женщины, которые хотят разорвать насильственные отношения и ждут, пока их муж или партнер уснет или напьется, чтобы затем применить к ним насилие – избить до смерти, заколоть или даже застрелить.

Тем временем вскрытие завершено. Отчет подтверждает следующее: Ребекка Шван убита в результате комбинации удушения руками и посторонним предметом. На спине погибшей имеется след от надавливания. Преступник прижимал ее к полу коленом. Других явных признаков насилия нет. Травма переносицы не обязательно могла возникнуть вследствие удара: это могло произойти и во время удушения, когда жертва лежала на полу лицом вниз. Вытекание крови из носа и ушей можно объяснить сдавливанием шеи в результате удушения: в кровеносных сосудах создается избыточное давление, мельчайшие капилляры лопаются. Судебный патологоанатом также дал заключение о времени смерти: примерно за 20 часов до того, как был обнаружен труп.

Вскоре мои коллеги изучили весь бытовой мусор с места преступления. В двух пакетах оперативники обнаружили еще некоторые предметы, принадлежащие погибшей женщине и ее ребенку: синий рюкзак, в котором лежали обрезанные джинсы и блузка в красно-синюю клетку, а также красно-белый полосатый комбинезон ребенка и детская бутылочка.

Коллега, который допрашивал мужа, рассказал, что тот якобы не знает предполагаемую лучшую подругу жены. Значит, обе женщины держали свою дружбу в тайне. Но почему? Супруг погибшей также утверждает, что ему ничего не известно о буддийских ритуалах или об играх со связыванием, а также что он никогда не видел желтой юбки, в которую была одета Ребекка. «Нет, у нее не было желтой одежды. Наоборот, она считала носить что-то желтое безвкусием», – цитирует коллега полученные показания. В ходе допроса мужчина будто начинает что-то вспоминать. Он рассказывает, что за несколько дней до смерти жена купила швейные принадлежности и разноцветную ткань. Когда он спросил супругу, что она хочет с ними делать, она ничего не ответила. Перед тем как уйти, мужчина передает моему коллеге желтый лоскуток. Он якобы нашел его в тетради, в которой фиксируются профилактические медицинские осмотры у педиатра.

Мужчина никак не объяснил свою находку. Коллега показывает нам лоскут: он весь в крови и похож на ткань от юбки.

7

Поскольку Сувати Арроро все больше и больше перемещается в центр нашего расследования, мы решаем в тот же вечер вызвать в полицейский участок ее племянницу. Показания девушки проливают дополнительный свет на личность подозреваемой. Племянница – это та самая молодая женщина, которая ждала Сувати Арроро у дома на месте преступления. Однако допрос начинается с сюрприза: оказывается, она вовсе не племянница, а дочь подозреваемой. Мы уже почти спокойно воспринимаем эту новость – вряд ли что-то может удивить нас в этом безумном деле.

Я замечаю, как сильно дочь хочет поговорить о своих отношениях с матерью. Но девушка не выказывает ни капли волнения, описывает свою биографию спокойно, по-деловому, почти отстраненно. Она представляется как Эни. Ей около 30 лет. Эни почти не знает свою мать и в последние годы практически не общалась с ней, так как они постоянно ссорилась. «Она просто отреклась от меня. Неважно, говорила ли она обо мне своему новому парню или просто покупала билет на самолет: то я была ее сестрой, то соседкой, то племянницей, а иногда и подружкой. Но мне никогда не разрешалось быть дочерью. Даже мой ребенок не имеет права называть ее бабушкой, только по имени». Интересно, насколько пренебрежительно обращалась с ней мать в детстве? Несмотря на внешнее спокойствие, я чувствую сильный гнев и разочарование молодой женщины. Тем не менее она старается найти правильные слова и не осуждать свою мать. Лишь однажды тайком смахивает слезу с лица. Мне кажется, что она долго ждала момента, когда, наконец, сможет рассказать о своей ситуации. Повод, конечно, необычный: ее мать подозревают в убийстве.

И снова в этот странный день мы слышим историю, в которую трудно поверить. Когда Эни исполнилось три года, мать отдала девочку и ее младшего брата на воспитание бабушке. У Сувати Арроро появляется новый парень, моряк, за которого она выходит замуж и уезжает в Германию. Семь лет Эни ничего не слышит о матери, потом та приезжает в первый раз. Но через два дня Сувати Арроро опять исчезает, не говоря дочери, зачем и куда она отправляется. И снова до следующего визита проходит несколько лет. Сувати Арроро приезжает в Индонезию, чтобы забрать дочь, которой на тот момент уже исполнилось 13 лет, в Германию. Ребенок верит обещаниям беззаботной жизни в новом доме и едет без сопротивления. Ее брат остается в Индонезии – якобы он не получил разрешения на выезд. Они отправляются в Бремен, где вдвоем поселяются в квартире молодого студента, с которым мать незадолго до этого познакомилась в Индонезии. Спустя почти год она снова расстается с мужчиной. По ее словам, он нарушил закон, и в какой-то момент за ним пришла полиция. Эни больше ничего не может сказать об этом периоде, и я понимаю, как мало она знает о жизни своей матери. «Она постоянно заводила новых парней. Возможно, знакомилась с ними в барах, где работала. Якобы она была там управляющей. Мать боялась, я подумаю, что она проститутка».

Отношения между матерью и дочерью еще больше ухудшаются, когда Эни отвечает на ухаживания одного из бывших любовников Сувати. Вскоре девушка беременеет от него, и они начинают жить вместе. Эни видится с матерью лишь изредка. Во время этих редких встреч Сувати Арроро продолжает следить за тем, чтобы ее не принимали за мать Эни. Она также отрекается и от внука. Отчуждение матери и дочери продолжается.

Почти год назад Сувати Арроро совершенно неожиданно звонит дочери. Радостная, она сообщает, что тоже беременна. Эни удивлена, потому что ее матери уже почти пятьдесят. Она покупает тест на беременность и едет к Сувати. Тест отрицательный. «Она была очень расстроена, – описывает Эни реакцию матери. – Дошло даже до того, что она попросила меня разрешить ей удочерить моего ребенка». Поначалу Эни полагает, что это шутка. Она никогда не слышала, чтобы бабушка удочеряла внука. Но мать, похоже, серьезно относится к этой просьбе. Она обращается к индонезийским властям с вопросом об усыновлении ребенка. Но бюрократическая машина работает медленно, и эта мечта тоже не воплощается в жизнь.

В последующие месяцы мать и дочь почти не общаются, за исключением редких телефонных звонков. Однажды Эни звонит матери, потому что ей понадобились деньги. Мать говорит, что у нее нет времени, и откладывает разговор до завтра. Когда Эни приходит в назначенное время к двери дома, где живет Сувати, там все оцеплено полицией: это произошло в тот день, когда Ребекка Шван была найдена мертвой на лестничной клетке. Я спрашиваю, знает ли она Ребекку Шван. Эни никогда не слышала имени погибшей.

В то утро Эни звонит матери и сообщает, что ждет ее на улице. Через несколько минут она замечает, как я помогаю нести коляску. Эни очень удивлена, когда видит Сувати с ребенком. Она взволнованно интересуется, неужели та исполнила свою мечту. Мать отвечает отрицательно. Она говорит, что это малышка ее подруги, которая захотела провести ночь с любовником. Сувати просит дочь пойти с ней к этой подруге, чтобы вернуть ребенка. «Мать засуетилась и сказала, что нам надо спешить».

По дороге Сувати вдруг начинает громко смеяться и заявляет, что Марек, ее жених, думает, что это его ребенок. Он попался на ее удочку. Эни упрекает мать. «Не стоит шутить о таких вещах, мама». Мать, однако, не понимает, из-за чего дочь так разволновалась. Ей лишь хотелось проверить реакцию Марека. В конце концов, она и в самом деле ждет от него ребенка. Малыш должен появиться на свет в следующем месяце. Эни, должно быть, в тот момент была озадачена не меньше, чем собравшиеся сейчас в комнате для допросов. Но потом она радуется за мать. Девушка знает, как сильно та хочет родить. После допроса Эни уже собирается попрощаться с нами, но вдруг останавливается. Кажется, какая-то мысль не дает ей покоя. «Я не должна была этого говорить, но моя мать хотела, чтобы я солгала ради нее. Она просила меня обеспечить ей алиби на вторую половину дня в день убийства. Заявить, что я якобы была с ней, и мы много пили, только мы вдвоем. Все, что я могу сказать: этого не было».

8

Я понимаю, что это дело не укладывается у меня в голове. У него так мало общего с другими известными мне преступлениями, где убийство совершали близкие жертве люди. Даже владея методами профайлинга, мне трудно понять, что произошло, когда я размышляю о мотиве.

Суть не в том, что нет подозреваемых. Даже мотивы более или менее вырисовываются. Но по-прежнему остается много противоречий и неясностей. Прежде всего, сама Сувати Арроро так и остается для меня совершеннейшей загадкой. Неужели она убила подругу, чтобы украсть ее ребенка? Мне пока не хочется в это верить. Может, я пойму больше, когда получу информацию о месте, откуда эта женщина родом. Я набираю в Интернете адрес домашней страницы одного из институтов, который изучает страны Дальнего Востока. Несмотря на поздний вечер, звоню туда. Удивительно, но трубку сразу же берет один из профессоров. Он этнолог и специализируется на Юго-Восточной Азии. Спустя несколько секунд я как будто переношусь в юность. Гнусавый голос рассказывает мне об экзотических странах мира, как когда-то это происходило на уроке географии. Сам профессор много лет прожил в этом культурном регионе, в том числе в Индонезии. Он даже знает Сурабаю, где выросла Сувати Арроро.

Профессор информирует меня, откуда произошло название Индонезия. Это неологизм, составленный из слов «индо» – Индия и «несос» – остров. С населением почти 240 миллионов человек, которые проживают на более чем 17 500 островах, Индонезия является самым большим островным государством в мире. Крупнейшие острова – Суматра, Ява, Борнео, Сулавеси и Новая Гвинея. Я также узнаю, что Индонезия – многонациональная страна, в которой насчитывается более 350 народов. Около 200 миллионов индонезийцев – мусульмане, но ислам не является государственной религией. Преобладает монотеизм. Жители страны могут выбрать для себя одну из пяти мировых религий: ислам, христианство, буддизм, индуизм или конфуцианство. Тем не менее большая часть населения исповедует анимизм – веру в сверхъестественные силы, духов и демонов, в добрых и злых существ, которых можно привлечь или отогнать с помощью жертвоприношений, благовоний и специальных обрядов. К силе духов также взывают при болезнях, смерти, неурожаях и голоде, при стихийных бедствиях и несчастных случаях. Эта часть моего краткого интенсивного курса по телефону меня особенно интересует, и я весь обращаюсь в слух: разве коллега Ребекки Шван не говорила о буддизме, о добрых духах и ритуальном связывании?

9

В течение оставшихся вечерних часов я пытаюсь сформировать свое личное впечатление о Сувати Арроро. Сцена на лестнице до сих пор стоит у меня перед глазами. Ее напуганный взгляд, когда я помогал ей нести коляску. Ее заявление о том, что она не знает умершую женщину.

Для второй беседы старший делопроизводитель выбрал комнату для допросов. Здесь тихо и уединенно – наилучшие условия для разговора, который обещает быть нелегким. Я стучу в дверь, и мой коллега выходит. Он рассказывает мне подробности своей встречи с подозреваемой. Сувати Арроро отрицала, что когда-либо была беременна от своего жениха. Когда же коллега предъявил ей показания Марека, согласно которым она демонстрировала ему ультразвуковые снимки будущего ребенка, женщина призналась, что обманула сожителя. Однако она на самом деле несколько месяцев была уверена в своей беременности. Все физиологические симптомы говорили в пользу этого. После гинекологического осмотра, пройденного несколько дней назад, она доподлинно узнала, что больше не сможет иметь детей. Сувати не стала говорить об этом жениху, потому что не хотела его разочаровывать.

Я тихонько усаживаюсь в углу комнаты, чтобы не мешать. Сейчас мне просто важно слушать и наблюдать. Рядом с моим коллегой сидит переводчик. Он переводит вопросы на малайский – официальный язык Индонезии.

Сувати Арроро затягивается сигаретой и непрерывно стряхивает пепел, даже когда его новая порция еще не образовалась. Она выглядит рассеянной и, кажется, будто вот-вот уснет. Периодически она смотрит на нас – ее лицо ничего не выражает. На вопросы женщина отвечает монотонно, уклончиво и неуверенно. Большинство ее реплик односложные. Иногда, однако, она отвлекается, путается в подробностях, особенно когда речь идет о второстепенных деталях. Я нахожусь под сильным впечатлением от этого почти шизофренического поведения. Что может происходить в голове у этой женщины? Понимает ли она вообще смысл вопросов? Мой коллега сообщает ей о находках, сделанных после исследования мусора из ее дома: об удостоверении личности погибшей, обертке от шоколада, конверте с записями. Он повторяет слова ее жениха, согласно которым эти записи сделаны врачом. Затем объясняет, что она может отказаться от дачи показаний, если ей придется свидетельствовать против себя. Коллега объявляет женщине, что ее подозревают в причастности к смерти Ребекки Шван. Сувати Арроро говорит, что готова давать показания. Адвокат ей не нужен.

Ее взгляд становится неподвижным, кажется, подозреваемая где-то очень далеко в своих мыслях. Слышно только ее взволнованное дыхание. Она быстро прикуривает сигарету и что-то шепчет переводчику на своем языке. Похоже, он повторяет ей слова моего коллеги, касающиеся того, в чем ее обвиняют. Глядя на женщину, ломаю голову о том, откуда я ее знаю. По-прежнему никак не могу вспомнить.

После долгой паузы Сувати Арроро начинает рассказывать. Ее голос тихий и безэмоциональный: «Я пригласила Ребекку на свой день рождения. Вообще-то, это день рождения моей подруги Самсии, который я отмечаю каждый год. Самсии больше нет в живых. Ее смерть изменила мою жизнь. Мы тогда были еще детьми». Я внимательно слушаю ее историю. Однажды Сувати со своей двоюродной сестрой и лучшей подругой Самсией по дороге из школы проходили мимо буддийского храма. Перед ним молилась пожилая китаянка. Рядом стояла чаша с фруктами, которые женщина принесла в качестве подношения. Самсия специально задела чашу, и та разбилась. Старуха очень рассердилась и наложила на двух девочек проклятие. И в самом деле, через несколько дней у Самсии распухла нога. Сама Сувати тоже заболела, у нее поднялась высокая температура. Семья объяснила болезни девочек кощунственным поступком. Родственники пытались по-доброму договориться с китаянкой.

Согласно обычаю, они слепили фигурку из рисовой пасты, принесли ее в жертву и попросили у женщины прощения. Но старуха была слишком обижена, чтобы принять извинения. Через несколько дней Самсия умерла.

После этого отец Сувати Арроро обратился за советом к одному имаму. Исламский священнослужитель сказал, что имя его дочери проклято. Отныне девочка должна была носить имя своей погибшей подруги. После этого большинство людей стали называть ее Сия. Вскоре после смены имени лихорадка действительно спала. С тех пор 7 июля она отмечала день рождения лучшей подруги детства как свой собственный. «Проклятие было побеждено», – говорит Сувати Арроро. Рассказывая свою историю, женщина, кажется, уже не может остановить словесный поток. Внезапно ее речь оживляется, она ведет себя беспокойно, покачивает головой взад и вперед. Подозреваемая теперь напоминает животное в клетке, страдающее от госпитализма. Ее едва ли получится прервать. Сувати Арроро перечисляет мелкие детали, ее голос при этом почти срывается на визг – так сильно она взволнована. Интересно, как эта женщина должна была чувствовала себя все эти годы с такой «разрушенной» личностью? Внезапно она вся напрягается и становится очень серьезной.

Сувати Арроро возвращается к первым вопросам моего коллеги, которые касались предметов, найденных в бытовых отходах. Ее голос звучит на удивление жестко: «Этот шоколад привез мне Марек. Подарок из его последнего рейса». Она также комментирует содержимое листка, лежавшего в конверте: «Ребенок при рождении весил 3080 граммов и имел рост 51 сантиметр. Это почерк Ребекки. Я попросила ее об этом». После небольшой паузы, длительностью, возможно, три или четыре вдоха, она продолжает говорить, решительно, но безэмоционально. «Ребекка приходила ко мне. Я убила ее. Я сделала это ради Марека. Мне не хотелось его терять».

Я все правильно расслышал? Встречаюсь взглядом с коллегой, который удивлен не меньше. Он озадаченно смотрит на меня. Затем просит переводчика спросить Сувати Арроро на малайском языке, действительно ли она убила Ребекку. И сразу же комната наполняется чужеземными звуками, незнакомыми словами, которыми собеседники быстро и шепотом обмениваются. Взгляд Сувати Арроро буквально прикован к губам переводчика. Вскоре она кивает и произносит несколько коротких фраз. Переводчик повторяет признание Сувати Арроро. Я прошу у коллеги сигарету, хотя сам почти никогда не курю. В маленькой комнате становится очень тихо, она наполняется густеющими клубами дыма. Сувати Арроро тоже прикуривает очередную сигарету. Я все еще не могу в это поверить. Женщина, чью коляску я еще утром спускал по лестнице, вечером того же дня признает себя убийцей. Она убила, чтобы заполучить ребенка.

10

Я редко сталкивался с таким резким поворотом в допросе. Но один принцип криминалистики, похоже, применим и в этот раз: обвиняемые обычно признаются в преступлениях в начале допроса, когда улики достаточно весомы. Или же они отрицают преступление в течение нескольких часов, дней. Или вообще не признаются никогда. Тем не менее я не могу объяснить перемену настроения у этой конкретной обвиняемой.

Но вместе с признанием расследование не заканчивается. Слишком много вопросов все еще остаются открытыми. Зачем Сувати Арроро связала ничего не подозревающую Ребекку? Только для того, чтобы иметь возможность задушить, не получая сопротивления? Похоже на то, что это ее индивидуальный образ действий, ее modus operandi. А как же медитация? Упражнения на расслабление? Все это просто инсценировка, чтобы заманить жертву к себе и усыпить ее бдительность ощущением безопасности?

Сувати Арроро, кажется, читает мои мысли. Не дожидаясь дальнейших вопросов, она продолжает. «Ребекка принесла с собой несколько кусков разноцветной ткани и попросила меня помочь ей сшить юбку. Также у нее были узкие полоски ткани. Она спросила, знаю ли я про храм, находящийся неподалеку. Там она якобы медитировала и поклонялась Будде. Во время упражнений на расслабление они связывали себя в соответствии с древним ритуалом». По ходу повествования Ребекка разделась до трусиков и надела желтую юбку, которую прихватила с собой. «Она дала мне несколько разноцветных лент, – все одинаковой длины и ширины – и сказала, что это цвета Будды». Сувати Арроро делает маленький глоток колы из стакана и прикуривает очередную сигарету. Кажется, она чувствует, что нашла понимание, – мне знакомо такое поведение преступников, которые только что облегчили свою совесть. Выдыхая дым, она продолжает: «Затем она достала из рюкзака лимоны и лаймы, пару перчаток и ленты. Взяла по лайму в каждую руку и попросила меня связать ее». Сувати Арроро утверждает, что лишь исполнила желание подруги. В конце концов, заявляет женщина, она выросла в Индонезии, в культуре, богатой представлениями о призраках, демонах, ведьмах и разной нечисти. «Нехорошо гневить духов».

Я размышляю о том, как выглядели эти перчатки. И куда они делись. Мы не нашли их в мусоре. Сувати Арроро на эти вопросы не отвечает и лишь пожимает плечами. Затем женщина демонстрирует на себе, как накладывала путы: садится на пол, сводит ноги вместе и указывает на места, где она связала подругу в соответствии с ее инструкциями – на запястьях, груди, бедрах, ступнях. Пока Сувати связывала Ребекку, та говорила с ней о буддизме. Затем настроение Сувати вдруг резко изменилось: «Речь зашла о детях Ребекки, и она фактически заявила, что любит сына больше, чем новорожденную дочь. Это меня невероятно разозлило».

Сувати Арроро вскакивает с пола комнаты для допросов, хватает воображаемый кусок ткани и демонстрирует, как она за несколько секунд обернула его вокруг шеи Ребекки Шван.

Затем она тянет вверх. Я понимаю, что это лишь часть правды. Следы на шее отражают другую картину: они говорят о том, что лоскут ткани обматывали вокруг шеи осторожно, а не импульсивно.

Мой коллега спрашивает, что произошло дальше. Важно, чтобы Сувати Арроро описала случившееся свободно и своими словами. Позже в суде не должно создаться впечатление, что она отвечала на наводящие вопросы или давала заранее сформулированные ответы. Такая опасность существует всегда, когда мы имеем дело с подсудимым, обладающим низким интеллектом, или если присутствует языковой барьер. Инсценировка на полу была яркой и впечатляющей – она также попадет в материалы следствия в виде примечания. Но все же доказательная сила такого документа слабее, чем у рассказа, оформленного письменно, поскольку здесь может сыграть роль субъективность наблюдателя.

Многое из того, что мы сегодня услышали, говорит о спланированном убийстве. «Я тянула сзади. В течение двух, трех или пяти минут. Ребекка пыталась сопротивляться, повернулась на бок. Она потеряла сознание, но я продолжала натягивать ткань. Она подалась вперед, и я навалилась на нее сзади. Я думала, что с Ребеккой ничего не случится». Сувати Арроро сама понимает, что ее объяснения звучат неправдоподобно. Она на мгновение задумывается и поправляет себя: «Я знала, что она может умереть. В конце концов, у меня есть опыт работы медсестрой». Она также вносит коррективы в ранее описанный ею ход событий. Теперь она утверждает, что это она попросила Ребекку взять в руки лимоны, которые заранее принесла с кухни. «Затем я связала ее запястья желтой тканью. Потом лодыжки и другие части тела». Далее она повторяет уже известную нам версию: ссоры из-за разного отношения к детям, удушения в состоянии сильнейшего волнения и гнева.

Моя первоначальная эйфория быстро проходит. Объяснение Сувати Арроро не звучит убедительно. Я просто не верю ей. Во время дальневосточных практик по релаксации вдруг возникает спор о детях, который перерастает в убийство? Я размышляю о паутине лжи, которую сплела Сувати Арроро. Эта женщина притворялась перед собой и всем миром, что у нее есть собственный ребенок. Обманывала жениха, выдавая чужого младенца за своего собственного. Осознавала ли она свои поступки? Я задаю этот вопрос Сувати Арроро. К моему удивлению, она весьма убедительно повторяет: «Я сделала это ради Марека. Мне не хотелось его терять. В конце концов, я тоже была беременна, а теперь больше не могу иметь детей». Отчаяние, которое звучит в ее словах, кажется мне подлинным, а не наигранным. Женщина растеряна и явно опечалена. Но я не уверен, что она скорбит об умершей подруге. Разве утром на лестничной клетке она не выглядела искренней? Искренне невозмутимой? Не является ли причиной ее печали осознание того, что она слишком стара для того, чтобы родить? И понимание того, что жизнь не удалась? Что ее ждет впереди будущее без материальных и юридических привилегий, а также без социального признания. Не глубочайшая ли жалость к себе стала мотивом для убийства и кражи ребенка? И неспособность принять правду жизни как нечто неизменное?

Близкое к летаргическому поведение Сувати Арроро говорит мне о ее почти патологических чертах психики. Об этом свидетельствует и отчасти неструктурированное планирование преступления. Я не хочу исключать так называемый психоз беременных, неправильное восприятие реальности, за которую такие женщины крепко держатся. Это состояние не поддается терапии. Психоз при беременности – это «психоз исполнения желаний», подобный так называемой эротомании – бредовой любви к недосягаемому человеку. Такие заболевания берут начало в биографии страдающих ими людей. Долгосрочно неудовлетворенные потребности в эмоциональной привязанности и социальной идентичности компенсируются для защиты собственной психики. Применима ли эта форма болезни к Сувати Арроро? Мне интересно, что покажет психиатрическая экспертиза. Она является обязательной в случаях, когда мы имеем дело с убийством, в том числе непредумышленным, помогая оценить степень виновности преступника.

Сувати Арроро сидит на стуле – совершенно обессиленная и сгорбленная. Она рассказывает, как вытащила безжизненную Ребекку на балкон. Женщина училась на медсестру и знала, как это правильно сделать. Подозреваемая встает, берет переводчика под мышки и слегка тянет его назад, в то время как он сидит на стуле. Затем она снова садится. «Все нужно было сделать быстро. Нельзя было терять время. Марек позвонил и сообщил о своем приезде. Обещал быть через несколько минут. Я отправила его за покупками».

Находясь в стрессовом состоянии, Сувати Арроро накрыла тело на балконе скатертью, поставила перед ним вешалку для одежды, развесила свежевыстиранное белье и задернула шторы. Позже, когда жених захотел открыть балконную дверь, она запротестовала: «Ребенку вреден сквозняк». Марека не смутило ее заявление. После беспокойной ночи она была рада, когда утром жених уехал в транспортную компанию, и стала думать, как избавиться от тела. Единственное место, которое пришло ей в голову, был подвал. Она разрезала путы, запихнула полоски ткани, одежду и личные вещи жертвы в пластиковые пакеты и выбросила все в контейнер для бытового мусора. Затем она потащила тело с балкона через лестничную клетку на нижний этаж. «Она была вся застывшая и ледяная». Я замечаю, что сейчас она говорит правду – во время транспортировки труп действительно должен был казаться окоченевшим и холодным.

Услышав детский плач, раздававшийся из квартиры, она опустила труп на пол, оттащила его за ноги на небольшое расстояние от лестницы и побежала наверх.

Успокоив ребенка, подозреваемая не решилась вернуться к брошенному телу.

Через некоторое время Сувати Арроро услышала шум на лестничной клетке. Соседка нашла тело, полиция уже приехала. Через несколько минут раздался звонок в дверь. Двое полицейских спросили ее, знает ли она что-нибудь о трупе на лестничной клетке. Она ответила, что ничего не видела. Наверное, выражение ее лица было таким же убедительным, как и в тот момент, когда я помогал ей с коляской, а она утверждала, что не знает мертвую женщину. В любом случае полицейские были удовлетворены ее ответом. Затем Сувати Арроро вычистила балкон и смыла кровь, которая вытекла из носа и ушей убитой. Ей пришлось сменить несколько ведер воды. Затем Сувати спустилась с ребенком вниз, где наткнулась на одного ничего не подозревающего инспектора. Я собственными руками помог убийце перенести коляску через ее жертву.

Госпожа Арроро – хладнокровная преступница, подобных которой я давно не встречал. Какой волей надо обладать, чтобы врать жениху, что он стал отцом, в то время как на балконе лежит мертвая мать ребенка? Что она чувствовала, когда мы, спуская коляску по лестнице, были вынуждены перешагивать через ее жертву? Что она испытывала, когда ей пришлось опознавать тело? Неудивительно, что после преступления она решила напиться.

В тот же вечер мы задерживаем Сувати Арроро. На следующий день судья предварительного производства выдает ордер на ее арест по подозрению в убийстве. Сувати Арроро помещают в следственный изолятор. На допросе в суде она по-прежнему непостоянна в своих высказываниях и стремится обвинить всех, кроме себя. По ее словам, у нее развилась депрессия, поскольку она больше не может иметь детей. Ее жених был пьяницей, который подстрекал ее к употреблению алкоголя, в том числе в день преступления. Она настолько запуталась, что уже не понимала, как все происходило на встрече с Ребеккой Шван.

Даже во время осмотра психиатром женщина продолжает придерживаться стратегии перекладывания вины. Теперь она сваливает ответственность на своего жениха. Сувати заявляет, что Марек якобы спугнул ее, когда она не туго и в игровой манере обмотала шарф вокруг шеи своей подруги. Они как раз совершали практику ритуального связывания, Ребекка находилась в ясном сознании и наслаждалась происходящим. Марек разрушил это почти идиллическое настроение. Поэтому Сувати попросила его помочь ей развязать полоски ткани. Что произошло потом, ей неизвестно. На нее словно нашло затмение, она потеряла ощущение реальности. «Я как будто находилась в машине, которая разогналась с нуля до 200 километров за одну секунду». Затем она отключилась на диване.

Проснувшись на следующее утро, Сувати с удивлением обнаружила в квартире ребенка Ребекки Шван. Но матери и след простыл. Марек попросил ее присмотреть за малышкой, потому что ему нужно было идти на работу. Сувати Арроро уверяет, что больше не видела Ребекку ни живой, ни мертвой. Вероятно, Марек вынес тело из квартиры и бросил в коридоре.

Мы оказались в сложной ситуации. Несмотря на то что Сувати Арроро опровергла свое признание, доказательств против нее по-прежнему много. Симуляция беременности, обман близких, приглашение на ритуальное связывание, покупка детского питания, записка с данными о рождении ребенка, предательство жениха, кажущаяся искренней исповедь на допросе. Тем не менее нам необходимо еще больше доказательств виновности. Что, если Сувати Арроро будет настаивать на том, что не убивала Ребекку Шван, и переложит всю вину на Марека Карасека? Как суд расценит наши доказательства на судебном разбирательстве?

11

Мне необходимо навести порядок в деле, а значит, и в своей голове. Поэтому я пытаюсь расположить решения, принятые нашей обвиняемой, в хронологическом порядке. Затем мне нужно оценить их, как того требует классический подход оперативного профайлинга.

Подготовка Сувати Арроро к преступлению кажется мне очень тщательной и спланированной. В течение нескольких месяцев ей удавалось обманывать окружающих и даже своего сексуального партнера насчет предполагаемой беременности. С Мареком Карасеком трудностей у нее не возникло – во время допроса в их квартире он показался мне очень инфантильным и наивным. Как он тогда сказал нам? «У нее свои проблемы, а у меня свои». Каждый был занят собственной жизнью, и все было достаточно сложно. Плюс к этому языковой барьер, который разделял партнеров.

Но и Ребекка Шван в течение нескольких месяцев верила в аферу своей мнимой подруги. Она даже дала ей пару книг о беременности и ультразвуковые снимки эмбриона. С чего бы вдруг ей не доверять Сувати? Общие проблемы сближают людей, обмен опытом вынашивания ребенка, разговоры о предстоящих родах и последующем воспитании сплачивают. Сувати Арроро не нужно было притворяться, разговаривая на эти темы, ведь она могла опираться на опыт собственных беременностей. Да и кто заподозрит, что вдруг стал объектом чьего-то коварного плана и что его вскоре убьют? О том, насколько Ребекка Шван доверяла преступнице, говорит и ее поведение по отношению к мужу: она скрывала от него свое увлечение медитациями и буддизмом. Ребекка Шван в самом деле верила, что нашла близкую и надежную подругу.

Я вспоминаю о тех двух книгах, которые Сувати Арроро взяла у Ребекки Шван, и достаю их из ящика стола. «Девять месяцев» – это издание с общей информацией о беременности, родах и первых месяцах с новорожденным. Вполне заурядная литература для женщины, ожидающей ребенка. Иначе обстоит дело с трудом под названием «Духовные акушерки». В нем речь идет об опыте беременных женщин из США во времена хиппи. Приверженность авторов буддийским идеям видна уже с первых страниц. Неудивительно, что Сувати Арроро, хотя и являлась мусульманкой, благодаря своим культурным корням смогла быстро установить близкий контакт с Ребеккой Шван, которая интересовалась дальневосточными религиями и обрядами.

Непосредственно во время акта убийства поведение подозреваемой также отличается структурированностью.

Под предлогом ритуального наложения кусков ткани Сувати Арроро удается зафиксировать подругу так, что та оказывается беззащитной. Она душит ничего не подозревающую Ребекку.

Но в итоге преступница понимает, что все зашло слишком далеко. Марек Карасек неожиданно сообщает, что скоро будет дома. Она вынуждена перетащить тело из гостиной на балкон, а позже объявить мужчине, что этот внезапно появившийся младенец – ее.

Но вот куда в такой спешке деть тело? Сувати Арроро не имеет ни малейшего представления. Она теряет контроль над происходящим. Преступница совершает роковую ошибку – на следующий день просто оставляет убитую на лестничной клетке. Когда труп найдут, от нее потребуют объяснений. Убийца понимает, что тело скоро будет опознано и полиция начнет допрашивать ее – не только как жительницу дома, но прежде всего как подругу Ребекки Шван. Сувати вот-вот запутается собственной паутине лжи. Она судорожно пытается спасти то, что еще можно спасти. Женщина притворяется, что хочет вернуть ребенка Ребекке Шван. Говорит, что пошутила насчет того, что хотела представить этого ребенка жениху как своего собственного. Дочь она снова уверяет в том, что беременна.

12

Судебные следователи обнаружили в квартире Сувати Арроро множество компрометирующих деталей. Теория об убийстве, которое планировалось в течение многих месяцев, получает дополнительную подпитку новыми находками: в морозильной камере холодильника найден замороженный кусок ваты со следами крови. Это кровь Ребекки Шван. Я вспоминаю окровавленный клочок ткани, оставленный в тетради с записями о медицинском обследовании младенца. Это как-то связано? Но какое значение имеют эти две улики? Символизируют ли они связь между женщинами?

Коллеги из отдела криминалистики обнаруживают в кладовке три полные 5-литровые канистры с дизельным топливом и бензином, укрытые одеялом. Мы узнаем, что Марек Карасек по просьбе невесты купил дизельное топливо за две недели до преступления. Они якобы предназначались для принадлежащей ее племяннице печи, работающей на жидком топливе. Но дочери Сувати Арроро, которую она всегда выдавала за племянницу, канистры были совершенно ни к чему: в ее квартире было центральное отопление.

Наконец мы выясняем, откуда на самом деле взялись канистры с бензином. Сувати Арроро сама купила их в магазине стройматериалов и наполнила на заправке рядом со своим домом. Может, она хотела сжечь тело Ребекки Шван? Но где должна была состояться кремация? Конечно же, не в квартире. Но как Сувати Арроро планировала перевезти тело в другое место? Разве для этого ей не понадобился бы сообщник? У нее самой нет водительских прав, машины в ее распоряжении тоже нет, а фургоном пользуется только ее жених. Много вопросов, ответы на которые может дать только Сувати Арроро. Но обвиняемая больше не хочет говорить. По совету своего адвоката она использует право отказаться от дачи показаний. Женщина теперь также не готова воссоздавать картину преступления. И поэтому значение замороженного куска ваты с кровью Ребекки Шван остается ее тайной.

Марек Карасек оказывается более словоохотливым, поскольку он сразу же разорвал отношения с «этой женщиной». Мы спрашиваем бывшего жениха, могла ли Сувати Арроро перевезти тело в другое место, чтобы сжечь его там. Мужчина дает нам важную подсказку: в подземном гараже был припаркован автомобиль его брата. Сувати Арроро знает, где находится ключ. Кроме того, она неплохо умеет водить машину. Женщина окончила автошколу, но провалила экзамен по вождению.

Хотя мы многое знаем о Сувати Арроро, у меня есть ощущение, что это далеко не все. Это как стена, которую несколько раз перекрашивали. Нам удалось лишь поцарапать ее поверхность, и на этом все. Мы не представляем, какие цвета скрыты в нижних слоях.

Я снова ищу в материалах дела протокол допроса, в котором записаны ее биографические данные. Возможно, существует культурная подоплека преступления, до сих пор скрытая от наших глаз. Может, я обнаружу какую-то деталь жизни этой женщины, которая поможет нам лучше понять ее.

Из материалов дела я узнаю, что отец Сувати Арроро родился на Бали. Он имел частично малайские, частично арабские корни, в то время как ее мать принадлежала к китайской культуре. Отец был мусульманином, мать – буддисткой. Семья жила в соответствии с мусульманскими религиозными принципами. Вскоре после рождения Сувати семья переехала в район на окраине старого города Сурабая. Отец нашел там работу в полиции. По словам Сувати, семья жила очень бедно, изолированно и, вопреки обычаям страны, была небольшой. Соседи враждебно относились к матери из-за ее происхождения. Индонезийцы воспринимают китайцев как скрытую угрозу. Чего человек боится, с тем он и борется. В основе этого лежит этнический конфликт, который существует в мире испокон веков.

Кажется, отец Сувати не умел справляться с жизненными трудностями. Он был вспыльчив и жесток, бил жену и двоих детей. Возможно, его поведение также основывалось на том, что, согласно традиционным представлениям, женщина имеет право только на подчиненную роль. После очередной вспышки насилия мать сбежала к своим многочисленным родственникам. Пятилетнюю Сувати и сына она с собой не взяла. Жизнь девочки стала абсолютно непредсказуемой.

13

Я понимаю, что мне трудно составить правильное представление о биографии Сувати Арроро и о тех социальных условиях, в которых она выросла. Поэтому я снова звоню знакомому этнологу. Он приглашает меня к себе домой. Спустя некоторое время я сижу в его кабинете, который правильнее было бы назвать музеем. На стенах развешаны маски демонов, марионетки и куклы театра теней. Полки уставлены книгами по культуре Юго-Восточной Азии. Мужчина рад помочь нам в расследовании и уделяет много времени тому, чтобы обрисовать мне социальный фон того времени.

Хотя Сувати выросла в большом городе, мы должны понимать, что традиционные индонезийские дома выглядят как деревенские. Многие из них и сегодня покрыты соломой. Там, где вокруг домов есть небольшой участок земли, растут бананы или овощи, которыми кормится семья. Каменные дома можно встретить только в бывшем голландском квартале, за Красным мостом. Он отделяет европейское население от малайцев, китайцев и арабов. Средствами передвижения в пятидесятых и шестидесятых годах были в основном рикши и тележки. Конечно, иногда встречались автомобили, а в портовых городах и грузовики.

Деревня Сувати Арроро расположена на окраине старого города. Ее окружает большое количество новых кампонгов. Кампонг – это самостоятельная социальная единица, такая же, как деревня, характеризующаяся взаимным контролем. Интересно, что означала эта форма социального контроля для такой молодой девушки, как Сувати? Как она справлялась с этими ограничениями? Реально ли было вообще их вынести?

Я рассказываю этнологу, что, после того как мать Сувати снова выходит на связь со своими детьми, девочка балансирует между большой семьей матери и маленькой семьей отца. Для нее это существование, полное противоречий: с одной стороны, эмоциональность матери, жившей среди сельской родни, а с другой – финансовая безопасность, которую давал ей отец, проявлявший, однако, неконтролируемое насилие. Сувати, кажется, умеет по-своему сочетать для себя эти два контрастных мира. Она посещает неполную среднюю школу. Образование, образование, образование – вот девиз того времени. Школа находится в нескольких минутах ходьбы от дома. Профессору знаком этот район, и он знает, что оттуда недалеко до гавани, пабов и ночных баров старого города. Сегодня это все еще самый большой «район красных фонарей» в Юго-Восточной Азии, как говорит мне эксперт.

Я продолжаю рассказывать: отец Сувати мог позволить себе отправить дочь в школу. Он оставил работу в полицейском участке и стал торговцем на рынке в порту: гарантия скромного достатка в Индонезии начала шестидесятых. Когда Сувати не нужно было помогать ему на работе, она вела большую часть домашнего хозяйства. Это не редкость для девятилетних детей в Индонезии. Девочка присматривала за младшим братом, стирала в канале неподалеку, готовила с утра до ночи. Водопровод отсутствовал, питьевую воду покупали в канистрах и носили в дом. Электричества тоже не было. Единственное развлечение – кинотеатр, место мечты, потому что там показывали только западные фильмы, обещавшие роскошную жизнь. Когда Сувати исполнилось 18 лет, она вышла замуж за соседа, который был старше ее на 16 лет. По ее словам, семья приняла такое решение, не дожидаясь ее согласия. Через некоторое время родилась ее дочь Эни, а через полтора года – сын. В этих отношениях Сувати также оказалась беззащитной перед лицом насилия. Муж пил и так же, как и отец, избивал ее. В конце концов, она сбежала с детьми в родительский дом. Муж потребовал от нее отдать ему сына и уехал с ним в неизвестном направлении. В последующие годы она больше не общалась со своим младшим ребенком.

Во время допроса Сувати Арроро лишь вскользь рассказывала об этом. Возможно, эта немногословность свидетельствует о том, что она излагает выдуманную историю. Разве Эни не говорила, что ее и младшего брата отправили к бабушке и дедушке? Ни слова об ее отце сказано не было.

На допросах мне часто приходилось наблюдать подобное: если человек пережил что-то на самом деле, то он повествует об этом убедительно, со множеством нюансов, некоторые из которых не имеют значения для рассматриваемого вопроса, в то время как о неправдивых фактах сообщается лишь намеками и с небольшими подробностями. Убедительно лгать – это действительно особое умение.

Даже эксперт по Индонезии не верит в то, что история жизни, рассказанная Сувати Арроро, правдива. Свои сомнения он объясняет картиной того времени. В середине шестидесятых страну сотрясали восстания, общественные беспорядки и конфликты между индонезийцами и китайцами. Режим президента Сукарно свергнут после военного переворота Хаджи Мухаммеда Сухарто. Вьетнамская война в самом разгаре. Сурабая – важный порт снабжения американских войск, город полон солдат, ищущих расслабления в сексе за деньги. «Район красных фонарей» и торговля наркотиками процветают. Строгое наказание за преступления, связанные с наркотиками, вплоть до смертной казни, будет введено только после того, как американцы покинут Юго-Восточную Азию. Многие молодые женщины работают в барах и пытаются подцепить американца или европейца, которых между собой пренебрежительно называют длинноносыми. Они мечтают о богатстве западной жизни. И поэтому мой собеседник не исключает того, что Сувати Арроро была совращена каким-нибудь солдатом или моряком, что является катастрофой для женщины в Индонезии, поскольку потеря невинности до брака с местным жителем считается большим позором, несмываемым пятном для всей ее семьи.

14

Картина прежней жизни Сувати и ее личности теперь вырисовывается для меня окончательно, кусочки ее биографии вдруг собрались вместе, словно пазл. Подозреваю, профессор прав в своих предположениях о том, что Сувати тоже могла зарабатывать на жизнь проституцией. Ей было 22 года, когда она встретила немецкого моряка Роберта Бреннеке. Тот покидает свой корабль, переезжает к Сувати и разводится с первой женой. Через год они отправляются в Германию, где регистрируют брак. Дети невесты не приезжают на свадьбу, якобы у них нет разрешения от отца. Сувати, получившая теперь фамилию Бреннеке, оказывается в католической баварской деревне, традиции которой едва ли отличаются от замкнутости и социального контроля ее кампонга. Здесь она – азиатская экзотика, живущая изолированно в чужом мире. Семья мужа избегает любых контактов с ней.

После семи лет брака Сувати Бреннеке разводится, возможно, потому что муж не предложил ей той жизни, на которую она рассчитывала. В это время она впервые навещает своих детей в Индонезии. В течение двух дней, как заметила на допросе ее дочь Эни. После этого Сувати снова ищет мужчину, который сможет ее обеспечить. Поначалу одно разочарование следует за другим. Она изо всех сил пытается интегрироваться в жизнь Германии, но ей это не удается. Постепенно ее существование в стране отмечается социальным упадком. Она работает в ночных барах, начинает пить и постоянно находится в поиске стабильных отношений. Но вместо любви девушка испытывает лишь сплошные разочарования. Кажущиеся успешными знакомства, похоже, нацелены только на секс с ней. Она не может вернуться в Индонезию, ведь там ее сочтут неудачницей. Развод, по представлениям местных жителей, должен обозначать конец ее социального продвижения. И в самом деле: Сувати не может похвастаться своим благополучием перед соотечественниками на родине. Это клише берет начало из мира грез западных фильмов, где показывают почти исключительно богатых людей.

Только четыре года спустя она прилетает в Сурабаю, чтобы забрать в Германию Эни, которой к тому моменту исполнилось 13 лет. Для перелета она берет кредит. Женщина притворяется перед своей семьей, изображая финансовую независимость, и поддерживает их деньгами. Наличные быстро заканчиваются. Возвращение в Германию переносится на неопределенный срок. Однако Сувати встречает молодого туриста, который, дает ей деньги в долг. Она летит с ним в Бремен. Здесь они начинают жить вместе, теперь уже Эни поселяется с матерью. Через несколько месяцев следует очередное расставание. У женщины завязываются другие отношения, в основном поверхностные и непродолжительные. В баре Сувати Арроро знакомится с новым парнем, который вскоре переезжает к ней. Лузер и аферист – так она отзывается о нем на допросе. Мужчина несколько месяцев растрачивал ее деньги, предназначенные для оплаты квартиры. В конце концов их выселяют. Сувати заболевает туберкулезом, попадает в санаторий на два месяца и после выписки узнает, что Эни вступила в интимные отношения с ее бывшим парнем. С этого момента между матерью и дочерью начинается соперничество, которое усиливается, когда у Эни рождается сын. Дальнейшая жизнь Сувати Арроро отмечена суетой и проблемами: примирение с дочерью, поездки в Индонезию, новые связи с мужчинами, злоупотребление алкоголем, физическое насилие.

Я спрашиваю своего наставника, что он думает о цветных полосках ткани. Может быть, в них заложен глубокий смысл? Профессор, не колеблясь, отметает мою мысль. В анимизме цвета не играют никакой роли. По его мнению, это скорее произвольный набор цветов, характерный для буддизма. Например, желтая плиссированная юбка, которая была на мертвой женщине, символизирует солнце. Эксперт также не приписывает скрытого смысла и бондажу. Разве что в сибирском шаманизме он практикуется сознательно, поскольку считается, что при связывании душа отделяется от тела. В остальном мой собеседник называет связывание эзотерическим «фокусом-покусом», к которому жертва, вероятно, была восприимчива. А Сувати Арроро, наверное, просто хотела выглядеть популярной и интересной в глазах подруги. Он также не считает, что окровавленные куски ткани и ваты имеют какое-то значение. Это тоже, по его мнению, шарлатанство.

Я уже почти выхожу за дверь, но напоследок спрашиваю профессора, может ли он объяснить смысл фиктивной беременности. Меня удивляет его однозначный ответ: «Довольно распространенная практика в этих странах. Женщины открыто обсуждают это между собой и иногда „подсовывают“ детей длинноносым. Бывает, даже предъявляют им сфальсифицированное заключение по установлению отцовства. Ради жажды обеспеченного и благополучного будущего местная женщина вполне может рискнуть и солгать о своей жизни».

Какая познавательная беседа с экспертом! Фиктивная беременность как культурная обыденность – это для меня что-то совершенно новое.

15

В биографии Сувати Арроро до сих пор есть один пробел. Мы не знаем, как именно она жила здесь, в Германии. Сейчас я и мои коллеги делаем все возможное, чтобы узнать об этом как можно больше. Сувати Арроро была известна во многих ночных барах Бремена и близлежащих городов уже более 10 лет. По словам большинства владельцев заведений, женщина работала за барной стойкой. На вопрос о том, обслуживала ли она клиентов в отдельных кабинетах, мы получаем отрицательный ответ. Что неудивительно, ведь если бы они признались в этом, то их бы привлекли к ответственности за содействие проституции. Однако от работниц баров мы узнаем, что Сувати Арроро на самом деле уединялась с гостями. У нее была не очень хорошая репутация среди коллег. «Она врала без зазрения совести и постоянно плела интриги» – это еще самое дружелюбное высказывание о ней. О недавней беременности Сувати ее коллеги тоже рассказали. Она якобы солгала одному молодому пакистанцу, что ждет от него ребенка.

Сувати Арроро – первоклассная лгунья, по крайней мере, картина проясняется с каждым новым показанием свидетелей. Как она вообще могла ориентироваться в этой паутине самообмана и лжи? Как ей удавалось существовать, пребывая в постоянном страхе быть разоблаченной и уличенной в обмане? Или ей помогало то, что у людей, с которыми ей доводилось иметь дело, хватало своих проблем?

Редко во время расследования убийства я испытывал столь противоречивые чувства, как в этом деле. Являлось ли ее культурное происхождение решающим фактором для совершения преступления? Или этим фактором была идея о том, что она сумеет использовать украденного ребенка для укрепления своих отношений с женихом и станет финансово обеспеченной? Возможно, именно смесь этих мотивов и заставила Сувати Арроро превратиться в убийцу.

Пусть даже мне не удалось до конца выяснить мотив преступницы исключительно методами профайлинга – все равно я удовлетворен интерпретацией следов на месте преступления и на трупе. Одежда погибшей, отсутствие телесных повреждений, расположение и форма отметин на лодыжках, а также места на теле, где появились трупные пятна, показали, что преступник и жертва должны были знать друг друга. Тот факт, что Ребекка Шван была перемещена на лестничную площадку только через 12 часов после смерти, также свидетельствует о том, что убийца не был свободен в своих действиях после совершения преступления, а находился под социальным контролем. Но только оценив личность жертвы, мы смогли приблизиться к мотиву преступления. Это была интересная очередность следственных подходов, которые удалось опробовать в этом необычном деле.

16

Спустя почти семь месяцев после преступления в суде присяжных в Бремене начинается процесс над Сувати Арроро. Ей предъявлено обвинение в убийстве. Как только у меня появляется такая возможность, я посещаю судебные заседания в качестве слушателя. На этом судебном разбирательстве я надеюсь узнать больше о женщине, которая убила, руководствуясь одним из самых необычных мотивов, известных мне как следователю убойного отдела и как профайлеру.

Сувати Арроро, как и все подсудимые, побывавшие в этом зале суда с его вековой историей, сидит на простой дубовой скамье. Она выглядит усталой. Несмотря на ухоженный вид, уложенные волосы, модный синий брючный костюм и накрахмаленную белую блузку, ей уже не скрыть своего возраста. Я вижу 50-летнюю женщину, глубоко разочарованную, потерпевшую неудачу в жизни. Лишь изредка мы встречаемся взглядами. Но обвиняемая никак не показывает, что узнала меня. В ее глазах так же пусто, как и во время допроса, на котором она, казалось, почти что спала. Я все еще задаюсь вопросом, почему ее лицо кажется мне знакомым. Внимательно слушаю, как она последовательно излагает суду историю своей жизни, делая небольшие паузы для переводчика. Когда Сувати Арроро рассказывает об обстоятельствах, при которых она приехала в Бремен, я обращаюсь в слух, и вдруг на меня снисходит озарение: я вспоминаю, откуда знаю эту женщину.

Это случилось более 15 лет назад. Я только что закончил обучение на инспектора полиции и был переведен на несколько месяцев в специальное подразделение для борьбы с наркопреступностью. Через осведомителя мне стало известно об одной азиатке, которая могла дать наводку на крупного наркоторговца. Сейчас я вспомнил обстоятельства той встречи: я сижу со своим коллегой в гостиной осведомительницы. Это трехкомнатная квартира в восьмиквартирном доме в секторе социального жилья. Жилище комфортно обставлено в европейском стиле. Чем дольше я думаю об этой ситуации, тем больше деталей всплывает в памяти: я даже вспоминаю ее христианское имя – Сюзанна. Она взяла его для того, чтобы лучше интегрироваться в Германии. Тогда она еще носила фамилию своего бывшего мужа-моряка – Бреннеке.

Сувати, или Сюзанне, на тот момент около 30 лет. Привлекательная женщина с вьющимися волосами в стиле «афро» конца шестидесятых и большими золотыми серьгами-креолами в ушах. Я быстро замечаю, что ей нравится манипулировать своей привлекательностью и экзотической внешностью. Женщина охотно описывает нам с коллегой свои отношения с молодым студентом-философом. Он оплачивает свою учебу деньгами, которые зарабатывает на торговле гашишем. Сюзанна не очень хорошо к нему относится, опасаясь, что ее дочь может попасть в зависимость. Мы договариваемся, что она организует нам встречу с ее бывшим парнем. Я буду выступать в роли покупателя. Эта роль мне вполне подходила, так как со своей стрижкой «под горшок» я скорее походил на студента, чем на полицейского.

Через несколько дней я встречаюсь с молодым человеком в квартире Сюзанны. Парень примерно моего возраста, и он мне симпатичен. Конечно, это не самый лучший настрой для разоблачения наркоторговца. Бывший друг Сюзанны хочет узнать обо мне больше, прежде чем в первый раз продать товар. Поэтому мы болтаем о наших интересах: о девушках, музыке, о бременском футбольном клубе «Вердер». Мы понимаем, что у нас много общего. Тем не менее я заказываю у него 10 граммов гашиша «красный ливанец» по цене 6 марок за грамм.

Фиктивная покупка состоялась примерно в то же время, что и «Симпозиум по наркополитике» в Бременском университете. В своей итоговой резолюции эксперты призывали к декриминализации употребления марихуаны. Какой контраст!

У студента нет никаких подозрений на мой счет. Он думает, что я новый парень Сюзанны. Когда он уходит, девушка от радости кидается мне на шею. Через три дня я встречаюсь с дилером в центре города, получаю гашиш и передаю деньги. Затем я заказываю еще одну поставку и на этот раз прошу 100 граммов «красного». Мы договариваемся о цене в 450 марок. Для студента это опасный заказ. Если он действительно доставит столько наркотиков, то, согласно закону, совершит нарушение «предельно допустимого количества». Это уголовное преступление, за которое полагается минимум один год тюремного заключения. Моя совесть бунтует. Я чувствую себя приманкой, агентом-провокатором, который подталкивает парня к решению о доставке такого большого количества запрещенного вещества.

Вопреки информации, полученной от Сюзанны, наше расследование показало, что ее бывший парень не заказывал гашиш по телефону. И ему тоже никто не звонил, чтобы заказать наркотики. Неужели Сюзанна просто блефует, чтобы наконец избавиться от надоедливого бывшего? После долгих раздумий я принимаю решение: звоню предполагаемому крупному дилеру и сокращаю свой заказ до 25 граммов. Согласно закону, это считается «предельно допустимым количеством», – мелкое правонарушение, за которое полагается гораздо более мягкое наказание. Через два дня мы встречаемся в одном пабе в центре города. Я получаю гашиш, но вместо денег показываю свое удостоверение. Мой поставщик не может поверить в то, что я не студент, а детектив. На допросе он объясняет, что ему пришлось самому занять денег, чтобы достать для меня гашиш. Об организованной торговле наркотиками не может быть и речи. Я решаю для себя, что больше никогда не буду участвовать в подобных акциях. Когда я сообщаю Сюзанне о результате операции, она выглядит разочарованной. Девушка по-прежнему говорит об «активной наркоторговле». Ощущение, что она хотела использовать меня, чтобы избавиться от парня, укрепляется во мне еще сильнее. На судебном заседании по делу о нарушении Закона о наркотиках студента приговаривают к штрафу. Я рад, что он не получил клеймо наркоторговца на всю оставшуюся жизнь.

17

Мои мысли быстро возвращаются в зал суда. Я размышляю о том, всегда ли Сувати Арроро так бессовестно лгала ради собственной выгоды. Выходит, она просто патологическая лгунья? То есть она в какой-то степени шла последовательным путем в плане становления своей личности? Было ли преступление против Ребекки Шван лишь печальным итогом почти предсказуемого развития событий?

В последующие дни судебного процесса выясняются все новые и новые подробности из жизни обвиняемой: примерно за полтора года до преступления она посещает курсы общественного питания и устраивается работать горничной на круизный лайнер. Там она вступает в интимные отношения с одним из членов экипажа. Она также скрывает от него свой настоящий возраст и утверждает, что принимает противозачаточные таблетки. Через два месяца Сувати Арроро увольняется. Вернувшись в Бремен, она вскоре связывается с мужчиной по телефону и сообщает, что беременна от него. Женщина явно лжет. Бывший возлюбленный возмущен и упрекает ее. В конце концов он пишет Сувати письмо, в котором обвиняет в обмане. Мужчина настоятельно просит бывшую любовницу пересмотреть вопрос о рождении ребенка. В конце письма он выражает надежду на то, что все это было шуткой. Но Сувати Арроро не впечатляет его отчаяние. Она продолжает настаивать на том, что беременна, а позже посылает фотографию их якобы общего ребенка. На обратной стороне даже написана дата его рождения. Только на суде выясняется, что это был снимок ее внука. Мужчина не имел к нему никакого отношения.

Вскоре Сувати Арроро встречает нового партнера, молодого человека из Пакистана. Тот также свидетельствует, что женщина заявила ему о своей беременности. Но этот парень сделан совсем из другого теста и не похож на ее бывшего мужа-моряка. Он звонит своему отцу в Пакистан, который советует сыну жениться на этой женщине и вернуться домой с ребенком. Сувати Арроро, кажется, рада этому предложению и готова последовать за будущим мужем в Пакистан. Но постоянные ссоры приводят к тому, что и этот ее план терпит крах. Мужчина бросает будущую мать своего ребенка и больше ничего не хочет о ней слышать. И снова проходит совсем немного времени, прежде чем Сувати Арроро вступает в новые отношения. У меня такое ощущение, что обвиняемая похожа на вращающийся волчок. Она пытается компенсировать свои разочарования все новыми и новыми знакомствами, а ее запросы становятся все ниже и ниже. На этот раз она встречает в ночном клубе, где работает барменшей, Марека Карасека. Парень моложе ее более чем на 20 лет. На данный момент он является последним партнером женщины, которая находится в постоянном поиске.

В конце судебного процесса, который длился несколько дней, присяжные приговаривают Сувати Арроро к 10 годам тюремного заключения за убийство. Судьи убеждены, что она убила намеренно, чтобы украсть ребенка Ребекки Шван и выдать его за своего собственного. Однако, согласно статье 21 Уголовного кодекса, суд смягчает фактически предусмотренное законом пожизненное заключение. По мнению суда, Сувати Арроро была способна осознать неправомерность своего поступка, но не могла действовать в соответствии с этим пониманием из-за расстройства личности и возможного влияния алкогольной зависимости. Наличие психоза беременных исключается.

После оглашения приговора я еще какое-то время в задумчивости сижу в зале суда.

В каком мире, полном противоречий, мы живем. Женщина убивает, чтобы сохранить свою молодость. Она хочет добиться личного счастья, завладев чужим ребенком. С другой стороны, мне знакомы дела молодых девушек, которые скрывают беременность и убивают своих детей сразу после рождения, кладут их тела в пластиковые пакеты, а иногда прячут в комнате в течение нескольких дней или даже недель.

Сколько слепого отчаяния стоит за такими поступками? Я отбрасываю эту мысль и гоню от себя образы мертвых младенцев. Моя потребность разобраться в человеческих трагедиях на данный момент удовлетворена.

4

«Я же не монстр!»

Долгие поиски истины

Заняв место в зале № 218 Бременского земельного суда, я чувствую, словно перенесся в имперскую эпоху. Архитектура, декор – все выполнено в стиле историзма. Я впечатлен. Это мой первый визит в суд присяжных. Вот уже несколько дней я стажируюсь в криминальной полиции, мой первый этап – отдел криминалистики. Моего наставника в участке вызвали в суд в качестве свидетеля, он осматривал место преступления. Теперь он должен выступить перед судом и рассказать о преступлении. Наставник спросил меня, не хочу ли я сопровождать его на слушании, и я с радостью согласился. Обвиняемый – молодой человек, который якобы хладнокровно застрелил подростка.

Тяжелая дубовая дверь открывается. Два судебных надзирателя в зеленой униформе вводят обвиняемого. На его правом запястье цепь с замком, концы которой держит один из офицеров. Молодой человек высокого роста и худощав. На нем джинсы, обтягивающая белая водолазка в синюю горизонтальную полоску и черные замшевые ботинки. Его вьющиеся, отпущенные до плеч волосы разделены на центральный пробор по моде того времени. Концы усов спускаются к подбородку и обрамлены длинными бакенбардами. Когда он подтягивает правый рукав, я замечаю татуировку на его правом предплечье: железный крест времен Первой мировой войны в обрамлении надписи «Ангелы ада».

В нерешительности и смущении он оглядывается по сторонам, прежде чем сесть на скамью подсудимых. Своего адвоката он приветствует рукопожатием, затем снова стыдливо опускает глаза. Я могу понять его неуверенность. Меня тоже впечатляет торжественная строгость зала. К счастью, я всего лишь зритель.

Обвиняемому всего 19 лет, он на три года моложе меня. Интересно, какие мысли крутятся у него в голове в этот момент? Чего он ждет от своего будущего? Неужели его жизнь уже закончилась, едва начавшись, в то время как я сижу здесь и мечтаю о захватывающей карьере в криминальной полиции? Хотя я и не знаю этого парня, мне почти жаль его. Перед началом судебного заседания он настороженно оглядывается по сторонам. На долю секунды наши взгляды встречаются. Я потрясен тем, насколько невыразительны его глаза. В них нет даже отчаяния. В тот момент никто из нас не подозревает, что в последующие годы наши жизненные пути несколько раз пересекутся.

1

В первый раз это происходит спустя 10 лет после нашей первой короткой встречи в зале № 218 земельного суда Бремена. Той зимой погода на севере Германии показывает свое переменчивое настроение: снег, дождь и солнце чередуются друг с другом. Соленый морской ветер дует с Северного моря. Слишком тепло для этого времени года. Тем не менее я еще не потерял надежду на Рождество со снегом. Разве это такая уж редкость, когда утром 24 декабря с неба вдруг начинают падать белые хлопья? В любом случае я с нетерпением предвкушаю спокойные выходные, вкусную еду, свободное время для чтения и игр с детьми. Однако же во мне медленно, но верно растет нехорошее предчувствие. Я помню, что в последние годы какое-нибудь преступление почти всегда срывало планы на размеренный отдых. В отделе убийств мы называем это ежегодным «рождественским убийством». Признаться, словосочетание «рождественское убийство» не самое корректное. Но криминологи, как правило, плохие поэты, они постоянно объективируют происходящее и таким образом пытаются обозначить из ряда вон выходящие ситуации сухими терминами. Возможно, чтобы беда не казалась такой ужасной.

Тремя годами ранее на Рождество было совершено убийство, инсценированное под самоубийство. Один человек лишил жизни своего собутыльника. Мужчина был задушен и повешен. Годом позже другой человек задушил жену, после того как она выразила желание уйти от него. После этого он довольно вяло пытался покончить с собой. Когда мужество покинуло его, а алкоголь больше не мог заглушить жалость к себе, убийца явился пьяным в ближайший полицейский участок в канун Рождества и сдался.

Зазвонит ли телефон и в этом году? Вероятность этого высока, ведь именно в Рождество эмоции нередко накаляются, конфликты обостряются чаще, чем в другое время, безжалостно обнажая острые жизненные вопросы.

И все это происходит в тот самый день, который люди отмечают как самый мирный и торжественный в году, – по крайней мере, всегда испытывая надежду на это.

Ранним вечером 25 декабря действительно звонит мой телефон. На другом конце линии – «дежурный следователь убойного отдела», которого на прагматичном полицейском жаргоне мы зовем ДС-человеком. Это сотрудник убойного отдела, в праздники отвечающий за работу со смертями по неустановленной причине. Он сообщает, что около полудня в своей квартире была найдена мертвой 80-летняя пенсионерка Софи Унделох. По его мнению, некоторые особенности, обнаруженные на трупе и в квартире, указывают на убийство, хотя врач «Скорой помощи» предполагает смерть от острой сердечной недостаточности. Сын умершей приехал за матерью, чтобы забрать ее на рождественский ужин. Она не открыла дверь, а соседи сообщили, что не видели пожилую женщину в течение двух дней. Тогда сын открыл дверь отмычкой. Бездыханное тело его матери лежало за закрытой дверью спальни.

Я обещаю приехать и стараюсь не показывать домашним, как сильно расстроен. Очевидно, что если подозрения моего коллеги подтвердятся, то следующие несколько дней мне придется провести в офисе. Одному из моих сыновей всего шесть месяцев, а другому два года. Я успокаиваю себя мыслью о том, что искрящаяся огнями елка хоть немного их утешит. Через полчаса я уже на месте преступления.

2

Здание, в котором в довоенное время располагались казармы, было переоборудовано и теперь представляет собой жилой комплекс с квартирами для сдачи в аренду. В такую переменчивую погоду на улице лишь несколько прохожих. Пока они ждут новостей за красно-белой оградительной лентой, в квартирах зажигаются свечи на рождественских елках. Легко заметить, как одно окно за другим освещается все ярче и ярче. Два сотрудника похоронного бюро уже ждут на обочине дороги. Они отвезут тело – в зависимости от итогов нашего расследования – в морг своей компании или в морг судебно-медицинской экспертизы. Я приветствую парней, которые стоят перед катафалком, курят и зябко переступают с ноги на ногу. Мы знакомы уже много лет благодаря совместным делам. «Счастливого Рождества», – говорю я им. Это должно прозвучать иронично. Один из них отвечает на нижненемецком: «Den een sien Dood is den anner sien Broot», – что означает: «Есть профессии, которые живут за счет смерти». Гробовщики зарабатывают скромно. Их доход зависит от каждого отдельного смертельного случая, даже если он происходит в праздник.

Сделав несколько шагов, я оказываюсь на первом этаже шестиквартирного дома и вхожу в небольшую трехкомнатную квартиру. Кроме меня и ДС-человека в ней находятся двое других коллег из отдела по расследованию убийств. Их тоже подняли по тревоге. Пока не удалось установить, действительно ли Софи Унделох стала жертвой преступления. Я слышу голос ДС-человека из гостиной, он разговаривает с сыном погибшей. Заглядываю в комнату – в ней царит праздничная атмосфера. Перед окном – наряженная ель с красными свечами, а на журнальном столике, накрытом вышитой скатертью с рождественскими мотивами, – миска с явно домашним печеньем и венок Адвента с четырьмя свечными огарками. Соломенные звезды и цветные прозрачные картинки на окне придают комнате атмосферу уютной невинности.

«Это смастерили мои дети!» Я резко выныриваю из своих мыслей. За моей спиной стоит коренастый мужчина с окладистой бородой: «Хорст Унделох. Я сын». Он кратко сообщает, что пропал ключ от квартиры матери, а также ее сумка с документами и кошельком. Сын пострадавшей, заметив другие странности в доме, кивком приглашает меня проследовать за ним. В прихожей он показывает на засохшее пятно на ковре размером примерно 20 на 30 сантиметров. Похоже, это след от рвотных масс – кровавое содержимое желудка. Затем он идет на кухню за пустой бутылкой хереса: «Пятна тут не было, да и бутылка на раковине позавчера не стояла!» По его словам, он знает это наверняка, потому что вечером 23 декабря они с женой навещали мать, и по этому случаю все вместе осушили бутылку красного хереса. Мужчине хотелось выпить еще немного, но в квартире больше не осталось ничего из спиртного. Несмотря на это, он в хорошем настроении ушел вместе с женой около 20:30. Мать закрыла за ними входную дверь.

К нам присоединяется празднично одетая женщина – на ней белая блузка, черная юбка и жемчужное ожерелье – это невестка умершей. Она тоже заметила некоторые изменения, которые не может объяснить. По словам женщины, когда она приходила в гости, никакой орхидеи в вазе на серванте не было. «Интересно, кто подарил его свекрови?» Я смотрю на цветок. Он все еще завернут в фольгу. Невестка ведет меня дальше по квартире. В спальне она показывает на пол. Перед открытым шкафом валяются два платья, явно небрежно брошенные. Покрывало на кровати тоже откинуто, подушка и простыни смяты. Про себя отмечаю, как растет мой интерес к этому делу. Но прежде всего мне хочется спокойно осмотреть место преступления, пока меня не завалили информацией.

Дежурный следователь также находится в спальне. Он указывает на тело. Софи Унделох лежит на спине между кроватью и шкафом, где постелен бежевый ковер с длинным ворсом. На ней красный джемпер с V-образным вырезом, из-под которого виднеется пояс для чулок телесного цвета. Джемпер выглядит неповрежденным. Голова умершей наклонена вправо, лицо одутловатое со слабым синеватым оттенком. Из широко открытого рта вытекла бледно-желтая пенистая жидкость. Здесь же на ковре видна рвота. Руки покойной вытянуты параллельно телу, ноги раздвинуты. Примерно в 40 сантиметрах от ног – скомканные белые брюки. Они тоже целые. Черная юбка и колготки аккуратно повешены на спинку стула, стоящего неподалеку. Мой коллега указывает на разобранную кровать: «Интересно, она почувствовала опьянение и прилегла?» Я приседаю и вижу, что под кроватью лежат два зубных протеза. Нижняя челюсть в крови.

Далее осматриваем тело. Это рутинное мероприятие. Мы делали это, наверное, уже несколько сотен раз. На момент смерти Софи Унделох в Бремене не было судебно-медицинской службы, которая проводила бы обязательный осмотр тела после каждой смерти при невыясненных обстоятельствах. Решение о характере смерти – естественная, от невыясненных причин или насильственная – принимал семейный врач или врач «Скорой помощи». Однако многие медики, не знавшие умершего, отказываются выполнять эту обязанность. По их словам, они должны заботиться о живых, а не о мертвых, и просто ставят в свидетельстве отметку «смерть при невыясненных обстоятельствах». После этого дело передается в полицию.

Работая в отделе уголовного розыска, я с самого начала научился не ставить заочные диагнозы. Вместо этого во время осмотра необходимо подойти к трупу вплотную, как бы ужасно это ни звучало.

Итак, первым шагом является тщательный осмотр тела без одежды. Он начинается с изучения ранних трупных явлений: трупного окоченения (Rigor Mortis), трупных пятен (Livores) и степени остывания трупа. Трупное окоченение начинается с челюстного сустава и распространяется по рукам и кистям до ног и ступней. Когда я сгибаю локтевой сустав Софи Унделох, он легко поддается: трупное окоченение уже разрешилось. Трупные пятна обнаруживаются там, где и ожидаемо, учитывая положение тела. Только те его части, которые касались непосредственно пола, остались незатронутыми. Пятна имеют фиолетовый цвет и не исчезают при надавливании. Я кладу руку на живот мертвой женщины и не чувствую тепла – температура тела сравнялась с температурой окружающей среды – около 20 градусов. Все это говорит о том, что Софи Унделох умерла по меньшей мере 36 часов назад. Это была ночь накануне Рождества. Убийство должно было произойти вскоре после того, как сын и невестка пострадавшей покинули квартиру.

«Посмотрите на шею! – мой коллега указывает на несколько покраснений и мелких царапин. – Выглядит странно». Раньше мы не замечали этих повреждений. Только когда солнце на мгновение осветило труп, коллега смог их разглядеть.

Я внимательно осматриваю шею. Над гортанью виден небольшой участок сухой кожи, размером с ноготь, красновато-коричневого цвета. Несколько аналогичных повреждений имеется на уровне правой ключицы и гортанной ямки. Эти повреждения четко указывают на причину смерти: удушение.

Чтобы убедиться в этом, я достаю из своего маленького чемоданчика пинцет и поднимаю веки мертвой женщины. На коже и конъюнктиве видны многочисленные кровоизлияния, маленькие, как блошиные укусы. На профессиональном языке они называются петехиями. Врач «Скорой помощи» едва ли обратил бы внимание на такие особенности при осмотре трупа. Подозрение, что пожилая женщина действительно была задушена, крепнет. Я надеваю тонкие хирургические перчатки и исследую открытый рот покойной. Ощупав беззубое нёбо, обнаруживаю кровоизлияние на слизистой оболочке, что обычно происходит при удушении. Но почему, спрашиваю я себя, закрывая рот и опуская веки пострадавшей, зубные протезы не на месте?

Осмотр головы еще не закончен. Я тщательно ощупываю ее и, кажется, обнаруживаю несколько припухлостей на затылке. Они находятся выше так называемой линии полей шляпы и, вероятно, возникли из-за ударов. Если бы повреждения были вызваны падением, то располагались бы ниже этой линии. Сочетание ударов тупым предметом по голове и верхней части тела, а также удушения руками или каким-либо предметом характерно для определенного вида преступлений: сексуальных или совершенных близкими людьми. Ведь такие повреждения свидетельствуют о том, что жертва подпустила преступника к себе. Я размышляю о том, как все могло произойти: Софи Унделох была сбита с ног в коридоре, ее вырвало, после чего убийца за лодыжки затащили потерпевшую в спальню. Обнаженная нижняя часть тела, раздвинутые ноги, валяющееся на полу нижнее белье и отсутствие во рту челюстных протезов вызывают у меня тревожное подозрение: преступник изнасиловал пожилую женщину орально и вагинально, прежде чем убить. Какое жуткое преступление! Слово «жестокое» подходит даже больше. Но, как следователь, я воздерживаюсь от подобных определений, потому что в моей работе важна объективность. Я должен распознавать и классифицировать поведение преступника, но не оценивать его с моральной точки зрения. Даже если это бывает трудно. Тем временем дежурный следователь осмотрел руки жертвы – повреждений на них не обнаружено. Но, возможно, позже, во время вскрытия, под ногтями будут найдены частички кожи или кровь – следы предсмертных мук потерпевшей. Это будет первой ценной подсказкой для поиска преступника.

В мои размышления вторгается голос судмедэксперта: «С Рождеством, господа!» У людей, в силу профессии имеющих дело со смертью, юмор всегда схож. Стараясь казаться подчеркнуто сильными и отстраненными, мы лишь пытаемся оградиться от ужаса преступления, а также от необратимости чужой смерти и от осознания того, что мы сами тоже смертны. Дежурный следователь вызвал для перестраховки врача, чтобы тот мог составить собственное впечатление о трупе и об обстоятельствах, в которых он был обнаружен. Коллега руководствовался в работе тем же правилом, что и мы: ничто не ценно так, как место преступления. Только здесь ты оказываешься максимально близко к преступнику и к его мыслям.

Дежурный следователь рассказывает судебному врачу о наших опасениях и показывает ему повреждения. Тем временем я продолжаю осматривать квартиру. Гостиная, как и все остальные комнаты, аккуратная и опрятная: светло-коричневые пестрые тканевые обои, массивная мягкая мебель в стиле шика шестидесятых и витиевато украшенный буфет начала XX века, на котором стоит ваза с бело-фиолетовой орхидеей, о которой упоминала невестка. Над диваном с коричневой вельветовой обивкой висит картина маслом с итальянскими мотивами: рыбачьи лодки и на заднем плане – солнце, погружающееся в море. Дань уважения послевоенному экономическому чуду и характерная для того времени тяга немцев к южным странам. Ничто не указывает на то, что кто-то искал ценные вещи или деньги. На кухне тоже порядок, я не обнаруживаю ничего примечательного. Из мусорного ведра криминалисты изъяли восемь окурков. По словам сына, они принадлежат ему и его жене.

Атмосфера в квартире меня угнетает. Хотя в своей работе я стараюсь не давать воли эмоциям, контраст на этом месте преступления слишком бросается в глаза: здесь – жестокое насилие, там – рождественская идиллия.

Софи Унделох с нетерпением ждала праздника, она купила рождественский венок, любовно украсила елку и разложила под ней рождественские открытки. Я беру их и читаю поздравления от внучки Аннеты и ее мужа Тобиаса, а также от членов туристической группы и боулинг-клуба. Кто и почему мог так жестоко разрушить мирную жизнь этой пожилой женщины?

3

Я возвращаюсь в спальню. Судмедэксперт закончил первичный осмотр: он тоже не верит в естественную смерть. Специалист предлагает провести вскрытие тела этим же вечером. ДС-человек вызывает мерзнущих гробовщиков. Они заворачивают Софи Унделох в белый бумажный саван и в мешке для перевозки трупов несут ее вниз по лестнице. Там они укладывают покойную в простой пластиковый гроб и везут тело в институт судебной медицины.

Спустя два часа у нас появляется определенность: Софи Унделох, без сомнения, была задушена. Об этом свидетельствуют свежие гематомоподобные повреждения обоих рогов щитовидного хряща гортани, которые были сломаны под воздействием грубой силы, примененной при удушении. Кроме того, преступник действительно несколько раз ударил пожилую женщину по голове. Об этом свидетельствует выраженное кровотечение между твердой мозговой оболочкой и костями черепа. Эксперты называют это эпидуральной гематомой. Возможно, Софи Унделох потеряла сознание из-за возникшего давления на мозг. Это же объясняет рвоту. Судмедэксперт также подтверждает мою невеселую догадку: Софи Унделох была изнасилована. Ее влагалище повреждено, вероятно, в результате царапания ногтем. Микроскопическое исследование мазка выявило следы спермы. Преступник в самом деле насиловал пожилую женщину до тех пор, пока не достиг оргазма.

Я еду в офис. За чашкой кофе и рождественским печеньем пытаюсь воссоздать картину преступления. Мы только начинаем расследование, но уже собрали важную информацию: примерно в 20:30 пожилая женщина закрыла входную дверь за сыном и невесткой. Затем она помыла рюмки и пепельницу на кухне. Наверное, сразу после этого сняла юбку и колготки и аккуратно повесила их на стул. Может, она почувствовала опьянение и захотела отдохнуть на кровати? Но когда, и прежде всего, как, преступник вступил с ней в контакт? Признаки смерти на теле однозначно свидетельствуют о том, что преступление должно было произойти вскоре после ухода гостей. Преступник постучал в дверь квартиры или позвонил? Почему Софи Унделох открыла дверь в это время и впустила злоумышленника в квартиру? Знала ли она своего позднего посетителя? Доверяла ли ему? Поэтому была так беспечна? На двери имеется цепочка, но нет ни глазка, ни домофона. Может, она выглянула в окно, узнала гостя и отперла входную дверь? Или сбросила ему ключ? Может, это был жилец дома, который постучался к ней? Есть много оснований полагать, что Софи Унделох знала убийцу. Этот человек пришел с орхидеей, которую подарил хозяйке квартиры. Он напал на нее не сразу, иначе цветок не стоял бы в вазе на буфете. Может, они сидели вместе в гостиной, попивая херес, который, вероятно, принес гость? Была ли Софи Унделох одета только в бюстгальтер и джемпер? Без юбки и колготок? Думаю, это маловероятно. Разве пожилые женщины не обладают обостренным чувством стыда? Неужели она раздевалась в присутствии мужчины? Такое я тоже не могу себе представить. С другой стороны, эти два предмета одежды были аккуратно повешены на стул. Мог ли это сделать преступник? Но тогда почему он оставил на полу смятые брюки? Что послужило толчком для вспышки ярости, для избиения жертвы по лицу и голове? Я чувствую нарастающее беспокойство. Несмотря на всю имеющуюся информацию, ход преступления и мотив убийцы до сих пор слишком туманны.

Когда мне неспокойно, я начинаю ходить, пусть даже по моему маленькому кабинету. От стола к окну, дальше к двери, обратно к столу. Останавливаюсь возле окна. На стене висят купленные мною картины в стиле модерн. Я приобрел их на выставке несколько лет назад: обложки мюнхенского еженедельного журнала Jugend, вышедшего в свет в 1896 году. С тех пор моя любовь к этому направлению в искусстве только крепла. Для меня этот стиль символизирует освобождение от ограниченных способов мышления и низкопоклонничества, идею свободы в условиях милитаристской эпохи Вильгельминизма. Я окрестил этот стиль Свободой мысли. Это основная идея, которая также применима к моей работе в качестве следователя и профайлера. Но как она может помочь мне сейчас? Это правда – я чувствую себя свободным. Но, к сожалению, мои мысли также свободы от каких-либо идей.

4

Преступник явно не был зол на Софи Унделох и не имел против нее ничего личного. Разве тот факт, что он принес орхидею, не говорит о симпатии и расположении? И все же он ударил ее. Почему ситуация накалилась? Сначала применение насилия преступником не было чрезмерным, оно было дозированным – ему нужно было установить контроль над Софи Унделох, чтобы изнасиловать. Женщина упала на пол в коридоре, и ее вырвало. Я предполагаю, что она была без сознания, когда преступник протащил ее по полу в спальню и положил перед кроватью. Он начал реализовывать свои сексуальные фантазии. Я убежден, что они не были истинной причиной его визита. Возможно, это алкоголь ослабил внутреннее торможение? Об этом говорит пустая бутылка хереса на кухне. Может, в воображении преступника зародился смутный сценарий? Пожилая женщина – удар в лицо – перетаскивание ее в спальню – раздевание – раздвигание ног – вынимание челюстных протезов – предположительно введение пениса в рот – вагинальное проникновение каким-то предметом или пальцем – изнасилование до эякуляции – удушение. Все это происходило в состоянии алкогольного опьянения? Или, возможно, он буквально находился в дурмане?

После убийства преступник никак не позаботился о мертвой женщине. Он небрежно оставил ее лежать на полу, не предпринял никаких попыток инсценировать естественную смерть. Также он не попытался как-то замаскировать содеянное, например, накрыть покойную, надеть на нее брюки или поднять на постель. Кажется, преступнику была безразлична вся эта ситуация – он просто затворил за собой дверь спальни. Однако после убийства он действовал очень организованно и четко. Стер свои следы на кухне и в гостиной, прихватил с собой сумочку и ключ от квартиры. В то же время оставил орхидею и не стал возиться с почти пустой бутылкой хереса.

Преступники, убивающие пожилых дам в их собственной квартире, часто оказываются знакомыми жертв.

Об этом говорит мой опыт расследования других преступлений на сексуальной почве, и это же подтверждается специальной литературой. Отсюда можно нарисовать среднестатистический профиль преступника: он часто живет по соседству с жертвой, иногда даже в одном доме. Охотно втирается в доверие к пожилым женщинам, оказывая им незначительную помощь в виде похода за покупками или выгула собаки. Таким образом, злоумышленник получает определенную информацию о личных обстоятельствах своей будущей жертвы и использует эти знания для последующей кражи, проникая в квартиру или дом через незапертые двери или окна. Другие преступники ищут прямого контакта, и ничего не подозревающая жертва сама впускает их в дом. Однако их поведение в таких случаях не отличается строгой последовательностью: если в ходе кражи они обычно действуют четко по плану, то во время убийства часто поддаются внезапному импульсу. Непосредственно совершая преступление, они ведут себя хаотично и неорганизованно. В более чем 80 процентах случаев нападение на жертву происходит внезапно. В качестве орудия убийства преступник чаще всего использует собственные руки или случайно подвернувшиеся предметы: вещи, найденные на месте преступления, такие как ножи, ножницы или бутылки. Как и в случае с Софи Унделох, часто преступник убивает, сочетая удушение руками с применением подручных средств. Удары наносятся кулаком или какими-то тупыми предметами – чем-то увесистым, вроде бутылки, – либо острыми орудиями, ножом или ножницами. Лишь в редких случаях такие преступники используют огнестрельное оружие. Очень многие жертвы подвергаются чрезмерному насилию. В криминологии оно называется сверхубийством, или overkill.

Несмотря на то что примерно в 75 процентах случаев преступники ищут ценности и деньги, на первом месте в их мотивах стоят сексуальные действия: раздевание, вагинальное, оральное или анальное проникновение, иногда также сексуальные действия замещения, такие как введение предметов – например, свечей, кочерег или бутылок в естественные полости тела. В редких случаях преступники уродуют гениталии жертв после убийства. После совершения преступления очень немногие заботятся о своей жертве. Большинство просто оставляют труп там, где были совершены последние манипуляции. Если преступник задерживается на месте преступления на более длительное время, он обычно накрывает тело или переносит его в соседнее помещение.

Согласно этой статистике, возраст преступников колеблется между 15 и 60 годами. Стоит признаться, не слишком полезные данные. Но вот в среднем им около 30 лет. Таким образом, большинство убийц пожилых женщин, чей возраст превышает 60 лет, еще сравнительно молоды. Последние данные Федерального управления уголовной полиции подтверждают этот тезис: согласно им, в более чем 90 процентах случаев преступники как минимум на 25 лет моложе своих жертв. Чем старше жертва, тем ближе ее отношения с убийцей – так показало исследование. Часто мы также сталкиваемся с преступлениями, в которых принимали участие два злоумышленника. Многие из них ранее были судимы за имущественные преступления или нанесение телесных повреждений, но только каждый четвертый – за преступление на сексуальной почве. Большинство из них не имеют образования, являются безработными и страдают алкогольной или наркотической зависимостью. Это обстоятельство также объясняет часто возникающее неконтролируемое насилие.

Поэтому мы должны сосредоточить наше расследование на близком круге – родственниках или знакомых погибшей. Поздно вечером в Рождество мы допрашиваем ее сына Хорста Унделоха. Нам становится известно, что Софи Унделох после смерти мужа почти 15 лет назад практически не имела отношений с противоположным полом и не стремилась к этому. Последняя попытка сблизиться с мужчиной была несколько лет назад.

Нечто подобное сообщили и жильцы дома: в нем царила дружелюбная атмосфера, и соседи даже собирались вместе отпраздновать сочельник.

К всеобщему удивлению, Софи Унделох на праздник не пришла. Все подумали, что она все-таки уехала к сыну. В тот день никто не заметил в доме посторонних, из квартиры умершей женщины не было слышно ни криков, ни ругани.

5

Далее мы допрашиваем внучку Софи Унделох и ее мужа Тобиаса. Коллеги из службы розыска привезли их обоих в полицейский участок. Аннета Лемке – невысокая, миниатюрная и хрупкая на вид женщина. Она работает парикмахером. Уверенным голосом она рассказывает о двух сыновьях погибшей. В то время как дядя Хорст является истинным семьянином, ее отец – его полная противоположность. Он – паршивая овца в семье. Более 20 лет назад мужчина порвал связь с матерью и остальной родней.

«Он просто слишком много пил и даже не явился на похороны моего деда. Любил, когда последнее слово оставалось за ним». Долгое время Аннета Лемке мирилась с ситуацией, но летом этого года она собрала волю в кулак и позвонила бабушке. К ее удивлению, Софи Унделох оказалась добросердечной и легкой на подъем женщиной, которая не стремилась подвергать своих наследников коллективному наказанию. Наоборот, она в тот же день пригласила внучку в гости. Трепеща от волнения, Аннета Лемке поехала в дом своей бабушки. «Мы сразу же полюбили друг друга».

С этого момента они начинают видеться регулярно, как минимум раз в неделю. Иногда на встречах присутствует и муж Аннеты Тобиас. Знакомство с пожилой женщиной, кажется, идет им обоим на пользу, ведь они учатся у нее премудростям семейной жизни. Тобиас вырос в интернате. Общение с внучкой сближает Софи Унделох и с сыном, напряжение в их отношениях постепенно ослабевает.

Следующая встреча бабушки и внучки была назначена на сочельник. Когда девушка позвонила ей по телефону около 8:30, Софи Унделох не ответила. После этого она тоже не брала трубку, утверждает Аннета Лемке. Девушка не знает, кто мог убить ее бабушку. «Возможно, кто-то из соседей или один из ее клиентов, ведь она работала в компании, занимавшейся доставкой товаров по почте, и клиенты забирали у нее свои заказы».

Пока Аннета Лемке с энтузиазмом отвечает на наши вопросы, в соседней комнате мой коллега допрашивает мужа внучки. Эта беседа тоже проходит довольно легко. Тобиас Лемке – общительный мужчина около 30 лет, жилистый и крепкий. Он получил образование автомеханика и трудится на крупном автопроизводстве в Бремене. Там он работает посменно, отвечает за внутреннее оснащение автомобилей и получает почти 2500 марок на руки в месяц. Парень охотно отвечает на наши вопросы и подтверждает, что он и его жена три или четыре раза навещали Софи Унделох в ее квартире. Последний раз он был там около шести недель назад. Они привезли с собой рыбу из Бремерхафена. Он называет ее «моя бабушка» и говорит, что всегда чувствовал себя в ее компании очень комфортно. Когда мой коллега интересуется, навещал ли он когда-нибудь Софи Унделох в одиночку, тот отвечает отрицательно. При этом парень выглядит спокойным и уверенным. Он делает небольшую паузу, прежде чем перейти к другой теме. «Вы все равно узнаете. Будучи еще несовершеннолетним, я был приговорен к восьми годам тюрьмы за убийство. Застрелил одного мальчишку, будучи пьяным». На этом месте мы делаем перерыв. Я стою у кофеварки, и в моей голове проносятся картинки из прошлого. Огнестрельное ранение, убитый подросток, много лет назад. Внезапно я чувствую, будто переношусь во времена моей бытности стажером. Зал № 218 Бременского земельного суда, впечатляющее убранство помещения, застенчивый паренек на скамье подсудимых, моя растущая жалость к нему. Обвиняемым был Тобиас Лемке.

Мы возвращаемся в комнату для допросов. Я присматриваюсь к Тобиасу Лемке и теперь узнаю его. Мужчина почти не изменился. Он по-прежнему носит примечательную бородку и длинные бакенбарды. Во время разговора выясняется, что в браке с Аннетой у них не все гладко. Несмотря на то что они были парой в течение пяти лет, десять дней назад Аннета ушла от него и переехала к подруге. «У меня был выходной 23 декабря. Днем я сходил в магазин за кое-какими покупками: вино, спаржа, ветчина, гель для душа». После этого, по его словам, около пяти часов вечера он пришел к квартире той самой подруги и опустил в почтовый ящик записку. В ней Лемке попросил жену провести с ним рождественские праздники. Он чувствовал себя очень одиноким. «Примерно в половину шестого я был дома. Купил в супермаркете несколько банок пива. Вечером я их выпил и уснул около десяти часов. Меня все же немного развезло». Свидетелей, которые могли бы подтвердить его рассказ о том дне, у Тобиаса Лемке нет.

Проснувшись с похмелья на следующее утро, он снова отправляется в магазин, на этот раз за несколькими бутылками вина и арахисом. О рождественском подарке для своей жены он не думает. «Я вообще не был уверен, что она придет». Поздно вечером Аннета Лемке, в самом деле, навещает мужа и остается встречать Рождество. Она тоже была одна, потому что ее подруга уехала к родителям. В какой-то момент мой коллега неожиданно спрашивает Тобиаса Лемке, не имеет ли тот отношения к преступлению. «Какая у меня должна быть причина для этого?» Да, какая у него должна быть причина убивать «свою бабушку»?

Можно ли считать его подозреваемым только потому, что однажды он уже убил человека? Или потому, что у него нет алиби на время преступления, а в момент убийства он был пьян и расстроен из-за разлуки с женой? Или потому, что хорошо знал жертву? Это лишь слабые намеки, они никак не годятся для серьезного подозрения.

Я проверяю Тобиаса Лемке по нашей базе данных. После освобождения из тюрьмы он больше не совершал насильственных преступлений, которые были бы зарегистрированы полицией. С тех пор этот человек не подвергался судебному преследованию. Тобиас Лемке соглашается сдать кровь для проведения экспертизы. То же самое мы сделали и в отношении других свидетелей. На следующий день курьер отвозит 10 образцов крови, улики с места преступления, мазки из влагалища, рта, ануса и одежды убитой в институт судебной медицины, с которым я сотрудничаю уже несколько лет.

6

В то время криминалисты могли сравнивать следы с места преступления, такие как кровь, сперма и слюна, с образцами, взятыми у подозреваемых, только путем определения классических групп крови A, B, AB и 0 и нескольких подгрупп, что зачастую было непростым делом. Следы, изъятые с места преступления, часто не так легко анализировать, как, например, образцы крови, полученные в лабораторных условиях. Они подвержены влиянию окружающей среды или воздействию микроорганизмов, а также сливаются с другими уликами. Как и в случае с Софи Унделох, где сперма смешалась с вагинальными выделениями и рвотой.

Определив принадлежность человека к одной из классических групп крови мы могли только исключить его из числа подозреваемых. Или же полученные результаты побуждали нас искать дополнительные доказательства того, что подозреваемый совершил преступление. Доказать вину однозначно было невозможно, поскольку у многих людей группы крови совпадают. Поэтому данный метод не является столь же убедительным и неоспоримым, как появившийся позже анализ ДНК. Но до открытия ДНК-дактилоскопии и первого обвинительного приговора серийному убийце, вынесенного в Великобритании на основе анализа генетического материала, оставался еще целый год. В случае с Софи Унделох нам пришлось довольствоваться тем, что было доступно в то время.

Через два дня звонит судмедэксперт. Он сообщает о результатах проведенного им исследования мазков. «Спермоноситель», как он его называет, выделил вместе со спермой еще и вещества крови. У него группа крови А, у жертвы – 0. Проходит еще несколько дней, пока удается определить и подгруппы образца крови: «спермоноситель» имеет комбинацию A, GM 1−, 2−, 4+, 10+, InV 1− и PGM a1 a3. Подгруппы GM, InV и PGM, также обнаруженные в эякуляте, являются антителами, которые образуются в крови человека и позвоночных животных в виде белков в ответ на определенные вещества и находятся на службе иммунной системы. То, что «спермоноситель» является преступником, для нас, сотрудников отдела убийств, не подлежит сомнению.

На вопрос о том, кто мог оставить мокрое пятно в коридоре, также можно ответить на основании результатов исследований. Это и вправду оказалось кровавым содержимым желудка жертвы. Для реконструкции хода преступления – важное утверждение. Пятно доказывает, что все действительно началось в коридоре.

Похоже, это уже неписаный закон, что за хорошими новостями очень скоро следуют плохие. Как сообщает эксперт, ни один из исследованных образцов крови, взятых у родственников или жителей дома, не соответствует характеристикам «спермоносителя». Значит, нужно расширить круг подозреваемых? Или преступник в кои-то веки не вписывается в среднестатистический портрет молодых людей, которые убивают женщин старше 60 лет? Неужели на этот раз я не могу положиться на профиль преступника, чтобы дать следствию четкое направление? Это было бы горьким разочарованием. Чувствую, у нас с коллегами впереди еще много работы.

Я внимательно изучаю документы. Тобиас Лемке, муж внучки погибшей женщины, единственный, кто имеет почти идентичные значения со «спермоносителем», то есть с убийцей. Есть отличие только в значении In V. У него оно положительное, а у преступника – отрицательное. Другими словами, у Тобиаса Лемке в крови присутствует признак, которого нет у человека, убившего Софи Унделох.

Мой коллега, назначенный старшим делопроизводителем по этому делу, связывается с экспертом. Он излагает ему наши смутные подозрения относительно Тобиаса Лемке: отсутствие алиби, убийство 10-летней давности, ссора с женой, близость к жертве. Но на эксперта это не производит впечатления. Он еще раз подтверждает результат проведенного анализа. «Что есть, то есть», – говорит он. У Лемке и преступника разные характеристики группы крови. Поэтому Лемке как преступник исключается однозначно. Отрезвляющий ответ. Я чувствую себя так, будто выезжаю на автостраду и у меня внезапно заканчивается бензин. Наше расследование движется медленно, хотя оно только-только стало набирать обороты. Оглядываясь назад, я лишь улыбаюсь нашему рвению. Было бы слишком просто, если бы среди 10 образцов крови оказались и образцы крови преступника. Наша, криминалистов, повседневная жизнь была бы намного спокойнее.

Итак, начинается то, что мы называем «работать на износ», кошмар каждого следователя.

Расследование заходит в тупик, мы вынуждены заново проводить мероприятия по поимке неизвестного преступника. Почти все, что нам известно, приходится обнулить.

Перезапуск, все предыдущие данные удаляются. Мы снова задаем вопросы. Некоторые звучат уже совсем не так, как в начале расследования: действительно ли преступник должен был знать свою жертву? Мог ли он ошибиться домом и убить случайно? Но тогда почему Софи Унделох впустила его в квартиру? Может быть, есть еще какой-то родственник, которого мы упустили из виду? Или преступник был так называемым коммивояжером, который вечерами ходит по квартирам в надежде продать кому-нибудь подписку на газету? Но кто будет делать это в столь поздний час накануне Рождества?

Мы ведем дело так, будто вернулись в самое начало. Проверяем всех членов семьи, жильцов дома, где произошло убийство, опрашиваем жителей соседних районов, целые улицы. Мы поднимаемся и спускаемся по лестницам, ходим от двери к двери, неделя за неделей. Деморализующая следственная работа, которая не приносит нам успеха. Мы еще больше расширяем рамки расследования, даже проверяем немногочисленных и очень пожилых клиентов компании по доставке товаров почтой, где работала Софи Унделох, их родственников, ее знакомых по давним автобусным турам, игроков боулинг-клуба, членом которого она состояла, и фольклорной группы, где училась танцевать рил, традиционный шотландский танец. Мы также работаем с записями из ее телефонной книги и со списками адресов. Но каждый раз результат оказывается одинаково отрезвляющим: у нас нет подозреваемого, не говоря уже о преступнике.

Тем временем мы выяснили происхождение орхидеи. Для этого я связался с оптовыми компаниями цветочного рынка и менеджерами супермаркетов. Они сообщили, что несколько сотен растений, выращенных в Голландии для массового рынка, были проданы одной крупной дисконтной сети. Но и этот след ведет в никуда. Ни один из продавцов не смог вспомнить одинокого мужчину, которому бы они продали орхидею незадолго до Рождества. Даже анализ кассовых чеков ничего не дает. Сочетание таких покупок, как орхидея, вино, спаржа, ветчина и гель для душа – именно этот набор, как утверждает Тобиас Лемке, он купил в магазине, – не встречается.

Когда расследование заходит в тупик, мы часто обращаемся за помощью к общественности. Кто знает, может, какой-то прохожий случайно что-то заметил? Вдруг где-то преступник вел себя подозрительно спустя некоторое время после убийства. Или у жертвы был кто-то близкий, на кого мы до сих пор не вышли. Мы сообщаем о деле журналистам из местной прессы. Нам известно, что об убийствах любят писать и читать.

К нам обращается водитель такси. Он смутно припоминает молчаливого молодого человека, которого подобрал недалеко от места преступления примерно в то время, когда было совершено убийство. Он отвез его на главный железнодорожный вокзал. Но мужчина плохо помнит подробности, поэтому мы решаемся на необычный шаг, прекрасно понимая, что он не будет иметь доказательной силы в суде: мы вводим таксиста в гипноз, разумеется, с его согласия. К сожалению, даже в таком состоянии воспоминания о пассажире не возвращаются.

После нескольких месяцев бесплодных расследований старший делопроизводитель закрывает дело. «Личность преступника установить не удалось» – гласит сухая заключительная запись после изнурительных недель поисков. Это разочарование для всех нас. Эта формулировка – метафора нашего провала. Не помогает даже осознание того, что по статистике раскрывается подавляющее большинство убийств, однако не все. Но у нас просто нет времени на дальнейшее изучение этого дела – и в нашем распоряжении больше ни одной зацепки. На первый план выходит расследование других убийств: их происходит от 15 до 20 в год, что является очень серьезной нагрузкой для нашего бременского убойного отдела, состоящего из 20 сотрудников.

7

Прошло еще 10 лет, прежде чем в этом деле неожиданно появились подвижки. К этому времени я уже заместитель начальника полицейского управления по насильственным преступлениям и одновременно руководитель отдела убийств. Однажды утром мне звонит эксперт по дактилоскопическим следам и на безукоризненном полицейском немецком сообщает, что есть новые данные по тому нераскрытому делу об убийстве: отпечаток кончика большого пальца левой руки совпал в полицейской программе с данными одного человека. Это Тобиас Лемке. Я весь напрягся. Одно только упоминание этого имени заставляет меня почувствовать удовлетворение, поскольку Тобиас Лемке был единственным, против кого в то время существовало хотя бы малейшее подозрение. Но затем я задумываюсь: а что на самом деле означает эта находка? Что в конце концов дает определение принадлежности отпечатка пальца? Тобиас Лемке неоднократно посещал Софи Унделох. След большого пальца еще не делает его подозреваемым. Кроме того, у нас имелось заключение эксперта, которое, вне всяких сомнений, его оправдывало. Я уже собирался поблагодарить коллегу за информацию и попрощаться, когда он добавил еще несколько слов: речь идет об убийстве органистки Эльке Зимерс. Взволнованно спрашиваю, как им удалось обнаружить совпадение. Эксперт объясняет: в 1993 году Федеральное управление уголовной полиции ввело так называемую Автоматизированную систему идентификации отпечатков пальцев (AFIS) – это стало революцией в криминалистике.

Теперь экспертам больше не нужно визуально сверять отпечатки пальцев подозреваемых или лиц, которые уже были ранее идентифицированы, со следами, обнаруженными на местах преступлений. Эту задачу взял на себя компьютер.

Он может сравнивать отпечатки пальцев, состоящие из дуг, петель и завитков, гораздо быстрее и точнее. Если компьютер находит совпадения, то он автоматически информирует об этом ответственное земельное управление уголовной полиции. Затем эксперт еще раз все проверяет и подтверждает или опровергает результаты, выданные компьютером.

8

Следы ранее нераскрытых убийств также были вновь перепроверены с помощью нового метода. И вот теперь выявлено это совпадение, в результате которого наши с Тобиасом Лемке пути снова пересеклись. Преступление произошло более 12 лет назад, примерно за полтора года до убийства Софи Унделох. Одинокая и крайне ответственная органистка не явилась на вечернюю службу, что не осталось незамеченным со стороны пастора. Поскольку она не отвечала на звонки, обеспокоенный мужчина около 10 часов вечера обратился в полицию. Чуть позже тело женщины было обнаружено у нее дома, рядом с кроватью, под светло-голубым шерстяным одеялом: обнаженное и скрюченное, лежащее на правом боку. Примерно в полуметре от трупа на ковре растеклась большая лужа крови, в которой валялись порванные трусики жертвы. Черные длинные волосы были слипшимися, опухшие, налитые кровью глаза закрыты. На кровати лежало орудие убийства: кухонный нож с лезвием длиной почти 35 сантиметров, на котором еще не засохла кровь.

Мне тогда позвонили поздно ночью, и я поспешил на место преступления. Эльке Зимерс, видимо, также добровольно впустила убийцу. Во всяком случае, эксперты-криминалисты не нашли никаких следов взлома. В квартире между женщиной и преступником, скорее всего, произошел конфликт. На это указывал, например, кабель, вырванный из телефонного аппарата. Это контрастировало со спокойной, почти стерильной атмосферой в квартире: повседневная одежда, аккуратно развешанная на спинке стула, стоящие рядом туфли, минималистская обстановка.

В пепельнице рядом с кроватью лежал окурок. К сожалению, впоследствии по необъяснимым причинам он исчез, прежде чем криминалисты успели зафиксировать следы. По всей вероятности, убийца покинул место преступления не сразу после убийства. Он оставался в квартире некоторое время. Об этом свидетельствует то, что он укрыл тело шерстяным одеялом. Мотивы для подобных действий могут быть самыми разными. Преступники, убившие вследствие конфликта и имевшие достаточно близкие отношения с жертвой, как бы символически отменяют совершенное злодеяние, накрывая тело. Другие стремятся таким образом создать эмоциональную дистанцию между собой и содеянным, например, чтобы не смотреть на мертвое тело. В данном случае я предположил второе. Открытые дверцы шкафов и выдвинутые ящики указывали на то, что преступник обыскивал квартиру. Он украл телевизор и портативную пишущую машинку. Убийца также забрал ключ от входной двери.

Вскрытие трупа показало, что у миниатюрной женщины не было ни единого шанса противостоять безудержной агрессии преступника. Он изо всех сил ударил ее по лицу и нанес ранение тупым предметом по голове. Затем он стал душить ее. Однако Эльке Зимерс не задохнулась, она умерла от 10 ударов ножом в левую часть груди: лезвие вскрыло перикард и пронзило левый желудочек сердца. Жертва медленно истекла кровью.

По месту преступления и найденным на нем следам, в том числе луже крови на ковре, можно было заключить, что преступник сначала перевернул умирающую женщину на живот после нанесения ей ножевых ранений, а затем положил ее на бок. Я внимательно осмотрел зияющие раны, которые располагались словно бусины на нитке жемчуга. Они шли через равные промежутки от левой груди к правой и, должно быть, наносились очень быстро, ведь преступник не менял своего положения. Во время этого последнего действия преступника Эльке Зимерс уже не могла ни сопротивляться, ни реагировать.

Вскрытие началось с сюрприза. Судебный патологоанатом подозвал нас и указал на область гениталий мертвой женщины. Эльке Зимерс была девственницей, когда умерла: убийца дефлорировал ее. Для нас это было первым удивительным обстоятельством дела, потому что Эльке Зимерс было за тридцать и она ранее состояла в браке. В последующие несколько недель мы активно выясняли обстоятельства жизни погибшей. Эльке Зимерс была застенчивым и, по всей видимости, глубоко несчастным человеком. Из-за осложнений после болезни женщина плохо слышала и к тому же страдала дефектом речи. Поэтому она вела очень уединенный образ жизни, никого не приглашала в свою квартиру, но являлась активным участником движения за мир и была полностью поглощена музыкальной и литературной деятельностью. Женщине было трудно вступать в отношения, связанные с сексуальной близостью. Она вышла замуж, когда ей было около 20 лет. Но супруг стал для нее скорее другом-отцом. Ее следующий партнер тоже был намного старше ее и, как говорят, предпочитал мужчин. Поэтому для нас осталось загадкой, кто же оказался настолько близок Эльке Зимерс, что она впустила его в квартиру и даже разделась перед ним до трусиков. Неужели этим человеком был наш Тобиас Лемке, чьи отпечатки пальцев обнаружены в ее квартире?

Я делюсь новой информацией с коллегами. Ответственные за это дело специалисты снова начинают расследование. Это как если бы вы достали из шкафа давно забытую книгу. Сначала нужно сдуть пыль с обложки, и потребуется некоторое время, чтобы вчитаться.

Коллеги быстро выясняют, что Тобиас Лемке жил со своей женой в доме Эльке Зимерс за несколько лет до преступления. Мы собираемся в конференц-зале нашего отдела и обсуждаем, как действовать дальше. Теперь у нас есть горячая зацепка, пусть даже отпечаток пальца может иметь очень банальное объяснение. Но люди из окружения Тобиаса Лемке как-то слишком часто умирают насильственной смертью: сначала юноша, потом Эльке Зимерс, наконец, Софи Унделох. Мы решаем еще раз всесторонне проанализировать обстоятельства жизни этого человека. Биография подозреваемого является для следователя мощным оружием. Пусть даже он получит эту информацию поздно – сидя напротив подозреваемого на допросе.

После развода с Аннетой жизнь Тобиаса Лемке, кажется, стабилизировалась. У него новые отношения, он прошел переподготовку в центре занятости на токаря и регулярно посещает группу анонимных алкоголиков. Вполне обычная жизнь, которая совершенно не вяжется с мыслью о том, что этот человек мог зверски убить троих. Это противоречие подтверждается и тем, что Тобиас Лемке пунктуально приходит на допрос в 11 часов в среду, хотя знает, что его вызывают по делу об убийстве девушки-музыканта. Разве убийца, совершивший не одно преступление, не повел бы себя с меньшим рвением и не проигнорировал бы официальную повестку? Или ему просто любопытно, и он хочет узнать, что нам уже известно?

Когда начинается допрос, никто из нас не подозревает, что он будет длиться почти 14 часов. Оба следователя не торопятся. Сначала они допрашивают Тобиаса Лемке как свидетеля и объясняют ему, что он может отказаться от дачи показаний, если имеет какое-то отношение к преступлению. Затем они просто слушают его. Нам, тем, кто наблюдает за беседой через одностороннее зеркальное стекло, предстоит провести несколько напряженных часов. Никто не уходит домой, хотя допрос затянется далеко за полночь.

Выкурив три сигареты подряд, Тобиас Лемке начинает говорить. «Она была моей любовницей, и я трахал ее, когда еще был женат. Музыка свела нас вместе». Уже в первой его фразе содержится ложь: до самой смерти его предполагаемая любовница, вне всяких сомнений, была девственницей. Тобиас Лемке все больше путается в противоречиях, когда рассказывает об их сексуальных отношениях и ее требовательности. Он запутывается, словно в невидимой паутине. Около полуночи парень сдается и просит одного из двух дознавателей поговорить с ним с глазу на глаз. «Кажется, вы меня понимаете. Вы психолог?» Коллега отвечает отрицательно. Однако Тобиас Лемке стоит на своем. Они обсуждают время, которое наступит после вероятного тюремного заключения. Коллега подбадривает Тобиаса Лемке. Он говорит о пресловутом свете в конце тоннеля. В конце разговора Тобиас Лемке признается в убийстве Эльке Зимерс, но отрицает убийство Софи Унделох.

Позже в протоколе допроса я прочитал следующее: «У нас с Эльке были несерьезные отношения. В тот вечер я поехал к ней на трамвае. Не помню зачем». Он позвонил в звонок, и Эльке Зимерс открыла дверь. Она уже переоделась ко сну, на ней были только ночная рубашка и трусики. Тем не менее она впустила его в квартиру. «Увидев, насколько я пьян, она захотела, чтобы я ушел. „От тебя воняет. Приходи, когда протрезвеешь!“». Но алкоголь, похоже, помешал мужчине внять ее требованиям.

Затем он сел на кровать и зажег сигарету. Она попросила его не делать этого, ведь был риск поджечь постель. Но он докурил сигарету. Это был тот самый окурок, который мы обнаружили в пепельнице, но потом потеряли.

«Тогда я предложил Эльке переспать. Но ей эта идея не понравилась, потому что я был в стельку». Когда он все равно продолжил ее лапать, женщину охватила паника. Она попыталась убежать и стала звать на помощь. «Я пошел за ней, хотел, чтобы она замолчала. Она должна была замолчать!» Но Эльке Зимерс продолжала кричать и попыталась вызвать помощь по телефону. Тобиас Лемке вырвал кабель. Завязалась потасовка, он повалил женщину на пол. «Потом у меня в руке оказалось что-то острое, и я ударил ее ножом. Казалось, я ослеп от ярости». Лемке использовал оружие, оказавшееся под рукой, – так это называется на жаргоне криминологов. «Никакой ненависти не было. Я просто хотел, чтобы она не побежала к соседям». Затем он раздел умирающую женщину и изнасиловал ее бездыханное тело. Что было после этого, по его словам, он не помнит. Не помнит он и того, почему накрыл тело. Он также не знает, похитил ли он телевизор и пишущую машинку.

Впоследствии я часто спрашивал себя, почему Тобиас Лемке признался и повел себя так же, как и многие убийцы. Было ли произошедшее для него тяжким грузом, который он слишком долго носил в себе?

Преступники очень часто подозревают, что однажды их поймают. Некоторые буквально ждут этого момента. Для большинства из них это день искупления.

Тобиас Лемке, вероятно, также жаждал наконец поговорить с кем-то о преступлении, о своих чувствах, о своей неудавшейся жизни. С кем-то, кто его поймет. Это своего рода исповедь, эффект избавления, который важнее, чем мысли о предстоящем наказании. Я всегда испытываю что-то похожее на умиротворение, когда вижу таких убийц. Они не могут исправить содеянное, и родственники жертв будут испытывать боль до конца своих дней. Но, по крайней мере, успокаивает то, что практически ни один убийца не может жить со своей нечистой совестью вечно.

9

Однако признание Лемке не закрыло для меня эту главу. Его близость к Софи Унделох не дает мне покоя. Разве оба убийства не имеют очень похожие черты? Способ убийства, сексуальный мотив, идентичные характеристики жертв: ничего не подозревающие и живущие в одиночестве? Я советуюсь со старшим делопроизводителем, который вел тогда это дело. Мы принимаем совместное решение попытаться еще раз. От нашего офиса до следственного изолятора полчаса езды. Судебный чиновник проводит нас в камеру Тобиаса Лемке.

Скудно обставленная комната площадью 8 квадратных метров. Снаружи на тяжелой серой двери белой краской написано: вместимость – 20 кубических метров. Настолько крошечное помещение – кошмар для меня. Когда мы начинаем разговор, Лемке нетерпеливо отмахивается от моих слов. «Вы же знаете, что я не могу быть убийцей». Он ссылается на заключение экспертов, сделанное при расследовании. Но спустя много лет после убийства Софи Унделох, процедура анализа следов получила радикальное развитие в научном плане, и не только в отношении отпечатков пальцев. Биологические жидкости человеческого организма, такие как кровь или сперма, уже не проверяются с помощью классического метода AB0, который определяет только группы крови. Теперь в расследованиях применяется метод анализа ДНК. Вместо группы крови выявляются характеристики генетического материала. В результате можно типировать следы с места преступления, даже если в них присутствует всего несколько клеток тела. С помощью полимеразной цепной реакции (ПЦР) определенные участки ДНК могут быть идентично скопированы, так что для определения индивидуального кода даже малое количество генетического материала оказывается достаточно. В деле Софи Унделох это означает, что нескольких сперматозоидов в мазке из влагалища хватит для идентификации преступника. Однако для того, чтобы четко определить следы, их необходимо сравнить как с клетками жертвы, так и с клетками преступника. В случае с Тобиасом Лемке это не проблема: мы можем взять у него кровь для сравнительного исследования. Но где взять кровь или слюну мертвой женщины?

Дом, где находилась квартира Софи Унделох, за это время снесли. Личные вещи, такие как конверт или зубная щетка, на которых я мог бы найти эти следы, ее дети не сохранили. Кровь, взятая во время вскрытия у погибшей, с тех пор испортилась и была уничтожена. Даже пушистый коврик, на котором лежала мертвая женщина, и ее одежда были утилизированы. Эксперт, проводивший анализ по системе AB0 и имевший возможность помочь мне найти доказательства, уже скончался. Остается только один способ получить ДНК умершей. Мы договариваемся о встрече с уполномоченным прокурором. Он должен сделать запрос на повторную экспертизу тела Софи Унделох.

Термин «эксгумация», или выкапывание останков из земли, происходит из латинского языка. Тело, которое уже было захоронено, на непродолжительное время извлекается из могилы. Эксгумация трупа для проведения повторной судебно-медицинской экспертизы допускается в соответствии с положениями Уголовно-процессуального кодекса. Решение об этом принимает судья по ходатайству прокуратуры. Родственники умершего должны быть проинформированы об этом мероприятии, если нет опасности, что они могут уничтожить доказательства или совершить незаконные действия. В данном случае такой опасности не существует. Родственники погибшей не поддерживают связь с Тобиасом Лемке уже много лет. Проходит четыре дня, прежде чем судья предварительного следствия отдает распоряжение об эксгумации покойной.

Темным и дождливым декабрьским утром в шесть часов я и мой коллега приезжаем на еще пустынное кладбище. Мы выбрали столь раннее время, потому что эксгумация должна проводиться по возможности без посторонних глаз.

Влажный гравий хрустит под ногами, когда мы преодолеваем последние несколько метров до могилы Софи Унделох. Похоронное агентство, отвечающее за поднятие гроба, прислало четырех сотрудников. Они уже ждут нас.

Накануне вечером работники кладбища сняли слой могильной земли до крышки гроба. Глубина захоронения на кладбищах в Германии не подчиняется единому регламенту. Но американский сериал Six feet under[16] дает представление об этой процедуре: яма обычно выкапывается на 6 футов, то есть около 1,80 метра. Большинство могил в Германии имеют примерно такую же глубину. Два рабочих осторожно залезают в яму и откапывают гроб. Сделанный из цельного дуба, после 10 лет пребывания в проницаемой для воздуха могиле, вырытой в песчаной почве, он серьезно разрушился. Несмотря на то, что согласно правилу Каспера, названному в честь судебного патологоанатома XIX века, разложение трупа в земле происходит в восемь раз медленнее, чем на воздухе, я боюсь, что труп сгнил слишком сильно.

С заметным усилием четыре человека при помощи веревок поднимают из ямы то, что осталось от гроба, и несут это до катафалка. Мы едем в отделение судмедэкспертизы, так как здесь, на кладбище, нет условий, чтобы открыть гроб и осмотреть человеческие останки. На месте помощник судмедэксперта извлекает их из гроба. Как и ожидалось, они сильно отсырели и разложились. Не самые лучшие условия для проведения экспертизы ДНК. Смрад разложения бьет в нос. Хотя трупный запах мне знаком, я наношу на лицо несколько капель духов. По моей просьбе патологоанатом передает мне часть останков: волосы, сухожилия, кости. В институте, специализирующемся на таких исследованиях, попытаются определить ДНК.

Тщательно приняв душ, я в тот же день отправляюсь в лабораторию, имея при себе фрагменты тела Софи Унделох. Ее останки перезахоронят. Институт находится в двух часах езды от Бремена. У меня с собой также образец крови Тобиаса Лемке и предметные стекла с мазками Софи Унделох и Эльке Зимерс. Я хочу, чтобы все следы преступления были проанализированы с помощью нового метода идентификации. Вместе с криминалистами из Института ДНК я изучаю обветшалые кости и сгнившие ткани. У экспертов все написано на лицах. Надежда на то, что я смогу представить результат исследования в ближайшее время, крайне мала. Если они вообще сумеют хоть что-то выяснить. Действительно, проходит почти целый год, прежде чем научный скептицизм превращается в уверенность: только в бедренной кости ученым удается определить характеристики в трех системах ДНК. Слишком мало для того, чтобы уверенно заявить о том, кому могут быть присвоены индивидуальные характеристики в смешанном следе спермы и вагинального секрета. В экспертном заключение говорится кратко и емко: «ДНК непригодна для типирования. Таким образом, интерпретация результатов невозможна». И снова мы терпим неудачу в нашем расследовании. Я разочарован, в очередной раз тупик. Но разочарование скорее вдохновляет, чем подавляет мой охотничий азарт. Настойчивость – это качество, которое только помогает детективу в жизни.

10

К этому моменту я уже некоторое время работаю, используя методы анализа и профайлинга. Почему бы не обратиться к ним? Вдруг они смогут помочь мне в этом деле? Преступления, которые в отношении Тобиаса Лемке уже доказаны, а также его поведение на месте убийства, идеально подходят для сравнительного анализа. Каждый преступник непреднамеренно раскрывает информацию о себе во время каждого злодеяния: планирование, выбор жертвы, выбор времени и места, способ убийства, умение справиться с ситуационным стрессом и то, в каком виде он оставляет тело жертвы. Для анализа совершенно неважно, кто этот человек. Речь идет исключительно о поведенческой оценке неизвестного преступника. В этом отношении профайлинг имеет определенные преимущества перед допросом, во время которого подозреваемый может лгать.

Конечно, схожее во всех преступлениях поведение преступника не может перевесить результаты экспертизы спермы, проведенной в ходе расследования. Тем не менее с годами мои сомнения в достоверности этого заключения продолжали расти. За это время я нашел ряд публикаций, критиковавших надежность отрицательных заключений по следам, в которых смешивались вагинальный секрет и эякулят. Также я вновь задумался над тем заявлением эксперта: он оценил как «отрицательную» группу крови, которая была обнаружена в сперме из мазков жертвы, то есть в следах преступника. У Тобиаса Лемке она была положительной. Означало ли это, что группа крови убийцы точно не обладала этой характеристикой? А может, все дело в том, что количество сперматозоидов в образце было недостаточным для ее выявления, хотя на самом деле она могла присутствовать? Было ли это единственной причиной для заявления о том, что «признак отрицательный»?

С судебным экспертом, проводившим экспертизу, мне больше не пообщаться. Поскольку я не могу сделать анализ следов спермы с места преступления, доказать виновность преступника научным путем мне не удастся. Но я могу проверить свои сомнения с помощью методов профайлинга.

Если сопоставление всех преступлений однозначно указывает на одного и того же человека, то я должен найти такие доказательства, чтобы суд их принял.

Получается, что спустя много лет после убийств я снова занимаюсь всеми делами Тобиаса Лемке. Я беру папки из архива и раскладываю их на столе и полу своего кабинета: фотографии, протоколы вскрытия, результаты осмотра места преступления и отчеты судмедэкспертов, а также уголовное дело.

11

В первую очередь я изучаю дело об убийстве юноши более чем 20-летней давности. Тобиас Лемке тогда обменял у друга свою стереосистему на пистолет «Вальтер ПП», запасной магазин и несколько патронов калибра 7,65 мм. Пистолет, который изначально предназначен для сотрудников полиции, в руках Лемке становится орудием убийства. До того происшествия он хвастает перед друзьями новоприобретенным аксессуаром. Приглашает их потренироваться в стрельбе и строит из себя мачо.

Преступлению предшествует ночная попойка. Лемке расстроен, узнав, что ему больше не разрешено питаться в приюте. Он по-прежнему любит ходить туда, хотя уже некоторое время живет в собственной квартире. Это дисциплинарное наказание, так как он нарушал правила внутреннего распорядка и приносил алкоголь в учреждение для молодежи. Во время алкотура по пабам своего района он случайно встречает двух знакомых одного с ним возраста: Розвиту Бартельс и Энно Онкена. Он злится на Онкена, потому что тот несколько недель назад увел у него «невесту». «И я запал на Розвиту», – позже скажет Лемке на допросе. Когда молодые люди начинают прикидывать, где бы им переночевать, Лемке приглашает парочку в свою квартиру. Ему захотелось переспать с девушкой, несмотря на то, что там будет Онкен: «Он был пьян в стельку».

Я рассматриваю фотографии из пожелтевшей картонной папки. На снимках – квартира Тобиаса Лемке сразу после преступления. Небольшое жилое помещение с покатыми стенами, отдельной кухней и ванной комнатой. Комната оформлена в стиле начала семидесятых: обои в цветочек, диван, два кресла, журнальный столик. По другой стене – кровать и небольшая полка с книгами. Здесь же ламповый телевизор и пара ковров в восточном стиле. Кроме трех плакатов – обнаженная модель, изображение скелета и призыв «Вступай в армию», а также антиалкогольная реклама «Только бутылки наполняются до краев», – в квартире почти нет ярких акцентов. В ней царит стерильный порядок, но обстановка не отличается комфортом. На ум приходит выражение «порядок в хаосе». Порядок снаружи, хаос внутри.

На более чем 30 черно-белых снимках полицейский фотограф запечатлел всю трагедию преступления: Энно Онкен лежит под кроватью прямо на линолеуме. Лишь его левый локоть виднеется из-под темного покрывала – обманчиво спокойная поза. Убийца эмоционально дистанцировался от преступления и прикрыл жертву. Он больше не хотел иметь с ней ничего общего. Для следующего снимка фотограф снял с кровати одеяло, постельное белье и матрас, а также решетку. Энно Онкен распростерся на спине, руки сцеплены на груди, глаза закрыты. Он одет в джинсы, коричневый джемпер с горлом и джинсовую куртку, носков на нем нет. На правом виске под кудрявыми волосами я вижу круглое пулевое отверстие. В ране запеклась кровь. В протоколе вскрытия говорится, что пулевое отверстие проходит от виска через часть основания черепа, затрагивая мозг, до левой затылочной кости. Оно заканчивается в твердой оболочке мозга – на латыни Dura Mater. Энно Онкен скончался в результате тяжелой черепно-мозговой травмы.

Остальные фотографии не только документируют реконструкцию преступления, но и являются слепком нашей современной реальности. Отчетливо видно отстраненное отношение к горю, боли и страданиям. Я долгое время придерживался таких же принципов в отделе убийств, пока не понял, что у жертв и пострадавших тоже есть чувства и они имеют право их выражать.

На основании снимков и признания Тобиаса Лемке мне не составляет труда проследить, как все происходило.

Вот Тобиас Лемке, сотрудник убойного отдела и Розвита Бартельс, подруга застреленного юноши, сидят на диване. У всех троих вьющиеся волосы до плеч. Лемке одет в широкие джинсы и облегающий джемпер в рубчик. На офицере светлая рубашка с галстуком и костюмные брюки. В наши дни криминалисты выглядят как и прежде. Помнится, в первые годы работы в уголовном розыске мне тоже приходилось надевать рубашку и пиджак. Коллега исполняет роль Энно Онкена. Он обнимает Розвиту Бартельс за плечи. Выражение лица молодой женщины говорит о многом, она не может скрыть, насколько ей неприятна сама инсценировка, равно как и вынужденная необходимость находиться так близко к убийце своего друга. Тобиас Лемке держит в руках орудие убийства и прицеливается. На следующих фотографиях он протягивает пистолет офицеру, который с интересом разглядывает его и передает Розвите Бартельс. Она также берет пистолет в руки, но смотрит на него неохотно и возвращает Лемке. Тот снова прицеливается якобы по мишеням, а затем, будто бы, стреляет в слуховое окно.

На следующей фотографии Розвита Бартельс и полицейский лежат на диване, изображая спящих. Они укрыты темным шерстяным одеялом. Тобиас Лемке, сидя в кресле, внимательно наблюдает за парой. На следующих снимках он встает и подходит к дивану. Парень слегка тормошит Розвиту Бартельс, пытается расстегнуть молнию на ее джинсах. Очевидно, что он просит ее раздеться. Но Розвита не хочет секса. Энно Онкен, которого играет полицейский, тоже поднимается и жестом просит хозяина квартиры прекратить домогательства к его девушке. Лемке, кажется, принимает протест пары. На следующей фотографии видно, как он ложится в свою постель.

В признании написано, что Лемке не мог заснуть. Розвита Бартельс никак не выходит у него из головы. Он сильно возбужден. Девушка понравилась ему еще в пабе. Уже там Лемке решил «трахнуть ее». Убедившись, что пара спит, он встает, берет лежащий на столе пистолет и с расстояния менее чем 50 сантиметров направляет его в висок Энно Онкена. После секундного колебания жмет на курок. Розвита Бартельс, должно быть, очень пьяна. Она не слышит выстрела и поэтому не замечает, что рядом с ней убили ее парня.

Затем Тобиас Лемке будит девушку и относит ее к своей кровати. На мертвого парня он набрасывает темное покрывало. Новая попытка заняться петтингом также заканчивается ничем, и Лемке оставляет Розвиту в покое. Убийца тоже засыпает пьяным сном. Девушка приходит в себя только около полудня. Закурив сигарету, она замечает, что из ее сумочки пропали деньги. Она будит Лемке и требует вернуть их. Но тот отрицает свою причастность. Постепенно до девушки доходит, что здесь произошло. Она подходит к дивану, поднимает одеяло и трясет своего парня. Осознав, что тот мертв, она спрашивает, что случилось. Лемке только виновато улыбается. Ему нечего сказать.

На следующей фотографии Розвита Бартельс пытается убежать. Лемке догоняет ее у двери квартиры. Неожиданно он отпускает девушку. Убийца понимает, что должен как-то избавиться от тела. Он быстро отбрасывает идею вынести Энно Онкена на улицу. «Как бы я умудрился спустить его с лестницы в одиночку?» – говорит он на допросе. Вместо этого он берет покойного под мышки, поднимает тело с дивана и заталкивает под кровать, а затем накрывает одеялом. Как и в случае с девушкой-музыкантом, Тобиас Лемке так дистанцируется от преступления.

Через некоторое время Лемке выходит из комнаты. Он знает, что Розвита Бартельс сообщит об убийстве. В закусочной парень заказывает сардельки и картофель фри. Следующие несколько часов он слоняется без дела, а около 16:00 встречает свою девушку. На ее глазах он рвет удостоверение личности Энно Онкена, говоря, что оно тому больше не пригодится. Вдвоем они едут в центр города, Лемке приглашает подружку на ужин, собираясь потратить деньги Розвиты Бартельс. Сам он выпивает несколько бутылок пива. Лемке ничего не говорит об убийстве, но подруга замечает его беспокойство: «Он все время смотрел на дверь», – говорит она на допросе. Когда девушка спрашивает его, не ждет ли он кого-нибудь, парень отрицает это. Чтобы избежать дальнейших вопросов, он поспешно отвозит ее домой и прощается. Парень скрывается у знакомого, не решаясь вернуться к себе домой. Тобиас Лемке ставит будильник на 2:30 ночи – он хочет забрать личные вещи и пистолет, прежде сбежать из Бремена. Он видит, что в его квартире горит свет и понимает, что убийство обнаружено. Лемке дожидается первого трамвая, доезжает на нем до главного вокзала и покупает билет до Гиссена, где живет его мать. Когда он уже собирается сесть в поезд, его арестовывают сотрудники службы розыска.

На последующем судебном заседании он отрицает сексуальные намерения. Суд прислушивается к его возражениям и приговаривает к восьми годам заключения за убийство с отбыванием в колонии для несовершеннолетних. Коллегия по делам несовершеннолетних считает смягчающим обстоятельством то, что в тот вечер он был слишком пьян, чтобы осознавать неправомерность своего поступка.

В тюрьме Тобиас Лемке превращается в образцового заключенного. Кажется, ему нравится четкая организационная структура с регламентированным режимом дня. Внешний порядок оказывает положительное влияние на его внутренний хаос.

Он сдает экзамен на подмастерье и становится автомехаником. Из грубой оболочки выглядывает еще одна сторона его личности: Тобиас Лемке обнаруживает в себе любовь к музыке. Регент хора из близлежащей церковной общины замечает его талант и дает ему уроки игры на органе, когда это позволяет тюремный распорядок. Тобиас Лемке с энтузиазмом слушает церковную музыку и хоралы.

Прочитав имя кантора, я переношусь еще на несколько лет назад, и наши с Тобиасом Лемке жизни пересекаются снова. Этот человек был руководителем хора, в который я пришел в восемь лет и в котором пел до тех пор, пока у меня не начал ломаться голос. Каким тесным иногда оказывается Бремен.

Проведя почти пять с половиной лет за решеткой, Тобиас Лемке выходит из тюрьмы за хорошее поведение. Это довольно распространенная практика, когда заключенные находятся в местах лишения свободы только две трети положенного срока. Отбывание оставшегося срока приостанавливается. Однако в течение этого времени освободившийся заключенный не должен совершать новых противозаконных действий или нарушать какие-либо условия или предписания, чтобы не рисковать отменой условного наказания.

12

В уголовном деле Лемке я нахожу еще одно доказательство его жестокого поведения по отношению к женщинам – неконтролируемые вспышки насилия, которые так часто овладевают им. Это случилось спустя два года после убийства Софи Унделох. На Новый год он пригласил к себе подругу. Его брак с Аннетой уже давно распался. Женщину зовут Рита Хольц, ей чуть меньше 40 лет и у нее серьезное психическое расстройство – она страдает от острой тревожности. Женщина принимает приглашение, потому что уже несколько раз оставалась в доме этого человека и имела с ним интимные отношения. Этот вечер тоже проходит как обычно, они вместе едят и выпивают. Когда поздно вечером женщина спрашивает, можно ли ей остаться переночевать, Лемке великодушно соглашается. Кажется, его план снова срабатывает. Женщина раздевается до трусиков, укладывается в постель и тут же засыпает пьяным сном. Лемке не хочет с этим мириться. Он ложится рядом и начинает вводить палец в ее влагалище. Рита Хольц просыпается, все еще не протрезвев, и говорит Лемке, что не хочет секса с ним. Но мужчина слишком возбужден, чтобы остановиться. Женщина встает, намереваясь одеться, но Лемке оттаскивает ее назад и снова пытается проникнуть в нее пальцем. Теперь он встречает решительное сопротивление. Рита Хольц медленно трезвеет и решительно протестует против его домогательств. Когда она опрокидывает цветочный горшок, Лемке приходит в ярость. Он хватает кричащую женщину за горло и сжимает пальцы, пока та не лишается чувств. В бессознательном состоянии она мочится и испражняется. Лемке тащит ее в ванную, где поливает из душа. Затем он бросает ее на кровать, снова душит и пытается изнасиловать. Однако под воздействием алкоголя у него пропадает эрекция.

Рита Хольц приходит в себя. Страх смерти придает ей невиданную энергию. Она кусает своего мучителя за палец, бьется и брыкается. Ей удается освободиться от его удушающих объятий. Когда она обнаженная бежит к двери, чтобы позвать на помощь, Лемке догоняет ее. Внезапно его поведение меняется. Кажется, он вышел из состояния помутнения рассудка. Он позволяет гостье одеться и покинуть квартиру. Мужчина наспех пытается скрыть следы преступления, а затем засыпает. Рита Хольц в панике бежит домой. Там она берет себя в руки, заказывает такси, едет в ближайший полицейский участок и подает на Лемке заявление о покушении на убийство. Вскоре его арестовывают и допрашивают, но он отрицает все обвинения. Экспертиза показывает, что в момент совершения преступления он был пьян – содержание алкоголя в крови составляет почти 3 промилле. Полиция фотографирует его и снимает отпечатки пальцев, которые затем попадают в картотеку криминальной полиции, где лежат без внимания в течение нескольких последующих лет. Только когда Федеральное управление уголовной полиции устанавливает программу автоматического распознавания, отпечатки вновь привлекают к себе интерес. Однако Тобиаса Лемке не задерживают – для этого нет оснований.

Через полтора года после этого инцидента состоялся суд по делу о покушении на убийство. Рита Хольц не смогла выступить на нем в качестве свидетеля. Она покончила с собой, приняв коктейль из снотворных препаратов. Тобиас Лемке приговорили к одному году и девяти месяцам за попытку изнасилования. Его поведение не было расценено как покушение на убийство.

Тем временем на мужчину подает заявление в полицию его бывшая жена Аннета – та самая жизнерадостная девушка, сидевшая перед нами в комнате для допросов после убийства Софи Унделох. По ее словам, муж бил и пинал ее ногами после того, как она запретила ему заниматься развратом с другими женщинами в их общей квартире. «Это была чистой воды фрустрация», – пытался оправдать он свои действия на судебном заседании. За этот акт насилия судья приговаривает Тобиаса Лемке к четырем месяцам заключения. Общий срок наказания составил два года, сложившись из обоих обвинительных приговоров, но назначен был условно. Тобиас Лемке остается на свободе.

13

Теперь мне ясны обстоятельства этих дел, также я имею некоторое представление о моделях поведения Тобиаса Лемке. Далее мне нужно сравнить их с поведением преступника в деле Софи Унделох. Если совпадений окажется достаточно много, то с точки зрения профайлинга преступник будет признан виновным. Такое сравнение является ответственной задачей, поскольку оно подталкивает следствие в четком направлении.

Чтобы свести к минимуму ошибки в оценке, анализ проводят несколько групп специалистов. После этого все результаты включаются в сравнительный анализ и оцениваются. Конечно, всегда существует остаточный риск того, что несколько аналитиков могут ошибиться.

Я составляю на компьютере таблицу, в которую вношу все «неопровержимые факты», то есть всю доказанную и проверенную информацию по отдельным делам: решения преступника в момент совершения убийства, информацию о месте преступления, о жертве, о форме убийства, а также о поведении убийцы после происшествия. Теперь задача состоит в том, чтобы как-то связать все эти сухие факты друг с другом, подвергнуть их аналитической интерпретации и при этом отбросить все догадки. Каждое утверждение должно быть доказано логическим сочетанием улик с места преступления. Я включаю в эту таблицу убийство Софи Унделох, несмотря на то, что Тобиас Лемке не был идентифицирован как преступник. Таким образом, таблица является своего рода рабочим тезисом.

Я разграничиваю modus operandi и персонификацию преступника. Если modus operandi касается прагматических решений, то есть того, как именно человек совершает преступление, стараясь при этом остаться неузнанным, то персонификация – это поведение преступника, которое выходит за рамки простого исполнения злодеяния и имеет для него особое значение: сюда входит уже упомянутое «сверхубийство жертвы» или эмоциональное искупление, символический отказ от содеянного.

Информацию о психическом состоянии Тобиаса Лемке перед преступлением, о степени его алкогольного опьянения и поведении при даче показаний я выделяю курсивом. Эти сведения не были получены непосредственно благодаря реконструкции преступления.

Анализ показывает, что перед совершением преступлений Тобиас Лемке в основном был подвержен стрессу (он исключен из программы социального питания, жена дважды уходит от него). В области прагматических решений также наблюдается множество сходств. Тобиас Лемке всегда знал своих жертв. Он приглашал их к себе домой или сам приходил к ним в гости. В условиях безобидной и относительно гармоничной атмосферы он внезапно менял свое поведение, причем алкоголь (пиво, херес) всегда оказывал на него растормаживающее действие.

Лемке хотел секса и – кроме случая с Онкеном – всегда неожиданно нападал на жертв, нанося удары по голове, чтобы получить над ними контроль. В случае с жертвами-женщинами он не обращал внимания на сопротивление, душил их до потери сознания и раздевал – как минимум снимал одежду с нижней части тела. Однако в этих рассуждениях меня беспокоит то, что Эльке Зимерс и Софи Унделох, как следует из показаний преступника, встречали позднего посетителя, будучи легко одетыми. Разве не более вероятно следующее развитие событий: Тобиас Лемке сбил обеих женщин с ног, раздел их и аккуратно развесил снятую одежду на спинке стула? Соблюдение порядка – поведение, которое характерно и для его повседневной жизни. Например, в его собственной квартире, где он впервые совершил преступление, тоже все на своих местах. Если я прав в своем предположении, то такие привычки следует рассматривать как персонификацию – это было важно для Тобиаса Лемке и соответствовало его врожденному чувству порядка. Однако не будучи полностью уверенным в своих соображениях относительно поведения преступника, я не включаю их в свою таблицу. Затем следуют петтинг или вагинальный половой акт, после чего Лемке почти всегда убивал по одной и той же схеме: трех своих жертв он задушил, Эльке Зимерс также нанес удар ножом (орудие, попавшееся под руку). Рита Хольц смогла оказать сопротивление и таким образом избежать смерти.

После убийств Лемке больше не интересовался жертвами и не проявлял никакого личного сочувствия. Он дистанцировался от своих преступлений – накрывал тела жертв или закрывал дверь в спальню.

Кажется, он довольно быстро овладевал собой, после чего демонстрировал нелогичное поведение после преступления: не пытался скрыть следы своих деяний (случай № 1: тело под кроватью в квартире, свидетельнице преступления разрешается уйти; случай № 2: орудие убийства и окурок остались на месте преступления; случай № 3: отпустил жертву; случай № 4: вымыл бокалы, но оставил орхидею и бутылку хереса). Преступник обыскивал квартиры, похищал деньги и ценные вещи, забирал ключи, чтобы при необходимости отпереть входные двери во время побега и не оказаться в западне на лестничной клетке. Он всегда захлопывал за собой двери квартир, за исключением случая, когда местом преступления было его собственное жилище.

Сопоставление этих преступлений также показывает, что они не обусловлены каким-либо внутренним побуждением со стороны преступника. Не похоже, что речь идет в первую очередь об удовлетворении давних сексуальных или садистских фантазий. На мой взгляд, преступник не является классическим серийным убийцей, он убивает спонтанно, исходя из ситуации. Не думаю, что в нем сидит скрытая готовность к убийству. Конечно, его действия связаны с сексуальностью, властью и доминированием. Но ему безразлично, кто именно станет его жертвой. Выбор произволен, совершенно лишен эмпатии и не демонстрирует предпочтения определенного типа: то это спящий молодой человек, то молодая женщина-инвалид, которая испытывает трудности в общении с людьми, то психически больная. После убийства ему не требуется так называемая фаза охлаждения, как это бывает у серийных убийц, – таким преступникам нужно как бы остыть от внутренних навязчивых идей после того, как они поддались им во время преступления. Сводная таблица четко показывает, что убийство Софи Унделох органично вписывается в эту схему. Теперь я абсолютно уверен: Тобиас Лемке совершил и это убийство тоже.

Следующий шаг в анализе нераскрытого дела Софи Унделох – создание профиля преступника. Если характеристики во многом совпадут с личностью Тобиаса Лемке, это будет еще одним признаком того, что убийцей является именно он. Обычно бывает полезно предварительно еще раз проанализировать характеристики убийства: пожилая женщина предположительно убита мужчиной значительно младше ее. Существует научный термин для этого явления – зашифрованный матрицид, символическое убийство матери. Преступник переносит агрессию по отношению к собственной матери на другую женщину, которая имеет схожий возраст, но представляется ему менее опасной. Обычно этому предшествует негативный опыт раннего детства. Замещающее убийство жертвы – это вынесенная во внешний мир попытка преступника разрядить свое внутреннее напряжение по отношению к образу матери.

Собственных исследований, посвященных этому психодинамическому подходу, у меня нет. Поэтому мне приходится прибегнуть к изучению описанных психиатрических случаев и к одному исследованию, посвященному отце- и матереубийствам в целом. Согласно имеющимся данным, причины убийства очень индивидуальны. Возраст преступников варьировался от 15 до 58 лет, в среднем – чуть меньше 30 лет. Преступники часто страдали от неуверенности в себе, депрессии и различных психологических проблем. Предпочтительными методами убийства были избиение до смерти, удушение, удары ножом и применение огнестрельного оружия. Иногда преступники демонстрировали сверхубийство, иногда наносили посмертные увечья, на месте преступления часто царил хаос.

Может, такая динамика присутствовала и в убийстве Софи Унделох? Могу ли я составить собственный профиль убийцы на основе характеристик преступников, разработанных другими исследователями? Боюсь, что нет. Убийца Софи Унделох действовал слишком упорядоченно. Я не считаю его классическим «матереубийцей». Однако благодаря исследованиям, посвященным матере- и отцеубийствам, а также различным статистическим данным, в моем распоряжении достаточно цифр и необходимой информации для составления первичного профиля преступника:

– Средний возраст преступника укладывается в статистику – около 30 лет.

– После совершения преступления он быстро обретает контроль над собой, что говорит об опыте и стрессоустойчивости.

– Он знаком с Софи Унделох. Вероятно, они хорошо знают друг друга.

– Наличие судимости: кража/хищение, нанесение телесных повреждений, дополнительное уголовное преследование (например, вождение без прав), сексуальные преступления, вождение в нетрезвом виде, порча имущества, нарушение закона о наркотиках.

– Преступник не склонен к фантазиям.

– Выбор жертв произволен.

– Он не имеет образования и, вероятно, является безработным.

– У него проблемы с алкоголем или наркотиками.

14

Теперь мне необходимо раздобыть еще больше сведений о главном подозреваемом. Я снова тщательно изучаю оба приговора по делам об убийствах Энно Онкена и Эльке Зимерс. Из документов узнаю биографию этого человека. Тобиас Лемке родился в небольшом местечке под Дрезденом. На момент его рождения матери было всего 17 лет. Отца он не знает. По городку ходят слухи, что девушка забеременела в результате изнасилования. Сама она, однако, хранит молчание по этому поводу. Из-за собственной незрелости мать не в состоянии воспитывать младенца, поэтому первые два года о нем заботятся бабушка и дедушка. Выйдя замуж, мать забирает мальчика к себе. Семья переезжает в Рурскую область на западе страны. Здесь его отчим находит работу шахтером. Через некоторое время на свет появляется сестра Тобиаса, любимица родителей. В своих показаниях на суде Лемке жалуется, что родители всегда оказывали ей предпочтение.

Уже в самом начале жизненного пути для Лемке очевидно, что его отношения с родителями вряд ли можно спасти. Они заняты только собой и не могут дать сыну ни любви, ни безопасности.

Вместо этого «умный, чувствительный, в целом мягкий и склонный к самоповреждающему поведению мальчик», как выразился один из свидетелей-экспертов во время судебного процесса, подвергается «жестокому отношению, пренебрежению, обесцениванию, сексуализации» и «пагубному воздействию среды, в которой он растет». Мать работает официанткой, она пьет все больше алкоголя и приводит домой приятелей, когда мужа нет дома. Тот, в свою очередь, от неудовлетворенности постоянно издевается над женой и приемным ребенком. С пасынком он обращается как с собакой, пинает и бьет без причины, так что тот по нескольку дней не может посещать школу. Если мальчику не удается сбежать, его оставляют в помещении без света. Опасаясь дальнейшего насилия, ребенок запирается на ночь в общем туалете многоквартирного дома. Он все чаще сбегает из дома и ищет укрытия в среде мужчин по вызову. Там он не сопротивляется сексуальным домогательствам, чтобы иметь жилье и возможность прокормиться.

Брак распадается, и мать уходит к новому мужчине, от которого рожает еще одного ребенка. Когда Тобиас стреляет в прохожих из пневматического пистолета, отказывается ходить в школу, совершает одну кражу за другой и снова ищет однополых связей с проститутками, местный суд лишает мать родительских прав. По решению суда подросток теперь должен воспитываться в молодежном центре. Внутренний хаос нужно ограничить внешним порядком. Тобиасу Лемке в тот момент было 13 лет.

Поначалу мальчик не может привыкнуть к упорядоченной жизни приюта. Он несколько раз сбегает из учреждения, чтобы навестить мать. Во время побегов Тобиас угоняет машины и живет за счет воровства и своих связей в среде мужчин по вызову. В конце концов он попадает в закрытый интернат в Бремене. Здесь Лемке быстро осваивается, но даже в этом заведении ему поначалу тяжело остановиться. Его жизнь – это цикл «интернат-побег-интернат», поскольку он неоднократно ищет душевной близости с матерью, но так и не обретает ее. Далее следуют новые правонарушения и первые приговоры – заключение в колонию для несовершеннолетних. Несмотря на свое непостоянство, Тобиас Лемке хорошо учится и без проблем оканчивает среднюю школу. Он увлекается мотоциклами и автомобилями и на свою первую зарплату покупает мотоцикл «Цундапп». Он проходит обучение на автомеханика и продолжает жить в интернате, где чувствует себя комфортно и безопасно. Однако увлечение скоростными автомобилями заставляет его снова стать правонарушителем: парень угоняет машину и приговаривается к 14-дневному заключению.

Кажется, у Тобиаса Лемке две личности. В интернате он строго соблюдает правила. Благодаря хорошей успеваемости, ему удается сократить срок обучения на полгода. Когда ему исполняется 18 лет, он съезжает из интерната и подыскивает комнату с мебелью. Но парень не намерен расставаться с привычной обстановкой и четкими правилами, поэтому продолжает питаться при учреждении. Однако это не мешает ему по-новому оценить границы своей свободы. Это формирует его вторую личность, агрессивную.

Лемке начинает употреблять все больше алкоголя, у него обнаруживаются черты оружейного фетишизма, парень демонстрирует ярко выраженное поведение мачо. Он переносит на других жестокое отношение, которое когда-то испытал сам. Это классическое поведение людей, ставших в детстве или юности жертвами физического или сексуального насилия. Те, кто пережил подобное, впоследствии вымещают его на окружающих. Психологи считают, что в основе этого явления лежит защитная функция психики. Она определенным образом диссоциируется и переносит пережитую боль и унижение на других, как в случае с Тобиасом Лемке. Он почти не поддается влиянию среды и атакует, когда ему вздумается, часто под влиянием большого количества выпитого алкоголя.

Какие характеристики профиля преступника применимы к Тобиасу Лемке? На самом деле, почти все. На момент совершения преступления Лемке был 31 год, он знал Софи Унделох как бабушку своей жены и без проблем мог попасть в ее квартиру. У него несколько судимостей за убийства на сексуальной почве, нападения и имущественные правонарушения. Лемке страдал от серьезных проблем с алкоголем. Вслед за данными таблицы, составленный профиль преступника подтверждает мой тезис: Тобиас Лемке – именно тот человек, которого мы ищем.

Однако профайлинг – это не истина в последней инстанции. Он оказывает помощь в расследовании и выполняет функцию рулевого: направляет корабль по определенной траектории. Но это не двигатель, благодаря которому судно попадет в пункт назначения. Двигателем расследования являются доказательства.

Поэтому я должен найти веские обоснования того, что Тобиас Лемке также убил Софи Унделох. И вот я снова отправляюсь на поиски улик по делу об убийстве, случившемся так давно. Если бы мне сейчас удалось найти следы, принадлежавшие жертве, это стало бы прорывом. Но мои усилия тщетны: в камере хранения вещественных доказательств при прокуратуре их не оказывается. Институт, которому когда-то поручили провести судебно-медицинскую экспертизу, тоже отвечает отказом: следы преступления испарились. А значит, исчезли и доказательства того, что Тобиас Лемке совершил еще одно убийство. И снова тупик в нашем запутанном расследовании.

Поворот в этом деле происходит неожиданно. Проходит еще два года после того, как я с точки зрения профайлинга закончил свой анализ. Я едва успеваю налить себе первую за рабочий день чашку кофе, как раздается телефонный звонок. Звонит коллега скончавшегося судмедэксперта. Она сообщает мне, что обнаружила во флигеле улики по нескольким давнишним убийствам. «Они вам еще нужны?» Я замечаю, как учащается мой пульс, и странным образом на мгновение колеблюсь: стоит ли спрашивать об уликах по делу об убийстве Софи Унделох. Поэтому я прошу прислать мне только общий список. Через пять минут я получаю его по факсу. Среди найденных предметов действительно есть улики по делу об убийстве пожилой женщины: коврик с длинным ворсом, вставная челюсть погибшей, ее одежда – красный джемпер, трусики и лиф.

Особенно радуюсь тому, что нашлись протез и одежда. Я уверен, что с помощью современных методов в обнаруженных на них остатках крови и слюны мы сможем даже спустя более 20 лет определить характеристики ДНК Софи Унделох. Повторная экспертиза коврика также, по моему мнению, должна дать результат, ведь Софи Унделох была изнасилована на нем, и, как показывает опыт, это позволит обнаружить следы спермы. Каких-то две недели спустя я все уже знаю наверняка, имея на руках экспертное заключение. Специалисты обнаружили смесь вагинальных выделений и спермы. Сперма, без сомнений, принадлежит Тобиасу Лемке. По статистике, только один человек из 25 миллиардов имеет такое сочетание характеристик ДНК. В настоящее время на Земле живет 7 миллиардов человек.

Теперь у нас есть экспертиза, которая противоречит заключению 20-летней давности, оправдавшему тогда подозреваемого: Тобиас Лемке больше не в праве утверждать, что непогрешимая наука доказала его невиновность. Прежняя экспертиза, исключившая его как преступника, больше не сможет ему помочь.

Тем не менее с моей подачи два независимых судебно-медицинских института проверяют противоречивые результаты экспертизы. Через некоторое время я получаю объяснения этого предполагаемого противоречия. В одном из заключений говорится: «Результат экспертизы ДНК основан на положительных результатах, которые представляют собой надежную доказательную базу. Маркеры преступника были обнаружены во влагалищном мазке жертвы и на месте преступления. Оценка исследования гена InV, с другой стороны, была основана на отрицательных результатах. Маркер преступника InV+ во время первичной экспертизы обнаружен не был».

Мои тогдашние опасения подтвердились. Для определения группы крови было слишком мало сперматозоидов. Это единственная причина, по которой результат оказался отрицательным. Эксперт ошибочно предположил, что следового материала было достаточное количество. Он решил, что, согласно его экспертизе, признак InV фактически не присутствовал в следах спермы, что явилось трагическим просчетом. Однако сегодня я не могу сказать, явилось бы в то время достаточным для вынесения обвинительного приговора верное экспертное заключение, которое установило бы совпадение характеристик крови, или нет.

Новый результат ДНК, однако, не оставляет сомнений в том, что Тобиас Лемке не только изнасиловал бабушку бывшей жены, но и убил ее. Тем не менее я не удовлетворен до конца: венцом расследования по-прежнему является признание. Оно имеет наибольшую доказательную силу в суде. Да и с моральной точки зрения это наилучшее завершение длительного дела: преступник признает свое поражение. Человек готов ответить за совершенное злодеяние и принять наказание. Возможно, он сожалеет о содеянном. Это именно тот результат, который должен иметь место в правовом государстве.

15

Но есть и другая причина, по которой я хотел бы снова допросить Тобиаса Лемке: каждый имеет право выслушать обвинения в свой адрес и прокомментировать их. Мне любопытна его реакция. Признается ли он сразу же? Или будет упрямо настаивать на результатах старой экспертизы? А может, выберет иную стратегию: заявит о сексуальном контакте по обоюдному согласию, но припишет последующее убийство другому, неизвестному преступнику?

В один из дней незадолго до Рождества мы с коллегой отправляемся допросить Тобиаса Лемке в тюрьме. Бывший старший делопроизводитель, работавший по этому делу, уже вышел на пенсию. Мне жаль, что его нет со мной в машине и он не присутствует при раскрытии дела. Я специально выбрал канун Рождества для проведения допроса. Как раз в это время почти 16 лет назад Софи Унделох была изнасилована и задушена в своей квартире. Мне хотелось бы воспользоваться этим фактом во время беседы. Вряд ли кто-то способен позабыть убийство бабушки жены, совершенное под рождественской елкой. Даже дважды судимый убийца. Я знаю, что шансы на признание крайне малы. Но я намерен использовать все возможности, надеюсь на рождественское настроение, на потребность в рефлексии, согласии и примирении. Или я слишком полагаюсь на гармоничное влияние этого праздника?

Сколько зла способна вместить человеческая душа? Как долго он может лгать самому себе? Где тот предел, до которого может дойти преступник, перекладывая ответственность за то, что он остался безнаказанным на эксперта, допустившего небольшую, но роковую ошибку?

Может, сейчас Тобиас Лемке действительно верит в свою невиновность? Не перепутались ли в его голове стратегия и чувство реальности? Это мне неизвестно. Но я не теряю надежды на то, что Тобиас Лемке снова захочет поговорить о своей вине. Есть шанс, что он помнит, какое чувство освобождения принесло ему признание, сделанное много лет назад. Возможно, желание наконец раскрыть тайну окажется сильнее, чем перспектива провести остаток жизни за решеткой. Во всяком случае, за третье убийство ему грозит пожизненное заключение и превентивное содержание под стражей.

Возможно, мои мысли чересчур благостны и наивны. Может, я просто излишне гуманно рассуждаю, полагая, что в каждом человеке присутствует частица добра. Однако мне также слишком хорошо известно, что убийцы, совершившие преступление на сексуальной, почве не пользуются большим уважением в тюрьме. Они находятся в самом низу тюремной иерархии. Почему кто-то должен добровольно пойти на то, чтобы надолго попасть в эту низшую касту?

Нам предстоит трудная миссия, потому что Тобиас Лемке сейчас в ожидании серьезных перемен. Его планируют перевести в тюрьму Бремена. В ближайший год минует более половины срока заключения, и он сможет рассчитывать на послабления и новые привилегии: выходные, отпуск, подготовка к освобождению. Тюрьма, в которой содержится Лемке, находится в часе езды от Бремена. Она предназначена для заключенных, приговоренных к лишению свободы на срок более 10 лет: убийц, насильников, грабителей, растлителей малолетних. Тюрьма построена в начале XVIII века по образцу французских замков. У нее мятежное прошлое. За прошедшие годы заключенные неоднократно брали заложников при помощи самодельного оружия и шантажом вымогали освобождение. Тюрьма приобрела печальную известность в стране благодаря операции «Фейерверк», подготовленной Федеральным ведомством по защите конституции Нижней Саксонии. В ходе операции 25 июля 1978 года в наружной стене тюрьмы взрывом было проделано отверстие диаметром около 40 сантиметров. Предполагалось инсценировать нападение, истинной целью которого было организовать побег Зигурда Дебуса. Этот человек содержался в тюрьме строгого режима по подозрению в членстве в террористической организации «Фракция Красной армии». Об этом беспрецедентном скандальном случае стало известно лишь спустя почти 10 лет благодаря журналистским расследованиям.

Сегодня комплекс зданий представляет собой тюрьму строгого режима, которая оправдывает свое название: она окружена метровой бетонной бело-серой стеной с колючей проволокой. Над ограждением виднеются многочисленные сторожевые вышки, которые заслоняют вид на сохранившиеся исторические здания, расположенные во внутреннем дворе. Там же стоит рождественская елка, украшенная электрическими свечами. Интересно, не напоминает ли эта картина Тобиасу Лемке празднично украшенную гостиную «его бабушки»?

Только после тщательного досмотра нам разрешают войти в комнату для посетителей: маленькое, невзрачное помещение с белыми стенами. Внутри стол с четырьмя стульями. Никаких картин, вместо них – зарешеченные окна. Рядом с дверью – неизменное переговорное устройство для связи с надзирателями.

Невыносимо жарко, отопление работает на полную мощность. Я распахиваю окно. Когда Тобиас Лемке входит в комнату, часы показывают 10:25. Мужчина содержится здесь уже более шести лет. Мы с коллегой – его первые посетители. Дверь захлопывается за заключенным. Мы остаемся с ним наедине. Лемке по-прежнему строен, подтянут и жилист. Я подозреваю, что он много времени посвящает силовым тренировкам, истязая тело и притупляя разум. Возраст и долгое пребывание за решеткой наложили отпечаток на его внешность. Волосы поредели и поседели. В глазах нет огня, они задумчивые и печальные. Он по-прежнему носит усы с закрученными вниз концами. На нем снова джинсы, светлая футболка и расстегнутая толстовка на молнии, на ногах кроссовки. Лемке удивлен нашему визиту. «Вы пришли по поводу музыкантши? Разве мы не все выяснили?!» Я качаю головой: «Нет. Речь идет о другом убийстве. Ключевое слово „Рождество“. Софи Унделох». Тишина повисает в маленькой комнате.

16

Тобиас Лемке задумчиво повторяет имя «бабушки Унделох» два или три раза. Прошлое настигло его. Ждал ли Лемке, подобно другим убийцам, что его в итоге разоблачат?

Этот человек буквально пишет историю криминалистики: при помощи новейших методов расследования его дважды признают виновным в преступлениях, которые иначе никогда не были бы раскрыты.

Как измотанный боем боксер, которого вот-вот отправят в нокаут, он садится на свободный стул. Его голос звучит очень тихо, когда он задумчиво спрашивает: «Вы пытаетесь повесить на меня убийство бабушки Унделох? Сами же говорили, что у меня другая кровь». На мгновение мне кажется, что Лемке хочет встать и немедленно уйти. Но затем любопытство берет верх. Он остается сидеть, но тут же отодвигает свой стул, демонстративно отдаляясь. Мой коллега информирует его о праве отказаться от дачи показаний и проконсультироваться с адвокатом. Я добавляю, что он имеет все основания в любой момент потребовать от нас материалы расследования, которые могут его оправдать. Тобиас Лемке прекрасно знает все свои права, но все равно внимательно слушает и отодвигается все дальше и дальше. Нет более явного способа показать свою неприязнь. Он поворачивается в сторону верхней частью туловища и медленно застегивает молнию на толстовке. Я спрашиваю, не холодно ли ему. Он не отвечает.

Допрос проходит непросто. После короткой паузы Лемке говорит, что не будет делать письменного заявления. «Я, естественно, не собираюсь снова вести себя так же глупо, как в деле Эльке Зимерс. Если бы я только держал тогда рот на замке. У вас на меня абсолютно ничего не было. Абсолютно ничего!» Я упоминаю отпечаток пальца на двери квартиры. «И? Что он значит?» Лемке прав в своем возражении. Кажется, что допрос закончился, не успев начаться. Но интересно, что мужчина и на этот раз остается сидеть и не уходит. Он с интересом подается вперед, когда я демонстрирую ему заключения экспертов из судебно-медицинских институтов. Я пытаюсь объяснить ему результаты. Но мне не удается добиться от него понимания процедуры ДНК. Он не признает, что уникальность его данных является доказательством вины. В свое время психиатр дал заключение, что Лемке обладает высоким интеллектом. Неужели он просто не хочет понять? Мужчина продолжает настаивать на результатах первой экспертизы, которая доказала его невиновность, и заявляет, что сообщит своему адвокату о новом обвинении. Тем не менее он охотно отвечает на вопросы. Похоже, для него наш визит – это просто способ отвлечься от ежедневной монотонной тюремной рутины.

«Да, я бывал в ее квартире несколько раз. Но один никогда, всегда с женой». Я спрашиваю, не скрывает ли он интимные отношения с Софи Унделох из чувства стыда. Какой мужчина признается, что его сексуальным партнером была женщина почти на 50 лет старше его? Его ответ предсказуем: «Я с бабкой? Скажете тоже!» Лемке также отрицает, что навещал пожилую женщину на Рождество и дарил ей орхидею. Позже он уточняет, что не помнит, чтобы делал это. Я упоминаю о бутылке хереса в квартире. Может, он был пьян и поэтому забыл? «Ты что, не догоняешь? Я не имею к этому никакого отношения!»

Нам надо изменить стратегию. Я перехожу к тактике smalltalk – «светская беседа». Это выглядит так, будто пытаешься завести старую машину. Вы позволяете двигателю «булькать» до тех пор, пока хватает заряда аккумулятора, в надежде на то, что искра от свечи зажигания наконец проскочит, и двигатель заведется. Мы пока находимся на стадии «бульканья».

Я вспоминаю о пасторе, моем бывшем руководителе хора, который научил Лемке играть на органе. Но и об этом он не желает говорить. «Это было так давно, с органом». Теперь он углубляется в рассказы о своей повседневной жизни в тюрьме, о надежде, что его скоро переведут в Бремен. Он описывает себя как одиночку, который работает в своей камере, занимается спортом и выполняет самые простые задания. Затем он смеется, в первый и последний раз в этом разговоре. «Да, я правда клею здесь мешки и чехлы для зонтиков». Еще он сообщает, что много играет на компьютере. Мы не проговорили и часа, но я замечаю, что наш разговор чрезмерно натянутый. Зажигание не сработало, «бульканье» ослабевает. Нам больше нечего сказать друг другу.

У меня не получается построить с Тобиасом Лемке доверительную беседу. За более чем 25 лет нашего знакомства мне это не удалось ни разу. Поразительное осознание. Обычно я с легкостью завоевываю доверие других людей. Мне не нужно прилагать много усилий. У меня нет для этого никакой стратегии, никаких уловок. Это получается само собой. Может, окружающие замечают, что в большинстве случаев они мне действительно интересны. С Тобиасом Лемке это не сработало. Он остался для меня чужим. И я остался чужим для него.

Сейчас он отдалился от нас ровно на то расстояние, которое было между нами в начале допроса. Лемке откидывается на спинку стула и молчит. Возможно, он жаждет вернуться к безопасности повседневной жизни в тюрьме. Он знает, как вести себя в этой системе, она дает ему чувство защищенности. «Еду раздают. Я должен вернуться». На прощанье мы обмениваемся коротким рукопожатием. Я даю ему наши визитки с номерами телефонов. «Звоните в любое время, если вам будет что рассказать». Я знаю, что он никогда ими не воспользуется. Когда уже в новом году я пытаюсь связаться с Тобиасом Лемке, мне отвечают, что поговорить с ним невозможно. Вскоре после нашей встречи он был помещен на психиатрическое лечение. По поводу депрессии и тревоги.

17

Девять месяцев спустя я снова встречаюсь с Лемке. Как и 25 лет назад, он сидит на скамье подсудимых в зале суда присяжных. И снова обвинение в убийстве, уже в третий раз. Я сажусь в кресло свидетеля и жду, когда меня вызовут. Судьи еще не вернулись с совещания. Это дает мне возможность понаблюдать за Тобиасом Лемке. Теперь он носит очки. Его волосы коротко подстрижены, а борода ухожена. Взгляд больше не кажется застенчивым, как прежде, он выражает отстраненность. Лемке не встречается со мной глазами. Он старается выглядеть расслабленным, будто все происходящее его не касается.

Свет полуденного солнца падает на лицо Лемке через круглые окна зала. Теперь видно, как он напряжен. Его напускную самоуверенность легко вычислить. Мне невольно вспоминается то Рождество 16 лет назад. Тогда солнце тоже пролило свет на правду, осветив шею мертвой Софи Унделох и показав нам следы удушения, которые мы едва не проглядели.

Нет, перед нами сидит не безмятежный человек, которого, кажется, больше ничего не волнует. Я вижу мужчину почти 50 лет, лишенного жизненной энергии. Потерпевшего неудачу и не имеющего никаких перспектив. Свет в конце тоннеля, о котором когда-то говорил мой коллега, для него погас. Тобиас Лемке это знает.

Я наблюдаю за тем, как он рассматривает публику за барьером через линзы своих очков. Слежу за его взглядом и узнаю родственников Софи Унделох. Их антипатия к обвиняемому видна невооруженным глазом. До моих ушей доносится что-то вроде «голову с плеч». Тобиас Лемке делает вид, что не замечает всего этого.

Суд возвращается после перерыва в прениях. Мое выступление не занимает много времени. Я рассказываю о результатах нашего расследования, об экспертных заключениях и моих беседах с обвиняемым в тюрьме. Чуть меньше, чем через час меня отпускают. Ни у прокурора, ни у адвоката Лемке нет ко мне вопросов. Сам он также отказывается от права оспорить мои показания. Все проходит на удивление спокойно. Я занимаю свое место в зале, чтобы следить за ходом судебного процесса.

Тобиас Лемке почти безучастно наблюдает за выступлениями экспертов и других свидетелей. Их заявления все больше расшатывают его стратегию защиты. Надежда на то, что ошибочное экспертное заключение 20-летней давности еще может ему помочь, угасает. Аннета Лемке отказывается давать показания в качестве свидетеля и лишь неохотно сообщает свои данные. Она не смотрит на бывшего мужа. Поэтому ее выступление получается коротким. Похоже, ей порядком надоели судебные процессы по делам об убийствах, совершенных человеком, которого она когда-то любила.

Председательствующий судья снова и снова спрашивает Тобиаса Лемке, не хочет ли он раскрыть подробности убийства пожилой женщины. Только так подсудимый сможет повлиять на приговор в свою пользу. Судья даже говорит о том, что ему удастся избежать угрозы превентивного заключения. Адвокат тоже пытается уговорить своего подзащитного высказаться. Но Тобиас Лемке уже принял решение. Он не хочет говорить о преступлении. «Я все равно останусь в тюрьме до самой смерти». Лишь на мгновение он прерывает свое упрямое молчание. «Всегда боялся, что эта история с бабушкой всплывет. Но не помню, чтобы убивал ее». У него сохранилось воспоминание только о «неприятной потасовке». Но даже на это, по его словам, наложились алкоголь и наркотики. Как бы оправдывая себя, он добавляет, что наркотики всегда играли заметную роль в его жизни: «Пиво, крепкий алкоголь в любом виде, кокаин и яд». Под ядом он подразумевает героин. Но Лемке утверждает, что никогда не был опустившимся в социальном плане и всегда получал удовольствие от работы. «Я же не монстр, который ходит и убивает людей», – с психологической точки зрения очень интересная характеристика человека, совершившего три убийства.

Однако судебный психиатр оценивает заявление Лемке об алкогольном опьянении как попытку использовать этот факт в качестве смягчающего обстоятельства при совершении преступления. Не было никаких доказательств реальной потери сознания или провалов в памяти. Во время преступления Тобиас Лемке вел себя последовательно, так что в любом случае у него должны были сохраниться «остатки памяти». Эксперт также не верит в настолько сильное опьянение, что подсудимый не способен ничего вспомнить. Вымытая посуда, стертые отпечатки пальцев, половой акт, как бы он ни выглядел, включая эякуляцию, похищение ключа – все свидетельствует о четкой и продуманной последовательности действий и физической возможности проделать все это.

Только в заключительной речи Тобиас Лемке на краткий миг проявляет эмоции. Мне они не кажутся наигранными. «Я сожалею о содеянном и о том, что причинил страдания родственникам». Спустя пять дней суд приговаривает Тобиаса Лемке к 15 годам лишения свободы, по истечении которых назначается превентивное заключение. Суд убежден, что обвиняемый изнасиловал Софи Унделох, а затем задушил ее, намереваясь избежать наказания за сексуальное преступление. В пользу Лемке сыграло то, что судьи не захотели исключить возможность воздействия алкоголя и наркотиков в то время, как он совершал преступные действия. И снова суд признал его виновным по критерию ограниченной вменяемости.

Когда судья оглашает приговор, Тобиас Лемке не проявляет никаких эмоций. В конце заседания равнодушно протягивает руки судебному надзирателю, который заковывает их в наручники. Не оборачиваясь, покидает зал суда.

Когда тяжелая дубовая дверь захлопывается за ним, я понимаю, что больше никогда не увижу этого человека. Хотя за 25 лет мы пересекались так часто.

Я тоже покидаю зал № 218. Длинная одиссея в поисках истины закончена. Мне не хочется сразу идти в офис, и я бесцельно брожу по городу. Около собора до моих ушей доносится музыка. Меня тянет туда, я вхожу в храм и внимаю благодатной игре органиста. Словно в замедленной киносъемке, я вновь и вновь мысленно переживаю тот долгий отрезок времени, в течение которого наши с Тобиасом Лемке жизни то и дело соприкасались. Какое дело, какая палитра эмоций! Вначале – застенчивый мальчик, вызвавший у меня жалость, четверть века спустя – бесчувственный человек, к которому уже никто не сумеет найти подход. Убийца, лишивший жизни троих, который когда-то с энтузиазмом исполнял органные хоралы.

Эпилог

Обыкновенное зло, или Вечно в пути

Это была увлекательная лекция, слушатели засыпали меня вопросами. Наконец все пришли в движение, люди начинают покидать зал. Внезапно руку поднимает пожилая женщина с пучком седых волос на голове. Я заприметил ее еще в начале лекции. Задолго до всех остальных зрителей она заняла место в первом ряду и все время внимательно смотрела на меня сквозь свои огромные круглые очки в роговой оправе. «Извините, еще один вопрос, – говорит она смущаясь. – А что происходит с нераскрытыми преступлениями? Мой сын убит, и его смерть была инсценирована как самоубийство. Но полиция в это не верит».

Иногда во время лекций ко мне подходят люди, которые не могут смириться с насильственной смертью близких. Такое поведение мне знакомо по моей работе. Родственники, которые пытаются вытеснить мысли о своем горе, порой начинают подозревать, что за невыносимой потерей стоит преступление, а иногда даже заговор. Они не верят нашим доказательствам или не хотят признавать тот факт, что есть преступления, которые остаются нераскрытыми и безнаказанными.

Это, наверное, самый сложный момент в работе следователя – донести до близких тяжелые для восприятия результаты расследования и при этом придерживаться правды. У меня не всегда хватало на это духу. Иногда я делал правду более терпимой, романтизировал смерть или скрывал подробности, если жертва сильно страдала в последние минуты своей жизни. Ложь во спасение я считаю допустимой в такой экстремальной ситуации.

Я замечаю, что меня тревожит вопрос этой женщины, испытываю что-то вроде беспомощности. Около 90 процентов всех убийств раскрываются, но не все. Даже самые грамотные расследования или самый совершенный анализ иногда не способны изменить ситуацию. Отрезвляющая статистика раз за разом напоминает нам о том, что мы тоже совершаем ошибки и не всегда в силах раскрыть убийство за 90 минут, как это показывают по телевизору. Иногда требуются недели или месяцы, а иногда – вечность.

Нераскрытое дело никогда не отпускает следователя, оно определяет его распорядок дня, его мысли, его жизнь. До тех пор пока я не задержал преступника, мои мысли крутятся вокруг него почти постоянно, я всегда движим надеждой найти зацепку. Нераскрытое убийство нельзя убрать в ящик, нераскрытое убийство нельзя забыть.

Возможно, преступник также подавил в себе воспоминания о содеянном. Может, он тоже соорудил фасад. Живет обычной жизнью среднестатистического гражданина, со свечами на окне и семейным универсалом в гараже. Может, у него есть постоянная работа, и он играет со своими детьми по вечерам. Может, любит дарить жене цветы и смаковать бокал вина за ужином. Я до сих пор содрогаюсь при мысли о том, что это или нечто подобное происходит в Германии каждую минуту. Убийства – это преступления, высвобождающие то самое обыкновенное зло, которое невозможно победить даже с помощью лучших профессиональных кадров и передовых достижений криминалистики.

Я объясняю женщине, что в случае смертей по невыясненным обстоятельствам и убийств расследование ведется особенно интенсивно и объективно, иногда в течение многих лет. Потому что убийство не имеет срока давности, ни перед законом, ни в сознании следователей.

Мне хочется донести до нее эту мысль, но женщина смотрит на меня сквозь свои большие очки с серьезным выражением лица, отодвигает стул и уходит.

Благодарности

Расследование убийств и профайлинг – это командная работа. Поэтому я хотел бы поблагодарить всех, кто помогал мне на протяжении многих лет в раскрытии описанных преступлений и поддерживал меня при написании этой книги:

Доктора Кристу Аугустин, Маркуса Беккера, Сюзанну Бишофф, Ульриха Бёсля, Вернера Бёттхера, Штефана Боте, Матиаса Брауне, Йоханнеса Канельса, Томаса Дёльверса, приват-доцента, доктора Кристину Эрфурт, Армина Гартельманна, доктора Акселя Геля, Розу Гердтс-Шиффлер, профессора Луизу Гройль, Бернда Гутцманн-ван Хове, Сюзанну Ханика, Монику Хайм, Бернта Хенсе, Биргитту Катчински, Клауса Кервеля, Уве Кези, доктора Хайке Клотцбах, Йорга Кёстера, Йоахима Кроль, Нину Кунцендорф, профессора, доктора Уте Локманн, Клауса Люнингхаке, Герберта Нимейера, доктора Гётц Маккенсен, Лутца Мюллера, Элизабет Шрёдер-Мельке, доктора Людера Мейер, профессора Экхарда Мордхорста, Хольгера Мюнха, Йохена Муша, Йоахима Озенберга, Сабину Пиге, Уве Пикарда, Йорга Пиксберга, Георга Плора, профессора, доктора Клауса Пюшеля, Свена Разбина, Сабину Рюкерт, Юргена Шаара, Дирка Зимеринга, доктора Анжелу Стоклосински, Беате Зухи, Андреаса Вебера. Я хотел бы поблагодарить Бернда Готвальда из издательства за его рассудительность и чуткую редактуру.

Спасибо моей жене Анне и сыновьям Юлиану, Норману и Клаудио за их терпение.

Примечания

1

Георг Бюхнер (1813–1837) – немецкий поэт и драматург, представитель революционно-демократической литературы. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Оп-арт (оптическое искусство) – одно из направлений изобразительного искусства середины XX века, основой которого являются оптические иллюзии.

3

Отсылка к французскому эротическому фильму «Английское воспитание» (1983).

4

Беате Узе (1919–2001) – немецкая женщина-пилот и предпринимательница. После войны открыла первый в мире секс-шоп.

5

Возбуждение, экстаз (англ.).

6

Название американской хард-рок-группы.

7

Общее название принадлежностей для внутривенного введения наркотиков, также крепкий напиток (англ. сл.).

8

Название популярной музыкальной группы.

9

Возбуждение, кайф (англ. сл.).

10

«Лиловый туман» – название галлюциногена (англ.).

11

Бертон Стивен Ланкастер (1913–1994) – один из самых успешных актеров в истории американского кино, режиссер, сценарист и продюсер.

12

Сюрикен – японское метательное оружие в виде звезды с заточенными краями.

13

Фразеологизм «хождение в Каноссу» означает проявление вынужденной покорности или покаяние, признание себя зависимым, побежденным. Восходит к эпизоду из Германской истории: император Германии Генрих IV, отлученный папой Григорием от церкви, вынужден был в 1077 г. с покаянием отправиться пешком в Каноссу (замок в Северной Италии), где находился папа.

14

Стиль баухаус (также баухауз) – направление модернистской архитектуры, зародившееся в Германии и преобладавшее в 1930–1960-х гг. Отличительные характеристики стиля баухаус – акцент на конструктивных элементах зданий и их экстерьерных составляющих: стеклянных конструкциях, железобетонных и кованых металлических компонентах.

15

RAF (нем. Rote Armee Fraktion) – «Фракция Красной армии», немецкая леворадикальная террористическая организация, действовавшая в ФРГ и Западном Берлине в 1968–1998 гг.

16

«Шесть футов под землей» (англ.). В российском прокате фильм вышел под названием «Клиент всегда мертв».

Content

Аксель Петерманн
Перед лицом зла
Уникальные расследования лучшего профайлера Германии

Введение Приподнимая завесу

1 Не ведая жалости Преступление по книге

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

2 Ухо В паутине прошлого

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

3 Хладнокровная Непостижимый поступок

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

4 «Я же не монстр!» Долгие поиски истины

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Эпилог Обыкновенное зло, или Вечно в пути

Благодарности

Примечания