Станислав Федотов

Амур. Лицом к лицу. Ближние соседи

Прежде, чем кого-то осудить, надень его обувь, пройди его путь, споткнись о каждый камень, который лежал на его дороге, прочувствуй его боль, попробуй его слёзы… И только после этого расскажи ему, как нужно жить!

Кунцзы

Лицом к лицу – лица не увидать:

Большое видится на расстоянии…

Сергей Есенин

Близкие соседи лучше дальних родственников.

Китайская пословица

Серия «Новый исторический роман»

© Станислав Федотов, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

1

– …А я тебе говорю, Ники, грядёт расовая война! Жёлтые против белых!

– Ну о чём ты говоришь, Вилли, какая расовая война? Успокойся, поешь лучше супчика. Ты такого не едал, и я уверен, не готовил. Хотя про твои супы легенды ходят по всей Европе.

Вильгельм довольно улыбнулся и подкрутил стоящие торчком кончики усов:

– Так уж и легенды, скажешь тоже! Однако не скрою: приятно слышать. – Он взялся за ложку и поплескал ею в тарелке. – И что же это за супчик такой, который я не готовил? Аромат – да, отменный. А каков на вкус?

Вильгельм зачерпнул дымящую паром жидкость, подул, остужая, и осторожно отхлебнул. Почмокал, зажмурившись, и отхлебнул ещё.

Николай с любопытством следил за ним.

– Так, – сказал Вильгельм. – Во-первых, кюрбис…

– Верно, – кивнул Николай, – тыква. А во-вторых?

– Во-вторых… Во-вторых, жареная куриная печень. Ну-у… и вкусовые добавки: лук, чеснок, петрушка, сливки…

– Насчёт добавок – не знаю, я не настолько в этом сведущ. Для меня главное, чтобы вкусно было.

– Вкусно – да, можешь повару передать моё восхищение. Только где он берёт свежие сливки? Мы в море уже третий день.

– А на яхте есть коровник. Так что всё свежее!

Два великих императора – российский и германский – обедали на яхте «Полярная звезда». Они нередко совершали семейные прогулки по Балтийскому морю, но в этот раз по предложению Вильгельма отдыхали мужской компанией.

– Мы же тоже семья, – хохотнул немец в телефонную трубку. – Я – твой троюродный дядя.

– Можно было бы и Джорджа пригласить, – попробовал добавить Николай, имея в виду британского наследника престола, своего двоюродного брата.

– Не надо, – отрезал германский родственник, – я не люблю англичан.

«Как будто я их люблю, – подумал Николай Александрович. – От них всегда можно ожидать какой-нибудь пакости».

В 1901 году он ознакомился с письмом своего прапрадеда Павла I о предсказании монаха Авеля, в нём напрямую говорилось о зловещей роли Англии в судьбе династии Романовых. Письмо произвело на императора колоссальное впечатление, поскольку за прошедшее столетие сбылись практически все предсказания, начиная от войны с Наполеоном вплоть до преждевременной смерти наследника цесаревича Николая, из-за которой трон пришлось принять батюшке Александру Александровичу. А в будущем Россию ждали две неудачные войны, три революции и трагический финал, о котором не хотелось думать. Однако теплилась надежда, что и Авель мог ошибиться: наследника-то нет как нет, одни дочери, так что Николай Александрович потерял уверенность в своих мужских возможностях и стал гораздо реже встречаться с Аликс на брачном ложе.

От невесёлых дум его оторвал троюродный дядя.

– Единственный недостаток супчика, – доев и отставив тарелку, сказал Вильгельм, – это его цвет. Напоминает жёлтую угрозу.

– Дались тебе эти жёлтые! – в сердцах сказал Николай. – У тебя, Вилли, прямо паранойя какая-то. Вспомни, как их гоняли наши генералы.

– Положим, генералы были русские, – усмехнулся Вильгельм. – Сахаров, Мищенко, Алексеев… Из наших я отправлял только генерал-фельдмаршала Альфреда фон Вандерзее.

– А Ренненкампф? Его рейд по Маньчжурии стал легендой.

– Ну какой же он немец? Одна фамилия! Я заметил, Ники, что все иностранцы, приехавшие жить и работать в Россию, спустя недолгое время становятся русскими. Особенно немцы. Вон Екатерина Великая, чистокровная немка, превратилась в великую русскую патриотку. Или твой новый премьер Витте. А тебя почему-то тянет к жёлтым. И не хмурься, я знаю, что тебя подталкивают тот же Витте и Ламсдорф, тоже, кстати, из немцев.

– Да, я вижу свою главную задачу на востоке. Там для развития неисчерпаемые возможности, хватит внукам и правнукам. Но, сам понимаешь, без незамерзающих портов эти возможности становятся лишь мечтами.

– У вас есть Порт-Артур и Дальний.

– Этого мало. Нам нужна Корея.

– Ну, так захватите её, и дело с концом, – хохотнул Вильгельм, берясь за большого жареного цыплёнка, которого повар странно назвал «табака».

– Во-первых, я ничего захватывать не хочу, ни Корею, ни Маньчжурию. Хочу устанавливать с ними самые тесные союзные связи, как у добрых соседей. А во-вторых, против будет Япония. У неё на эти территории свои виды, в отличие от наших, колониального характера. Тем более мы им дорожку перешли, отобрав Ляодун.

– Насчёт союзных связей ты мне, дорогой троюродный племянничек, зубы не заговаривай. Знаем мы эти союзы! А сцепишься с Японией – проглатывай! Однако не подавись. Там Англия за последние годы столько наворочала!.. А «табака» ваш превосходен!

– Да, драка может быть серьёзная, – кивнул Николай и остро взглянул на родственника. – У меня к тебе, Вилли, вопрос: если понадобится, подставишь плечо?

– Подставить можно, но что я за это получу? Мне Циндао тоже маловато.

– Думаю, в обиде не останешься. Но от своих слов придётся отказаться.

– От каких слов? – насторожился Вильгельм и, отерев салфеткой жирные губы и усы, уставился на Николая.

– А от тех, которыми ты напутствовал свой экспедиционный корпус. Их повторяла вся Европа. Как там? – Николай на мгновение задумался, вспоминая: на память он никогда не жаловался. – «Пусть и Китаю станет известна Германия, чтобы ни один китаец впредь не смел косо взглянуть на немца». Так?

– И что в них такого? Нормальные слова белого человека! Китайцы даже не пикнули!

Николай усмехнулся:

– На Германию пикать себе дороже! Да, Вилли, китайцы промолчали, но, смею тебя уверить, наверняка запомнили. Они ничего не забывают. С ними и дружить, и враждовать надо очень осторожно. Взгляни на их императрицу Цыси. Как она ловко вывернулась из истории с этими… ихэтуанями.

– Да ну-у… Баба как баба! – сказал император Германии, берясь за второго цыплёнка «табака». – Ах, какая вкуснятина! М-м-м…

Николай Александрович откровенно засмеялся:

– Баба бабе рознь! Вспомни, как ваш Фридрих Великий драпал от нашей бабы Елизаветы. А Цыси за сорок лет правления хоть и проиграла войну с Японией, сумела поставить свой неподъёмный Китай на рельсы современности. Её беда – некого оставить после себя. Династия выродилась. А придёт ещё такой же, как она, Китай умчит вперёд, нам останется лишь платочками вслед махать.

– Wer Mass hält in allen Dingen, der wird’s auch zu etwas bringen[1], – меланхолично заметил Вильгельм, жуя цыплёнка.

– Что-то я не понял, Вилли: ты сказал о Китае или о себе?

– И о России – тоже.

2

Дэ Чаншунь бежал в Китай осенней ночью, сразу после застолья по поводу своего шестнадцатилетия.

Вообще-то Саяпины не отмечали чьи бы то ни было дни рождения, последнее домашнее празднество случилось два года назад – двойная свадьба: сочетались венчанием Иван с Настей Пичуевой и Павел Черных с Еленкой. У Насти и Ивана после того успел родиться маленький Кузьма, а Черныхи уехали в Хабаровск: не захотел Павел продолжать казачью службу, ему, сказал, с лихвой хватило похода на Айгун. Еленка всплакнула при расставании с родичами, но делать нечего: жена должна быть при муже.

Ни рождение Кузи, ни отъезд Еленки отмечать и не подумали, а вот 16 лет Чаншуня захотел отпраздновать дед Кузьма. Все три с половиной года после «утопления» он старался заглушить в парнишке тоску по погибшим родителям, отвлекал, зовя поработать над своими придумками и поделками, но горе оказалось неизбывным. Пытался убедить его, что не все и не всегда русские люди ведут себя хуже кровожадных зверей, но всё было напрасно: Чаншунь оставался замкнут. На вопросы отвечал коротко, сам никогда ничего не спрашивал и не просил.

Жил парнишка у бабушки Тани, которая тоже не забывала его приголубить: то приобнимет как бы походя за узенькие плечи, то ласково поерошит по-прежнему наполовину седые волосы. В такие моменты Чаншунь замирал на мгновение, но уже в следующую секунду уворачивался и скрывался в своей комнате, бывшей когда-то светлицей дочерей Татьяны Михайловны. Кстати, Марьяна, младшая сестра Арины, появилась на свет через 16 лет после трёх быстро умерших братьев и сестёр. Уродилась девчонкой своенравной, слушалась только отца, ходила с ним на охоту и на рыбалку, а когда Григорий Степанович погиб, разругалась с матерью и сестрой и уехала в Хабаровск. Там, по слухам, выучилась стучать на пишущей машинке, вышла замуж и пропала из виду.

У бабушки Тани была коза по имени Катька, тоже своенравная и даже вредная: от её крутых рогов, бывало, доставалось всем внукам. Но молоко её было вкусное и целебное: оно быстро избавило от худобы нового члена саяпинского семейства. Чаншунь выводил её на поводке на свежую травку, что в изобилии росла вдоль ограды Вознесенского кладбища. Катька, всем на удивление, слушалась Чаншуня, а однажды, в один из первых выходов на выпас, защитила китайчонка от местных мальчишек, которые вздумали посчитаться с «косоглазым» за ушедших на войну отцов и старших братьев.

Гурьба их окружила жертву. Поначалу дразнили, но Чаншунь не обращал на них внимания, следя за тем, чтобы Катька выбирала траву погуще и посочней. Это пренебрежение разозлило казачат. На Чаншуня с кулаками налетел один из них, поменьше и послабей, но споткнулся о каменный встречный взгляд и, не посмев ударить, вильнул в сторону. Тем не менее мальчишки угрожающе завопили и все вместе, толкаясь, ринулись на врага. Чаншунь успел пару раз ударить, но был смят и опрокинут, образовалась куча мала с пыхтеньем, выкриками, мельканием кулаков.

Катька не обращала на них внимания, пока Чаншунь не вскрикнул от боли. Коза услышала, вскинула голову, мотнула рогами, бебекнула и решительно вмешалась в драку. Первым же ударом она подняла на рога и отбросила заверещавшего от боли и страха того самого мелкого, который не сумел стать зачинщиком; потом принялась за других. Куча мала рассыпалась, казачата пустились наутёк. На траве остался лежать побитый китайчонок. Катька подошла к нему, торкнула в бок копытом и требовательно бебекнула: чего, мол, тут разлёгся? Чаншунь сел, вытер кровь на разбитом лице, засмеялся и обнял козу за шею. Она немного постояла спокойно, потом мотнула головой, высвобождаясь, и лизнула Чаншуня в щёку. После этого случая за все три с лишним года никто не смел тронуть его на прогулках с козой, а без неё он и не выходил со двора.

…Всё застолье по случаю дня рождения Чаншунь просидел с каменным выражением лица. За подарки (очень простые: от старших Саяпиных – меховые тапки-выворотяшки и стёганый куртяк, от бабушки Тани – русский букварь, от Ивана и Насти – шубка цю из меха собаки) поблагодарил по-китайски:

– Се-се.

Похлебал окрошки, съел пару коршунов – бабушкиных вкусняшек из черёмухи, – выпил чаю и ушёл спать. Взрослые после его ухода приняли дедовой кедровки, закусили, но разговор не клеился, грустно было, даже тоскливо, и тоже разошлись. Тем паче время по осени было позднее.

Иван с Настей поднялись в теремок, проверили сон маленького Кузи – он спал в комнате Еленки – и легли в соседней на широкую кровать. Эта кровать была подарком деда Кузьмы к их свадьбе. Сам ладил! Знал старый хитрован, как это здорово, когда есть простор для тайной нежности и сумасшедшей страсти! Молодые оценили это в полной мере, чуть ли не каждую ночь отдаваясь им и придумывая новые, чтобы ещё глубже сливаться телом и душой.

И на этот раз Настя подластилась было к мужу, но тому любовных сладостей вовсе не хотелось, и она отстала. Чутким сердцем поняла, что́ творится у Ивана в душе, о чём и о ком ему напомнил закаменевший китайский паренёк. Она ничуть не злобилась на неизвестную ей китаянку, которой досталась первая любовь её Ванечки, и не завидовала ей, потому что знала о страшной участи благовещенских китайцев. Да и на КВЖД и в Сунгари насмотрелась.

Она лежала и вспоминала, как они с Фёдором Кузьмичом везли Ивана домой. Он еле-еле ходил, а дорога дальняя. По земле, напрямую к Благовещенску, гораздо ближе, но опасно: по лесам и перелескам бродили рассеявшиеся «боксёры», солдаты-дезертиры, шайки хунхузов. Остатки полусотни амурцев во главе с подхорунжим Трофимовым ушли в поход с летучим отрядом генерала Ренненкампфа.

Фёдор Кузьмич разрывался душой: казаков не хотел оставлять, но и сына не мог бросить. Разрешил проблему генерал Гернгросс: поскольку Саяпин со своими казаками подчинялся ему, он приказом дал ему командировку для доставки сына в Благовещенск и отправил Фёдора, Ивана и Настю Пичуеву первым же пароходом в Хабаровск. А там уж они сами сели на пароход до Благовещенска, благо началось осеннее половодье.

У Амура есть такая особенность: к середине августа тающие всё лето горные ледники выдают самую большую воду, переполняющую истоки и притоки великой реки, и начинается настоящее наводнение, порой намного более мощное, нежели весеннее. Поэтому пароход бойко шёл вверх по течению, не опасаясь неожиданных мелей.

Настя выводила Ивана на палубу, и они подолгу сидели на скамье, любуясь то тайгой, полыхающей осенними красками, то обрывистыми берегами, то дикими зверями: медведями, оленями, кабанами, приходящими на водопой. Звери совсем не боялись шума колёс, шлёпающих плицами, и даже гудков, которые из озорства подавал кто-нибудь из матросов. Наоборот, отрывались от воды и провожали взглядами дивное речное существо.

Иван тоже не спал, он вспоминал Цзинь и свой неописуемый ужас от рассказа деда о благовещенском «утоплении», как назвали в газете дикую расправу над беззащитными людьми. И хотя дед говорил, что вроде бы видел, как Ван Сюймин, Цзинь и Сяосун добрались до своего берега, внук воспринимал это как придуманное утешение, а не надежду на благополучный исход.

Он плакал, метался, у него началась горячка, открылась рана, и неизвестно, чем бы всё кончилось, если бы не Настя. Она не отходила от постели Ванечки ни на миг, делала всё необходимое, что предписал госпитальный врач, спала на полу возле его кровати, чтобы при малейшей тревоге прийти на помощь. И выходила-таки своего «суженого», как с доброй улыбкой говорил Фёдор Кузьмич. После Рождества Иван уже самостоятельно передвигался, а к весне и вовсе вернул себе прежнюю стать. Только теперь он выглядел не парнем безусым, а взрослым казаком, даже бороду отпустил на манер деда и отца. И такую же рыжую, как у них.

– Какие вы все солнечные! – смеялась Настя.

Когда она смеялась, словно расцветала и сама становилась солнечной. Иван невольно любовался ею и даже не пытался сравнивать с Цзинь, как случалось, когда она бывала хмурой или просто озабоченной.

В семье её берегли, приласкивали, словом лишним не напоминали о случившемся с ней, а старшие Саяпины надежду лелеяли, что всё-то у неё с Иваном сладится. Оно и сладилось. После Рождества, когда Иван начал самостоятельно передвигаться. Он тогда проснулся среди ночи, как от толчка в бок, и впервые вздохнул глубоко и свободно: ушла боль из груди, мучившая его все дни и ночи после операции.

Обрадовался до того, что захотелось сразу с кем-нибудь поделиться, но с кем? Глубокой зимней ночью, когда в комнате темно хоть глаз выколи, когда в доме тихо так, что слышно, как мороз потрескивает в брёвнах стен? С Настей? Да, конечно, она тоже порадуется, но где она спит? Он привык, что Настя рядом, когда он засыпает вечером и когда просыпается утром, когда ему что-то понадобится даже среди ночи, но понятия не имел, где спит она сама.

Он прислушался к тишине и различил дыхание: кто-то дышал совсем рядом. Стал вглядываться в темноту, и постепенно начали вырисовываться контуры предметов: шкаф для одежды и белья, сработанный руками деда и отца, столик и два стула, небольшой комод…

Живого никого нет, но кто-то всё-таки дышит, это он слышал уже явственно! Под кроватью, что ли? Иван приподнялся, чтобы заглянуть под кровать, и увидел на полу большое белёсое пятно. Сердце сдвоило: он понял, что Настя тут, рядом. Подумал позвать, но вовремя вспомнил, что в соседней комнате Еленка с Пашкой, могут голос услыхать. Протянул руку и дотронулся – до плеча или бедра, не разглядел. Она сразу вскинулась, схватила его руку горячими пальцами, обдала жарким шёпотом:

– Ванечка, милый, чё понадобилось?

Он не ответил, потянул было её к себе, под одеяло, однако вдруг спохватился, оттолкнул:

– Нет… нельзя… не серчай…

Она убежала с тяжёлым сердцем. В дом бабушки Тани, в свою комнату в «теремке». И только через месяц, в день Никиты Пожарника, случилось то, о чём мечталось долгие полгода.

Утром 14 февраля Арина Григорьевна посмотрела на Настю по-особому внимательно, та зарделась и хотела убежать, но маманя обняла её, прижала льняную головку к полной груди:

– Моя ты ро́дная! Спаси тебя Бог за Ванюшу!

Свадьбу двойную, с Еленкой и Павлом, по весне, после Пасхи, сыграли, а в феврале, как раз к семнадцати Настиным годам, и Кузя народился. То-то было радости! По такому случаю дед и внук Саяпины дали три залпа из карабинов и устроили фейерверк из китайских петард. Молодые родители почувствовали, что нашли своё счастье. Цзинь ушла из снов и воспоминаний Ивана, не навсегда, конечно, но сердце отпустила, а Насте было хорошо просто оттого, что Ванечка успокоился.

Иван заснул, и Настя вслед за ним погрузилась в глубокую дрёму. Спали и старшие Саяпины, и бабушка Таня в соседнем доме – не мудрено, время приближалось к первым петухам, а осенью в эти часы особенно крепко спится.

Только Чаншунь лежал без сна. Он твёрдо решил бежать. Почему и зачем, не думал, просто ему уже невыносимо было видеть участливые лица, напоминающие о том, что он – сирота, что остался без родителей, без братьев и сестёр, ни за что убитых такими же русскими, которые притворяются добросердечными, а на самом деле – дьяволы, хуже диких зверей. Чаншунь даже заплакал, представив деда Кузьму и бабушку Таню чудовищами – рогатыми, хвостатыми, клыкастыми, с огненно-красными глазами и огромными когтями на руках. Ему стало жалко их, а ещё тётку Арину и Еленку. Они не убивали китайцев, не то что дядька Фёдор, Иван и дядька Павел Черных, которые вернулись с войны. Но Чаншунь выбросил жалость из сердца, потому что всё равно все они – русские, а значит, чудовища.

Откуда-то издалека долетел крик петуха. Пора! Чаншунь встал, надел подаренные тапки и куртяк и очень осторожно, чтобы не скрипнуть половицей или дверью, спустился на кухню. Заглянул в комнату бабушки – та спала, посапывая, под толстым одеялом, – и вышел во двор. Единственная, с кем он хотел бы проститься, была коза Катька, его верная защитница. Она должна была в своём хлеву отдыхать, то есть спать без задних ног, как говаривала бабушка Таня. Однако не спала. Стоило Чаншуню выйти, как он услышал осторожно-тихое «бе-е» и увидел в ночном полумраке просунувшуюся в широкую щель в загородке белую мордочку с длинной бородой – рога мешали высунуться полностью.

Чаншунь взял её обеими руками за мохнатые щёки и прижался лицом к лицу. Катька, кажется, дышать перестала и лизнула его в шею.

– Прощай! – сказал он по-китайски. – Цзай-цзень.

– Бе-е, – тихо ответила она и заплакала.

Слезинки скатились по её щекам и замочили его ладони.

Через час он вышел на берег Хэйлунцзян – реки Чёрного Дракона – около Верхне-Благовещенского. Уткнувшись в песок острыми носами, спали лодки. В одной нашлись вёсла. Припасённым ножом Чаншунь перерезал верёвку, держащую лодку на привязи, разулся, чтобы не замочить выворотяшки, засучил штанины и столкнул посудину на воду. Запрыгнул сам и какое-то время сидел, глядя, как течение относит его от проклятого берега. Потом взялся за вёсла.

Что его ждёт на родном берегу, куда он причалит, к кому придёт, Чаншунь об этом не думал. Главное – вырвался на свободу!

3

Подруга Цзинь телефонистка Маша Пушкова (правда, уже почти год Вагранова) позвала её на семейное торжество. Мужу Маши, Семёну Ивановичу Вагранову, начальнику станции Яньтай, исполнялось пятьдесят лет. На юбилей приехали братья его Василий и Дмитрий, оба холостые, и Маша, добрая душа, понадеялась: а вдруг кому-то из них приглянется красавица китаяночка. Было, конечно, одно «но»: у Цзинь имелся сынок, двухлетний Сяопин, про отца которого подруга наотрез отказалась что-либо говорить. Однако Маша не сомневалась: кто полюбит Цзинь, тот и сына примет. К тому же она ещё и крещёная, под именем Ксения, хотя Маша предпочитала звать её по-китайски, уж очень нравилось произносить «Цзиннь», будто колокольчик звенит.

Цзинь отнекивалась: мол, отец себя неважно чувствует, да и Сяопин балуется, но Маша была непреклонна.

– Ты на себя погляди, – сказала она. – Красота быстро проходит. Оглянуться не успеешь. И Сявке твоему отец нужен. – Ей казалось долгим произносить имя Сяопин, она с ходу назвала мальчонку Сявкой, и тот, к удивлению матери, охотно откликнулся.

При упоминании об отце Цзинь покраснела и насупилась. Маша спохватилась, что шагнула на запретную территорию, однако отступать было не в её характере.

– Ты не представляешь, какие эти Ваграновы чудесные люди. Мой Семён и сам каких днём с фонарём не сыщешь, а о братьях своих рассказывает просто взахлёб. У них двоих, у Василия и Дмитрия, оказывается, только отец общий, а матери разные. У Василия мать убили, а у Сёмы – отца, когда он ещё не родился, а мать у него, у Сёмы моего, и у Дмитрия одна и та же… – Маша на мгновение замолчала, увидев, как округлились от изумления глаза Цзинь, засмеялась и обняла подругу: – Ой, я совсем тебя заболтала и запутала! В общем, приходи после смены. Отец твой с Сявкой посидит, не усохнет. – И тут же перескочила на другое: – О брате ничего не слышно?

Цзинь всегда удивлялась её говорливости и умению круто менять тему разговора. Сама она так не умела и вообще предпочитала больше молчать и слушать. На вопросы, обращённые прямо к ней, отвечала коротко и по существу. И о Сяосуне просто обронила:

– Ничего.

Не могла же она сказать пускай даже очень близкой подруге, которой обязана местом работы, да и самой спокойной жизнью, что младший брат уже три года находится в отряде хунхузов. Она, конечно же, знала, что русские считают хунхузов бандитами по причине извечной борьбы: хунхузы нападали на русские селения, не жалея ни старых, ни малых, не упускали и китайских богатеев, – но в понимании бедняков хунхуз был народный герой, а не даофэй, то есть просто бандит. И Сяосуна Цзинь ни в коем случае не причисляла к даофэям.

Да, после исхода из Благовещенска он возненавидел русских и примкнул к хунхузам, даже стал в отряде цзыцзяньу, то есть «мастером письма», поскольку умел читать и писать, и стал учить неграмотных (хунхузы, кстати, высоко ценили грамотных не только в военном деле), но грабителем не стал. Цзинь была уверена, что брат на это не способен. Хотя она действительно уже два года не имела о нём известий. Брат остался на севере, где-то неподалёку от города Саньсин, а они с отцом после рождения Сяопина двигались на юг, пока не осели в Яньтае. К тому времени вся линия КВЖД была очищена от мятежников и китайских солдат.

А осели благодаря встрече с Машей, тогда ещё Пушковой. Даже, верней, благодаря Сяопину, у которого в тот день разболелось ушко, и он то хныкал, то в голос плакал, и Цзинь не знала, как его успокоить, чем помочь. Отец, как всегда, ушёл на базарчик возле станции, он всё хотел найти мастерскую, где бы пригодилось его умение обувщика, а Цзинь осталась на уличной скамье с сыном и двумя заплечными мешками, в которых уместился весь их семейный скарб. Маша шла домой со смены на телефонном коммутаторе и только поравнялась с ними, как вдруг мальчонка вскрикнул, свалился с материнских колен, вскочил и спрятался за остановившейся Машей.

– Какой красавчик! – невольно восхитилась она, наклоняясь к нему.

Сяопин и верно был очень хорош – золотоволосый и чернобровый, на скуластом личике задорно торчал вздёрнутый носишко, – но сейчас он хватался за ухо и тоненько поскуливал, а из серо-зелёных, широко открытых глаз катились крупные слёзы. Золотые волосы, серо-зелёные глаза, курносый – не китайчонок, а русачок скуластенький.

– Бедный мальчуган! – добавила Маша и погладила шелковистые кудряшки. – Что, ушко болит?

– Да, болит, – подтвердила Цзинь, беря Сяопина на руки. – Продуло.

– О-о, ты говоришь по-русски! – обрадовалась Маша. – Пойдём ко мне, у меня есть ушные капли.

Она привела их в свою чистенькую комнату в общежитии железнодорожников, нашла капли, закапала в ушко Сяопина и наложила тёплую повязку. Боль ушла, и мальчугана потянуло в сон. Цзинь положила его на диван, прикрыла шерстяным платком, висевшим на спинке, и присела на табуретку у стола.

– Есть хочешь? – спросила Маша, разжигая примус. – Меня, кстати, Машей зовут. Маша Пушкова. Я телефонисткой служу на станции.

– Меня – Ксенией. Я – крещёная. А по-китайски – Цзинь. Ван Цзинь.

– Цзиннь! Красиво! Цзинннь…

– Ой, мне же надо бежать! – спохватилась Цзинь. – Отец вернётся, а нас нет. Испугается, а у него сердце слабое.

– А ты сходи за ним и приводи сюда. Чаю попьём. А сынок пущай поспит. Как его звать-то?

– Сяопин. Ван Сяопин.

– Ой, как длинно! Я его Сявкой буду звать. Ты не против?

Цзинь пожала плечами.

– Вот и ладно. Давай беги за отцом.

Когда Цзинь вернулась на станцию, Сюймин уже сидел на скамейке и вертелся, отыскивая взглядом своих среди проходящих людей. Увидев дочь, он так обрадовался, что бросился ей навстречу. Но первые слова были о внуке:

– Где Сяопин? Ты его потеряла?

– Нет-нет, успокойся, с ним всё в порядке. Пойдём со мной, по дороге расскажу. Лучше скажи, как твои поиски?

– Что я тебе говорил каждый раз, когда не находил работы?

– Ссылался на Великого Учителя, на его суждение: «Неудача не означает, что Бог вас оставил. Это означает, что у Бога есть лучший путь для вас».

– Великий Кун-цзы снова оказался прав!

– Ты нашёл работу?

– Да, дочка. Завтра с утра приступаю. А что у тебя?

Цзинь рассказала о встрече с Машей Пушковой. Ван Сюймин покачал головой:

– Какой счастливый день! И как тут не вспомнить Учителя: «Сердца, как цветы, – их нельзя открыть силой, они должны раскрыться сами»? Вот и сердце девушки раскрылось, Сяопину помогло.

В общежитии кроме Маши оказался ещё один человек, плотный мужчина лет сорока в форме путейца. Он сидел на диване в ногах спящего Сяопина, широкая ладонь поглаживала тело ребёнка, прикрытое уже не платком, а лоскутным одеялом. При появлении старого Вана и Цзинь он встал и слегка поклонился:

– Позвольте представиться: Вагранов Семён Иванович, начальник станции.

Сюймин тоже поклонился, представился сам и назвал дочь.

Маша уже накрыла на стол: разрезала варёную курицу, разложила овощи и лепёшки, поставила графинчик водки и стопки. Гости пить отказались, а Маша и Вагранов выпили.

Разговорились. Цзинь переводила. Она хотела было рассказать о событиях в Благовещенске, но отец запретил, зато сам охотно поделился радостью: предстоит большая и для него как мастера интересная работа. Пообещал сшить Маше джимы хромовые с длинными голенищами на кнопках, а Вагранову – сапоги. Спросил, не подскажет ли начальник станции, где можно снять комнатушку, хотя бы на первое время.

– Здесь, в общежитии, есть пустая комната, – сказал Семён Иванович, – однако только для служащих станции. Вот если бы Цзинь пошла к нам работать…

– Я ничего не умею, – потупилась Цзинь.

– Русскую грамоту знаешь? – спросила Маша.

– Нет, только китайскую.

– Я тебя научу. Наша-то полегче вашей будет. Семён Иванович, ты вот жаловался, что помощника нет, кто бы мог с китайцами общаться. Возьми Цзинь.

– Да я и сам приглядываюсь по этому делу. По-моему, годится. А господин Ван не против?

Цзинь перевела и тревожно-выжидающе посмотрела на отца. Сюймин огладил длинную седую бородку:

– Великий Учитель говорил: «Куда бы ты ни шел, иди со всей душой». Последуем его совету.

– Вот и славно! – весело заключил Семён Иванович.

Так и осело семейство Вана в Яньтае. А пустая комната, упомянутая Ваграновым, оказалась Машиной, потому что Маша уже на следующий день переехала к Семёну Ивановичу, у которого был отдельный дом, а через неделю венчалась с ним в церкви на станции Шахэ. Ксения была на венчании подружкой невесты. И, конечно, Ван Сюймин был на свадьбе в числе почётных гостей. Он даже тост сказал в виде притчи. Говорил по-китайски, Цзинь переводила:

– Один человек, скажем, звали его Мао Цзян, жил в окружении соседей, с которыми почти не общался. Некогда было, много работал. Жена и дочь ему говорили: «Нельзя от соседей отмахиваться. В трудную минуту они всегда помогут». А Мао Цзян отвечал: «В трудную минуту только родственники помогут». «Но родственники далеко, а соседи рядом», – говорили жена и дочь. «Ничего, приедут, помогут». И вот случилась беда – пожар, у Мао Цзяна сгорела фанза, сгорела его мастерская, и остался он с семьёй на улице, без единого цяня. Нечем было даже заплатить уличному писцу за письмо родственникам о случившемся. И соседи, с которыми он не хотел общаться, пришли на помощь: приютили, накормили, дали денег на письмо. Но ответа Мао не получил, и никто не приехал помочь. И тогда соседи все вместе сложились понемногу и фанзу ему построили, и мастерскую. Работал он хорошо, скоро со всеми расплатился и устроил пир для всех соседей. А на пиру сказал: «Близкие соседи лучше дальних родственников». Вот такими соседями для нас оказались Семён и Маша. Будьте здоровы и счастливы, дорогие люди!

4

К Ваграновым Цзинь всё-таки пошла, не хотела обижать Машу. К тому же не пришлось подарок искать и придумывать: отец успел сшить Семёну Ивановичу отличные сапоги.

Застолье уже было в разгаре. Новую гостью встретили весёлыми приветствиями. Приезжие братья дружно вскочили, предлагая ей место за столом. Она выбрала предложение старшего, совсем не похожего на Семёна и Дмитрия. Почему именно его, сразу не поняла, и лишь чуть позже догадалась: сердце подсказало, ведь у неё тоже маму убили, и они – как брат и сестра по несчастью.

Брат и сестра?.. Внутри что-то ёкнуло: пожалуй, нет! Василий вдруг напомнил ей Ивана, только сильно возмужавшего и не рыжего, а черноволосого с проседью. И Василий как-то уж очень пристально и серьёзно посмотрел на неё.

Цзинь смутилась и почувствовала, как загорелось лицо. Не доев предложенный Машей кусок рыбного пирога, она торопливо встала и вышла в прихожую.

– Ты куда это собралась? – преградила дорогу Маша.

– Никуда… Жарко… Лицо сполоснуть…

– А-а, ну иди. Умывальная знаешь где.

Но и Маша не успела вернуться в комнату, и Цзинь дойти до умывальной не удалось. Входная дверь распахнулась без стука, и на пороге вырос здоровенный казак с головы до ног в форме Амурского войска: тёмно-зелёная фуражка с жёлтым околышем на рыжекудрой голове, тёмно-зелёные же рубаха и шаровары с жёлтыми лампасами, серебряные с жёлтым просветом, четырьмя звёздочками и большой буквой «А» погоны, портупея через правое плечо и шашка на боку.

– А подать сюда виноватого! – прогудел казак. – Кому тут полтинник прилетел?

В прихожей света было маловато, и разглядеть, кто перед ним, ему не дали Ваграновы. Они выскочили все разом, Машу и Цзинь оттеснили в угол, казака облапили, мешая друг другу обнять его и поздороваться. И все что-то говорили, говорили… А Цзинь спряталась за Машу и боялась пошевелиться, чтобы новый гость ненароком не обратил на неё внимание. Это был Фёдор Кузьмич Саяпин. Уже не сотник, а подъесаул.

Гостя под руки увели в столовую, а Василий приотстал и перехватил Цзинь, собравшуюся под шумок улизнуть.

– Цзинь, вы куда-то торопитесь?

– Да, – смутилась она, – у меня сын маленький… с дедом…

– Сын – это святое! Давайте я вас провожу.

– Что вы! Нет-нет! У вас, я вижу, гость дорогой…

– Да, Фёдор действительно дорогой нам человек, но он никуда не спешит, мы ещё успеем наговориться, а вам одной идти будет неуютно.

Они вышли из дома в осенние сумерки. На ясном небе, словно капли дождя на стекле, висели крупные звёзды. По остывшей розовато-серой глади заката скользила утлая лодочка месяца. От недалёкой станции долетали пыхтенье паровоза и металлический стук буферов: видимо, формировался эшелон.

Василий взял Цзинь под руку. Она была ниже его плеча, и его твёрдая ладонь оказалась у неё под мышкой. Она высвободилась и сама взяла его под руку.

Некоторое время шли молча. Потом Василий кашлянул, и Цзинь, словно спохватившись, торопливо сказала:

– Вы произнесли: «Сын – это святое»… У вас есть сын?

– К сожалению, нет. Я никогда не был женат.

– И никого не любили?! – удивилась она.

– Любил. И жениться хотел. Но девушка умерла от чахотки.

Василий говорил неторопливо, чисто проговаривая каждое слово. «Так, наверно, говорят большие начальники, – подумала Цзинь, – чтобы их подчинённым всё было слышно и понятно».

– А вы где служите? – спросила она.

– В Сунгари… то есть в Харбине. Недавно переименовали, ещё не привык. В Главном управлении КВЖД. Возглавляю службу эксплуатации южного отделения дороги. А вы?

– Я – помощница Семёна Ивановича по связям с китайским персоналом и вообще с китайцами.

– А русский язык где учили?

– В детстве жила в Благовещенске, там и научилась. А читать и писать по-русски учила Маша. Она – очень хороший человек!

– Да, Семёну повезло с женой. Скоро и малыш появится.

«А я и не заметила», – подумала Цзинь и устыдилась своего невнимания к подруге.

– Мне показалось, или вы знаете Фёдора Саяпина? Он ведь тоже из Благовещенска.

– Какого Саяпина? – как бы удивилась Цзинь.

– Ну, того, кто сейчас в гости пришёл.

– А-а… Нет, не знаю, – небрежно сказала она, но, видимо, сказала не очень уверенно, потому что Василий остановился, повернулся к ней лицом и мягко попросил:

– Если не хотите говорить – не говорите, но лгать… не надо.

– Лгать?! – Это русское слово было ей незнакомо.

– Говорить неправду, – поняв её незнание, пояснил Василий.

Цзинь густо покраснела и порадовалась, что в сумерках её смущение не видно.

– Простите… Да, я знаю Фёдора Кузьмича. Наши семьи дружили.

– А что случилось? Почему дружба в прошлом?

– Осада Благовещенска… – Цзинь пронизал ужас от одного лишь воспоминания, и ужас этот отразился явной дрожью в голосе.

– Знаю. – Прозвучало глухо и, как показалось Цзинь, виновато. – Стыдно и больно!.. – Василий помолчал и повторил с отвращением: – Стыдно и больно! – И добавил: – Не знаю, можно ли такое простить, но я прошу прощения. Поверьте, это было какое-то затмение. Русский народ не такой, он добрый, милосердный, незлопамятный…

Цзинь кивнула, взяла его под руку, и они снова пошли рядом. Но вспыхнувшая напряжённость не проходила. Молчание затягивалось.

– А вы где с Фёдором Кузьмичом познакомились? – наконец спросила она. – Он тоже в Главном управлении?

– Он при штабе Заамурского округа пограничной стражи. А познакомились… – усмехнулся Василий и коротко рассказал про поход от Хурхуры до Сунгари, про Фёдора и его сына. Казаки для него были сплошь герои. – А при осаде Сунгари Ивана тяжело ранили… очень тяжело, еле выжил, – закончил он. – Девчонка выходила, которую он от «боксёров» спас.

– Девчонка? – не сдержав прозвеневшую в голосе ревность, переспросила Цзинь.

– Ей всего пятнадцать было. Ихэтуани снасильничать хотели, Иван с товарищами спас.

– Теперь ей восемнадцать, – задумчиво сказала Цзинь. – Невеста!

– Да нет, жена, – возразил Василий. – И – мать. Сынок у них, Кузя маленький.

– Сыно-ок! – произнесла она, словно охнула, простое слово с такой тоской, что Василий снова остановился, взял её за плечи и попытался заглянуть в глаза.

Она отвернулась, но слеза блеснула в свете месяца.

– Та-ак, – сказал он, и по интонации было ясно, что всё понял. – Говорите, семьями дружили? Бывает… А давайте, мы с вами, то есть вы с сыном и я, будем дружить? Согласны?

Она кивнула почти машинально. Ей действительно захотелось быть ближе с этим сильным и, конечно же, добрым человеком. Но сразу подумалось: а как же Иван?.. Да, он казался и, пожалуй, был бесконечно родным, однако за годы разлуки, наполненные странствиями по Маньчжурии, он из реального человека постепенно и как-то незаметно превратился в бесплотный образ, временами тающий и снова проявляющийся, с каждым разом становясь слабее и слабее. Правда иногда, словно молния среди нависших туч, высверкивало воспоминание о тайных встречах с Иваном, и в эти мгновения желание любви пронизывало всё тело.

Она вдруг остро ощутила своё одиночество и кивнула ещё раз.

– Вот и славно! – Похоже, что Василий искренне обрадовался. – А для начала я попрошу Семёна отпустить вас на недельку, и вы приедете с сыном ко мне в Харбин. Даже можем вместе поехать. Я вам город покажу. Он стал большим, нарядным, торговым…

– Я согласна, – твёрдо сказала Цзинь. – Только не говорите про меня Саяпину.

– А я и не думал говорить, – слегка удивившись, ответил Василий.

5

Сведения Цзинь о Сяосуне немного устарели: брат был уже не цзыцзяньу в банде Бэй Вэйшенга, а бань даньцзя ды, заместитель главаря. Свой пост он заслужил главным образом беспощадностью к иностранцам, особенно к русским, но, надо отдать справедливость, только к мужчинам: стариков, женщин и детей сам не трогал и подчинённым запрещал чинить насилие. Не испытывал жалости к богатеям и китайским чиновникам, однако не трогал японцев, так как считал их естественными врагами русских. Он и предположить не мог, что по прошествии нескольких лет это сослужит ему неоценимую службу.

Место «мастера письма» в банде было уважаемым, поскольку грамотных среди хунхузов раз-два и обчёлся, а писать и считать приходилось достаточно много, особенно после подавления «боксёрского» восстания. Многие банды значительно выросли за счёт приёма «боксёров», дезертировавших солдат и даже офицеров китайской армии, безработных носильщиков, а бянь тао – «охотничьи угодья» хунхузов – заметно оскудели. Зато снова появились торговые караваны и заработали баоцзюйцзы – страховые компании по их охране. Хунхузы разделились: одни банды нападали на караваны, другие охраняли, и трудно было иногда сказать, что выгодней.

Банда Бэй Вейшенга усердно трудилась на обоих поприщах попеременно. Кстати, это была идея Сяосуна, и сюнди – братья по банде – были ею очень довольны, поэтому охотно избрали «мастера письма» заместителем паотоу. Бэй, конечно, не обрадовался, что восемнадцатилетний мальчишка стал вторым человеком в банде, но возражать не стал: его самого не избирали, он получил свой пост по указанию дацзя ды, главы «большой банды».

Какое-то время Сяосун совмещал две должности, так как найти себе замену по первой оказалось непросто. Никто из членов их банды не умел писать иероглифы, даже самые простые, а «мастеру письма» полагалось знать не меньше тысячи, хотя, по правде говоря, для деревенской переписки хватало и половины.

Помог Сяосуну случай, можно сказать, невероятный для такой глуши, как север провинции Хэйлунцзян. Банда Бэй Вэйшенга охраняла торговый караван с чаем, и караван остановился на отдых в городке Бутха. Сяосун в таких случаях обычно захаживал на местный базар-шичан, нравилось ему наблюдать за шумными торговцами, попивая в дымной забегаловке из крохотной стопочки гаоляновую водку или из кружки пенную брагу. Нередко во время посиделок он вылавливал из подслушанных разговоров полезную для банды информацию, после чего его сюнди совершали весьма успешный налёт на местного богатея или чиновника.

В этот раз он обратил внимание на мальчишку лет шестнадцати, сидящего в стороне от торговых рядов за небольшим столиком, на котором лежали две стопки бумаги – одна белая, рисовая, другая жёлтая, тростниковая – и стояли письменные принадлежности – бутылочка с тушью или чернилами и бумажный стаканчик с кистями. Мальчишка явно умел писать иероглифы и занимался составлением писем для желающих. Разумеется, за плату.

Сяосун неплохо знал и любил каллиграфию, что и выдвинуло его из рядовых хунхузов. Знанием этим он обязан был отцу, а тот – своему, даже не отцу, а деду, который в юности брал уроки у Хуан Шэня, художника, поэта и мастера каллиграфии, одного из знаменитой группы «Восемь чудаков из Янчжоу». Уличные писцы не были редкостью даже в столь глухой провинции, какой считался Хэйлунцзян, но чтобы стать им в таком юном возрасте, это казалось совершенно необычным. Впрочем, желающих написать письмо это не смущало: мальчишка не скучал и на чашку риса, а то и кусок мяса зарабатывал без особых усилий.

Конечно же, Сяосун не мог не подойти, чтобы проверить способности юнца. Он и подошёл. Писец поднял голову, коническая шапка соскользнула на затылок, и Сяосун остолбенел: из-под шапки на чистый гладкий лоб выпала седая прядь. Что же испытал, что должен был пережить этот мальчик, если стал подобен старику? Ведь, судя по лицу, он младше Сяосуна лет на пять, не больше! Глаза их встретились, и всё им пережитое Сяосун увидел не только в седине, но и во взгляде писца. В бездонно-чёрных, полных тоски и боли глазах.

– Что угодно господину? – встал и согнулся в поклоне писец.

Сяосун, не отвечая, потрогал бумагу – проверил на качество, вынул и осмотрел кисти – как он и предполагал, из шерсти зайца, самые дешёвые, но сделаны на удивление тонко.

– Кто делал?

– Я сам.

– Обманывать нехорошо. – В голосе Сяосуна прозвучала угроза.

– Правду говорю, господин.

– Ещё скажешь, что и зайца сам поймал.

– Шкурку зайца я получил в уплату за письмо.

– Ладно. Напиши мне: «Хао жэнь бу цзо бин»[2].

Писец выхватил из руки Сяосуна свои кисти, сел за столик, и на листе белой бумаги легко и красиво появились иероглифы: 好人不会当兵

Сяосун даже присвистнул от восхищения.

– Кто тебя учил, парень?

– Мой отец, мастер каллиграфии.

– А где он? Я могу с ним встретиться?

Сяосун никогда не видел, чтобы так стремительно мрачнело только что светившееся жизнью лицо человека: камень угрюмости упал на него и превратил в серую, мертвенную лепёшку. Сяосуну вдруг представился берег реки, полный измученных безоружных людей – мужчин и женщин, стариков и детей, – которых другие люди, вооружённые, гонят в воду, бьют палками, рубят топорами на длинных ручках, стреляют из ружей… Крики… стоны… плач и вой… И ещё, совсем уж неожиданно, он увидел отца, Цзинь и себя уже по грудь в воде…

Он закрыл глаза и пошатнулся.

– Я вспомнил вас, – хрипло сказал писец. – Вы там были… трое…

Сяосун открыл глаза и осмотрелся. Вокруг был всё тот же шичан, полный крикливого народу, никто не обращал на них внимания.

– Как твоё имя? – спросил он, едва ворочая языком: во рту всё пересохло.

– Дэ Чаншунь.

– Пойдём со мной, Чаншунь. У тебя будет возможность отомстить. За отца и за всё остальное.

6

В ночь на 27 января Павел Иванович Мищенко проснулся от внезапно сжавшей сердце тревоги. Он полежал с закрытыми глазами, размеренно считая в уме большие числа, надеясь тем самым замедлить толчки в груди. Постепенно это удалось, и тогда он открыл глаза.

Для начала покосился направо. Марьяна почти полностью раскрылась, ей даже в январе было жарко, и вообще она всегда спала обнажённая. Говорила, что все её прелести в его распоряжении, и это возбуждало его необычайно. Вот и сейчас он ощутил, что удары сердца стали отдаваться гораздо ниже пояса, но постарался об этом не думать. Вглядывался в сумеречную кисею, висевшую в спальне, и пытался понять, что же могло его так встревожить.

Окна выходили на запад, закрыты были лишь наполовину занавесками-задергушками, поверх которых в комнату бесцеремонно, как хозяйка борделя, огромным глазом заглядывала луна.

Павел Иванович раздражённо мотнул головой: какого чёрта в мысли закрался бордель? Какой глаз? Если на что-то и похожа эта чёртова луна, так скорее на раскалённую бомбу, летящую прямо в тебя.

Бомба!.. Генерала как подбросило: ну, конечно, бомба!! Луна – бомба! А бомба – значит, война! С кем? Конечно, с японцами!

Он схватился за форменные брюки, висевшие на спинке стула, торопливо стал натягивать их, попутно радуясь, что успели ввести удобные галифе, и ругая себя за лезущие в голову мелочи. Но, лишь надев сапоги и притопнув для надёжности, вдруг подумал: а с чего это мысли про войну, причём рядом с любимой женщиной? Никакого же сигнала не поступило, ни телеграммы, ни телефонного звонка. Откуда такая острота предчувствия?

Не надевая френча, он присел к столу, стараясь обдумать ситуацию. Что война с японцами неизбежна, об этом не говорил только крайне ленивый тыловик, а таковых в русских войсках, расквартированных в Маньчжурии после «боксёрского» восстания, не водилось. По крайней мере Павел Иванович, командуя поочерёдно конными частями Южно-Маньчжурского отряда и сводной казачьей бригадой, с ними не сталкивался.

Теперь под его началом находилась отдельная Забайкальская казачья бригада, и он отчётливо понимал, что в случае высадки японцев на материк – без этого, само собой, война не начнётся, и целью высадки, скорее всего, будет захват Ляодунского полуострова с Порт-Артуром и Дальним… Так вот, в случае десанта его бригада как наиболее мобильная часть будет брошена на перехват и блокирование японцев. А это значит: должна быть готовность номер один в любой момент. И готовность эту следует проверять и проверять. Причём немедленно!

Наверно, это его и встревожило, решил Павел Иванович и начал успокаиваться, потому что был уверен в своих подчинённых даже больше, чем в самом себе. Порядок в бригаде царил образцовый, на это все сторонние обращали внимание, и если спрашивали казаков, откуда они такие взялись, те с гордостью отвечали: «Мы – мищенковские!» Павел Иванович, конечно, знал об этом, но нисколько не возносился, наоборот, только туже затягивал подпруги, устраивая неожиданные проверки и учения. Он был ярым сторонником суворовского кредо «Тяжело в учении – легко в бою».

Глубоко вздохнула и заворочалась в постели Марьяна. Генерал оглянулся. Она была так ярко освещена луной, что, казалось, светилась сама. Он в бессчётный раз испытал потрясение оттого, что такая красивая, сильная и решительная женщина любит его, самого обыкновенного солдата, пусть и с генеральскими погонами, пусть даже в какой-то мере знаменитого, и любит-то без всякой надежды на будущее, поскольку он женат, обвенчан и потому развестись не может. А она говорит, что для неё важно другое: любит ли он её, что он – её герой.

Да, говорит… Но кто знает, сколько она с ним пробудет? И дело не в возрасте. Женщины всегда любят мужчин постарше, и 24 года разницы ничего не значат, когда есть чувства и есть силы для их, так сказать, выражения и подтверждения. На этой мысли Павел Иванович зажмурился и покрутил головой: вспомнились сумасшедшие ночи, перед внутренним взором замелькали картины одна другой ярче и завлекательней, сложились в вихрь, из которого вдруг вынырнула хитрая мордочка проказливой мыслишки: а не плюнуть ли сейчас на разные внеплановые проверки? В бригаде, конечно же, всё в порядке, а здесь – Марьяна, каждый миг с которой переполнен восторгом, но любой из них может оказаться последним. Что поделаешь, война…

Война!! Чёрррт!!! Как же он забыл…

И тут в соседней комнате зазвонил телефон. Причём зазвонил так, что генерал сразу понял: не к добру.

– Ваше превосходительство! – заорала трубка голосом дежурного по штабу. – Звонок из Порт-Артура! Японцы атаковали нашу эскадру! Война!

Мищенко сразу же успокоился: значит, всё-таки война, а это дело ему хорошо знакомо. Как говорят французы, a la ger com a la ger[3].

– Приказ! – продолжала орать трубка. – В Корее должна высадиться Первая армия генерала Куроки. Задача бригады: найти место высадки и выяснить их планы!

– Принято, – сказал Павел Иванович. – И перестаньте орать, капитан. Объявляйте тревогу. Штабу собраться к четырём утра.

– Принято, – отозвался капитан. – Штабу собраться к четырём.

Мищенко повесил трубку, надел походный френч, оглянулся ещё раз на Марьяну, а подумал о семье, которую оставил на родине, в Дагестане. Жена не захотела ехать с ним в эту дикую Маньчжурию, и вот он уже шестой год то ли женат, то ли холостяк. Даже в отпуске ни разу не был, и если бы не встреча с Марьяной, кто знает, куда бы завело мужское одиночество. Сослуживцы поначалу на неё косились: откуда, мол, взялась такая Орлеанская дева, но, видя её бесстрашие в боях, милосердие к раненым, дружелюбие в обществе, привыкли и, похоже, даже полюбили. Но уж позавидовали – точно, к гадалке не ходи.

А семья… жена… Жена, конечно, понимает, что военному мужчине в полном расцвете сил женщина нужна непременно, и смиряется. Знает: если не убьют, то вернётся муж обязательно, брачный венец так вот просто не снимешь. А многие и сами в разлуке время не теряют. Оно и понятно: женщине для здоровья мужчина столь же необходим, а может, даже больше, она должна быть уверена, что всегда привлекательна. И с этим не поспоришь.

На совещании штаба бригады по предложению подполковника Деникина было решено форсировать пограничную реку Ялуцзян и пройтись вдоль побережья Корейского залива до Пхеньяна. Высадка армии – дело не одного дня, где-нибудь десант обнаружится, а там уже решать по ситуации.

– Пойдём без обоза, – сказал Мищенко. Он вообще был противником обозов в летучих отрядах. – Основной состав: двадцать сотен, две конных батареи, пулемётная команда и походный лазарет. Две сотни обеспечивают снабжение.

29 января Забайкальская казачья бригада смяла пограничные кордоны на реке Ялу и вошла на территорию Кореи. Впереди был глубокий разведывательный рейд: более ста километров почти без стычек с корейцами вплоть до города Пхеньяна, в окрестностях которого завязался бой с японцами, разгром их авангарда, взятие трофеев и языков и почти непрерывные арьергардные бои при возвращении в Маньчжурию.

Марьяна была зачислена вольноопределяющейся в походный лазарет. Весь поход она провела в седле: белая борчатка[4] перехвачена портупеей, с левой стороны – шашка, с правой – сумка сестры милосердия с красным крестом, за спиной – кавалерийский карабин. Волчья шапка с хвостом – подарок отца на пятнадцатилетие – надёжно скрывала смоляные кудри, так что со стороны Марьяна выглядела совсем юнцом.

Выглядела – да, но на деле показала себя не лазаретной скромницей, а боевым товарищем, и шашку с карабином носила не для бравады или красоты. Тринадцать раненых казаков вынесла на себе из боёв, почти каждый раз отстреливаясь от наседавших японцев, причём била из винтовки без промаха, наповал, что всегда останавливало противника. Без неё не обходилась ни одна атака лавой, а сколько при этом она зарубила убегавших солдат, не считала. Она вообще не считала убитых ею, вот спасённых – да, помнила каждого и молилась за их выздоровление. Казаки о ней говорили с восторгом, пожалуй, не меньшим, чем о своём прославленном генерале.

Каждый раз после атаки Марьяна получала выговор от командира: не дело сестры милосердия соваться в самое пекло и размахивать шашкой. Каждый раз обещала беречься и не сдерживала обещание.

– Марьяна Григорьевна, – бушевал генерал в присутствии офицеров, – вы у меня дождётесь, что отчислю и отправлю домой печь пироги и капусту заквашивать.

Она стояла, покаянно понурив голову, чтобы никто не заметил озорного блеска глаз, перебирала в руках волчью шапку и думала, как потом, один на один, Павел Иванович будет извиняться за свою резкость. Она ведь знала, что за этими выговорами скрывается обыкновенная боязнь потерять её, и была ему благодарна за эту боязнь, на ближайшем же отдыхе выражая свою благодарность со всей страстью, на какую была способна. А способностей у неё было столько, что Павел Иванович, познавая их, каждый раз возносил Господу две молитвы: одну – за то, что удостоился подобной страсти, другую – за то, что остался при этом жив-здоров. Но была и третья: за то, что Марьяна вообще появилась в его жизни. С того первого поцелуя, нет, даже раньше – с той минуты, как она потребовала оружие и взяла в руки винтовку, у генерала Мищенко не случилось ни одного военного проигрыша. «Моя берегиня», так мысленно называл он Марьяну.

После разведывательного рейда командование убедилось в его эффективности, и кто-то вспомнил, какой успех был у летучего отряда генерала Ренненкампфа в Китайском походе 1900 года.

– Помню, помню, – оживился главнокомандующий Маньчжурской армией Куропаткин. – Дело хорошее, стоящее дело! Отряд создадим, а кого во главе поставим? Ренненкампф ранен, в седле сидеть не сможет.

– Так Мищенко и поставить. Он и группу соберёт.

– Отлично!

Мищенко дали карт-бланш по набору отряда, и он создал конную группу из кавалерийских частей трёх русских армий в количестве 75 сотен казаков, добавив туда дивизион конных разведчиков барона Маннергейма, две сотни пограничной стражи, полуэскадрон сапёров, три батареи и пулемётную команду. Группа, как говорится, не знала ни сна, ни отдыха: она появлялась в самых неожиданных для японцев местах и не знала поражений. Солдаты всех русских армий говорили о ней с восторгом, называя её «Восточной конницей». И не только солдаты. Лишь за август 1904 года Павел Иванович был пожалован в генерал-адъютанты, то есть включён в свиту Его Императорского Величества, получил орден Св. Станислава и украшенное бриллиантами Георгиевское оружие «За храбрость». Не обходили наградами и его подчинённых.

Но 20 декабря 1904 года командующий обороной Порт-Артура генерал Стессель неожиданно сдал крепость, и это резко обострило положение русских войск. Петербург требовал от главнокомандующего всеми русскими силами в Маньчжурии генерала Куропаткина активных боевых действий и победоносных сражений. Штаб верховного не нашёл ничего лучшего, как повторить глубокий рейд конницы по тылам японской армии, и взоры генералов вновь обратились к Мищенко. Снова была сформирована мобильная группа в составе двух казачьих дивизий, Урало-Забайкальской и 4-й Донской, конной бригады, драгунского полка и других подразделений – всего около 7000 бойцов: 72 с половиной сотни, четыре «охотничьи команды», 22 орудия (1-я и 2-я Забайкальские казачьи батареи) и 4 вьючных пулемета.

Группа собиралась под знаком особой секретности, но, как вскоре стало ясно, в главном штабе Маньчжурской армии, куда стекались сведения о формировании отряда и маршруте движения, засели шпионы. Как выяснилось позже, каждый шаг Мищенко становился известен японскому командованию.

Павел Иванович со своими штабистами разработал план разрушения железной дороги от Ляояна до Дальнего, но главной целью ставилось взятие порта Инкоу, через который шло снабжение японской армии. Мищенко рассчитывал на высокую мобильность отряда, даже объявил, что придётся оставлять раненых и убитых, поэтому участие в походе должно быть добровольным. Марьяне генерал в зачислении отказал, но получил в ответ такой взрыв негодования, что невольно стушевался. Все его увещевания успеха не имели.

– Пойми ты, ради бога, – говорил он, пытаясь обнять подругу, но она уворачивалась от примирительной ласки, – там всюду будет смерть, и я не хочу тебя подвергать…

– Оставь объяснения при себе, – отвечала она, ускользая от очередной попытки объятия. – Разлюбил, надоела – так и скажи. Я не из института благородных девиц, переживу.

– Я не смогу нормально командовать, зная, что ты в опасности.

– В корейском походе командовал – и ничего! Почему тут запаниковал?

– Предчувствие, что потеряю тебя…

– Милый, – она вдруг успокоилась и ласково провела пальцами по седеющим усам, он поцеловал пальцы, – мы в любой день и час можем потерять друг друга. Мы же к этому готовы. Или нет? Я – готова. Поэтому предлагаю уговор. Ты заявил, что о раненых и заболевших заботиться будет некому и некогда, так?

– Так, – кивнул он, подозрительно глядя на её минуту назад почти свирепое, а сейчас повеселевшее лицо.

– Ты берёшь меня в рейд как сестру милосердия, и с первой же группой раненых, которые не смогут продолжать поход, я остаюсь, чтобы позаботиться о них. Ну как, хорошо я придумала?

– А с чего ты взяла, что, оставшись с ранеными, ты будешь в меньшей опасности?

– А кто сказал, что в меньшей? Какая уж выпадет. Но раненые не будут брошены. Не по-русски это – бросать своих.

– Они знают, на что идут. Это их решение.

– Всё равно они будут надеяться, что их спасут. А я постараюсь.

– Ладно. Уговорила, – сдался суровый командир и получил благодарный поцелуй в губы.

7

Рейд на Инкоу не мог дать предполагаемых результатов. Весь путь отряда от деревни Сыфонтай до конечной цели вдоль реки Ляохэ проходил под наблюдением китайских агентов: казачья разведка видела их сигнальные огни, кого-то смогла изловить, но секретность похода была полностью утрачена. Японцы встретили казаков плотным ружейным и пулемётным огнём из окопов, опоясавших город со стороны железной дороги.

– Хорошо подготовились, – сказал начальник штаба группы полковник Баратов. – Похоже, их предупредили ещё до начала рейда.

– Не думаю, – возразил его заместитель подполковник Деникин. – Во-первых, о нашем рейде не говорил только ленивый – на улице, на базаре, в кофейне. Во-вторых, мы с таким шумом проломили линию фронта, что никакого специального предупреждения не надо.

– А эта система траншей, ложементов? Их же надо было вырыть!

– Согнали китайцев, да и сами японцы трудолюбивы. За два-три дня вырыли. Заметьте: только для пехоты. Артиллерийских капониров нет! Даже самых простых!

– Остыньте, господа, – остановил Мищенко спор двух самых опытных офицеров своего штаба. – Вы оба, каждый по-своему, правы. Я не сомневаюсь, Николай Николаевич, что возле главнокомандующего крутятся шпионы, если не напрямую японские, то уж английские – это точно! Недаром англичане почти десять лет обучали и перевооружали армию Японии. Они давно мечтают оторвать у нас Дальний Восток, ещё со времён графа Муравьёва-Амурского. Но и Антон Иванович прав на все сто: фронт мы прорвали не втихомолку. В первом же бою потеряли довольно многих.

Павел Иванович горестно вздохнул и подкрутил ус. Офицеры переглянулись: знали, что генерал имеет в виду не только убитых и раненых, оставленных на станции Яньтай. Он выполнил обещание, данное Марьяне, вернее, она потребовала его выполнить и осталась с ранеными – их было двое – практически на занятой японцами территории. Их спрятали в бывшей сторожке охраны КВЖД. Оставили продукты, воду, четыре карабина с запасом патронов – на случай, если придётся отбиваться. Хотя, конечно, все понимали, что винтовки не спасут, но позволят продать свою жизнь подороже.

С тяжёлым сердцем расставался генерал с любимой. Он не верил в предчувствия, однако перед выходом в рейд увидел во сне белую стену, покрытую надписями на разных языках, одна из них вдруг выделилась яркостью, и он прочитал: «Когда к кому-то привяжешься, всегда есть риск, что потом будешь плакать». Он заплакал не «потом», а тут же, во сне, потому что сразу поверил: это сказано про него и Марьяну.

И вот теперь, на подступах к Инкоу, он ещё раз убедился: нет рядом Марьяны – нет успеха. Ну, то есть кое-какие успехи имеются: уничтожены несколько сотен японцев, взорваны пути подвоза подкреплений, разрушена связь, пущены под откос два военных эшелона, но окончательной победы нет. Приходится отходить, чтобы избежать окружения, иначе счёт погибших пойдёт на тысячи, а гибель людей сведёт к нулю всё достигнутое.

Перед уходом генерал приказал расстрелять Инкоу изо всех орудий. Город горел несколько дней. Японская армия, лишённая своевременного подвоза резервов и снаряжения, в результате могла быть наголову разбита, однако генерал Куропаткин не решился на наступление. По собственному ли безволию, под давлением ли влиятельных врагов России, которым не мог отказать, неважно, по какой причине, но Россия упустила шанс победить. Не только в этом случае, но, возможно, и во всей войне.

Тем не менее поход на Инкоу сочли успешным, хотя Павел Иванович до конца жизни терзался, что в рейде сложили головы более четырёх сотен казаков. Группа всё-таки была окружена возле какой-то деревни с трудно произносимым названием, и не будь командир военным гением, лежать бы им всем по берегам реки Ляохэ.

Об этом походе и битве у Ляохэ казаки сложили песню:

За рекой Ляохэ загорались огни,

Грозно пушки в ночи грохотали.

Сотни храбрых орлов из казачьих полков

На Инкоу в набег поскакали.

Печальная песня, и поют её со слезой над стаканом водки.

И бесстрашно отряд поскакал на врага,

На кровавую страшную битву.

И урядник из рук пику выпустил вдруг —

Удалецкое сердце пробито.

И пронзительным надрывом звучит последний куплет:

За рекой Ляохэ угасали огни:

Там Инкоу в ночи догорало.

Из набега отряд возвратился назад,

Только в нём казаков было мало.

Мищенко нашёл выход и вывел бо́льшую часть группы в расположение русских войск. Правда, сам получил пулю в бедро, но не она мучила его – душою страдал он от того, что не выполнил данное Марьяне обещание вернуться за ней в Яньтай. Павел Иванович не мог знать, что, даже вернувшись в Яньтай, он не нашёл бы там ни Марьяну, ни раненых.

Сторожка Охранной стражи находилась в стороне от станции и была надёжно укрыта кустами жимолости. Она осталась с времён строительства Южной ветки и как-то смогла уцелеть даже в огне боёв с «боксёрами». После подавления восстания и восстановления всего порушенного ихэтуанями отделение охраны обосновалось в особнячке на границе станции, и сторожка оказалась не у дел. Про неё как-то позабыли.

Раненых казаков, Соломина и Устюжанина, принесли в сторожку в темноте, остерегаясь лишних глаз. На станции было пусто: служащие ушли с отступившими русскими войсками, китайский вспомогательный персонал разбежался, а японцев выбила группа Мищенко.

Казалось бы, чего опасаться, однако Павел Иванович принял все меры предосторожности. Он хотел оставить с Марьяной ещё одного казака, но она резко воспротивилась:

– В рейде каждый человек на счету, а нас тут и так трое. Винтовки-то они держать смогут – не стрелять, так хотя бы перезаряжать. А со стрельбой я управлюсь. Вы, главное, не забудьте за нами вернуться.

– Мы вернёмся, – твёрдо сказал Павел Иванович. – Обещаю.

Мог бы и не обещать: Марьяна и так знала, что он разнесёт всё в пух и прах, чтобы снова быть с ней. Он был её рыцарем, но не защитником, нет. Она была с ним на равных, потому и ушла от Семёна к нему. Три года жизни с Ваграновым показали, что Семён – прекрасный человек во всех отношениях, добрый, заботливый, любящий, но Марьяна постоянно чувствовала своё волевое превосходство над ним, это угнетало Семёна, но её – ещё больше. А с Павлом она свободна, и это для неё является главным.

Два дня и две ночи прошли спокойно. Японцы на станцию вернулись, но к сторожке никто не приближался. Раненые шли на поправку, уже могли дежурить поочерёдно, давая Марьяне передохнуть, и она наконец-то отоспалась. Беспокоило полное отсутствие сведений о происходящем за пределами сторожки, но тут уж, как говорится, ничего не попишешь.

Марьяна во время своего дежурства наблюдала в бинокль за тем, что делается на станции, – это в одну сторону, и что на реке – в другую. Условия для наблюдений сильно различались: если со стороны станции сторожка была неплохо укрыта разросшимся кустарником, то с реки она просматривалась полностью. Река – приток Ляохэ – была достаточно полноводна, чтобы пропускать маломерные суда, даже небольшие пароходы. В этом Марьяна убедилась уже на третий день, когда мимо пробежал паровой катер с военной командой на борту, что не на шутку её встревожило. И не напрасно.

Раненые уже встали на ноги и начали выходить по нужде. Отхожее место имелось и в сторожке, но казаки не хотели лишний раз смущать молодую женщину и продирались сквозь кусты куда подальше. Вот и напродирались.

Марьяна услышала выстрел и рванулась было к дверям, но Гаврила Устюжанин заступил ей дорогу.

– Бери винтарь, – хрипло сказал он. – Ерошка обосрался. Продадим себя подороже.

Марьяна осторожно выглянула в окно, выходящее на реку. Так и есть! К берегу подходил военный катер, его борта ощетинились ружьями со штыками. На мостике стоял молодой офицер с биноклем.

Что-то заскреблось в наружную дверь. Она приоткрылась, и в щель вполз Ерофей Соломин. Голова его была в крови, живот – в грязи.

Устюжанин за шкирку втащил его внутрь. Первый вопрос был:

– Стрелять сможешь?

– А куды ж я денусь? – неожиданно хохотнул Ерофей. – Поцалуев не дождутся.

– Куда тебя ранили? – спросила Марьяна, клацая затвором карабина и раскладывая поудобней боеприпас.

– Да так, царапнули по башке. Стрелок, видать, так себе. Я же весь на виду сидел. Гляжу: с подберега катер выползает, на малом ходу. Токо успел штаны подтянуть, меня и шваркнуло. Ажно отбросило. Вот и пополз по-пластунски. Они меня больше и не видали.

– Сейчас пристанут – разглядят, – хмыкнул Гаврила.

Он уже сидел у раскрытого окна с винтовкой наизготовку. Стол пододвинул поближе, патроны разложил.

– Не пристанут, – осклабился Ерофей. – Вода ночью спа́ла, а там крути€к открылся, и глина в ём мокра́, склизка́…

– А чё ты лыбишься-то, чё лыбишься? Тут не пристанут, так другое место найдут и от станции прищучат. Бежать-то некуда. Да и не с нашими ногами шкандылять. Готовься, Ероха, к последнему бою. Надевай чистое…

Гаврила не успел договорить. Послышалась гортанная команда, и залп десятка (а может, и больше) ружей разнёс в щепки дверь сторожки. Марьяна едва успела отпрыгнуть в угол и затаиться, присев на корточки. Ерофей лежал как раз напротив двери, и приподнимись он чуть выше, уже истекал бы кровью. Гаврила был в стороне, его не зацепило.

– Сходню бросают, – негромко молвил он, осторожно глянув из-за косяка окна. – Командуй, Марьяна.

– А чего мне вами командовать? Заряжайте для меня винтари, а я постараюсь не мазать.

Этот бой был, наверное, самым коротким. По крайней мере, в Русско-японской войне. И, конечно же, не остался в анналах истории. Но так случается очень часто, практически чуть ли не всегда.

Едва первый солдат ступил на сходни, переброшенные на берег с борта катера, как щёлкнул выстрел, и сходни опустели. Марьяна прицелилась в офицера на мостике, но тот, словно учуяв угрозу, сбежал по трапу на палубу, да так резво, что девушка не успела поймать его на мушку. А он уже раздавал команды.

Прозвучала длинная тирада по-японски, после которой на мостки выскочили один за другим сначала двое, потом ещё пара, и ещё…

Раненый в плечо Ерофей не успевал перезаряжать однозарядные карабины, а Гаврила сам стрелял, поэтому больше семи человек отправить в реку им не удалось. Солдаты ворвались в сторожку, в одно мгновение закололи штыками беспомощных казаков и обратились было к Марьяне, однако резкий командирский голос остановил их, хотя штыки в форме длинного ножа остались направленными в её грудь и живот.

Молодой офицер подошёл, раздвинул руками солдат и уставился чёрными глазами на девушку. Наверное, целую минуту разглядывал красивое лицо, запятнанное пороховой гарью, потом улыбнулся и что-то сказал солдатам.

Двое передали свои ружья стоящим рядом, подхватили Марьяну под руки и вынесли из сторожки. На сходнях она попыталась вырваться, но солдаты были сильней, сжали её, как в тисках, и спустили в трюм катера. Люк сверху захлопнулся, и она оказалась в кромешной темноте.

8

Вода была с противным болотным привкусом. Очередная лужа на вершине сопки! Иван с трудом сделал глоток, второй не стал, набрал в рот, прополоскал и выплюнул. Оглянулся на Ильку, который чуть позади присел на корточки и ждал, что скажет урядник Саяпин.

Два года их Первый Амурский казачий полк базировался в городке Нингута, за тридевять земель от Благовещенска, а когда, наконец, перевели обратно, в родные края, началась эта треклятая – потому что давно ожидалась и обсуждалась, почитай, в каждом семействе – война с японцами.

18 февраля на Соборной площади городской голова зачитал царский манифест о войне, а военный губернатор объявил военное положение. Амурское войско после вторжения японцев в Маньчжурию почти в полном составе убыло на фронт, в городе оставили полсотни первогодков, молодых, совсем необстрелянных, а главным над ними назначили Ивана, получившего чин урядника. Он упирался, рвался вслед за «стариками», тем более что очень уж соскучился по отцу, который служил в Охранной страже КВЖД и редко бывал дома. Дело дошло даже до наказного атамана, военного губернатора Путяты (прежний, Константин Николаевич Грибский, за «утопление» китайцев попал под следствие и покинул Благовещенск), тот долго разговаривать не стал, пригрозил судом за неповиновение, и Иван смирился, только вытребовал себе в помощники Ильку Паршина в звании младшего урядника.

Полтора месяца прошли спокойно. Иван и Илька проводили учения молодых, а по вечерам Иван возился с маленьким Кузей, помогая счастливой Настёне кормить и купать малыша, укладывать его спать под колыбельную. Они её часто пели вдвоём, качая зыбку, которую, как всегда, дед Кузьма сделал своими руками.

Иван никогда не думал, какое это блаженство – быть отцом, бережно прижимать к груди доверчивое крошечное существо, зная, что оно плоть от плоти твоей, перебирать малюсенькие пальчики, норовящие ухватиться за твои, большие, и ласково щекотать розовые пяточки, еле сдерживаясь (а можно было и не сдерживаться), чтобы не поцеловать. Зато потом, в полумраке комнаты, на широченной постели – вот где раздолье поцелуям и прочим нежностям! – Иван в полной мере познал, какая же Настя жаркая и сладкая, до какого сумасшествия может казака довести!

Перед его глазами промелькнули такие яркие картины их полюбовной жизни с Настёной, что он сжал зубы и зажмурился.

– Траванулся ли чё ли? – тревожно спросил Илька, заглядывая во вспыхнувшее лицо друга-командира. – Вода тухлая? Так ить и так видно, чего и пить было?

– Да нее, не тухлая, – покачал Иван головой, возвращаясь к реальности. – Кака-то никакая… мёртвая…

– Чё питьто будем? Фляги пусты…

– А то озеро, где пушки и пулемёт утопили, оно ж где-то колоблизу было…

– А и верно! – Илька огляделся. – Поищем. Заодно пулемёт достанем, он ой как сгодится!

Уже неделю отряд Ивана в количестве тридцати человек гонялся за бандой хунхузов. И ладно бы на своей стороне, так нет, с китайской пришла депутация к губернатору: помогите, мол, от хунхузов житья не стало. Губернатор удивился такой просьбе-жалобе, но приказал собрать отряд и показать бандитам, кто в Маньчжурии хозяин. Вот и пришлось Ивану с Илькой отправляться на ту сторону.

Молодыето рады размяться, но что у них дома творилось, Иван знал по себе: мать заплакала, дед посмурнел, а бабушка Таня по-настоящему взвыла, потому как мужа в таком же походе потеряла и уж внука-то терять не хотела. А о Насте и сказать нечего: на глазах почернела, замкнулась и до самого отбытия не произнесла ни слова. Ивану до ужаса было её жаль, но что делать – приказ есть приказ. Даже Кузя, обычно такой гаврик боломошный, и тот примолк и всё к тяте тянулся. А тятя и сам бы с рук его не спускал вместе с мамкой молодой.

С бандой всё оказалось как-то необычно. Во-первых, никогда китайцы не обращались к русским за помощью против хунхузов. Скорее, наоборот: помогали им, прятали, если нужно, и практически не сопротивлялись. Во-вторых, о банде сначала появлялось множество слухов: убийства, грабежи и много чего ещё. Об этой прежде ничего не слыхивали, но, только она объявилась, китайцы ринулись просить о помощи. Почему – непонятно. Чем так напугала?

А может, дело в чём-то другом? Сама она не походила на другие банды: числом оказалась малая, конная, увёртливая. Всё время была на шаг впереди; не вступая в столкновение, уходила в горы, завлекая казачий отряд в переплетение логов, распадков, лощин, где, видимо, знала все тропки, все ходы-выходы. Вымотались люди, вымотались кони, на исходе была провизия, и вот закончилась вода. А банда оставалась неуловима.

…Илька нашёл озеро, в котором четыре года назад утопили пушки, пулемёт и всё лишнее снаряжение, собранное после разгрома хунхузов и «боксёров». Пушки им были не нужны, а пулемёт достали. Правда, патронов к нему нашлось маловато, но тут уж что Бог пожаловал.

Вода в озере, к счастью, была вполне пригодна для питья и варева, и походные фляги снова наполнились по самое горлышко.

Тут же, у озера, остановились на привал. Поставили три больших палатки, развели костры, заварили кондёр, этакую пшённую кашу с салом и луком, чай затуран[5] заедали коршунами, сладкими треугольничками с молотой черёмухой, и пресными блюдниками. Заряженные карабины держали под рукой. По периметру засели караульные, расставленные Иваном и Илькой. Пригодился опыт, набранный в походе к Сунгари.

Лошадей тоже не обидели: расседлали, пустили, даже не стреножив, на траву. Казачьи коняшки сами знали, как себя вести: сходив на водопой, паслись, держась поблизости от палаток. На любой незнакомый звук поднимали головы, сторожко прядали ушами.

Всё было вроде бы нормально, однако Ивана не оставляло тревожное ощущение, что должно произойти что-то очень неприятное, даже опасное. Отец говаривал ему, что такое предчувствие обычно проявляется у опытного командира, болеющего за сохранение вверенных ему людей, и, как правило, оно не обманывает. Иван о подчинённых заботился, но не считал себя достаточно опытным, и это лишь настораживало его ещё сильней.

Была уже глубокая ночь, бивуак спал, только караульные пересвистывались особым свистом – всё, мол, в порядке. Иван в одиночестве сидел у догорающего костра, глядя, как огоньки на углях играют в догоняшки. Он так увлёкся этим бесхитростным зрелищем, что не заметил, как по правую руку от него на чурбачке, на котором недавно сидел Илька Паршин, появилась незнакомая фигура в японском военном френче и шапке с козырьком, почти полностью закрывающим лицо.

– Нихао, – без каких-либо эмоций сказала фигура молодым ломающимся баском. – Здравствуй, Иван.

Иван вздрогнул, попытался заглянуть под козырёк, но ничего не разглядел. Однако отметил, что русские слова произносятся с китайским акцентом.

– Кто ты? – спросил почти машинально, сразу не осознав, что неизвестный появился в лагере незаметно для караульных.

– Не узнал! Богатым буду, – усмехнулся незнакомец. – А помню, называл братальником.

– Сяосун? – вздрогнул Иван. – Ты жив?

– Если сомневаешься, потрогай.

– А как же ты… – Иван огляделся, ища глазами караульных, но их не было видно и пересвиста не слышно.

– Спокойно, – без угрозы, но явно предупреждая, произнёс Сяосун. – Мы ведь не шумим.

– «Мы»? – Конечно, Сяосун здесь не один, у Ивана внутри что-то ухнуло: так вот за кем он гонялся, играл в кошки-мышки и проиграл! – Ты – хунхуз? Бандит?

– Тихо! – Сяосун зажал ему рот. – Мы не бандиты. Не будет шума – не будет лишних смертей.

– Лишних?! – Иван вывернул рот из-под его руки, но кричать не стал: понял, что бесполезно.

– Да, лишних. В твоём отряде три подонка, которые топили китайцев. Я их навсегда запомнил. И Чаншунь – тоже. Они убили его семью и должны умереть…

Откуда Сяосун про Чаншуня знает, поначалу проскочило мимо внимания Ивана, а про каких казаков говорит Сяосун, догадался сразу. Были такие в его отряде. Три парня держались кучкой, вели себя грубо, командира слушались плохо. Одним словом, варначьё. Что же это, выходит, все уловки банды – ни тебе грабежей, ни боевых схваток – были из-за них?

А Сяосун продолжал:

– …Остальных мы не тронем. Они тогда были глупыми мальчишками. Мои сюнди на русских не охотятся, только на военных.

– Так мы ж военные, – криво усмехнулся Иван. Он лихорадочно думал, как же всё-таки поднять казаков, но в лагере было тихо. – И за вами гоняемся. Бывает, убиваем.

– Бывает, – согласился Сяосун. – В честном бою. Но у нас с вами ни одного настоящего боя не было. Мы не хотели. Я же говорю про тех военных, которые убивают беззащитных – женщин, детей, стариков, как это случилось в Благовещенске. Таким пощады нет и не будет!

– Кто так решил?

– Мы решили: я и Чаншунь. Мы вылавливаем убийц.

На этот раз Иван обратил внимание:

– Ты знаешь Чаншуня?

– Он помнит не только тех, кто его убивал, но и тех, кто спасал.

Иван вдруг почувствовал облегчение: он поверил, что его товарищам ничто не угрожает. Ну, за исключением тех троих. Хотя… Их тоже можно пожалеть: как-никак, русские люди. Но в голове словно что-то взорвалось: пожалеть?! Русские?! Они любовь его убивали, эти русские люди!..

Сяосуну, видимо, передалось его возбуждение: он успокаивающе положил ладонь на колено Ивана, легонько похлопал. Стало немного легче.

– Ты скажи, как вы тогда спаслись?

– Тебе спасибо: плавать научил.

– Значит, Цзинь тоже жива? – сипло спросил Иван. Перехватило горло.

– И Цзинь, и отец. – Сяосун помолчал и как-то неохотно добавил: – И твой сын – тоже.

– Мой сын?! – едва не вскрикнул, но вовремя прикусил язык Иван.

Голос «братальника» резко охолодел:

– А разве не ты стал первым у сестры? И, похоже, единственным.

Наступило молчание. Иван пытался осознать услышанное. Ну, конечно, он был первым! И единственным… наверное… Скользким червяком извивнулась мыслишка: а вдруг её снасильничали при изгнании? Хотел спросить, но язык не повернулся: показалось кощунством подумать так о Цзинь!

– Сколько ему лет? – наконец выдавил он.

Сяосун понял его мысли, и это ясно отразилось в ледяном ответе:

– Он родился четырнадцатого марта, ровно через девять месяцев после твоего отъезда. Нас погнали убивать через шестнадцать дней. Как ты думаешь, мог у неё кто-нибудь появиться за это время? Изнасиловать хотел Пашка Черных, но я его убил.

Пашка?! Кореш закадычный! Ах, подонок! Ты его спасал, а он… вон, значит, как! Ну, вернётся в Благовещенск, посчитаемся.

– Не убил, – хмуро сказал Иван. – Только ранил.

– Значит, убью. Где он? В Благовещенске?

– Нет, уехал в Хабаровск. С Еленкой.

– С Еленкой?! – почти вскрикнул Сяосун. – Почему?!

– Поженились. Она его любит.

– Это плохо! Это очень плохо! Я не могу… – Сяосун сглотнул, – не смогу сделать ей больно!

«И я не смогу, – подумал Иван, – она ж моя любимая сестренка! А Сяосун, выходит, был в неё влюблён. Вот так живёшь бок о бок, лицом к лицу и ничего не замечаешь, только собой занят, только о себе думаешь… А тут – соседи… близкие люди…»

Повисло тягостное молчание.

– Как его назвали? – после длинной паузы спросил Иван.

– Сяопин. – Сяосун усмехнулся: – Почти Саяпин.

– Где они? – Иван схватил его за руку. – Я хочу их видеть!

– Зачем? Цзинь живёт с русским инженером. Ты только всё испортишь. У вас разные дороги. Я знаю, что ты женат, у тебя тоже сын. Вот и живи своей жизнью, не лезь в чужую.

В ночи внезапно ухнула выпь. Сяосун высвободил свою руку и встал.

– Мне пора. Не гоняйся за нами, мы уходим на юг. Далеко. Прощай!

– Ради Бога, скажи, где они?

– Нет! – отрезал Сяосун и исчез, словно растворился в ночной темноте.

Иван продолжал сидеть у потухшего костра, оглушённый известием о сыне. Мысли метались, путались, он понимал, что должен встать и проверить… Чего проверять, командир? Живы ли товарищи? Ежели те самые, о которых сказал Сяосун, так они тебе не товарищи! Или – что с караульными, почему не подняли тревогу? А может, ты вообще остался один?

В ушах звенел колокольчик: «Цзинннь!» – прерываемый глухими ударами сердца: «Сяо… пин… Сяо… пин… сын… сын…»

Сын!.. Он должен их найти!..

А как же Настя, Кузя?! Может, и верно, надо послушаться Сяосуна и не вмешиваться в чужую жизнь? Чужую? Почему – чужую?! Ведь это его Цзинь и его сын! Как теперь жить, не зная, где они, как они?!

Забыть? Это невозможно! Как забыть, если знаешь? А знание – это теперь на всю жизнь. На всю жизнь!

И вдруг ударило в голову: «А что, если это – месть?! Ну да, конечно же, месть. Месть Сяосуна ему, Ивану, за сестру, за отца и мать, за всех убитых тогда китайцев. Да, Ивана не было среди убийц, но он – русский, значит, отвечает за всех. Должен отвечать! И эта мысль – тоже на всю жизнь?»

…Утром отряд не досчитался троих. Они лежали рядом на берегу озера, головы были в воде.

– Спьяну ли чё ли? – спросил простодушный Илька.

Так и порешили: спьяну. Нарушили приказ в походе не пить, вот и поплатились. Хоронить повезли домой, в Благовещенск. Тем более что пора было возвращаться, все припасы подошли к концу.

А хунхузы исчезли, ушли в неизвестном направлении.

9

Есаул Саяпин перевёл дыхание и нажал кнопку электрического звонка возле двери, на которой красовалась медная начищенная табличка «Инженеръ Ваграновъ Василий Ивановичъ». Всё-таки очень тяжело приносить в семью убийственное известие, а именно с таким он пришёл в дом своего друга.

Они встретились накануне битвы под Мукденом. Группе Фёдора Саяпина числом в триста сабель, сформированной из казаков Амурского, Уссурийского и Забайкальского войск, была поставлена задача скрытно обойти правый фланг 5-й японской армии и ударить ей в тыл в момент наивысшей фазы сражения. Эту самую наивысшую фазу должен был определить командир группы. Для усиления эффекта казакам придавалась конная батарея в четыре скорострельных полевых пушки. Командиром батареи оказался капитан Василий Вагранов.

Конечно, оба обрадовались, обнялись, расцеловались, а вот посидеть почаёвничать не довелось. Резко изменилась боевая обстановка: японцы неожиданно провели массированный артиллерийский обстрел русских позиций, за которым последовала фронтальная атака пехоты. О скрытном обходе японского фланга уже не могло быть и речи.

Конные четвёрки вынесли ваграновские пушки на плоскую высотку, с которой открывался хороший и в ширину, и в глубину вид на цепи противника. Лучшей огневой позиции было не сыскать, только обустраивать её времени не оставалось: слишком быстро развивалась японская атака. Артиллеристы развернули орудия на прямую наводку и начали бить по левому крылу атакующих на всю его глубину. Двадцать шрапнельных снарядов за пару минут настильным веером способны остановить целый батальон. Что и произошло.

Первые же разрывы над головами, вопли и стоны раненых, брызжущая кровь внесли в ряды бегущих к русским окопам сумятицу. Движение вперёд резко замедлилось, многие остановились, а кто-то начал пятиться и даже поворачивать назад. Однако японские офицеры криками и палками быстро навели порядок и направили часть солдат против артиллеристов.

Короткими перебежками, несмотря на потери, те добрались до высотки, и вокруг пушек закипела рукопашная схватка. У артиллеристов были револьверы и тесаки, кто-то сумел ими воспользоваться, но в основном дрались по-русски – кулаками. Перевес, однако, был на стороне японцев, и уже было ясно, чем всё закончится, но тут наконец-то из-за берёзовой рощицы, невозмутимо шелестящей листвой в тылу батареи, вырвалась казачья лава, и картина схватки резко изменилась: японцы всей массой устремились обратно, к своим окопам, но мало кто до них добрался – большинство сложили головы под клинками казаков.

Фёдор Саяпин нашёл Василия среди трупов на огневой позиции. Тот умирал от штыковой раны в грудь. Фёдор вынес его на ровное место, подложил под голову свёрнутую шинель, склонил повинно голову:

– Прости, друг, не по своей воле опоздал.

Он не кривил душой. Конную группу задержал приказ командира дивизии, перебрасывающий казаков на другой участок фронта. Всего несколько минут раздумывал есаул Саяпин, как поступить – уводить группу и дать погибнуть артиллеристам или нарушить приказ с риском лишиться погон, а то и головы, – и эти минуты унесли лучшего друга.

Душа его была переполнена болью, непроизвольные слёзы текли по щекам, по бороде, он взывал к Богу, прося сохранить жизнь Василия, но всё было напрасно. Вагранов дышал тяжело, с хрипами, с каждым выдохом из раны выхлюпывалась кровь, она струйками стекала по суконной груди френча, унося жизненные силы. Фёдор понимал, что жить осталось другу всего ничего.

– Чё я могу для тебя сделать? – в третий или четвёртый раз спрашивал он и не получал ответа: Василий смотрел в небо, в его блестящих, как стекло, глазах отражались сгущавшиеся кучевые облака, предвещая грозу.

Фёдор думал, что перед другом сейчас открываются все завихрения жизни – так, говорят, должно быть перед смертью, – но он ошибался. Василий и верно, увидел прошлое, но только один момент – смерть матери. Они тогда гуляли по аллее вдоль берега Ангары, в Иркутске, из кустов вышла какая-то тётка с ружьём и выстрелила в маму. Почти в упор. Мама даже не вскрикнула. Просто упала. А тётка скрылась. Всё покрылось туманом, потом из этого тумана опять вынырнули они с мамой на аллее, и убийство повторилось. Что это значит? Почему? Может быть, предстоит встреча с мамой, которую он совсем не помнил, наверное, потому, что потом появилась другая мама, ласковая, весёлая, а с ней – братишка Сёмка?.. Только умерла она, когда рожала Митю… Мама!.. А как же Цзинь и Сяопин?

Василий вздрогнул всем телом и прохрипел:

– Жене скажи… в Харбине… Бульварный проспект… дом Чурина… третий этаж… – Скосил глаза на Фёдора, добавил: – Прощай… – И выдохнул остатки жизни.

И вот теперь Фёдор выполнял последнюю волю погибшего: звонил в его квартиру.

Дверь открыла миловидная китаянка в ярко-оранжевом ципао, расшитом по подолу фазанами. Из-за неё выглянула головка малыша в золотистых кудряшках.

Фёдор вспомнил маленького Кузю и невольно присел, чтобы заглянуть в весёлые чёрные глазёнки. Сделал строгое лицо и подмигнул мальчугану, тот в ответ зажмурился, но тут же снова распахнул оказавшиеся круглыми и совсем не узкими серо-зелёные глаза и со звонким, каким-то колокольчатым смехом умчался в глубину квартиры.

Фёдор ждал, что хозяйка спросит: «Вам кого?» – но она молчала.

Дальше сидеть на корточках было тяжело и неудобно, Фёдор поднялся и оказался лицом к лицу с Ван Цзинь.

– Здравствуйте, Фёдор Кузьмич, – тихо сказала она и посторонилась, пропуская его внутрь. И добавила, даже не спрашивая, а утверждая: – У вас плохие вести.

– С чего ты взяла? – смутился есаул, став столбом посреди прихожей. Однако под печальным взглядом бывшей невесты сына смутился ещё больше и кивнул: – Плохие, Цзинь.

– Раздевайтесь, проходите, – тускло сказала она и пошла по коридору в глубину квартиры. – Я приготовлю чай.

Фёдор снял портупею с шашкой и револьвером в кобуре, подумал и снял чекмень, оставшись в форменной рубахе без ремня; обмахнул ладонями галифе (на улице шёл дождь) и прошёл в большую комнату, служившую гостиной. Осмотрелся: белые тюлевые шторы на двух окнах, между ними – тумбочка с граммофоном и отделением для пластинок, двухместный диванчик на гнутых ножках, кожаное кресло, возле него – электрический светильник на высокой стойке с китайским шёлковым абажуром, такие, кажется, называются торшерами; в центре комнаты – круглый стол, накрытый шёлковой, вышитой кривыми деревьями и птицами, скатертью, вокруг него – шесть стульев с мягкими спинками.

«Нескудно жил инженер Вагранов», – подумал Фёдор и вздрогнул: горькое слово – жил!

Да, жил… Сколь полагается и как полагается. Остались вдова и сын. Мелкашик уж больно на Ваньку мало́го похож. Тот весь в отца, в деда… А этот в кого?! Цзинь чернявая, Василий тож не рыжий… Сердце аж захолонуло: неужто Ванькин?! А ведь точно Ванькин! То-то он со свадьбой торопился!.. А ведь живёт нонеча и не ведает, что семя его проросло на китайской стороне. Что ж теперь делать-то, а? Узнает – изведётся весь, а толку? Однако и этот малец без отца. Никуда не годится! Господи, что делать, что делать?

Цзинь вернулась с подносом, на котором стояли приборы для чаепития: стеклянный заварник, фарфоровые чашки с блюдцами и вазочка с сахарным печеньем.

– Простите, что по-простому, без церемонии, – по-прежнему бесцветно сказала она и, не дожидаясь ответа, разлила по чашкам прикрывшийся паром напиток.

Фёдор не нашёлся, что сказать, пригубил ароматную жидкость, обжёг губы и язык и невольно чертыхнулся. Смутился невероятно, рассердился на себя и от этого резко, чуть ли не зло спросил:

– Рассказать, как Василий погиб?

Тут же подумал: может, стоит сперва спросить, как она спаслась и чей у неё сын, но было уже поздно. Верно говорят: слово – не воробей. К тому же, непонятно почему, чувствовал свою вину перед молодой женщиной. Уж они-то с Иваном в утоплении никак не виноваты…

– Расскажите…

Он начал и тут же понял, что рассказывать-то, собственно, нечего, но она вдруг обратила внимание на мимоходом упомянутое нарушение им приказа командира:

– Вам его простили?

– Да уж куды там… Просто не наградили за то, что отбили атаку, и вот отправили в тыл – формировать новую казачью часть… А Василия представили к Георгиевскому кресту четвёртой степени. Посмертно. Только дадут ли? Ежели и дадут, так командиру дивизии. Опосля Мукденского сражения затишье, все устали. Можа, на этом всё и закончится… – Фёдор глотнул остывший чай, залпом всю чашку, и со звяком поставил её на блюдце. – Токо вот Василия уже не возвернуть.

– Не вернуть… – печальным эхом подтвердила Цзинь.

«Самое время заплакать», – подумал Фёдор, но вдова не заплакала. Лицо помертвело, глаза тусклые, а слёз нет, ни росинки. А по Ивану плакала бы? Тьфу на тебя, дурака, об чём мыслишь?!

– А куда пропал ваш мальчонка? – вздумал прогнать печаль есаул. – Как его звать-величать? – И схитрил: – Всё ж таки ваграновское племя останется. У Семёна-то дочка родилась, Лизавета, а Митрий вообще не женат и не собирается.

– Он спать лёг. – Цзинь взглянула Фёдору прямо в глаза, лицо её стало оживать. – Мы с Василием не венчаны, и сын на него не записан.

У Фёдора пропали последние сомнения: имени не называет, значит, точно Иванов сын. Вот только как быть дальше, не понимал. Ясно одно: Цзинь не хочет, чтобы Иван узнал о сыне. Почему? Расставались вроде как по-доброму, хотя что там промеж себя было, только им двоим и ведомо. Однако Ваня бы, простая душа, проговорился.

Выходит, ей известно о его женитьбе. От кого? Конечно, от Василия, которому он, Фёдор, сам и рассказал. Заради простой похвальбы: вот, мол, каков сын, девицу спас и на ней женился. Как в сказке… Уж не потому ли она с ним сошлась? Впрочем, если и потому, какая разница? Молодая, красивая, по-русски говорит – какой мужик не польстится? А сынок… Сынок только в радость. Вон, батя пригрел китайчонка-сиротку и… И что?! Сбежал китайчонок, и след пропал. Куда, к кому? Может, родичей далёких вспомнил… А дед и бабушка Таня переживают! Притеплели к сиротке!

Он тяжело вздохнул.

– Вы не думайте, мы с Василием хорошо жили, – обеспокоилась Цзинь. – Только он слишком много работал, мы обвенчаться не успели.

«Не, не очень-то она переживает за смерть мужа, – подумал Фёдор. – Хотя, может, у них так принято. Это наши бабы воют и убиваются, волосы на себе рвут».

Он вспомнил, как встретила двуколку с телом мужа тётка Татьяна, как в голос кричала его Арина, провожая отца на кладбище. Не дай Бог, ежели такое с ним случится, а тем более – с Иваном.

Морозная волна пробежала по спине, вспотела шея.

– Всё ещё будет, – сказал Фёдор. – Скажи лучше про отца с матерью, про брата.

– Папа в Яньтае. Открыл сапожную мастерскую. Мама… – Цзинь запнулась. – Мама умерла ещё в Благовещенске.

Она замолчала, не сказав про Сяосуна, а Фёдор не стал дальше расспрашивать. Встал, склонил голову:

– За чай благодарствую. Отцу передавай большой привет. И – держись: вот война закончится, и всё образуется в лучшем виде.

10

Они вернулись один за другим, сын и отец. Иван утром переправился со своим отрядом у Верхне-Благовещенского. Доложил по начальству, всё чин чином, думал отпуск получить хотя б на недельку, но войсковой старшина Вертопрахов сказал другое:

– Приказ пришёл: молодых больше в походы не занаряжать. Старые возвращаются, вроде как война закачивается. Так что отдыхай, старший урядник Иван Фёдорович Саяпин, до новых приказов. Кстати, поздравляю с присвоением нового чина.

Вертопрахов достал из настенного шкафчика штоф и две чарки, разлил кристально чистую жидкость:

– Служи во славу царя, Отечества и веры православной.

Выпили, обнялись и расцеловались.

Порадовался Иван новому чину да попрощался с товарищами – время к обеду, а тут и пароход пришёл из Хабаровска, а с парохода в числе других пассажиров сошёл есаул Фёдор Саяпин.

Был он в походном тёмно-зелёном чекмене с серебряными погонами в один зелёный просвет с затейливой буквой «А», в портупейных ремнях, на которых слева – шашка, справа – кобура с револьвером, а на животе – кинжал в узорных ножнах; на груди сияли медаль «За поход в Китай» и Георгиевский крест; в руке – небольшой чемодан.

Не обращая внимания на городских зевак, всегда собиравшихся у пристани к приходу пассажирских пароходов, – а они, обычно шумливые, при виде бравого есаула враз примолкли и уважительно зашушукались, – Фёдор прошагал на угол Большой и Никольской, к Офицерскому собранию Амурского войска, в здании которого находилось войсковое правление, и в дверях столкнулся с выходящим старшим урядником.

– Тятя! – вскрикнул Иван. – Тятя!

Он схватил отца за плечи и так сжал, что Фёдор охнул:

– Ну, ты и медведь! Откуда силища?

– От тебя, тятя! – захохотал сын.

Он ухватил отца за поясной ремень и закружил прямо на крыльце, восторженно повторяя:

– Тятя, тятя…

– Да отпусти, ради Бога! Мне доложиться надобно.

Иван отпустил, поправил отцу чекмень, аккуратно потрогал «Георгия»:

– Довелось япошек порубать?

– Потом расскажу. Кто в правлении?

– Вертопрахов. Давай, иди докладывай – и домой! Заждались нас!

Фёдор сунул Ивану чемодан и скрылся в дверях.

Иван, улыбаясь во весь рот и жмурясь, подставил лицо полудённому солнцу.

«Как же здорово! – думал он. – Вот и тятя приехал, и война закончилась, и дома Настя ждёт…»

И тут сердце его оборвалось:

«А как же Цзинь и сын? Сяопин. Его сын! Не Сёмка, не Пашка, не Илька, не Колька или Гринька. Сяо… пин! Почти Саяпин, как сказал Сяосун. Вот именно, почти!»

Ивану стало жарко, он отступил в тень.

«Ну где же тятя так долго?»

Фёдор, выйдя наконец, застал сына в мрачной задумчивости.

– Чё случилось, сынок? Али чину не рад?

– Да рад, рад, – отмахнулся Иван, однако дальше объясняться не стал, а Фёдор не настаивал: вырос сынок, своя голова на плечах.

Они пошли рядом. Идти предстояло пять кварталов. Можно было, конечно, взять извозчика и с шиком подъехать к своим воротам, но им это и в голову не пришло: никогда они в родном городе извозчиками не пользовались.

Молчали. Глядя на сына, Фёдор тоже помрачнел. Ему вспомнилась встреча с Цзинь и кудрявым золотоволосым мальчуганом, столь похожим на маленького Ивана. Она так и не сказала, как его зовут. Может, это и к лучшему.

– У меня есть сын, – неожиданно сказал Иван. Он будто подслушал мысли Фёдора.

Отец словно на стену наткнулся – резко остановился и вопросительно повернулся к Ивану. Тот остановился тоже, но смотрел куда-то в сторону.

– Ну, есть… Кузя… – медленно, будто что-то проверяя, сказал Фёдор.

– Кузя – это само собой. Другой сын, мой и Цзинь. Сяопин.

«Так вот как его зовут, – подумал Фёдор. – Сяопин, почти Саяпин. Теперь понятно, почему она не сказала. Боялась, что догадаюсь».

– У Цзинь был муж, русский инженер…

– Я знаю. Но сын-то мой! Мне Сяосун сказал.

– Где ты его видел? – удивился Фёдор.

Они стояли на пустой улице, на самой жаре. В это время дня горожане были заняты делами, и Фёдор порадовался, что никто их не видит и не слышит этот довольно странный разговор.

– В Китае. Я ж только что оттуда. Хунхузов гоняли.

– И чё тебе сказал Сяосун?

– То и сказал. А почему муж был?

Фёдор уже пожалел, что проговорился, но делать нечего: врать он не привык.

– Погиб он под Мукденом. Геройский был офицер.

– Значит, Цзинь теперь одна? – вспыхнул Иван. – Где она живёт?

«Врать всё-таки придётся, – вздохнул Фёдор. – Ни к чему Ивану это знать».

– Муж не успел сказать. Может быть, где-то в России… али в Китае… И чё ты взбулгачился? Четыре года прошло, она вполне могла родить и от него.

– Нет, Сяосун не врал. Сяопин – мой сын!

– А чё ж тогда не сказал, где они?

– Не хотел, чтоб я полез в чужую жизнь. Но он тогда не знал, вернее, вряд ли знал, что муж погиб… Тятя, я должен её найти!

– Зачем? Что ты ей можешь дать? Она молода, красива, китайцы детей любят. Найдёт себе мужа.

– Тятя, ну как ты не понимаешь! Там же мой сын! Мой!

– Здесь тоже твой сын, и ещё дети будут. Разошлись, Ваня, ваши тропки-дорожки, и помочь ты ей ничем не можешь. И давай пойдём, а то стоим, как два столба в чистом поле.

Быстрым шагом они пошли к себе на Северную. С каждым пройденным кварталом настроение Ивана улучшалось: он вообще не мог долго находиться в подавленном состоянии, молодая жизненная сила требовала радости, и всё, что было плохо на душе, как-то само собой отодвигалось в сторону, а то и вообще на задворки памяти. Так и сейчас предвкушение встречи с Настей и маленьким Кузей оттесняло мысли о Цзинь и неизвестном сыне куда-то в глубину сознания.

Видя, а больше чувствуя растущую приподнятость сына, повеселел и Фёдор. Он, конечно, сожалел об утраченном первом внуке, но Кузя, Настя, Ваня и вообще вся русская семья были ему куда ближе и родней. Порванную верёвку обратно не сплетёшь, а ежели свяжешь, даже крепкий узел всегда будет напоминать о разрыве.

Бурная радость от встречи родных окончательно развеяла дурные мысли. Дед Кузьма помолодел лет на десять, Настя и Арина висли не шеях мужей. Бабушка Таня хлопотала вокруг и около: хотела и зятя с внуком обнять, и с обедом поспеть. Настя сразу же потащила Ивана наверх, чтобы «Кузю показать». Вернулись лишь по зову к столу, раскрасневшиеся, с глазами столь яркими, хоть горницу освещай.

– Будем ждать прибавления, – тихонько сказал Фёдор жене, и оба засмеялись.

– Настёну Ване война принесла. Как награду, – задумчиво добавила Арина. – У тебя вон крест Георгиевский, а у него – Настя.

– Такая жена лучше всякого креста, – сказал Фёдор.

По-особенному сказал, с нажимом. Арина с любопытством взглянула на него и вдруг озаботилась:

– Слышь, Федя, ты в Хабаровске был. Еленку с Пашкой не проведывал?

Фёдор смутился:

– Хабаровск большой, а я был-то всего ничего. Домой спешил.

– Как уехали, только два письма и было, – вздохнула Арина. – На Еленку не похоже: она ж у нас боёванная, вся на виду, должна объявиться.

– Объявится, – с готовностью подтвердил Фёдор: очень ему хотелось перед женой любимой оправдаться.

– Зато Марьяна насовсем пропала, – горестно покачала головой Арина. – Маманя всё об ней думает. Не говорит ничего, но я-то по глазам вижу. Крутельна девка! Знать бы, что с ней?

11

Не зря говорят: чутче сердца материнского ничего нет. Про себя поминала Арина Еленку, можно сказать, каждый Божий день, а вот спросила первый раз. Впрочем, прежде спрашивать-то было некого – не маманю же или свёкра, деда Кузьму. Это всё равно что спросить у иконы Албазинской Божьей Матери, список с которой стоял на божничке в красном углу, – ясно, что не ответит. Хотя нет, Божью Матерь иногда спрашивала, когда уж совсем невмоготу становилось, и та вроде бы утешала – взглядом ли кротким, откликом ли душевным. Не случайно образ Сына Божьего на иконе находится в груди Богородицы, а сама икона называется «Слово плоть бысть». Сказанное воплощается.

И вот помянула Арина в разговоре с Фёдором дочку, рано из дому упорхнувшую, словно почуяла встречу скорую, а она – тут как тут, на пороге! На другой день, только передохнули Саяпины от долгожданной радости, – нате вам: объявились Черныхи. Утренним пароходом, всё семейство, ещё и друга прихватили.

– Батюшки светы! – ахнула Арина Григорьевна, открыв калитку, которую с недавнего времени стали на ночь запирать от лихих людей.

Впереди стояла улыбающаяся Еленка с белым свёртком на руках, за её спиной скалил зубы под чёрными усами Павел с чемоданами, и какой-то бородатый хмуроглазый мужик стоял.

– Федя, Ваня, – заголосила Арина, отступая и то прижимая руки к груди, то сразу обеими приглашая нежданных гостей входить, – гляньте, кто пожаловал! Настя, папаша!..

Из дома во двор посыпались кое-как одетые Саяпины. С криками: «О-о! Нашего полку прибыло!» – заобнимали, зацеловали Черныхов. Из соседней усадьбы прибежала бабушка Таня, тоже закудахтала. Арина Григорьевна перехватила у Еленки белый свёрток, раскрыла конвертик и заворковала:

– А кто это у нас тут такой хорошенький? А у кого это глазки голубенькие? А волосики-то чёрненькие, а носик-то пупырышкой?

Обитателю свёртка, видимо, оценка носика не понравилась, и по двору разнёсся басовитый рёв. Еленка вырвалась из объятий бабушки Тани, ринулась к своему чаду:

– Кака-така пупырышка? Где ты пупырышку увидала?!

Она отобрала у матери свёрток, прижала к груди, и рёв мгновенно прекратился. Арина с восхищением смотрела на дочь:

– Мамка! Как есть мамка! Красава!

Все окружили их, Саяпины старались заглянуть в конвертик, одобрительно цокнуть языком, а Еленка раскраснелась, довольная, слегка покачивала драгоценный кулёк; цветастый платок, покрывавший голову, сполз на плечи, золотые волосы сияли под утренним солнцем, и бабушка Таня, стоявшая рядом с Ариной, сказала негромко:

– Богородица, да и только!

– Чё? – очнулась от любования дочерью Арина.

– Прям Богородица наша Еленка, – повторила бабушка.

– Ну, ты скажешь, мамань! – слабо возразила Арина, а сама подумала: «И верно, вылитая Богородица. Хоть икону пиши, не хуже Албазинской получится».

Последним к свёртку подошёл дед Кузьма, тоже довольно цокнул и спросил:

– Ну, и как кличут это чудо-чудное?

– Ванечка! – чуть слышно отозвалась смущённая Еленка.

– Как-как?

– Иваном его кличут, – громко сказал Павел. – Иван Павлович Черных!

– Это в честь меня? – обрадовался Иван. – Вот не ожидал! Спасибо!

Во всё время этой суматохи спутник Черныхов стоял в стороне с небольшим чемоданчиком в руке и с улыбкой наблюдал за происходящим. К нему подошёл Фёдор:

– Еле узнал тебя в бороде. Здорово, Митрий!

– Здравствуй, Фёдор.

Они обнялись. Фёдор обратился ко всем:

– Прошу любить и жаловать. Это – Дмитрий Иванович Вагранов, наш с Ваней старый боевой товарищ. А это, Митя, мои самые что ни на есть ближайшие: батя Кузьма Потапович, тёща Татьяна Михайловна, супруга моя дорогая Арина Григорьевна и невестушка Анастасия Степановна. Есть внук, Кузя маленький, но он, пожалуй, ещё спит в теремке без задних ног. И давайте-ка, бабоньки мои ро́дные, беритесь за дело. Всем есть хочется! Ваня, тащи Кузину люльку, Ваню маленького положим, приглядывать будем. А мне с Митей да Пашей поговорить надобно. Ну и, конечно, батя с нами.

Все разбежались, занялись чем указано. Ванюшку в люльке устроили в тенёчке, а Фёдор с отцом и сыном и Павел с Дмитрием заняли скамью под клёном. Еле уместились. Саяпины достали трубки, а приезжие заявили, что не курят.

– Мы – не казаки, – сказал с усмешкой Павел.

– Да как же так… – попытался оспорить Иван, но дед Кузьма цыкнул на него:

– Человек сам решат, какого он роду-племени.

– Ладно вам, – остановил начавшуюся было свару Фёдор. – Дело есть поважней. И перво наперво вопрос к вам, Паша и Митя: чего ради вы тут объявились?

– Ну, ты не загинай: чего ради, чего ради! – запыхтел дымом дед Кузьма. – Пашка всё ж таки зять твой, внука привёз…

– Погоди, батя. Митя мне тоже не чужой. Можа, роднее Павла… – Фёдор помолчал и вздохнул: – Их полиция ищет. Я в Хабаровске случа́ем узнал.

– Ты в своём уме? – Дед поперхнулся дымом и закашлялся. – Чё они, нагрезили чего? Не воры, поди.

– А вот кто они, пущай сами скажут.

Павел с Дмитрием переглянулись, Вагранов кашлянул в кулак.

– Мы, конечно, не воры. Но вы, наверно, знаете, что в России революция, что девятого января царские войска расстреляли рабочих, которые с жёнами и детьми шли к царю с просьбой о помощи…

– Чё такое? – вскинулся дед Кузьма. – Да быть того не могёт, чтобы царь-батюшка…

– Тихо, батя, тихо, – остановил отца Фёдор. Глянул на Ивана – тот от сказанного Дмитрием просто остолбенел: то ли тоже ничего не знал, то ли за царя оскорбился – и продолжил: – По всей России народ бунтует, где-то больше, где-то меньше. Обнищали люди из-за войны, голодают… У нас, я слыхал, рабочие на заводах тоже бастуют.

– Дык они часто недовольны: платят, мол, мало. Казаки в станицах тож поразорялись. Служба. Одни бабы да малолетки на хозяйстве.

– Вот видите, – сказал Павел. – Мы с Дмитрий Иванычем в мастерских железнодорожных насмотрелись. Люди за гроши мантулят, а хозяева только подгоняют: давай, давай!.. А царь…

– Царя не трожь! – Это сказал уже Фёдор. – Нас много, а он – один. Губернаторов и то, почитай с полусотню, а чиновников вообще не счесть, и все воруют да обманывают. Чё ж он один-то против них? Ему помогать надобно.

– Разогнал бы всю эту камарилью, – усмехнулся Вагранов. – Власть-то у него самодержавная: что хочу, то и ворочу. Войну с япошками затеял, сколько народу положили, а ради чего? Они там капиталы нажили на крови народной, а помазанник Божий ни при чём? Если он возле себя терпит всякую сволочь, да ещё и потакает им, кто ж тогда он сам? Так что бросьте, товарищи, его защищать! Лучше оглянитесь на своих казаков. У вас вон дом крестовый, с подклетью, даже с мансардой, хлева, амбары, огород богатый, а они порой на хлебе да воде, в избушках засыпных, дранью крытых, а то и в землянках, как первопоселенцы.

– Мы с Татьяной первопоселенцы, и чё? – возник дед Кузьма. – Живём теперича как люди, в своих домах. Не в хоромах, а всё ж таки! Работать надобно, а не фазанов гонять.

– Теперь понятно, почто вас полиция ищет, – криво улыбнулся Фёдор. – А нам-то чё делать? Мы, поди-ка, присягу давали верой и правдой служить царю и Отечеству. По этой присяге мы должны вас скрутить и сдать власти.

– Поступайте, как совесть велит, – сказал Дмитрий, а Павел кивнул, подтверждая слова старшего товарища.

– Эй, мужья и гости дорогие, – позвала Арина, – давайте к столу. Опосля наговоритесь.

Стол был, как говорится, на скорую руку: аржаные лепёшки с мёдом, яйца, сваренные вкрутую и порубленные с зелёным луком, вяленая кабанятина с хреном, молоко из погреба и домашний квас. Ну, и чай, конечно, какой же казачий стол без чая – сливана[6] или затурана? Было кое-что и покрепче, чтоб лучше елось и пилось. Но на завтрак не больше чарки. Ради встречи.

После завтрака приезжих отправили отдохнуть к бабушке Тане, благо у неё дом после бегства Чаншуня целыми днями пустовал: она большую часть дня проводила у Саяпиных, помогала Арине по хозяйству. Хозяйство было не то чтобы большое – две лошади, корова, пара кабанчиков, десяток куриц с петухом, а кроме того, огород в четверть казённой десятины, – однако всё ухода и внимания требовало.

При всём при том бабушка успевала и в своей усадьбе потрудиться – хватало хлопот с той же козой Катькой или с грядками огуречными, – но всё-таки после смерти ненаглядного Гришеньки и отъезда Марьяны не любила одиноко в доме засиживаться. Потому даже обрадовалась, что гостей к ней определили. Проводила к себе, отправила Еленку с дитём наверх, а Павла и Дмитрия позвала в горницу, где на одной из свободных от окон стене висели шашка и ружьё мужа, на другой – рядом с его живописным портретом – портрет графа Муравьёва-Амурского, литографии бухты Де-Кастри с парусными кораблями (в этой бухте геройски погиб отец её Гришеньки); божница с лампадой была заставлена иконами, среди которых выделялась икона Николая Чудотворца. Всё это беглым взглядом охватил Дмитрий Вагранов, в то время как Павел тяжело уселся за стол и охватил голову руками.

– Что будем делать, брат? – глухо, из-под рук, спросил он. – Как видишь, верноподданные Саяпины могут сдать, особо не заморачиваясь.

– Я так не думаю, – спокойно сказал Дмитрий. – Саяпины – люди честные, порядочные. Не сдадут, хоть и понимают, что мы прибыли с задачей поднимать казаков против самодержавия.

– Самодержавие – это чё за штука така? – поинтересовалась Татьяна Михайловна из кухни.

– Это когда вся власть в руках одного человека, – откликнулся Дмитрий, сев по другую сторону стола, – и над ним, как нам говорят, никого, кроме Бога, нет. Но поскольку Бога тоже нет, значит, он на самом на верху.

– Ишь как, Бога нет! – Бабушка вошла в горницу с плошкой, полной выпечки: там были и коршуны с черёмухой, и блюдники, и шаньги с творогом. Пахли так, что у гостей слюнки потекли. – Угощайтеся. – Поставила плошку и села напротив, положив на стол морщинистые руки. – А кто ж, окромя Бога, смог бы и землю, и солнце, и нас, бедолаг, сотворить?

– Наука знает, а мы – люди неучёные, – усмехнулся Дмитрий. – Сдаётся мне, уважаемая Татьяна Михайловна, что вы нас сюда позвали не о сотворении мира говорить.

– Чё верно, то верно: не за тем. Как я своим неучёным умишком поняла, вы сюды не от полиции прибежали, а хотите казаков амурских супротив власти взбулгачить. Токо ничё у вас не выйдет.

– Это почему? – поднял голову Павел.

– Ты, Пашенька, от земли давно оторвался, да она тебе не больно-то интересна, потому как не знашь ты её.

– Не знаю, ну и чё?

– А то, что у народа щас страда уборочная, заготовки на зиму, ему не до вашего самодержавия. Вот зима-зимушка позёмку завьёт, найдутся охотники, а нонеча надобно вам в какой-нито схрон уйти.

– Какой схрон, бабушка? Партия нас агитировать за революцию послала, а не по схронам прятаться. – Пашка аж кулаком пристукнул по столу, да так, что плошка подпрыгнула и опрокинулась – вкусняшки по скатёрке рассыпались.

Бабушка Таня проворно собрала их обратно в плошку, приговаривая:

– Ты, милок, кулачком не стучи, а стару каторжанку слушай.

– Вы – каторжанка?! – изумился Дмитрий. – За что отбывали?

– За убивство, милок, за убивство.

– Не может быть!

– В жизни всё могёт быть. Но я не убивала. Не там оказалась да не в то времечко. И ладно вам! Не обо мне разговор. Каторга за вами ходит, а я хорошо её знаю. Не приведи Господь! – Бабушка перекрестилась на божничку. – Ежели полиция хабаровская вас ищет, то сюда обязательно телеграмму дадут, а здешние перво-наперво к Пашиной родне заявятся. Саяпины вас не сдадут, но время не терпит. Надо вам на тот берег уйти и до осени затаиться. А там как Бог даст.

– Как же мы уйдём? Пристань вся на виду. И таиться нам некогда.

– Идите в Верхне-Благовещенский. Там на улице Береговой, в доме под железной крышей Роман Богданов живёт, Гришеньки моего корефан. Скажете: от бабки, мол, Шлыковой, ну и чё надобно. Он всё устроит.

– А Еленка с Ваняткой… – начал было Павел, но бабушка его перебила:

– Они останутся. И не перечь! Спросят – скажем: приехали, мол, на побывку.

12

Капитан Кавасима шагал быстро, не оглядываясь, за ним два солдата с винтовками вели Марьяну, держа её под руки. Она шла, глядя в землю, и не заметила, как встречный седобородый китаец, плетущийся сгорбясь и опираясь на палку, вдруг удивлённо вскинул голову, остановился и проводил взглядом процессию.

Ван Сюймин узнал младшую дочь Татьяны Михайловны, бабушки Тани. Да и как было не узнать, когда Марьянка ещё сопливой девчонкой любила играть с маленькими Цзинь и Сяосуном, была любимицей Фанфан? Очень огорчился Сюймин, что девочка Мальяша – она для него навсегда осталась девочкой – попала в лапы японцев.

После взятия станции Яньтай капитан Кавасима был назначен начальником её охраны. Он поселился в одноэтажном домике возле вокзала, в отдельной квартире, оставленной каким-то русским служащим. Две комнаты, кухня с кладовой и ванная с туалетом – можно сказать, роскошно по военному времени. И не только поэтому: на родине капитана, в городке Наха на острове Окинава, у него не было такой квартиры. Русская семья столь поспешно эвакуировалась, что ничего не взяла из домашних вещей – в прихожей остались даже комнатные тапочки, мужские и женские. Детей у них, видимо, не было.

Солдаты ввели Марьяну в дом вслед за капитаном. Тот что-то приказал, и они вышли. Марьяна устало опустилась на табуретку, стоявшую у стены прихожей. Капитан посмотрел гневно, даже открыл рот, но, ничего не сказав, прошёл в комнаты.

Марьяна откинулась к стене и прикрыла глаза. В груди защемило: прощай, мой генерал, не видать тебе больше своей берегини… Казаков жалко, не уберегла… Сбросили их в реку, плывут теперь в Жёлтое море, глядя в небо мёртвыми глазами…

Она вздохнула: эх, умыться бы, может, напоследок. Словно подслушав её мысли, из комнаты вышел капитан, уже в домашнем халате, шёлковом, расписном.

– Тебе надо помыться. Там, – он указал, – ванная и туалет, то есть уборная.

Марьяна приподнялась, но он остановил:

– Эй, подожди. Как тебя звать?

Вопрос прозвучал неожиданно хлёстко, как удар плёткой.

Марьяна усмехнулась:

– Зачем тебе моё имя? Зови меня Эй.

Он взглянул удивлённо, потом улыбнулся, обнажив два ряда крупных жёлтых зубов:

– Пожалуй, ты права: коротко, удобно.

– А мне тебя как называть? Или прислуге не обязательно?

– Называй меня господин или мой господин.

– Ишь ты, мой господин! Длинно и неудобно.

– А как удобно?

Марьяна даже не задумалась:

– Жаба.

– Что=о?! Я в Петербурге учился, русский язык знаю. Что ты себе позволяешь?! Я прикажу тебя выпороть!

– Да лучше уж сразу расстреливай. – Марьяна криво улыбнулась. – Ладно, не гимизи: жаба, по=нашенски, по=амурски, «сухая гроза». Это когда тучи, гром и молния, а дождя нету. На тебя похоже.

Капитан засмеялся:

– По ситуации – да, похоже. Но зовут меня Кэзуо, что означает «гармоничный человек». Ты понимаешь слово «гармоничный»?

– Как не понимать! Играют на тебе, как на гармони. То романс, то плясовую.

– Шутишь? Это хорошо. Ты была сестрой милосердия, я это понял по сумке с красным крестом, но почему ты стреляла по нашим солдатам?

– Я пойду в ванную.

Марьяна снова попыталась встать, но капитан не позволил:

– Пойдёшь, когда ответишь. Сёстры милосердия не должны стрелять. Почему ты это делала?!

– Не кричи. Я стреляла по врагам, защищая раненых. Вы не должны убивать пленных и раненых, но вы это делаете.

Кавасима не нашёл, что ответить. Махнул рукой: иди!

В ванной комнате имелся котёл, вмурованный в печь, топившуюся дровами и углём. Сейчас он был полон горячей воды. В белой металлической ванне тоже была вода, но холодная. Марьяна разбавила её кипятком, разделась, с наслаждением погрузилась в обволакивающую тёплую жидкость и закрыла глаза.

Думать не хотелось, но мысли против воли проскальзывали, одна неприятней другой. Этот «гармоничный человек» явно имеет на неё виды, причём самые простые. Попользуется, а потом в лучшем случае выбросит на улицу, в худшем – уничтожит. И неважно, каким способом. Марьяне доводилось слышать, что японцы очень вежливый и очень жестокий народ. Да она и сама увидела, как они закололи штыками совершенно беззащитных людей. Бедные парни!

Она не услышала, как вошёл капитан, почувствовала его пронзительно-испытующий взгляд и открыла глаза. Он стоял в изножье ванны и оценивающе разглядывал её обнажённое тело, покрытое прозрачной водой.

«Ну и пусть, – равнодушно подумала она, – всё равно к этому идёт, а там, глядишь, сложится удачно и можно будет сбежать».

О Мищенко старалась не вспоминать: что толку сердце терзать?

– Я принёс полотенце, – сказал наконец «гармоничный человек» и показал большое мохнатое полотнище. – А ты похожа на цветущую ветку сакуры.

Он пододвинул табуретку и уселся, по-прежнему не сводя с Марьяны глаз. Она ни одним движением не показала, что ей неприятно и просто стыдно.

– Хочу поговорить. – Марьяна пожала плечами: говори, кто против? – Ты умна и, конечно, поняла, почему тебя не убили там, на берегу. Но я не хочу, чтобы ты была обычной наложницей. – Марьяна удивлённо взглянула на неожиданно смущённое лицо японца. – Да-да, не хочу… Понимаешь, у меня в Японии есть жена, но оказалось, что она не может рожать. Развестись не могу, потому что мои родители, братья и сёстры, они все живут на её деньги. А я люблю детей! И хочу, чтобы ты родила мне ребёнка. Дочку или сына – всё равно. Ты очень красива, и ребёнок будет похож на тебя.

– А если на тебя? – усмехнулась Марьяна. – Ты, конечно, не обезьяна, но всё-таки?

– Если он будет зачат не насильно, а по согласию, он сам выберет красоту. Так мне говорила моя бабушка. Я не прошу тебя любить, будь хотя бы нейтральной. Умоляю: роди мне ребёнка! Ты будешь не в плену, а просто под надзором. Захочешь – выйдешь в город, у тебя будут деньги, чтобы купить, что пожелаешь. Только обещай, что не убежишь. А родишь – я тебя отпущу и денег дам. Ты будешь мусумэ.

– Это что за птица?

– Мусумэ – это временная жена. В Японии принято бедных девушек отдавать во временные жёны иностранцам-богачам, чтобы они накопили денег на обычное замужество.

– Занятно… Ну, насчёт того, что отпустишь, я, конечно, не верю, – медленно сказала Марьяна. – А не соглашусь, чё будет? Как поступит «гармоничный человек»?

– Плохо будет. Для тебя… и для меня тоже. Я отдам тебя солдатам.

Марьяна засмеялась:

– Очень гармоничное решение!

– Что делать, война…

– Русские с женщинами так не поступают.

– Все так поступают. Женщина на войне бывает более необходима, чем патроны или еда.

О! Вовремя японец напомнил о еде – у Марьяны немедленно скрутило желудок, она вспомнила, что в этот день ничего не ела.

– Я есть хочу, – заявила Марьяна и поднялась.

Стекающие по телу струйки воды, отражающие свет из окна, превратили идеальную фигуру в античную статую. У Кавасимы от восторга наполнился рот слюной, он всхлипнул, глотая, и поспешно развернул мохнатое полотнище. Марьяна благосклонно приняла его, обернула себя на уровне груди и ступила на пол.

– Я хочу есть, – повторила она, и капитан ринулся из ванной на кухню.

Марьяна приняла предложение стать временной женой. А что было делать? Лечь под ненасытных солдат и закончить жизнь в лучшем случае развалиной-шлюхой, а в худшем… Об этом даже думать не хотелось. Неет, ей 28 лет, она полна сил и ещё кое-что сумеет сделать на этом свете. А ребёнка родить – почему бы нет? Мищенко не хотел, он ей сам сказал об этом, а этот «гармоничный человек» хочет. Ну, подумаешь, японец, враг, так он сегодня враг, потому что война идёт, а вчера врагом не был и завтра, скорее всего, не будет, а ребёнок-то останется. Ещё один человечек! Вырастет, и у него… или у нее?.. будут дети, внуки, и во всех будет русская кровь. Её, Марьянина, кровь. Японцы будут с русской кровью! А что? Тоже неплохо.

Кавасима оказался неплохим «временным мужем». Марьяна поначалу приняла его равнодушно, однако страстная её натура быстро стала отзываться на умелые и неожиданно приятные призывы мужского естества, и однажды она ощутила стремительный прилив чего-то необъяснимого, прилив, завершившийся пронзающей всё тело молнией наслаждения.

– Запиши этот день, – сказала она Кавасиме. – День зачатия твоего ребёнка.

Крик восторга, который испустил «временный муж», стал восклицательным знаком, завершившим их ночной разговор. Кавасима осыпал поцелуями тело Марьяны, и они впервые не вызвали у неё брезгливости. Она лежала расслабленная, переполненная дотоле не испытанными ощущениями, которые даже не имели названия. Что её больше всего удивляло, это чувство нежданного счастья.

На следующий день капитан подарил ей золотую брошь в виде ветки сакуры, мелкие розовые жемчужины изображали цветки японской вишни.

– Это украшение моей матери, – сказал он. – Она наказала преподнести его женщине, которая подарит мне первого ребёнка. Я всегда носил его с собой. Женщин у меня было много, но ни одной достойной. Ты – первая. Поэтому проси, что хочешь.

Марьяна потянулась всем телом, дрожавшим от желания повторить. Капитан понял:

– Это сейчас. Я имею в виду – потом: сегодня, завтра…

– Ну, тогда разреши сходить на шичан без конвоя.

– А не сбежишь?

Марьяна коротко усмехнулась:

– Раньше обязательно бы сбежала. Теперь – нет. Скоро весна, надо приодеться, приобуться…

Кавасима заглянул ей в лицо:

– Хорошо. Будешь ходить без охраны. Я дам тебе пропуск, чтобы не забрали патрули.

«Отправишь тайных соглядатаев, – подумала Марьяна. – Плевать! Закажу себе джимы у Ван Сюймина – никто и не подумает, что мы давно знакомы».

Старого знакомого – по отношениям в Благовещенске почти родственника, по крайней мере, близкого соседа – она приметила при первом же посещении шичана, куда ходила под охраной солдата с винтовкой. Ван Сюймин сидел у дверей своей мастерской и занимался мелким ремонтом поношенной обуви. Они встретились глазами и на секунду задержали взгляды, как бы дали понять, что узнали друг друга; Марьяна при этом чуть заметно отрицательно качнула головой, показав, что признавать знакомство не нужно.

Тогда она думала о побеге, теперь же капитану сказала правду. Вернее, полуправду, потому что решила: рожу и сбегу. Умом понимала, как тяжело будет расставаться со своей кровинкой, однако приносить в подоле японского ребёнка не желала. Не из боязни осуждения со стороны родичей и знакомых: на их мнение ей было, грубо говоря, наплевать. А вот тятя родимый бы не одобрил – это другое. Григорий Степанович был русским патриотом, как и его отец, который погиб от рук англичан и французов в бухте Де-Кастри, защищая российский флаг.

Джимы для весны в ту пору заказывать не имело смысла, отложила до марта, а собралась лишь в начале апреля, когда живот уже заметно округлился. У Ван Сюймина были гости: приехала Цзинь и привезла сына, четырёхлетнего Сяопина. Внук хозяйничал в мастерской деда, играл с обувными колодками, обрезками кожи, а Цзинь отправилась закупить продукты для праздничного обеда: Сюймин приезд дочери с внуком посчитал большим праздником. Марьяна на минутку разминулась с ней, зато смогла вдоволь налюбоваться златокудрым и зеленоглазым Сяопином, который щебетал по-китайски что-то придуманное для игры. Он ни к кому не обращался – говорил для себя. Дети, играя, любят сочинять.

«Как же он похож на маленького Ваньку», – глядя на мальчонку, думала она, в то время как Сюймин обмерял её ногу.

Она оставила родительский дом, как только исполнилось семнадцать, красотке Цзинь тогда было лет десять, а Ивану – двенадцать, но одного взгляда на Сяопина было достаточно, чтобы понять, чей он сын.

«Ах, Ванька, Ванька, – сокрушалась Марьяна, – что же у вас не срослось?»

Она слышала про благовещенское утопление, но это случилось уже так давно и никак не связывалось с семьёй китайского друга, как будто бы и не было.

Отвлёк её от грустных мыслей сердитый возглас Ван Сюймина:

– Говорю, говорю, и всё мимо ушей!

Мастер мерял и записывал результаты на листе бумаги, на котором уже красовался контур ноги Марьяны, при этом вроде бы по-стариковски что-то бормотал себе под нос. Однако это со стороны могло показаться, что бормочет, на самом деле Марьяна хорошо понимала каждое слово, просто отвлеклась на мальчонку.

– А? Чё? – спохватилась она.

– Какую кожу будешь брать? – Сюймин выложил образцы и пробормотал: – Бежать надумала?

Марьяна перебирала образцы и отвечала, почти не разжимая губ:

– Надумала, но нескоро. Война вот-вот закончится, тогда будет проще. Подождём.

Она выбрала кожу вишнёвого цвета. Ласково погладила почти шёлковую поверхность и громко спросила:

– Перчатки такие сшить сможешь?

Ван Сюймин, ни слова не говоря, достал лист бумаги и обрисовал на нём ладони Марьяны. Потом сделал замеры.

– Приходи через неделю на примерку.

– Жалко, Цзинь не увижу. Внук у тебя красавец, – заметила Марьяна.

– Кровь хорошая, – скупо откликнулся Сюймин. – А Цзинь, может быть, ещё увидишь. – И сразу, без перехода: – У тебя с японцем любовь?

– Обещал отпустить, когда рожу.

– Великий Учитель сказал: «Чтоб узнать, где живет твое сердце, обрати внимание, где бродит твой ум в минуты мечтаний».

– Сердце тут ни при чём! И твой Учитель – тоже! – сердито сказала Марьяна и встала. – Цзай цзень, фуцин![7]

– Цзай цзень, нюэр[8]!

13

Цзинь задержалась, потому что встретила брата. С ним был молодой человек, который при виде Цзинь просто окаменел.

Сяосун, расцеловавшись с сестрой, оглянулся на него и не смог удержаться от смеха:

– Чаншунь, очнись! У тебя такой вид, будто ты увидел богиню. Это всего лишь моя сестра Цзинь. – И представил: – Это Дэ Чаншунь, наш брат по благовещенской бойне.

Цзинь и Чаншунь обменялись приветствием гуншоу[9]. Чаншунь по-прежнему не отводил взгляда от девушки.

– Да что ты к ней прилип? – возмутился Сяосун. – Посмотри, она даже заалела от смущения.

– Простите, – пробормотал парень. – Я… я не могу…

Внезапно он повернулся, побежал и скрылся из глаз, ни разу не обернувшись.

Сяосун и Цзинь, раскрыв рот, смотрели, как он удаляется и исчезает.

– Что это с твоим другом? – спросила наконец Цзинь.

– А ты будто не поняла? Втрескался в тебя целиком, даже уши не торчат.

– Что ты такое говоришь? Не понимаю!

– Да ладно. Сыну уже четыре года, а она не понимает, что значит втрескаться.

– Сколько же ему лет? Совсем мальчик! Только… какой-то странный… и седой!

– Я же сказал: он – наш брат, потому и седой.

– Он тоже выплыл?

– Нет, его молодой солдатик спас, а дед Кузьма Саяпин к себе забрал. Три года его поили-кормили…

– А потом?

– Сбежал. Они его приручить пытались.

– Он же человек, а не зверь какой-то.

– Да почти зверь. Русских ненавидит. За смерть отца отомстить хочет.

– Как ты?

– Ну, не все же русских любят, – уклонился Сяосун от ответа. – Любовь – штука непонятная. Твой инженер, он русский и на сколько лет тебя старше, а ты его любишь.

– Нет. – Цзинь помотала головой. – Я Ваню люблю. А инженера уже нет: он погиб под Мукденом. Мы с Сяопином потому и приехали.

– Жалко, – сказал Сяосун. – Вроде бы неплохой человек был. Вроде Саяпиных.

Они так и стояли на базарной площади, не замечая кишащих вокруг людей. Не обратили внимания и на двух японских солдат без винтовок, но с тесаками на поясе, видимо, в увольнении, которые зашли на шичан полюбопытствовать и двинулись вдоль торговых прилавков.

Цзинь вдруг вспомнила, что ничего не спросила о самом Сяосуне.

– А ты как здесь оказался? Тоже к отцу приехал?

Брат отрицательно покачал головой:

– Я не знал, что он тут. Мы с Чаншунем в разведке.

– Ты за русских? – изумилась Цзинь. – Никогда не поверю!

Сяосун не успел ответить. Японские солдаты, слоняющиеся между прилавками, заметили Цзинь и устремились к ней с явным намерением зацепить хорошенькую китаянку. Она случайно, а может быть, почувствовав неладное, повернула голову, увидела их хищные улыбки и вскрикнула от неожиданности. Один из японцев схватил её за руку.

Реакция Сяосуна была мгновенной. Он круто развернулся на левой ноге, правая, описав круг, в завершение разворота нанесла удар пяткой в грудь солдата. Тот, отлетев, упал на спину и остался лежать, глядя пустыми глазами в небо. Второй успел отступить на несколько шагов и выхватить тесак. Сяосун с такой скоростью преодолел расстояние между ними, что Цзинь увидела только смазанную картинку. Сделав отвлекающие пассы кистями рук с плотно сложенными пальцами, брат снова развернулся и подрубил солдата ударом ноги под колена. Тот, не охнув, не ойкнув, упал в пыль и затих.

Всё произошло меньше чем за десяток секунд. Народ вокруг оставался шумлив и подвижен, как будто ничего не заметил. И Цзинь ещё ничего не сообразила, а Сяосун схватил её за руку и увлёк куда-то между палатками.

– Что случилось? – испуганно спросила она, еле поспевая за ним.

Сяосун уводил её всё дальше от шичана, петляя между фанзами.

– Засекли меня, сестрёнка. Яньтай – городок маленький, все выходы сейчас перекроют.

– Но никто же не заметил, – неуверенно возразила она.

– Кому полагается, заметили.

Подтверждая его слова, вдали, видимо, на шичане, пронзительной трелью рассыпался тревожный свисток, ему отозвались второй… третий… четвёртый… Свистки были непростые, у каждого – свои интонации. Они словно переговаривались между собой.

Сяосун остановился. Он, похоже, ничуть не устал, а вот Цзинь не могла отдышаться, ловила воздух широко открытым ртом. Сумку с купленными продуктами, мясом и зеленью она где-то уронила, а брат не позволил остановиться и подобрать.

– Похоже, мы в кольце, – прислушиваясь к перекличке свистков, сказал он. – Нам надо разделиться. Я напрасно потащил тебя за собой. Ты же ни в чём не виновата: стояла себе и стояла…

– Ладно, разделимся, – успокоившись, сказала Цзинь. – Где ты так научился драться?

– В монастыре Шаолинь. Монахи коечему научили. Это «Иволга садится на ветку».

– Что ты сказал?

– Приём из шаолинь-цюань так называется. Потом как-нибудь расскажу. Расходимся. Ищи свою сумку.

Они стояли и перешептывались в узком проходе, что-то вроде щели, между глинобитными стенками двух соседних фанз, потом пошли каждый в свою сторону: Сяосун – дальше, а Цзинь обратно. Однако уйти далеко не смогли: их взяли на выходах из щели.

Капитану доложили, что арестовали двух шпионов-китайцев. Момент был не самый подходящий: капитан разговаривал с Марьяной, возвращавшейся с шичана, спрашивал, каково ей было ходить без охраны. На доклад о шпионах махнул рукой: мол, доставьте в комендатуру для допроса, и даже не повернул головы в их сторону. Зато Марьяна посмотрела и внутренне ахнула: Цзинь она узнала сразу, а выросшего и возмужавшего Сяосуна чуть погодя, когда их уже провели мимо.

– Что ты на них уставилась? – недовольно спросил Кавасима. – Китайцы шпионят для русских, это сплошь и рядом.

– Эти китайцы не шпионы русских, – возразила Марьяна. – Я их знаю.

В двух словах она рассказала о благовещенском утоплении. Понадобилось вспомнить.

– Эти двое – брат и сестра, они выжили, и любить русских у них нет даже малейшей причины. Скорей наоборот, они бы стали шпионить в вашу пользу.

– Вот как? Очень, очень любопытно. Я разберусь. Немедленно.

– Мой господин, отпусти их, они – хорошие люди, – попросила Марьяна и лукаво добавила: – А вечером ты познаешь новое наслаждение.

Кавасима как-то неопределённо гмыкнул, видимо, попытался представить, что его ждёт, но тут же вернулся к своей обычной по отношению к Марьяне высокомерной снисходительности:

– Ступай домой. Ребёнку нужен отдых.

Прощаясь, приложил два пальца к козырьку фуражки и поспешил к вокзалу, где в левом крыле одноэтажного длинного здания находились служебные помещения охраны, комендатура и даже арестантская. Капитан решил сам провести допрос задержанных. Правда, была одна загвоздка: он не знал китайского языка. Вызвал своего заместителя лейтенанта Мицуоки:

– Срочно найди переводчика.

Мицуоки передал приказание нескольким подчинённым, в комендатуре поднялась суматоха. Через несколько минут лейтенанту доложили, что знатоков китайского нет. Он, в свою очередь, сообщил об этом капитану.

– Дьявольщина! – выругался Кавасима и вдруг вспомнил: – Слушай, Мицуоки, ты как-то хвастался, что понимаешь китайцев?

– Совсем немного, господин капитан.

– Всё равно никого другого нет. Будешь переводить.

Тем временем задержанные томились на скамье в коридоре под охраной солдата с винтовкой.

– Я проголодалась, – сказала Цзинь. – И отец с Сяопином сидят голодные.

Это заставило Сяосуна действовать.

– Эй, – сказал он охраннику, – позови начальника.

Сказал по-японски, что страшно удивило молодого японца: тот явно был уверен, что китайцы не умеют говорить на языке Страны восходящего солнца. Однако, осознав услышанное, кивнул и убежал.

– Где ты научился их языку? – удивилась сестра.

– Приходилось общаться с японскими купцами, – уклончиво ответил Сяосун. Ни к чему сестре знать, при каких обстоятельствах это случалось.

Задержанных провели в кабинет начальника.

– Значит, знаешь наш язык? Почему молчал? – спросил капитан.

– Я не очень хорошо говорю на нихонго[10], – ответил Сяосун по-японски. – А вы не спрашивали.

– Будешь переводить мои вопросы и ваши ответы. Не захочешь – расстреляю как шпионов. У меня нет времени с вами возиться.

– Я же сам обратился, – угрюмо сказал Сяосун.

– Приступим. Кто такие?

– Ван Цзинь и Ван Сяосун. Мы брат и сестра.

– Пусть сестра расскажет о себе.

Цзинь сразу заявила, что солдаты начали к ней приставать, и брат просто бросился её защищать. Умоляла простить их и отпустить, благо никто серьёзно не пострадал. Кавасима в своё время читал в газете про благовещенское утопление, возмущался действиями «русских головорезов» и сочувствовал жертвам. Две жертвы были сейчас перед ним, и от него зависела их дальнейшая судьба. Слушая Цзинь в переводе брата, он не переставал об этом думать, но мысли путало предвкушение обещанного наслаждения. Будоражила воображение и красота китаянки. Он понимал поведение своих солдат, уже больше года оторванных от родного дома и покорных японских женщин, но как благородный человек – а Кавасима считал себя благородным, несмотря на низкое происхождение – не мог не одобрить действие брата этой красотки.

– Хватит! – хлопнув ладонью по столу, остановил он болтовню Цзинь. – Тебя я отпускаю, а твой брат останется. – Цзинь попыталась что-то добавить, но капитан снова ударил по столу. – Без разговоров!

– Уходи и побыстрей, – сказал Сяосун по-китайски. – Я выберусь… Слушаю вас, – обратился он к капитану по-японски, когда Цзинь убежала. О своём знании русского решил пока умолчать.

– В Японии ты не был. Где учил язык?

– Я не учил. Просто общался… с японскими торговцами…

– Впрочем, это неважно. Важно то, что ты ненавидишь русских. Эта война заканчивается, но я уверен, что скоро будет другая. Возможно, даже не одна. Маньчжурия будет принадлежать Японии, и нам нужны такие люди, как ты.

Кавасима, как и многие офицеры, проходил курсы подготовки вербовщиков агентов из населения, поэтому решил попробовать завербовать столь удачно попавшегося врага России.

– Быть на побегушках у какого-нибудь вашего мелкого чиновника? – усмехнулся Сяосун. – Завидное будущее!

– Вижу: ты – умный, а умные люди следуют заветам вашего Учителя, который сказал: «Неважно, в каком ты живёшь мире, важно, какой мир живёт в тебе». Можно начать жизнь с побегушек, а закончить императором, как ваша императрица. – Кавасима с высокомерием наставника посмотрел на молодого китайца.

– Да, – немного подумав, откликнулся тот. – «Три вещи никогда не возвращаются обратно: Время, Слово, Возможность. Поэтому не теряй времени, выбирай слова, не упускай возможности».

– Я же говорю, что ты – умный, – обрадовался капитан.

Совсем как ученик, получивший высокую отметку, подумал Сяосун, изобразил на лице покорное согласие и спросил:

– Что я должен делать?

– Устройся работать на КВЖД и жди. Осторожно агитируй китайцев и маньчжур в пользу Японии. Знаешь, что такое «спящие ячейки»?

Сяопин отрицательно качнул головой.

– Это группы агентов, бездействующих до поры до времени. Они «просыпаются», когда появляется необходимость. Постарайся создавать такие ячейки в Маньчжурии.

– Но сейчас идёт война…

– Война скоро закончится, а Маньчжурия не должна оставаться русской.

– А платить будете? Кого-то и подкупать придётся, да и мне не помешают.

– На почте в Харбине будешь ежемесячно оставлять пакет с отчётом до востребования на имя… Назови, какое тебе нравится.

Сяосун подумал:

– Пусть будет Хэй Лун.

– Хорошо, пусть будет Хэй Лун. – Капитан сделал пометку в блокноте. – Там же будешь получать пакеты на имя… на имя…

– Цзян, – подсказал Сяосун.

– Годится. В пакете будут инструкции и деньги. За них тоже надо будет отчитываться. Ты писать-то умеешь?

– Умею.

– Отлично. – Капитан подал лист рисовой бумаги и ручку с железным пером, пододвинул чернильницу. – Пиши: «Обязательство. Я, Ван Сяосун, добровольно обязуюсь верой и правдой служить…»

– Служить не хочу! – Сяосун отложил ручку. – Не хочу и не буду!

– А чего же ты хочешь? – Ласковый голос капитана грозил разразиться громом.

– Помогать – да, а служить – нет. Никому!

– Ну хорошо, пиши: «…помогать великой Японии в её действиях на территории Маньчжурии». Написал? И распишись своим именем, а в скобках поставь «Цзян».

14

Император российский Николай Александрович уже полчаса был погружён в глубокие раздумья о перипетиях войны с Японией. Это его раздражало, но отмахнуться, как обычно, было невозможно. Кто же мог предположить, что так всё обернётся? По отчётам и докладам военного министра генерал-адъютанта Куропаткина картина готовности к войне выглядела вполне прилично. На обустройство Квантунской области и крепости Порт-Артур требовались десятки миллионов рублей, да не ассигнациями, а золотом. К тому же обещано было всем ведущим странам, что порт в бухте Даляньвань будет открыт для коммерческих судов всего цивилизованного мира, а это потребовало ещё полтора десятка миллионов.

Конечно, два года потеряли на всяческие согласования планов и не всё успели сделать, что и неудивительно при такой непредвиденной нагрузке на финансы. Николай Александрович цифры военного и морского бюджетов, конечно, не помнил – что-то около трети всех расходов империи, – но порадовался, что министр финансов – опять этот несносный Витте! – необходимые деньги изыскал. Разумеется, как всегда в России, тратили их не очень умно, да и – что греха таить! – по карманам рассовали немало, но что вышло, то вышло.

Николай Александрович поморщился, как от зубной боли. Да, мы не были готовы к войне: мало войск, даже с учётом пограничной стражи и охраны КВЖД, но пополнять до нужного количества с крошечной пропускной способностью Транссиба на Байкале сколько бы потребовалось времени! А у Куропаткина был замечательный план кампании! Дать японцам высадиться, а потом медленно отступать в глубину Маньчжурии, изматывая войска противника и постепенно пополняя свои, а когда наберётся наших достаточное количество, тогда и ударить в полную силу, разнося япошек в пух и прах!

Ммм… Император зажмурился, представив этот пух и прах, но через мгновение выражение удовольствия на лице сменилось гримасой отвращения: он вспомнил, во что в результате обратился отличный прожект генерала… В сплошные поражения. Да не мелкие, как предполагалось, а поистине разгромные. При самом же Куропаткине, который с удовольствием взялся быть главнокомандующим! Ирония судьбы, да и только! Никто и предположить не мог, что блестящий генерал, любимец народа, будучи отличным стратегом, окажется никудышным тактиком. Вот пусть теперь и отдувается – за всё! Не царское это дело – брать на себя ответственность за провалы. Слава Богу, что всё закончилось.

На столе перед императором лежала телеграмма, полученная из Северо-Американских Соединённых Штатов, из Портсмута, от главы российской делегации на мирных переговорах с Японией, ненавистного Витте. Не печальное извещение об очередном унижении России, а победная реляция: мирный договор подписан с минимальными потерями для империи. Витте, сукин сын, без единого выстрела отвоевал обратно половину оккупированного Японией Сахалина, возвратил всех русских пленных – а их больше 70 тысяч! – и показал кукиш в ответ на требуемую контрибуцию: обойдётесь, господа хорошие, без русского золота! Правда, приходится отказаться от Квантунской области с Порт-Артуром и от южной ветки КВЖД, так они и так потеряны.

Нет, но каков Витте?! И что теперь с ним прикажете делать? Николая Александровича передёрнуло, до того он не переносил этого дикого человека. Да, он кое-что полезное для России сделал: и с железными дорогами, и с бюджетом, и с рублём. Сделал, ну и что?! Как был неотёсанным мужланом, так и остался. Слова сказать не может ни по-французски, ни по-немецки, зато прекрасно матерится по-русски. Не поймёшь? то ли он немец, то ли малоросс со своим фрикативным «г»… Гофмейстер Роман Романович Розен писал, что он всю Америку, эту зубастую пуму, обаял своим демократизмом. Тоже нашёлся укротитель зверей! Что ж, ему теперь орден давать?

Николай Александрович вздохнул. По правде, за такое дело «Андрей Первозванный» полагается, но Витте и так обвешан орденами, как рождественская ёлка игрушками. Только что китайского нет… Как там? Ордена Двойного Дракона? Император непроизвольно хмыкнул, но тут же снова принял невозмутимый вид. Хотя в кабинете он был один, тем не менее форму следовало держать: несмотря ни на что, хозяин земли русской спокоен.

С войной покончили, теперь за бунтовщиков возьмёмся. Как говорят, покажем им кузькину мать! Кстати, зачем показывать мать какого-то Кузьки? Вешать надо, как это делали англичане при бабушке Аликс, вечной королеве Виктории. Да, они вешали, а у нас кто этим займётся? Спросить у Григория Ефимовича? Так это он же и посоветовал послать в Портсмут Витте, когда я пожаловался на несносного строптивца. Вот, мол, провалит Витте переговоры, можно будет выгнать его с позором. А всё, видишь, как обернулось. Гадай теперь, как наградить. Аликс говорит: мол, дай ему титул и отставь в сторонку, чтоб не путался под ногами. И что дать? Графа, как дед генералу Муравьёву за договор с Китаем?.. А что, пожалуй, годится! Там – за договор с Китаем, тут – за договор с Японией. Аналогично!

Вынырнувшая параллель с Китаем повернула размышления императора в другую сторону. Было же время, когда он главной задачей своего правления видел движение России на Восток, освоение колоссальных пространств, которые наверняка наполнены не только мехами, лесом и рыбой. Неслучайно же все последние пятьдесят лет там и сям обнаруживаются золотые месторождения, и Россия, при Екатерине Великой почти не имевшая своего золота, сегодня обеспечивает драгоценным металлом свою валюту. А если в земле так много золота, то и другие полезные ископаемые в ней прячутся, надо только как следует поискать. Конечно, жаль, что придётся уходить из Маньчжурии, она гораздо привлекательней Сибири, но, с другой стороны, можно плотней заняться проектом железной дороги от Байкала к Чукотке, а там и в Америку. Строительство КВЖД тоже чему-то научило, хорошо, что Витте послушались.

Витте! Опять Витте! Куда ни глянь, на него натыкаешься. Ладно, дадим ему графский титул, пускай наслаждается. Впрочем, рано отпускать на покой. Революция, есть чем заняться. Пусть попробует с ней справиться. Америку он обаял!

Николай Александрович повеселел и решил поехать в Царское Село, к семье. Хоть ворон пострелять, что ли, а то развелось этой нечисти, всю столицу закаркали. С сыном, опять же, хочется поиграть, он такой забавный годовичок. Цесаревич! Долгожданный наследник! Вот только с кровью у него нелады, гемофилия, чёрт бы её побрал! Подарочек от бабушки Виктории, это от неё Аликс наградила сына. И как после этого прикажете её любить? А она обижается: ей тоже хочется мужской ласки. Годы, мол, ещё не старые. Годы… Сколько их осталось, по предсказанию Авеля? Четырнадцать? Нет, уже только тринадцать! И никто ведь не знает, каково это, каждый день думать о печальном конце, словно стоять лицом к лицу со Смертью!

15

31 августа 1905 года Марьяна родила сына. Родила легко, не испытывая мук, пугающих первородящих, да ещё в возрасте, женщин. Ребёнок заорал радостно и звонко, был беленький, без японской желтизны, зеленоглазый и грудь ухватил сразу, будто страшно проголодался в материнской утробе. Сосал, причмокивая и вздыхая, чем веселил мать и вызывал у неё схожее с сексуальным наслаждение. И, как ни странно, эти ощущения смешивались в её душе с грустью и недовольством собой: зря она послушалась Павла Ивановича и не забеременела, был бы ребёнок от любимого человека.

Отец, капитан японской армии Кэзуо Кавасима, назвал мальчика Кэтсеро, что означало «победный сын». Потому что всего лишь за 8 дней до этого события в американском городе Портсмуте при содействии президента САСШ Теодора Рузвельта между Россией и Японией был подписан мирный договор. Унизительный для огромной старой империи, зато эйфорийный для зарождающейся молодой. Сын Кавасимы символизировал победу.

Через три недели Марьяна бежала из Яньтая на север. Помогли Ван Сюймин и Цзинь. Бежала вынужденно: хотела ещё месяц кормить ребёнка грудным молоком, но пришёл Кавасима, крайне раздражённый, и сказал, что получил приказ эвакуироваться в Японию.

– А как же Кэтсеро? – спросила Марьяна.

Она, конечно, хотела спросить: «А что будет со мной?» – но знала, что вопрос о ребёнке для Кэзуо значит гораздо больше.

– Кэтсеро поедет со мной. – Ответ Кавасимы прозвучал излишне резко, поэтому он добавил мягче: – Я бы взял и тебя, но не могу.

– Вся твоя команда эвакуируется?

Марьяна постаралась спросить небрежно, однако получилось почти жалобно, и оказалось, что это самый подходящий тон, потому что капитан взял её за плечи и повернул к себе.

– Уезжаю только я. Это – приказ. Ты останешься с Мицуоки. Он на тебя давно поглядывает.

Вот так: командир передаёт любовницу заместителю вместе с делами. У того, и верно, масляные глаза и при виде неё губы облизывает. Уже предвкушает, слизняк жёлтозадый! Ничего, переживёт как-нибудь!

Кавасима, видно, что-то заметил, потому что сказал тоном, не терпящим возражений:

– С этого дня ты снова будешь выходить в город с охраной.

– Почему? – неприятно удивилась Марьяна.

– Чтобы не вздумала бежать. Не забывай: ты – военнопленная, и мы можем тебя расстрелять.

– Военнопленных не расстреливают.

– Да, не расстреливают, но могут убить при попытке к бегству.

Вот дьявол косоглазый! Всё просекает! Как же быть?! Как быть?!

И опять он догадался или почувствовал её состояние.

– Понимаю: ты полгода имела почти полную свободу, а теперь опять под конвой. Тяжело! Хорошо, поступим так: я уеду через два дня, и эти два дня ты будешь без охраны. Поняла? Два дня.

Он сказал про два дня с таким нажимом, что она поняла: делай, что сможешь. Он не мог её забрать с собой (как будто она об этом мечтала!), но не хотел и оставлять заместителю; не имел права и отпустить на свободу: всё-таки военнопленная. Но шанс давал!

И она этот шанс использовала. Нет, она не побежала прямиком в мастерскую Сюймина, это было бы слишком неразумно: мало ли что задумал Кавасима, вдруг его шанс – всего лишь уловка для поимки тех, кто возьмётся ей помогать. У Марьяны с Сюймином был уговор: если она придёт на шичан в русской одежде, то бишь в широкой юбке и казачке[11], голоушая[12] – значит, надо срочно бежать. И если в ответ жёлтый бумажный фонарик над входом в мастерскую сменят на красный, нужно постараться незаметно добраться до фанзы, где будет ждать Цзинь. Она знает, что делать.

Всё прошло как нельзя лучше, если, конечно, не считать сердечную боль от расставания с Кэтсеро. Ребёнок лежал запелёнутый в кроватке, когда она наклонилась поцеловать его на прощанье. Увидев мать, он вдруг улыбнулся – в первый раз! – но тут же нахмурил тёмные бровки, белое личико сморщилось, из-под чёрных длинных ресничек выползли две слезинки. Но не заплакал, а только всхлипнул. Он вообще плакал очень редко. «Настоящий самурай!» – так радостно говорил Кавасима. Марьяна поцеловала его и, сдерживая слёзы, выбежала из дома.

Она прогулялась по шичану, увидела красный фонарик и, незаметно озираясь, нет ли слежки, пришла к нужной фанзе. Цзинь встретила её не радостно, но радушно, сразу посадила пить чай и выбирать подходящее ченсан[13].

– Русские разве носят ченсан? – спросила Марьяна.

– А ты будешь китаянкой, – скупо улыбнулась Цзинь и выложила на стол коробку с красками и кисточками.

– Ну, подруга, как меня ни раскрашивай, сразу разоблачат, – возразила Марьяна. – Да и поспешать надобно.

– Мы пойдём в сумерках, так что никто тебя не разглядит. Вечером к Мукдену идёт рабочий поезд, уедешь на нём.

– Я по-китайски не говорю. Кто-нибудь спросит, а я ни бе, ни ме.

– Изображай глухонемую. Я бы тебя проводила до Мукдена, но Сяопин…

– Нетнет, – заторопилась Марьяна, – ребёнка не оставляй. Доберусь.

– Добираться тебе до Харбина. На Бульварном проспекте в трёхэтажном доме купца Чурина наша квартира, на двери табличка «Инженер Василий Иванович Вагранов». Я тебе дам ключи. Живи там, пока мы не вернёмся. Устройся на работу, найди себе друга…

Разговаривая, Цзинь одновременно работала с красками и кистями; прикосновения кисточек были легки, словно прохладный ветерок обдувал щёки Марьяны, а в небольшом зеркале она видела, как постепенно превращается в красивую китаянку.

– Да ты просто волшебница! – восхитилась она, когда Цзинь закончила. И обеспокоилась: – А красивой быть не опасно? К тебе японцы не пристают?

– Я как-то не подумала, – огорчилась Цзинь. – Редко выхожу. Конечно, обращают внимание, но пристают мало. А тебя я сейчас подправлю.

Она снова взялась за кисти и краски.

– А где Сяосун? – вдруг спросила Марьяна. – Я его видела на шичане с каким-то юношей.

– С каким юношей? – неожиданно смутилась Цзинь и покраснела.

– Ну, не знаю. Красивый такой паренек, только волосы странные, как будто наполовину седые.

– Аа, это Дэ Чаншунь. Они с Сяопином уехали на север. Брат собирался устроиться на КВЖД и Чаншуня с собой позвал. Он же нам как брат.

– Как брат, говоришь? – рассмеялась Марьяна. – То-то ты заалела, будто мак по весне.

– Хватит болтать! – ещё больше раскраснелась Цзинь. – Пора идти, солнце вот-вот зайдёт. На поезд опоздаешь.

– А кто с Сяопином посидит? Где, кстати, он? Совсем не слыхать.

– У соседей играет. И дедушка скоро вернётся, приглядит. – Цзинь помолчала и как бы невзначай поинтересовалась: – А твой малыш… тебе не жалко его отдавать?

Глаза Марьяны блеснули и наполнились слезами.

– Он не мой, – глухо сказала она.

Цзинь уловила затаённую боль и заторопилась исправить неловкость:

– Да, чуть не забыла… Вот тебе ключи от квартиры. Помнишь табличку?

– Помню. «Инженер Василий Иванович Вагранов»… Кто он тебе?

– Мужем был. Погиб в бою. Мне о нём Фёдор Кузьмич рассказал. Вместе воевали.

– Федя? Братанчик[14] мой! Лет десять с ним не виделись! Господи, как всё переплелось!

– Какой же он тебе братанчик? Он – Саяпин, ты – Шлыкова. Даже не кровные.

– Ну, словно братанчик. Он с Ариной, сестрой моей старшей, и я возле них, девка малая, сосунок. Они со мной как с дитём своим возились, вот и довозились: Аринка в шестнадцать лет девку родила. Только жила та девчоночка недолго, всего-то года полтора, от горячки померла. Аринка неделю выла, почернела вся, маманя сказывала… – Марьяна вдруг всхлипнула.

– Пошли, пошли, пока не опоздали. Время не ждёт. И не плачь, а то краска смоется. И станешь снова русской и совсем некрасивой.

Они вышли в тёплые сумерки и оказались лицом к лицу с Сюймином.

– В городе облава, – сказал старик, и, словно в подтверждение, неподалёку раздалось несколько выстрелов. – Кого-то ловят. Торопитесь, паровоз уже дал первый свисток.

– Спасибо вам! – Марьяна обняла Сюймина. – Век не забуду!

– Когда к кому-то привяжешься, всегда есть риск, что потом будешь плакать, – пробормотал старик. – Великий Учитель, как всегда, прав.

До станции было примерно полверсты, и часть пути пролегала через пустошь. Цзинь и Марьяна шли быстрым шагом, почти бежали и преодолели уже больше половины расстояния, когда позади послышался тяжёлый топот и крики, а затем и выстрелы.

– Японцы, – зло сказала Марьяна. – Требуют остановиться.

– Я поняла, – тяжело дыша откликнулась Цзинь. – А у нас и защититься нечем.

– Посмотрим…

Марьяна оглянулась. Их догоняли два солдата и офицер. Мицуоки, узнала Марьяна, этого только не хватало. Уж не её ли ловят? Она совсем забыла, что Цзинь сделала из неё малосимпатичную пожилую китаянку, одетую в балахон ченсан, под которым осталась её обычная одежда, и на всякий случай нащупала рифлёную рукоятку бельгийского браунинга, засунутого за пояс юбки. Револьвер она «позаимствовала» у Кавасимы.

Преследователи снова что-то прокричали, затем раздались выстрелы. Пули просвистели над головами женщин. Они остановились. Японцы подбежали и заступили им дорогу. Мицуоки подошёл спокойно, посветил фонариком в лица, спросил по-китайски:

– Кто такие? Куда бежите?

– На поезд спешим, – затараторила Цзинь. – Уже два свистка было, опаздываем. Я – Ван Цзинь, дочь сапожника с шичана, а это – моя глухонемая тётка из Ляонина, отец попросил меня доставить её домой.

Марьяна таращилась на лейтенанта, пытаясь изобразить глуповатую глухонемую, но, видно, перестаралась. Мицуоки стал приглядываться, протянул руку в лайковой перчатке, желая дотронуться до лица китаянки. Марьяна инстинктивно отпрянула, и лейтенант её узнал по зелёным глазам. У китаянок таких глаз не бывает.

– О, какая рыбка попалась! – засмеялся он. – Капитан будет доволен.

Это были его последние слова. Марьяна выстрелила ему в живот, потом двумя пулями уложила солдат, четвёртую послала в голову Мицуоки, для надёжности.

– Бежим! – Она схватила Цзинь за руку и потащила, невзирая на её машинальное сопротивление.

Они успели к самому отходу. Цзинь попросила рабочих китайцев, едущих до Мукдена, присмотреть за глухонемой тёткой. Те пообещали.

Цзинь обняла Марьяну, шепнула:

– Ты просто сумасшедшая. Жди меня в Харбине.

16

Примерно месяц Павел и Дмитрий провели у китайцев, куда их переправил старый казак Роман Богданов. В общем, до той поры, пока полиция в Благовещенске не перестала их искать. Дознаватели приходили, само собой, и к Саяпиным, и к бабушке Тане, не оставили без внимания и артель грузчиков во главе с Финогеном. Еленку подвергли допросу с пристрастием: мол, как так не знаешь, чем муж занимается, с кем встречается, где по вечерам пропадает и куда собирался отъехать. Еленка отвечала-отвечала, а потом бузу устроила: мол, она приехала к отцу-матери повидаться да внука показать, а ей житья не дают. Раскричалась так, что малой поддержал её заливистым рёвом и вынудил настырного дознавателя убираться подобру-поздорову.

На китайской стороне их принял, к удивлённой радости Дмитрия, его старый знакомый Лю Чжэнь. Оказалось, после разгрома ихэтуаней Лю не стал возвращаться на стройку дороги, а вернулся туда, откуда отправился на КВЖД – в свой цзунцзу, который представлял из себя сельский сяохаоцзы[15], в понимании казаков – хутор.

Но вернулся Лю к родному очагу по совершенно особой причине. Будучи в Харбине, он познакомился с русским агрономом Прикащиковым, который приехал в Маньчжурию ещё в 1898 году для сельскохозяйственного обследования и увидел, что при хорошем климате и благодатных землях тут нет ни фруктовых деревьев, ни ягодников, ни хороших овощей. Даже картофель и тот, оказывается, китайским крестьянам не известен. Прикащиков выписал из Европы семена и саженцы и начал выращивать сам, а затем и распространять по краю огородные культуры, плодово-ягодные кустарники и деревья. И всё стало прекрасно расти и приносить плоды. А китайцам только покажи – крестьяне быстро подхватили начинание, и Лю Чжэнь решил не отставать. На участке его цзунцзу и картофель, и арбузы уже приносили хороший урожай, и виноград обещал не подкачать.

– А у нас арбузы не растут, – огорчился Павел, выслушав рассказ Лю на ломаном-переломаном русском языке.

– Да ерунда, – не согласился Дмитрий. – Работать надо, и будут расти. Земли-то одинаковые.

– Да-да, – закивал Лю Чжэнь. – Лаботать надо, лаботать!

Разговаривать с Лю Чжэнем было сложно, но главное, он всё понимал и исполнял то, что требовалось. А требовалось от него немало: русским надо было тайно посещать казачьи станицы по берегам Амура и так же тайно возвращаться. Они агитировали за съезд Амурского войска, на котором было бы сказано о всех бедах казаков, о несправедливостях, которым они подвергались на службе и в быту, а главное – съезд должен был поднять на борьбу за лучшую жизнь против самодержавия. Правда, по вопросу борьбы с самодержавием полного единогласия у агитаторов не было.

– Все наши беды от местных чиновников, – стоял на своём Павел. – Царь дал казакам привилегии, а местные чинодралы всеми правдами и неправдами их урезают, и плевать им, как казаки с хлеба на воду перебиваются.

– Ты же сказал, что не казак, – усмехался Дмитрий, – а ратуешь не за рабочих заводских, не за служащих почтово-телеграфной конторы, которые уже которую неделю бастуют. Кстати, их забастовочный комитет обещал в нужное время разослать телеграммы по станицам для сбора делегатов съезда. Они нас поддерживают, и мы должны отвечать тем же. Только единство приведёт к победе.

– Да, ушёл я из казаков. Не по мне эта служба. Но я их знаю лучшей, чем тех же телеграфистов. И не по книжкам учёным, а по жизни – и мирной, и военной. А вот ты, сын офицера, получил высшее образование по соизволению царя-батюшки, работал на хорошем жалованье, чё ты на царя хвост подымаешь? Чем он тебе не угодил?

– Я хочу, чтобы всем жилось хорошо. Всем, а не только таким, как я.

– Ты чё, новый Христос али как? Никогда не было, нет и не будет, чтобы всем хорошо. И в революции будут начальники, у которых жалованье больше и которые жить будут лучше. А потом, ладно, уберём мы царя, но кто-то же будет на самом верху, и какая разница, как он называется.

– Он будет называться президентом, и его весь народ будет выбирать.

– На всю жизнь до самой смерти?

– На несколько лет.

– А-а, ну, тады он будет воровать напропалую. Надо же успеть: и себе, и детишкам, и внукам с правнуками. Вот ежели б на всю жизнь выбирали, тады да, воровать смысла нету. Почему царь не ворует? А он до самой смерти всего хозяин!

– А за президентом должен следить парламент. Такой же, как наш съезд, но со всей страны.

Павел подумал, словно споря сам с собой, покачал головой и согласился. Дмитрий, довольный, хлопнул товарища по плечу, засмеялся, смех перешёл в кашель, долгий и надрывный. Платок, которым Вагранов прикрывал рот, окрасился красным.

– Худо, брат, – вздохнул Павел. – К знахарке тебе надобно. Барсучий жир пить али настойку лука с чесноком.

– Хорошо, что не мышиный хвост жевать или лапкой лягушачьей закусывать, – отдышавшись, откликнулся Дмитрий.

– Ты напраслину на знахарок не наводи, – обиделся за народных целительниц Павел. – Я малой был, тож кашлял с кровью, так меня баба Феня, знахарка зеленоборская, барсучьим жиром мигом отпоила. Одно плохо: уж больно противный он, этот жир, даже с молоком и мёдом всё равно погано.

Разговор их услышал Лю Чжэнь и вечером того же дня принёс Вагранову глиняный горшок с какой-то жидкостью. Из ломаных объяснений китайца с трудом удалось понять, что это как раз и есть настойка лука и дикого чеснока, и выпить её надобно всю разом. Пахло действительно чесноком, но Дмитрий этот запах любил, поэтому без особого отвращения сделал несколько глотков, передохнул и допил остальное. Лю Чжэнь сказал, что приготовит ещё, потому что надо пить только свежее зелье.

– Какой всё ж таки народ терпеливый, – сказал, глядя на него, Павел. – Мы их шпыняем, помыкаем так и эдак, побоище им в Благовещенске устроили – до сих пор дрожь пробират, – а они к нам с улыбкой, с поклонами. Готовые рабы!

Павел забыл, как меньше десяти лет назад, лёжа в госпитале, сожалел, что не довелось ему гнать «косоглазых» на утопление; как пытался изнасиловать Цзиньку; как с радостью и удовольствием рубил их в Айгунском походе. Забыл или… или по-просту не хотел вспоминать. Уж больно неприятные, а то и просто страшные эти воспоминания. Тьма в них прячется, жуткая тьма, а с тьмой лучше не встречаться, тем более лицом к лицу.

– Я бы сказал по-другому, – не согласился Дмитрий. – Они просто не любят воевать и стараются всё решать мирно. Заметь, сколько раз их завоёвывали, а всё равно в конечном счёте получается, как они хотят.

– Не знаю, не знаю, – недоверчиво протянул Павел. – И давай спать. Завтра рано вставать.

Лю Чжэнь выделил русским небольшую фанзу, где они спали на кане, подогреваемом от очага. Сюда им утром и вечером приносили еду – чжуши и фуши[16], днём они наведывались в станицы и встречались с казаками, ведя агитацию. Дмитрий записывал жалобы и пожелания, чтобы использовать их в решениях съезда.

Чтобы сбить со следа полицию, переправлялись через Амур то выше, то ниже Благовещенска, меняя чередование. К точкам переправы и обратно добирались верхом, на лошадях, которые раздобыл глава цзунцзу; на местах к их услугам были лодки с лодочниками, молчаливыми, но не враждебными китайцами. Видно было, что Лю Чжэнь пользуется влиянием и уважением на многие ли по берегу Амура.

По реке уже ползла шуга, время близилось к ледоставу. Агитаторы охватили двадцать станиц и посёлков, договорились о делегатах. «Начать заваруху» вызвалась 2я полусотня 3й сотни Амурского казачьего дивизиона. 3 декабря казаки предъявили начальству требования, в которых главными значились немедленное увольнение запасных, отказ от выполнения полицейской службы и уравнение казачества в правах с другими сословиями.

Эти вопросы были, пожалуй, самыми чувствительными для амурского казачества. Война закончилась, а мобилизованных запасных и тем более отслуживших свой срок продолжали держать под ружьём, в то время как их хозяйства буквально пропадали без рабочих рук. Когда начались забастовки и другие народные волнения, казаков стали посылать на усмирение в помощь полиции, чего они категорически не желали, но вынуждены были подчиняться приказам. И, наконец, казачество находилось в приниженном, по сравнению с другими сословиями, положении. Призванные на воинскую службу крестьяне и горожане экипировались за казённый счёт, а казаки должны были являться в полном снаряжении и с лошадьми, купленными на свои, кровные, что было многим и многим не по карману.

Полный список требований, которые были даны ещё и в наказ съезду, насчитывал около полусотни пунктов, и каждый из них вызывал ярость и негодование у наказного атамана генерал-лейтенанта Путяты.

– Это что же такое творится, а? – спрашивал он себя. – В столицах бунтуют, так там и вождюков как собак нерезаных. А у нас эти эсеры, эсдеки, либералы, анархисты и прочая шушера – каждой твари по паре, и нате вам – создали Союз прогрессивных групп! Без спросу, без разрешения! Где ж это видано? И тоже туда же, народ начали против царя подбивать. Молебен в честь государева манифеста в митинг превратили – с красными флагами, с речами богопротивными… Политзаключённых требовали выпустить. Где они увидели у нас политзаключённых?! Послал казаков и полицию, чтобы хоть какой-то порядок навести, так одни отказались, другие вообще на их сторону перешли.

Генерал разговаривал со стопкой: он то и дело отходил от зеркала к старому резному буфету с дверцами хрустального стекла. Там на полке стояли графинчик водки и тарелка с порезанным толстыми ломтями розовым салом, чёрным ржаным хлебом и очищенной головкой лука – генерал обожал эту незатейливую закуску. Дмитрий Васильевич одним глотком выпивал стопку водки, нюхал хлеб, откусывал сала и возвращался к своему стеклянному слушателю. Он отлично понимал, что со стороны выглядит смешно и нелепо, но не перед подчинёнными же изливать всё, что в душе накипело. А супруге его дела вообще не интересны: она занята собой и детьми. Дочь Александра была уже на выданье, подрастали сын Сергей и ещё одна дочь, Машенька, любимица. Им тоже отцовы заботы переживать ни к чему. Однако носить их, эти заботы, в себе у генерала тоже не было сил: не поручик, поди, на турецкой войне, полвека за плечами!

– Подумать страшно, – продолжил он монолог, освежившись очередной стопкой, – телеграфисты бастуют! Что сегодня самое ценное в государстве? – спросил он у своего отражения в стекле буфета и подождал ответа, разглядывая красное лицо с растрёпанной эспаньолкой и повседневный тёмно-зелёный мундир без орденов и аксельбантов. Стекло молчало, поэтому ответил сам: – Самое ценное в государстве – связь! А связисты – против царя! Это как называется? Измена это называется, господа! Ну, ладно, требовали бы повышения жалованья – денег, понятно, всем не хватает, – но вам же понадобились гражданские права, неприкосновенность личности, свобода слова и совести! У самих совести нет, но свободу ей вынь да положь? А теперь и казакам всё это подавай! Всегда твердили: казаки – опора самодержавия! И где она, эта опора?

Генерал открыл дверцу буфета. Увидев, что в графинчике осталось немного, глотнул прямо из горлышка, поперхнулся и минуты две выкашливал в носовой платок водку, попавшую не в то горло, а вместе с ней и свою злость. С водкой справился, а вот со злостью – нет.

– Съезд надумали собрать! Наглецы! Знают, что у меня нет сейчас на них управы, что войска не вернулись, вот и распоясались. Ладно, ладно, проводите свой съезд, господа товарищи, потом с каждым разберёмся. Каждый своё получит по закону! Слышите? По закону его величества!

Первый съезд Амурского войска открылся 15 декабря. Двадцать делегатов получили инструкцию, разработанную двумя неделями раньше в станице Екатерино-Никольской на окружном сходе. Инструкция содержала список требований, кстати, согласованных с требованиями бастующих почтово-телеграфных служащих. На этом настоял Дмитрий Вагранов. Именно от связистов в инструкции попали политические формулировки, к которым большинство казаков относились равнодушно и даже насторожённо, совсем не так, как к вопросам их повседневной жизни и службы. Из-за них на заседаниях съезда было шумно, порою весело, порою возникали нешуточные перепалки, грозя перерасти в кулачные бои. Вагранову и Черныху приходилось вмешиваться и гасить страсти авторитетом представителей окружного революционного комитета. Между прочим, это Павел придумал назваться представителями, «для пущей важности», хотя были они рядовыми агитаторами. Казаки, однако, верили и относились к ним с уважением.

Две недели съезда ушло на выработку двух постановлений: об изменении порядка несения воинской службы казаков и выполнения земских повинностей. Зато 29 декабря оба постановления подписали все двадцать делегатов.

Павел, не скрывая, гордился, что многие пункты постановления об отказе от земских повинностей формулировал именно он. Дмитрий не возражал, признавая, что Черных как-никак с детства знал эти нужды.

И наконец, 4 января 1906 года съезд принял, может быть, самое важное на тот исторический момент постановление – о создании в области новой власти, без которой первые два во многом теряли смысл. Оно даже в простом чтении звучало весомо и многозначительно:

«Мы, нижеподписавшиеся делегаты от Амурского казачьего войска… постановили следующее: события последнего времени, нарушив порядок государственной и общественной жизни, остановили и расстроили вконец и жизнь нашей окраины. За отсутствием правомерного центрального органа в области насущные требования населения не могут быть проведены в жизнь, отчего ещё более усугубляется беспорядок общественной жизни нашей окраины, ввиду этого было бы крайне желательно организовать в Амурской области Исполнительный комитет, облечённый доверием всего областного населения. Съезд войсковых делегатов предлагает городской Благовещенской думе взять на себя инициативу организации Областного исполнительного комитета, в состав которого бы вошли делегаты от казачьего населения, крестьянского и городского, выбранные на началах всеобщей, равной, прямой и тайной подачи голосов. Образованному таким образом Исполнительному комитету вверить управление всей областью до организации народного представительства в виде Учредительного собрания».

Городская дума была напугана столь революционным предложением и отказалась категорически. Казачий полк, вернувшийся из Гродекова, где нёс службу после окончания войны, также не поддержал идею областного исполкома. Фронтовики разъехались по домам. Весенняя страда заставила казаков взяться за свои хозяйства. Забастовка связистов и присоединившихся к ним заводских рабочих постепенно сошла на нет. А в конце лета и начале осени начались репрессии: активисты забастовки и делегаты съезда были арестованы и преданы суду, многие попали на каторгу.

Военному губернатору наказному атаману Путяте не довелось насладиться местью за своё унижение перед решительно настроенными против власти людьми: он был снят со своих постов и вообще отозван с Дальнего Востока. Его должности занял генерал-майор Сычевский Аркадий Валерианович, специалист по ликвидации последствий революции. До Благовещенска он полгода восстанавливал порядок в Забайкалье, дошла очередь и до Амурской области. Следствием чего и стали аресты и суды.

Павел Черных и Дмитрий Вагранов при первых же репрессиях перебрались в Китай и с помощью Лю Чжэня уехали в Харбин.

Дмитрий говорил:

– От царя, как от греха, держись дальше – проживёшь дольше.

17

Марьяна и Павел Иванович Мищенко встретились возле Чуринского магазина, что возвышался своим художественно-лепным трёхэтажием на Китайской улице, взрастившей на себе за какие-то два-три года лучшие магазины, отделения всемирно известных банков и фешенебельные рестораны, чьи реклама и яркие вывески кричали о том, что продукты и товары в Харбин прибывают со всех концов света.

Встретились, конечно, случайно и, разумеется, неожиданно друг для друга. У Марьяны закончилась ночная смена в госпитале, где она служила санитаркой, солнечное утро обещало прекрасный сентябрьский день, и ей захотелось пройтись по городу, к которому уже привыкла, посмотреть, что нового в его быстро меняющемся облике.

Командир Сводного кавалерийского корпуса генерал-лейтенант Мищенко получил новое назначение: принять командование 2 м Кавказским армейским корпусом, располагавшимся на Кавказе, и перед отъездом решил заглянуть в крупнейший магазин Харбина, чтобы купить семье в подарок что-нибудь экзотическое. За шесть лет службы на Дальнем Востоке он лишь дважды побывал в краткосрочном отпуске в своём имении Темир-Хан-Шура. Соскучился по семье? Да, наверное. Хотя когда на его боевом пути встретилась необыкновенная женщина Марьяна Шлыкова, он безоглядно устремился в эту запоздалую любовь и очнулся, только потеряв её в Инкоуском рейде. Теперь ему предстояло заново привыкать к жене (дети уже выросли, у них была своя жизнь), и он хотел её удивить чем-то необыкновенным.

Марьяна остановилась, разглядывая фасад новой гостиницы; Мищенко шёл вдоль зеркальных витрин магазина, оценивая выставленные товары. Они чуть было не разминулись, но Павел Иванович увидел её отражение в стекле, не поверил и оглянулся; в тот же миг Марьяну словно толкнули в спину, она рассерженно повернулась, и глаза их встретились.

На улице уже было полно народу: начинался трудовой день, – но они никого не видели. Смотрели не мигая, впитывали взглядами друг друга и не двигались с места. Так могло показаться со стороны, и люди уже обратили на них внимание, стали останавливаться, переговариваться, однако Марьяна ничего не видела – она чувствовала, что летит к Павлу Ивановичу как на крыльях, летит стремительно, а долететь не может.

Мищенко ощущал то же самое, ну, почти то же. Он не летел навстречу Марьяне, а, словно беркут, распластавший крылья, парил над ней в ожидании. И – дождался.

Марьяна глубоко вздохнула, сказала:

– Здравствуй, Павел Иванович, – и шагнула к нему.

Она всегда говорила ему «ты», но звала по имени-отчеству. Первое сближало, а второе держало на расстоянии разницы в возрасте.

Он тоже выдохнул:

– Здравствуй, Марьянка! Ты жива! – и распахнул навстречу руки.

Марьянкой он стал её называть после их первой ночи, и ей это ласковое имя безумно нравилось. В нём было что-то гармонично-музыкальное, весёлое и жизнерадостное, самое то, что принимал её характер.

Не обращая внимания на собравшихся вокруг харбинцев, скорее, даже не замечая их, они обнялись и поцеловались.

Кто-то радостно захлопал в ладоши, аплодисменты дружно подхватили, кто-то крикнул «ура», а виновники вспыхнувшего ажиотажа, даже не оглянувшись на сочувствующих им людей, пошли куда глаза глядят, плечом к плечу, не разнимая рук.

Но, пока шли, что-то начало меняться. Сначала разъединились плечи, потом Марьяна отняла свою руку, чтобы поправить волосы, взлохмаченные налетевшим с реки ветерком, поправила, однако к руке Мищенко не вернула. Да ещё искоса глянула на него: как отнесётся? Он не повернул головы, но по заострившейся скуле она поняла: стиснул зубы, значит, отметил.

Несколько шагов шли врозь, потом его рука нашла её и стиснула так, что Марьяна едва не вскрикнула от боли, но – вытерпела.

Они вышли на берег Сунгари, на аллею, где липы и вязы уже подросли и радовали первым осенним золотом в густой листве. Сели на скамью, наполовину укрытую разросшимся кустом акации. Мищенко потянулся поцеловать, но Марьяна неожиданно отстранилась, да так резко, что треснула деревянная спинка скамьи. Он удивлённо взглянул на спинку, на Марьяну – она ответила:

– Пересохла, однако.

Он понял по-своему, седоватые усы шевельнулись в невесёлой усмешке.

– Ты давно в Харбине? – спросила она.

– Два дня как приехал. Мой штаб в Гирине. Верней сказать, уже не мой, а Сводного кавалерийского корпуса. Меня переводят на Кавказ, послезавтра утром отбываю. Это какое-то чудо, что встретил тебя!.. – На мгновение задержался и добавил: – Просто счастье!

Прозвучало неуверенно и оттого немного фальшиво. Он поцеловал ей руку. Она не отняла, но и не ответила. Вспыхнувшая близость угасала на глазах, но тлел ещё уголёк надежды. На что надежды – она не знала, ведь прошло почти два года, два ужасных года!

– У тебя есть женщина? – спросила Марьяна.

– Нет и не было, – твёрдо ответил он, и она поверила, хотя он и не сказал: «После тебя».

Впрочем, если бы какая-то и появилась, он имел на это право. Марьяна была уверена, что Павел Иванович вернулся в Яньтай за ней, но не нашёл – и нет в том его вины, так сложилось! – а столь сильному, решительному и деятельному мужчине быть без женщины не годится: половины силы лишается, а то и больше.

– Ты где-то служишь? – спросил он.

– В госпитале. Санитаркой.

– Поедешь со мной.

Он не спросил, свободна ли она, хочет ли ехать, просто объявил, что поедет. Раньше, в сравнении с мягким, добродушным Семёном Ваграновым, такое заявление привело бы её в восторг, но теперь, после почти двух лет плена, она восприняла его как бесцеремонность и рассердилась: да что она, шлюха, что ли, военно-полевая? Поэтому ответила довольно резко:

– Я вам не жена.

Больше, чем смысл сказанного, Мищенко уязвило это «вам».

– Марьянка, дорогая, – голос его дрогнул, – я чем-то тебя обидел?

Ей вдруг стало стыдно: а за что, по правде, она с ним так поступает? Ведь тогда, в тысяча девятисотом, она сама ему навязалась, что ж теперь корить?

Она взяла его за руку, погладила сухую кожу на запястье:

– Прости, Павел Иванович. Это я тебя обидела.

Он обрадовался возвращению «тебя», но не подал виду.

Посидели, помолчали, глядя, как солнце, играя с перистыми облачками – то спрячется за ними, то выглянет и сияет, – дарит земле последнее нежаркое тепло. За спиной разноголосо шумела Китайская улица – средоточие торгового Харбина.

– Красивый стал наш город, – сказала Марьяна. – Помнишь, какой был до войны? Мазанки, деревянных домов раз-два и обчёлся. А теперь столько каменных дворцов!

– То ли ещё будет, – подтвердил Мищенко. – Строят и строят. Жалко уезжать. И китайцы мне нравятся. Добродушный народ, дружелюбный. На нас, русских, похожи. Не то что японцы.

– Люди разные, – сказала Марьяна. – В любом народе есть плохие, а есть хорошие.

– Так-то оно так, но у русских хороших всё-таки больше.

– Ладно, – засмеялась Марьяна. – Слушай, ты ведь, наверно, с утра хорошо позавтракал, а я с ночного дежурства, голодная как собака.

Мищенко вскочил:

– Пойдём ко мне в гостиницу, там неплохой ресторан. Пообедаем.

– А потом? – лукаво улыбнулась Марьяна. А себе сказала: «Ну, ты и стерва, провокаторша!»

Его голос заметно дрогнул:

– Тебе когда на службу?

– Завтра в ночь.

– Выходит, сутки в нашем полном распоряжении. Отпразднуем встречу и попрощаемся.

Всё получилось, как выразился метрдотель ресторана «Астория», по высшему разряду: и роскошный обед, и ужин в номере гостиницы при свечах, и прощальный обед. В день разлуки обошлись без завтрака, потому что оторваться друг от друга было выше их вроде бы неиссякаемых сил. Они словно навёрстывали все потерянные за два года ночи.

Марьяна впервые после рождения ребёнка была полна радостного удивления: она как никогда остро чувствовала малейшие изменения в их непрерывном движении навстречу друг другу и, не стыдясь, не только наслаждалась ими, но и старалась передать хотя бы часть своего наслаждения Павлу Ивановичу. Мищенко, в свою очередь, принимал его и, дополняя своим грубовато-нежным чувствованием, взамен отдавал ей всего себя. Наверное, не осознавая глубинного смысла происходящего, они изо всех сил стремились к вершине своего единства.

Это повторялось снова и снова. Нарастая волна за волной. И в какой-то момент, возможно, в той самой наивысшей точке страсти, Марьяна ощутила, как лёгкая судорога свила её внутренности в клубок, а вслед за тем мгновенно отпустила. И она снова поняла: свершилось! Её рыцарь, единственный, кого она по-настоящему любила, останется в ней навсегда. И возблагодарила Господа за это счастье.

18

Дмитрий не нашёл ключей от квартиры брата в том месте, где тот их обычно оставлял, за табличкой «Инженеръ Василий Ивановичъ Ваграновъ». Табличка приподнималась, за ней скрывалась продолговатая ниша, как раз по длине и ширине ключей от английского замка. Ниша оказалась пустой.

Два бронзовых глаза замков, казалось, с любопытством взирали на неудачника. Дмитрий нажал кнопку электрического звонка. Подождал, ещё нажал, но никто не вышел.

– Это новость, – задумчиво сказал Дмитрий топтавшемуся рядом Павлу. – Вася знал, что я или Сёмка можем нагрянуть в любое время.

– Ктой-то чужой поселился, – предположил Черных. – Можа, и замки сменили.

– Может, – согласился Вагранов. – Но где ж тогда мой брат? В это время он должен быть дома.

Они пошли вниз по каменной лестнице – не стоять же перед закрытой дверью.

– Вы сколь времени не виделись-то?

– Три года, пожалуй. Ещё до войны у Семёна был день рождения, мы все к нему в Яньтай съехались. Китаяночка там была – красота, каких свет не видывал! Я только собрался к ней подкатить, так твой тесть нагрянул, а она куда-то пропала. Кстати, вместе с моим братом. Он потом вернулся, говорит, сын у неё маленький. Жалко, уж больно хороша была!

Дмитрий болтал, а у Павла одна думка вертелась в голове: как там Еленка, как Ванятка? Зубки у него режутся, плачет, поди-ка.

Павел никогда не предполагал, что ему так нравятся маленькие дети. Вспомнил, как захолонуло сердце, когда впервые взял Ванятку на руки, прижал к груди маленькое, почти невесомое тельце и взглянул в его зелёные, как у Еленки, глаза. Взгляд сына сначала был серьёзный и внимательный, он словно вглядывался в незнакомого человека, годится ли тот в отцы, потом глазёнки повеселели, пустили искорки, Павел догадался, что сын его признал, и ему тоже стало весело и легко.

Они спустились на первый этаж, не обратив особого внимания на поднимавшуюся по лестнице молодую черноволосую женщину. Вернее сказать, не обратил Павел, занятый своими мыслями, а Дмитрий хоть и говорил без умолку, но заметил, что женщина красива, одета в серое шерстяное полупальто и вязаный берет и поднимается легко, словно взлетает над ступенями.

В просторном холле первого этажа под пальмой в деревянной кадке стоял столик, за которым восседал седобородый мужичок в сюртуке, обшитом галунами, некто средний между лакеем и швейцаром. Консьерж на европейский манер.

– Отец, – обратился к нему Дмитрий, – не подскажешь, где может быть инженер Вагранов? Я его брат.

Мужичок с первыми словами Дмитрия встал чуть ли не по стойке «смирно», выслушал вопрос и перекрестился:

– Помер твой брат, сынок. Убит на войне.

– Ка-ак убит?! – помертвел Дмитрий. – Война же давно кончилась!

– Давно и убит. Сказывали, под Мукденом. Антиллерист он был.

Дмитрий схватился за голову и застонал. Павел обнял его, прижал к себе и держал несколько минут, пока товарищ плакал ему в плечо. Консьерж всё так же стоял навытяжку.

– Скажи, папаша, – Павел говорил негромко, словно боялся потревожить горе Дмитрия, – а кто жил или живёт в его квартире?

Консьерж встрепенулся, ответил тоже вполголоса:

– Так это… супруга его жила с сыночком малым… Уехала потом куда-то, а недавно девица заявилась… Да вот же она, токо-токо прошла, вы с ей встренулись…

Дмитрий насторожился уже на словах о жене брата – Павел почувствовал, как он напрягся, – а про девицу едва дослушал и ринулся вверх по лестнице. Павел поспешил за ним.

Они оказались на площадке третьего этажа почти одновременно. Женщина возилась с замком, тихо чертыхаясь: что-то у неё не получалось.

– Позвольте? – Дмитрий забрал у неё ключи и один за другим открыл оба замка. Открыл дверь: – Прошу.

– Вы кто такие? – не двигаясь, спросила женщина. – Грабители?

Она отступила на шаг и сунула руку за отворот пальто.

– Но-но-но, – предупреждающе произнёс Дмитрий и тоже сунул руку – в карман, где у него лежал «смит-вессон» «Милитари энд Полис» 38-го калибра. Парочкой таких их снабдили в Хабаровске, отправляя на задание. Второй был у Павла.

Женщина, однако, не испугалась, отступила ещё на шаг, выдернула руку из-за отворота пальто, и товарищи увидели чёрный зрачок браунинга.

– Стреляю без промаха, – предупредила она. – Повторяю вопрос: кто вы такие?

– Я – младший брат хозяина квартиры Дмитрий Вагранов, а это – мой товарищ Павел Черных. А кто вы?

– Я – подруга жены… вдовы Василия, Марьяна Шлыкова. Живу тут временно, до её возвращения.

– Марьяна Шлыкова? – разинул рот Павел. – Дочка бабушки Татьяны? А я – муж Еленки Саяпиной!

– Да ну! Не может быть! – ахнула Марьяна. – Еленка замужем?

– И у нас сынок! Ванятка! – с гордостью заявил Павел.

– Так я, выходит, сродная бабушка? – засмеялась Марьяна, убирая браунинг на место под пальто. – Проходите, дорогие… Уж не знаю, гости ли, хозяева ль.

Прошли, разделись. Марьяна захлопотала на кухне, на большой сковороде приготовила яишню с салом, с помидорами, выставила банку солёных огурцов и бутылку хлебной водки. Нарезала ржаной каравай. В общем, почти по-благовещенски, не хватало калбы и вяленой кабанятины.

Хотела накрыть в столовой, но Дмитрий сказал, что на кухне уютней, там и устроились за небольшим столом. Тесновато, но по-родственному тепло.

Павел разлил водку по стопкам. Дмитрий поднялся:

– Прошу помянуть брата. Он был хорошим человеком. Очень хорошим!

Выпили не чокаясь. С минуту молча закусывали. Потом Дмитрий спросил у Марьяны:

– А кто вдова Василия и где она?

– Она китаянка. Сейчас с ребёнком у своего отца на станции Яньтай.

– Я так и знал! – воскликнул Дмитрий. – Помнишь, Паш, я рассказывал тебе? Не случайно Вася пошёл её провожать. Увёз-таки, женился! Уж больно хороша она была, та китаяночка!

– А как её зовут? – насторожился Павел. Ему почему-то вспомнились Цзинь, попытка насилия, и он почувствовал жар в лице.

– Я не помню, – признался товарищ. – Я и видел-то её минут пять, не больше. Марьяна, верно, знает.

Марьяна в это время смотрела на Павла и, видимо, что-то поняла или догадалась, поэтому ответила медленно и неохотно:

– Цзинь её зовут. А сына – Сяопин.

«Саяпин! – ударило в голову Павла. – Ванькин сын, не иначе!»

Еленка сказывала как-то, какая у них была любовь. Он побледнел, сердце гулко стукнуло и сразу испуганно притихло.

«Чего это я испугался? – удивился он. – Никто ж ничего не знает. Слава Богу, Цзинь где-то на юге, и отец её там же. А вот где, интересно, её брат Сяосун?..»

И тут, словно по знаку свыше, прозвенел дверной звонок. Марьяна пошла открывать и вернулась на кухню в сопровождении трёх человек: молодого стройного китайца и двух верзил постарше, один явно русский, белобрысый и голубоглазый, второй то ли монгол, то ли бурят.

Китайца Павел узнал мгновенно: Сяосун! Это что, шутка Господа Бога? Вот ведь только подумал, и самый, пожалуй, смертельный враг тут как тут, собственной персоной. Само собой, ничего хорошего эта встреча не сулила. По тому, как сузились глаза Сяосуна, Павел понял: тот тоже узнал. Да почему бы и не узнать? И десяти лет не прошло после того постыдного события. Подумаешь, бородой оброс.

– Знакомьтесь, – сказала Марьяна. – Это Сяосун, брат Цзинь, и его…

– Не надо, – оборвал её Сяосун. – Я гляжу, интересное общество собралось в доме сестры. Кстати, где она сама? Ещё не приехала? Ну да ладно. Тебя, Марьяна, я не считаю: дочь бабушки Тани, можно сказать, родня, – а с этими двумя следует разобраться. Особенно с этим! – Указательный палец китайца словно воткнулся в Павла.

– Это Павел, муж Еленки Саяпиной, – торопливо сказала Марьяна.

– Вот даже как? Муж Еленки! А просто Пашка – не годится? Да он мизинца её не стоит, пёс шелудивый!

– Ну ты, герой! – взъерошился Павел. – За пса можешь и сам по хвосту получить. Завидно, что Еленка не тебе досталась? Помню, помню, как ты её обхаживал. Да только не для вас, жёлтожопых, русские красавицы. – Павел вскочил, опрокинув табуретку, на которой сидел, и выхватил сзади из-за пояса револьвер. – А ну-ка убирайтесь, пока вас всех не положили.

Спутники Сяосуна набычились, но тот остановил их движением руки.

– Я могу тебе все кости переломать, – сказал он. – Ты и выстрелить не успеешь. Не хочу Марьяну пугать.

– Ишь ты, джентльмен, – обронил негромко Дмитрий. – С Павлом всё ясно. А ко мне какие претензии?

– Достаточно того, что ты с этим… – Сяосун на мгновение замолк, подбирая слово пообидней, но Черных ждать не стал.

Грохнул выстрел. Марьяна могла поклясться, что ствол револьвера Павла был направлен в грудь Сяосуна, однако пуля попала в стоявшего за ним бурята. Тот охнул и осел, перегородив выход из кухни, а Сяосун уже выворачивал руку Черныха с револьвером. С криком боли Павел выронил оружие, китаец поймал его свободной рукой и рукояткой ударил противника в висок. Но Павел упасть не успел, да и Сяосун его не отпустил.

Снова грохнул выстрел, это стрелял Дмитрий из своего «смит-вессона». И снова китаец сумел уклониться, а пуля досталась его второму спутнику. Нажать на курок вторично Дмитрию помешал долетевший издалека – видимо, снизу – полицейский свисток. Вагранов машинально прислушался, и это дало возможность Сяосуну бросить Павла, которым он прикрывался, и скрыться за дверью. Выстрел всё-таки прозвучал, но китаец уже был на площадке.

Полиция поднималась по лестнице, не давая малейшей возможности её миновать. Сяосун долго не раздумывал: он перемахнул через перила и зигзагами слетел вниз, успевая то ногами, то руками отталкиваться от ступенек и кованых решёток лестничного ограждения. Полицейские – их было трое – даже головы не успели повернуть на пролетевшее тело, а Сяосун уже был внизу, в холле первого этажа. Консьерж встал у него на пути, но китаец отбросил его простым взмахом руки и скрылся за дверью.

Когда полицейские ворвались в квартиру, они застали на полу двух убитых, по виду настоящих головорезов, и рядом с ними сидящего мужчину с окровавленной головой, молодая женщина перевязывала рану какой-то тряпкой; четвёртый мужчина стоял над ними с револьвером в руке.

Показания в полиции были просты: в квартиру, где в гостях у санитарки госпиталя Марьяны Шлыковой были её знакомые, ворвались три вооружённых грабителя, завязалась схватка, в которой гражданин Семёнов (так назвался Дмитрий) отобрал у главного грабителя револьвер и застрелил двух бандитов. Главный, китаец, успел ранить гражданина Парфёнова (то бишь Павла) и скрыться.

В полиции признали убитых. Правда, как-то косвенно. Предположили, что это члены неуловимой банды, грабившей магазины и квартиры. Возможно, их клички Бурят и Чалдон. А китаец, судя по описанию, вероятно, один из главарей и даже, может быть, самый главный, известный под кличкой Макака. На том и успокоились.

19

Дмитрий и Павел устроились на работу в паровозное депо станции Харбин. Марьяна по-прежнему дежурила в госпитале и два-три раза в неделю возвращалась по-темну. Павел ходил её встречать. Дмитрий тоже пытался пристроиться, но Черных решил, что обеспечивать безопасность родственницы должен именно он, а Дмитрий чахоточный и опасен для Марьяны. В этом был резон, и Вагранов отстал. К тому же в депо обнаружились несколько марксистов неопределённого толка, и он примкнул к ним, намереваясь организовать из них ячейку. Правда, не выбрал, какого толка, то ли большевиков, то ли эсеров. Ему нравились и те, и другие своей бескомпромиссностью и готовностью к боевым акциям.

Вечером, дней через десять после происшествия в квартире, Павел, уже по обыкновению, ждал Марьяну возле ворот госпиталя. Было пусто, темно и промозгло. Зима шла к Новому году, но снега выпало мало, и тот был сырой. Павел в ватной куртке озяб и торопил время, ему казалось, что Марьяна задерживается, и он заглазно материл всех, кто мог воспрепятствовать её уходу. Особенно доставалось тем, кто, по его мнению, делал это намеренно, желая приударить за молодой красивой женщиной. Павел и сам был бы не прочь, несмотря на разницу в возрасте – Марьяна была старше на пять лет, – но опасался, что это станет известно Еленке. Не без оснований он полагал, что та не простит даже лёгкое ухаживание (флирт, как говорил более образованный Дмитрий), не говоря уже о чём-то более серьёзном. А по большому счёту, жену он любил.

Впервые что-то такое Павел почувствовал в те необыкновенные минуты, когда увидел, как она, обнажённая и прекрасная в своей обнажённости, летит над урезом воды на радужных крыльях брызг и кричит: «Свобода-а-а!..» До того момента она ему просто нравилась, он начал с ней заигрывать в пику Цзинь, не предполагая, что игра может перейти во что-то большое и серьёзное, но это случилось, и оказалось, что такое преображение удивительно и прекрасно. Хотя, подолгу находясь вдалеке от неё, начинал чувствовать нехватку внутри себя чего-то важного, без чего жизнь становилась тусклой и унылой, и внимание невольно задерживалось на молодых красивых женщинах, пусть на короткое время, но возбуждая мужское естество.

– Ну, наконец-то, – не сдержался он, увидев выходящую из ворот госпиталя Марьяну.

– Замёрз? – весело спросила она. – А нечего было напрашиваться в провожатые.

Он приобнял её за плечи, и они пошли по слабо освещённой улице с редкими прохожими. Госпиталь входил в комплекс Центральной больницы, но находился на территории Старого города, а квартира инженера Вагранова – на Бульварном проспекте, в Новом городе. Надо было подняться на виадук, переброшенный через железную дорогу, обойти Центральную больницу по Новоторговой, выйти к Бульварному и по нему идти до Технической улицы.

Где-то далеко, должно быть, на Китайской, в царстве магазинов и ресторанов, играла духовая музыка, взрывались разноцветные петарды и наверняка было празднично и весело. Павел не отказался бы посидеть там в какой-нибудь недорогой забегаловке, но он был уверен, что Марьяна откажется, скажет, что устала, а на самом деле просто у них нет денег, ни одной лишней копейки, ни одного ляна.

«Вот почему так, – думал он, – кто-то вкалывает до потёмок в глазах и получает за свой труд гроши, а кто-то даже пальцем не пошевельнёт, а карманы набиты ассигнациями?»

Павел не углублялся в дебри товарно-денежных отношений, разработанных товарищем Карлом Марксом, хотя и считался слушателем кружка, который взял в свои руки Дмитрий Вагранов. Для ненависти к богатеям ему вполне хватало двух классов церковноприходской школы.

Размышляя о несправедливости жизни, Павел не обратил внимания, что их догнала двуконная упряжка с распахнувшими крылья розвальнями. Обратила Марьяна; она успела выдернуть из муфты, в которой согревала руки, свой неизменный браунинг и даже выстрелила в огромную серую тень, спрыгнувшую с розвальней (тень охнула и свалилась на снег), но несколько других теней навалились, скрутили и бросили в сани. Рядом уложили раненого, он был без сознания. А может, уже и умер. Упряжка развернулась и помчалась по засыпанной снегом целине в сторону пригорода Фуцзядяня.

Павел попытался заговорить с похитителями, но никто не отвечал на его вопросы, и он прекратил это занятие.

– Как ты думаешь, кто это? – вполголоса спросила Марьяна.

– А ты не догадываешься?

– Я бы сказала, что братец Цзинь, больше, похоже, некому.

– Сяосун посчитался бы со мной. Ты-то ни при чём.

– Кто его знает!

Где-то на полпути до пригорода похищенным надели на головы мешки. Мерно стучали копыта по промёрзшей земле, скрипел снег под полозьями саней, время от времени всвистывал кнут, какая-то из лошадей получала свою порцию бодрости, и розвальни ускорялись, но ненадолго. Лошади то ли устали, то ли были от природы ленивы, но похитителей это мало беспокоило, никто ни разу даже не ругнулся, что казалось странным, на русских не похоже. Значит, подумал Павел, везут их, скорей всего, китайцы, а вот куда и зачем – вопрос, может быть, интересный, но желателен ли ответ? Как бы он не оказался слишком неприятным. Впрочем, как и о чём тут ни думай, для хорошей придумки пока что нет, как говорит Дмитрий, информации.

Остановились. Сильные руки вытащили похищенных из саней и куда-то повели. Скрипнули двери, пахнуло тепло – лицо ощутило его даже сквозь мешок. Ноги нащупали ступеньки, ведущие вниз. Снова скрип, теплом обдало всё тело, двери позади глухо хлопнули, и через пару секунд были сняты мешки.

Марьяна и Павел оказались в большом помещении, освещённом двумя керосиновыми лампами, подвешенными над длинным столом. Вся его столешница была заставлена блюдами и тарелками с разнообразной едой. Тут были традиционные поросячьи ножки в кисло-сладком соусе (его запах ни с чем нельзя было спутать), жареные утки в зелени, видимо, по-пекински, лепёшки, скорее всего, соевые, жареный арахис, плошки с варёным рисом, тушёная капуста со свининой и много-много ещё всякой всячины, наполняющей помещение ароматами, от которых во рту моментально появилась слюна, а желудок напомнил, что время ужина вступило в полную силу.

За столом восседали на лавках десять человек неопределённого возраста, но с чёткими различиями национальности. Пятеро китайцев, трое русских и два монгола (хотя, может быть, бурята). В торце стола на небольшом возвышении стоял стул с высокой спинкой, на нём расположился Ван Сяосун. Будучи самым молодым, он, тем не менее, явно вёл себя как хозяин и глава этой мужской компании.

– Заждались мы вас, гости дорогие, – задушевно сказал Сяосун. – Прошу садиться и отведать, что нам боги послали – и ваш Христос, и наш Будда… – Он указал на свободные места на лавках.

Марьяна не смогла скрыть сарказма:

– Это ты нас так пригласил на ужин? С мешками на голове?!

– Ну, мне же надо скрыть, где мы находимся. На всякий случай. Вдруг вы сбежите и приведёте полицию. Вы садитесь, садитесь. И вы, сюнди, тоже, – обратился Сяосун к похитителям, стоявшим за спиной похищенных.

– Она Гурана ранила, – сказал один из них.

– Серьёзно? – спросил Сяопин.

– Чуть пониже, и было б в сердце. Его к Знахарю унесли.

– Разберёмся.

Тем временем Марьяна села на свободное место, посадила рядом Павла; затем выбрала тарелки и плошки с рисом, на рис положила поросячьи ножки, полила соусом, чтобы пропитать им рис, разломила одноразовые берёзовые палочки и с аппетитом принялась есть.

Павел вздохнул и последовал её примеру.

– Скажи, Сяосун, – утолив первый голод, спросила Марьяна, – что означают твои слова «вдруг вы сбежите»? Разве нас не доставят домой?

– Конечно, нет, – рассмеялся главарь. Его поддержал разноголосый дружный хохот «братьев». – По вашей вине погибли два наших брата, третьего сегодня ранили, и неизвестно, выживет или нет. Кто за них расплатится? Придёт час, Дмитрия тоже поймаем.

– Мы вас не трогали, вы сами нарвались, – возразила Марьяна.

– Ну, с тобой особый разговор. На тебя поступила заявка, и мы тебя отправим с холодного севера на тёплый юг.

– Кавасима! – догадалась Марьяна. – Выходит, Сяосун, ты ненавидишь русских и в то же время служишь злейшим врагам Китая.

– Людям я не служу, а выполняю заказы за определённую плату. А для японцев или китайцев, или даже англичан с американцами – мне, знаешь ли, всё равно. Только для русских ничего делать не буду. В том числе и для тебя. Не говоря о Черныхе, за которым должок тянется с девятисотого года.

Павел, который в течение разговора Марьяны с Сяосуном усердно насыщался, перестал жевать и нахмурился.

– Я тогда был совсем другим человеком, – угрюмо-виновато сказал он.

– Учитель сказал: «Люди могут забыть, что вы сказали. Могут забыть, что вы сделали. Но никогда не забудут, что вы заставили их почувствовать». Так что не надейся на искупление.

– И что ты мне сделаешь? Убьёшь?

– Паша, будь начеку, – вполголоса произнесла Марьяна.

Они сидели на самом краю лавки. Чтобы Павлу хватило места, Марьяна вынуждена была прижиматься к широко рассевшемуся здоровенному монголу. Тому было жарко, он распахнул халат, и она увидела засунутый за широкий пояс люгер[17]. Восемь патронов, отметила Марьяна, маловато. Однако рассчитывать на большее не приходится. Начинать надо с Сяосуна, без него эта компания куча мяса.

– Чего толкаешься? – сварливо повернулась она к Павлу и боком толкнула товарища так, что тот свалился с лавки.

За столом захохотали. Только Сяосун прищурился и усмехнулся.

Красный от злости Павел вскочил и дёрнул Марьяну за пальто. Чтобы не упасть, она ухватилась за монгола. Тот вздумал проявить рыцарство и придержал рукой её за плечи. В одно мгновение люгер оказался в руках Марьяны, а на мушке пистолета – Сяосун.

Грохнул выстрел. Марьяна прежде никогда не промахивалась, не сомневалась в результате и на этот раз. И действительно, китайца выстрелом как ветром сдуло. Его «братья» повскакивали с мест, хватаясь за оружие, однако их остановил спокойный женский голос:

– Запомните, сюнди, лишнее движение – лишняя дырка. Поняли? Очень хорошо! Паша, двигай на выход.

Павел не ответил, а из-за спины Марьяны появилась рука, железные пальцы сжали её кисть с люгером с такой силой, что хрустнули кости. Она выронила пистолет, обернулась и встретилась – глаза в глаза! – с Сяосуном.

«Макака!» – подумала она и потеряла сознание.

20

Цзинь с сыном вернулась в Харбин после 12 февраля, праздника наступления Года Красной Обезьяны. Она похоронила отца, Ван Сюймина, убитого в праздничные дни неизвестными грабителями, продала остатки мастерской и навсегда распрощалась с Яньтаем.

Двери им открыл Дмитрий Вагранов, который уже второй месяц жил в полном одиночестве и неведении о судьбе Марьяны и Павла Черныха. В полиции, куда он обратился на другой день после их исчезновения, только развели руками. В городе бесследно исчезали люди, а зацепок не было ни в одном случае. Дмитрий, рассвирепев, многоэтажно обматерил полицейское начальство, за что был посажен в «холодную» на несколько дней.

Выйдя на свободу, мужчина попытался сам что-либо разузнать, но выяснил лишь одно: в городе действует интернациональная банда во главе с китайцем по кличке Макака, но это ему и так было известно. Он вынужденно смирился, а при появлении хозяйки квартиры обрадовался как одичавший без родителей мальчишка, попытался Цзинь обнять и поцеловать, но та уклонилась от нежностей и сразу расставила всё по своим местам:

– Митя, ты – брат моего покойного мужа и мне тоже как брат. На большее рассчитывать не стоит.

– А с Сяопином-то обниматься можно? – обиженно спросил Вагранов.

– Если он захочет, пожалуйста.

Сяопин, конечно, очень захотел и обниматься, и кувыркаться, и играть в прятки с большим весёлым дядей, так что весь вечер допоздна в квартире царили шум и гвалт, прорезаемые звонким смехом и детским восторженным визгом. Цзинь готовила ужин и грустно улыбалась, представляя на месте Мити то Ивана Саяпина, то Василия.

Когда Василий Иванович привёл её с сыном в эту квартиру, у Сяопина глазёнки загорелись от невообразимого количества интересных предметов, которыми были наполнены все три комнаты и даже кухня. Особенно завлекательна была комната-мастерская, где стоял стол-верстак, обитый белой жестью, а на столе – небольшой электрический токарный станок; тут же были разложены принадлежности для пайки – свинцовый припой, канифоль в плошке, паяльник, спиртовка – и ещё много разных вещей и вещиц, которые хочется подержать в руках, что-нибудь поделать и постараться не сломать.

Цзинь и Василий остановились в дверях и следили, ничего не говоря, за ребёнком, который осторожно прикасался к незнакомым предметам и что-то бормотал себе под нос. Неожиданно он повернулся и спросил, чётко произнося слова по-китайски:

– Ты меня научишь крутить это колёсико? – и показал на привод токарного станка.

Цзинь перевела, а Василий, затормозившись на какую-то долю секунды, рванулся к мальчику, подхватил его на руки, поцеловал в золотистые кудряшки и подбросил к потолку.

Сяопин радостно взвизгнул:

– Баба[18]! – упал в крепкие руки и обнял мужчину за шею.

– Конечно, научу, сынок, – сказал Василий Иванович, тщетно пытаясь скрыть повлажневшие глаза.

Он смутно припомнил, как в таком же возрасте назвал мамой молодую красивую тётю и какой замечательной мамой она оказалась. Да он в доску расшибётся, чтобы стать таким же отцом этому чудному малышу!

Василий оглянулся на Цзинь, которая так и стояла, прислонясь спиной к дверному косяку, и чёрные глаза её были сухи и полны затаённой болью. Он подошёл к ней с Сяопином на руках; мальчик, не отпуская Василия, потянулся и обнял мать другой ручонкой. Так они и стояли – три головы вместе: крупная тёмноволосая с сединой на висках, чёрная поменьше и совсем маленькая золотая…

…Сяопин был накормлен и уложен спать, Цзинь и Дмитрий сидели за столом, пили чай и негромко разговаривали. Вагранов рассказал о налёте Сяосуна, перестрелке и об исчезновении Марьяны и Павла.

– В полицию обращался? – зная ответ, всё же спросила Цзинь.

– На второй день. Сначала подумал: вдруг Паша сбрендил и утащил её на Китайскую – погулять. А то ведь мы живём тут как бирюки. Я, правда, вечерами веду кружок политический, у Марьяны ночные дежурства в госпитале, а Павел учиться не хочет, и так, говорит, жизнью учёный, мог и свихнуться по-тихому.

– И что же полиция? – нетерпеливо спросила Цзинь.

– А ничего. В госпитале сказали: ушла нормально. Павел пошёл встречать – и всё! Как в воду канули. И брат твой больше не объявлялся.

– Может, слухи какие бродят среди людей?

– Да слухов-то полно. Говорят, в городе банда орудует, магазины грабят, пару банков почистили. Но всё вроде бы аккуратно, без кровопролития. А во главе её – китаец по кличке Макака. Судя по тому, как твой брат уходил от полиции, он Макака и есть.

Цзинь вздохнула и ничего не сказала.

Помолчали, потом Дмитрий осторожно сказал:

– Хороший у тебя сын. Умный, живой. Как он мне обрадовался!.. Ребёнку всё-таки нужен отец.

– Хватит ему русских отцов! – резко ответила Цзинь. – Я если выйду ещё раз замуж, только за китайца.

Дэ Чаншунь решил отметить свой двадцатый год рождения. Он уже закончил электротехническую школу при Управлении КВЖД, работал техником по наладке телефонной и телеграфной связи, получал неплохое жалованье, имел комнату в общежитии и потому посчитал, что имеет полное право впервые в жизни отметить с друзьями столь важную жизненную веху.

Работа его подразумевала полное одиночество: он ездил по вызовам на своём участке дороги и сам устранял неисправности. Девушки заглядывались на красивого парня с сединой в волосах, но он не обращал на них внимания. А друзьями своими считал членов марксистского кружка, которым руководил Дмитрий Вагранов. В кружке были одни мужчины, поэтому он очень удивился, когда Дмитрий в ответ на приглашение заявил, что придёт с девушкой.

– Ты не против? – спросил Вагранов, но его вопрос больше походил на утверждение.

– Нет, – неуверенно произнёс Чаншунь. – А кто она? Мы её знаем?

– Она вдова моего брата. Молодая, красивая. У неё ребёнок, сын шести лет. Мария Ефимовна, начальница узла связи, взяла её к себе телеграфисткой. Так ты не против?

– Я же сказал: не против, – более резко, чем хотел, ответил Чаншунь и ушёл по делам.

Семь лет прошло после благовещенского утопления, он давно понял, что русские, по сути своей, не звери, а тогда вели себя хуже зверей, потому что смертельно перепугались за себя, за свои семьи, свой город. Понял и, пожалуй, простил, однако полного доверия к ним не испытывал, в том числе и к Дмитрию. К тому же между ними начались трения на занятиях кружка.

Случилось так, что в руки Чаншуня попали листовки тайного общества Тунмынхуй, основанного хорошо известными среди образованных китайцев революционерами Хуан Сином, Сун Цзяожэнем и Сунь Чжуншанем, известным также под именем Сунь Ятсен. В листовках разъяснялись «три народных принципа» Сунь Ятсена: свержение цинской монархии (принцип нации), создание республики (принцип народной власти) и учреждение равных прав на землю (принцип народного благоденствия). Первые два принципа Чаншуня особо не волновали, а вот третий цеплял за живое, потому что семья Дэ была крестьянской и перебралась когда-то в Благовещенск, лишившись своей земли – её отобрал помещик. (Тогда-то дед Чаншуня и вспомнил, что учился каллиграфии.) За возвращение права на землю Чаншунь готов был драться с кем угодно и как угодно. Ради этого можно было и монархию свергнуть, и республику учредить. А рассуждения о происхождении капитала и прибавочной стоимости были, по его мнению, пусты и бесполезны. По крайней мере, для простого человека, каким он считал себя.

Узнав, что Вагранов придёт с женщиной, ещё несколько членов кружка захотели прийти с девушками, так что комната Чаншуня быстро стала напоминать пчелиный улей. Все двигались, о чём-то говорили, выпивали, закусывали, спорили, смеялись. Получалось безостановочное движение, и это было даже хорошо: если бы все сели за стол, половина осталась бы без места. А поскольку каждый гость в качестве подарка приносил с собой какое-нибудь угощение, то застолье получилось на славу.

Вагранов припоздал. Чаншунь было решил, что он вообще не придёт, но в дверь постучали, кто-то из гостей распахнул её, и на пороге возникла стройная фигурка в беличьей шубке и шапке. На мехе поблескивал не успевший стаять снег, а в пушистом обрамлении вырисовывалось женское лицо – розовощёкое и тонкобровое, с чертами, словно нарисованными лёгкими прикосновениями тончайшей кисти мастера гохуа[19]. За её спиной крупно возвышалось какое-то тёмное создание, которое на поверку оказалось закутанным в шинель их марксистским учителем Дмитрием Ваграновым.

– А морозец знатный! – со вкусом произнёс Вагранов строчку из некрасовского «Генерала Топтыгина», однако никто на это не обратил внимания, потому что все взоры были обращены на его спутницу, которая переступила порог, произнеся приветствие «нихао», сняла шапку, стряхнув с неё остатки снега, и предстала, как говорится, во всей красе.

Чаншунь испытал самое настоящее потрясение, оттого что в его комнате появилась та самая женщина, сестра Сяосуна, познакомиться с которой в Яньтае у него не хватило духу, но которая не выходила у него из головы, можно сказать, все минувшие годы. По крайней мере, не было дня, чтобы он не вспоминал её и не мечтал снова встретиться. Она приходила к нему во сне и признавалась в любви, и они любили друг друга, порою неистово, сгорая от страсти, порою мягко и нежно лаская друг друга.

Чаншунь знал, что ему никто не нужен, кроме неё, и верил, что когда-нибудь они встретятся и уже не расстанутся никогда. И вот этот миг наступил. Весь мир замер: что – дальше?

Цзинь не запомнила имени красивого юноши с сединой в волосах, встреченного на шичане в Яньтае. Сяосун его назвал, но она была так неожиданно взволнована его обликом и тем, что он тоже пережил утопление, что имя проскользнуло мимо сознания, не оставив следа.

Сейчас он неожиданно возник перед ней, и она подумала, что это сама судьба повернулась наконец к ней дружелюбно улыбающимся лицом: давай, девушка, не упусти свой, может быть, единственный шанс. Волшебно-таинственное напряжение ожидания наполнило молчащую комнату.

– Здравствуй, – тихо сказала она.

– Здравствуй, – тихо ответил он.

Она расстегнула шубку и сбросила её на руки стоявшего за спиной Вагранова, тот молча принял, встряхнул и повесил на вешалку у двери. Потом забрал у Цзинь шапку и повесил туда же. И эти его действия, самые обыденные и неимоверно далёкие от сказочности ситуации, вернули Цзинь и Чаншуня к действительности.

Комната вновь наполнилась шумом, смехом, звоном стаканов и двуязычными разговорами: кто-то говорил по-русски, вставляя китайские слова, кто-то – наоборот – по-китайски с русскими вставками и добавлениями.

На Цзинь и Чаншуня подозрительно не обращали внимания: видимо, каким-то шестым или седьмым чувством осознали, что этим двоим надо и в компании побыть вдвоём. Их даже незаметно оттеснили в потайной уголок у окна.

– Я – Цзинь, – сказала она, протянув узкую ладошку.

– Знаю. А я – Дэ Чаншунь. – Он пожал тёплые пальцы.

– Да, вспомнила! Сяосун так тебя называл.

– А где он? Я давно его не видел.

– Я – тоже. Ты любишь детей?

– Очень! А почему ты спрашиваешь?

– У меня сын, Сяопин, ему шесть лет, и он остался дома один.

– Так пойдём скорей к нему! Ему же страшно одному!

– Я его уложила спать.

– Всё равно. Проснётся – испугается. Нельзя, чтобы дети пугались.

Это Чаншунь хорошо знал по себе.

Они выбрались из угла, протиснулись между гостей и вышли из комнаты, прихватив одежду. Чаншунь натянул свою рабочую куртку и помог одеться Цзинь.

– У тебя голова замёрзнет, – обеспокоилась она. – На улице метель.

Чаншунь вместо ответа извлёк из кармана куртки вязаный треух и нахлобучил на полуседую голову.

– Кто это тебе связал? – с неожиданной ноткой ревности спросила она.

– Да… одна русская девушка со станции Ашихэ, – небрежно сказал он.

– В тебя все влюбляются. – Цзинь хотела ехидно спросить, а получилось утверждение, да к тому же почти жалобное.

Они уже вышли из общежития, ветер ударил в лицо пригоршнями снежной крупки. Цзинь захлебнулась и закашлялась. Чаншунь обнял её, спрятал мокрое лицо на своей груди, она не отстранилась – наоборот, прильнула к нему и затихла, словно погрузившись в забытьё.

Так они простояли несколько минут, потом Цзинь вздрогнула: «Ой, Сяопин!» – и побежала по засыпанной снегом дорожке.

…Сяопин сладко спал на диванчике. Золотые кудряшки разметались по подушке. Цзинь и Чаншунь сидели прямо на полу, опираясь спинами о край кровати, стоявшей напротив дивана, и смотрели на ребёнка. Молчали. Никто из них не мог сказать, сколько времени это длилось. Потом Чаншунь взял Цзинь за руку, перебрал тонкие пальцы и поцеловал. Она встала и начала стелить постель. Чаншунь тоже встал и стоял, переминаясь, не зная, что дальше делать.

– Раздевайся, – вполголоса сказала Цзинь и вышла из комнаты.

Он стал раздеваться, от волнения путаясь то в рубашке, то в штанах. Когда Цзинь вернулась в шёлковом халатике, расшитом птицами и цветами, он всё ещё оставался полуодетым.

– Ну, что же ты… Не стесняйся… – Она помогла снять нижнюю рубаху, взялась за подштанники, и он дико засмущался.

– Что-нибудь не так? – спросила она, глядя в его вспотевшее лицо.

– Я… у меня… – он чуть не плакал. – Я никогда…

– Это не страшно, – улыбнулась она, быстро избавила его от последней части нижней одежды и сбросила свой халатик.

Он стоял руки по швам и не мог отвести глаз от её сводящей с ума наготы. В комнате висел полумрак: свет приходил сюда от лампы на кухне и рассеивался на мельчайшие частицы; они обволакивали кожу и отражались от неё, отчего тела, казалось, сами светились серебристым светом.

Цзинь обхватила шею Чаншуня тонкими руками, привстала на цыпочки и поцеловала его в губы. Этим простым движением она вернула его в реальный мир: очнувшись, он вздрогнул, неловкие руки сами обняли гибкое женское тело, а губы ответили долгим поцелуем.

– Я тебя ждала, – прошептала она.

– А Дмитрий… – ошеломлённо прошептал он. – Это… нечестно…

– Он не придёт. Он – просто… друг.

Дмитрий действительно не пришёл. Ни Чаншунь, ни тем более Цзинь так и не узнали, что этой ночью он был схвачен полицией и отправлен в Хабаровск, а там окружным судом приговорён к семи годам каторги как активный участник революционных событий.

21

Татьяна Михайловна умерла тихо, во сне. Еленка утром не услышала обычного звяканья посуды – бабушка Таня всегда готовила что-нибудь на завтрак, – и это её насторожило. Спустившись вниз, она нашла бабушку в постели: старушка лежала на спине, умиротворённо сложив руки поверх лоскутного одеяла. Седые волосы были прибраны под белый платок с печатными цветами.

«Может, спит?» – подумала Еленка.

Она осторожно пощупала лоб и руки бабушки, всё было холодным. Не ледяным, но и неживым.

Еленка тихо заплакала: она любила бабушку Таню. За что – толком и не знала, вернее, не задумывалась, просто любила. Может быть, за уютную домашнюю покладистость: Татьяна Михайловна никогда ни с кем не скандалила, даже не спорила, не в пример, как говорил дед Кузьма, задиристой и горластой подруге, которая могла быть для Еленки второй бабушкой, Любой. Могла быть, но не стала: Еленке и года не было, когда та померла.

Что же теперь делать? Ну, само собой, известить всех Саяпиных. Тятя с Иваном, ну и с дедом Кузьмой тоже, для похорон сладят всё, как положено, об этом можно не заботиться, а что с хозяйством будет? Оно, наверно, перейдёт к Ивану с Настей – у них, вон, уже второй сын народился, надо жить своим домом. А наш с Ванечкой папанька – Еленка горестно вздохнула – всё где-то от полиции бегает, уже больше года на глаза не показывается, завёл, подика, себе какую-нито красаву китайскую…

Еленка глаза прикрыла, и тут на неё словно зейская волна накатила: сквозь ресницы – вверху солнце в полнеба, внизу пески золотые, и Пашка на песке в чём мать родила… Горло перехватило, слёзы полились, и Еленка застонала-завыла в голос:

– Где ж ты, родименький мой, Пашенька однолюбый?!

Не знала она, не ведала, что однолюбый её совсем неподалёку, рукой подать. Сидит он над Амуром на том, на китайском берегу, с нетерпением ждёт конца ледохода, чтобы с помощью Лю Чжэня тайно переправиться на русский берег. Тайно, потому что всё ещё в розыске, но просто сил нет, как хочется увидеть жену и сына, а кроме того – передать бабушке Тане последний привет от дочери Марьяны. Стара бабушка, ох, стара, деда Кузьмы, пожалуй, старее, окочуриться может в любой момент и не порадуется перед могилой. Откуда ж ему знать, что опоздал с приветом?

Слёз по Татьяне Михайловне много не проливали: пожила, и слава Богу! Арина, конечно, промочила похоронный рушник, Настя немного порыдала, и только. Пустил тихую слезу и дед Кузьма, но так, чтобы никто не видел: ушли вместе с бабушкой и его молодые годы. Не знала она, что всю жизнь ей Кузьма Саяпин благодарен был – за встречу в больничке с Любой. Не была бы Люба подругой Танюхе, не заглянула бы в своё время в больничку, и жизнь его сложилась бы совсем по-другому. Не было бы сына Фёдора и внуков-правнуков. Нет, были бы, конечно, однако, совсем другие, не эти, которые к сердцу на веки вечные прикипели.

Проводили новопреставившуюся быстро, благо кладбище рядом и церковь Градо-Благовещенская кладбищенская во имя Вознесения Господня, в которой бабушку отпели, в двух кварталах. Провожающих собралось немного – соседи по улице, человек двадцать, день был тёплый, и на поминках как раз все во дворе Саяпиных уместились. Столы собрали из обоих домов, скамьи заменили плахи из заводни, положенные на табуретки. В общем, в тесноте, да не в обиде. Выпивки дед замастрячил много, закусок Арина с дочерью и невесткой наготовили на полусотню, так что к тому часу, когда апрельские сумерки начали сгущаться, все были пьяны и сыты и расходились по домам тихие и благостные, поминая бабушку Таню добром. И только старая коза Катька криком кричала в своём хлеву, а шестилетний Кузя Саяпин и трёхлетний Ваня Черных говорили, что она плакала настоящими слезами.

– Вот такие слезищи! – сказал Кузя и показал отцу кулачок.

– Я тоже плакал, – сообщил Ваня и показал свой кулачок. – Такими слезищами.

Утром с Амура дул промозглый ветер: льдин на воде было уже немного, но на пологом берегу высились причудливо-угловатые нагромождения полупрозрачных глыб, неохотно отдававших накопленные малоснежной зимой богатства холода. От них и дуло.

Небо было затянуто белёсой мглой, по которой одинокой круглой и такой же белёсой льдиной плыло солнце.

Саяпины и Черныхи общим семейством собрались на завтрак. Настроение было по погоде – сумрачное. Сперва накормили детей и отправили их в «теремок» – играть под присмотром старшего, Кузи. Для оставшихся дед Кузьма достал штоф с вишнёвой наливкой:

– По-ранешному часу, конешно, не положено, однако наливка почти церковная, Татьяна любила к ей анагды прикладываться. Вот и помянем нашу баушку ещё раз.

Он разлил яркую, как кровь, жидкость по стопкам. Мужчины выпили, женщины чуть пригубили.

Помолчали.

– Мне сказать надобно… – произнесла Арина Григорьевна и замолчала.

Все головы повернулись к ней. Она вздохнула, будто набиралась силы и продолжила:

– Маманя будто чуяла, что скоро нас оставит, дала мне наказ про своё наследство.

– А какой может быть наказ? – удивился Фёдор. – Ты – её дочь, Ваня и Еленка – внуки, вот и все дела. Не делить же хозяйство. Не по-казачьи это.

– Ты, Федя, не спеши. Скажу главное: маманя всё своё имущество оставила Еленке.

– Вот те на! – выдохнул Иван. – Сбрендила бабушка! С чего это она?

Настя вскинулась было, чтобы что-то сказать, но взглянула на мужа и промолчала.

Дед Кузьма крякнул и достал трубку. Начал набивать табаком, пальцы его дрожали.

– Ты уверена, что правильно поняла? – спросил Фёдор.

– А чё тут не понять? Сказала, мол, у Вани семья растёт, ему пора свой дом ставить, а Еленка с дитём без мужа…

– Как это без мужа?! – взвилась дочь. – Мой муж не хужей иных!

– Можа, и не хужей, – ответила мать, – однако вечно в бегах и никогда не знаешь, вернётся али нет. А тебе надобно свой дом иметь.

Дед Кузьма раскурил наконец свою трубку и сказал, тяжело роняя слова:

– Не в наших обычаях делить имущество, однако Татьяна не на казачьем базу росла и казачкой так и не стала. Пущай будет по-ейному.

– Дак она и не делит, – заметил Иван. – Не надо возводить напраслину.

– А чё ж наследница скажет? – Фёдор, глядя на отца, тоже начал набивать трубку.

– А то и скажу. Неправильно баушка написала. Нам вобще её имущество не нужно. Паша вернётся – мы в Хабаровск уедем. Я учиться хочу, а то ничё не умею.

– А не вернётся? – спросила Арина. – Кому ты в Хабаровске нужна будешь, да с дитём малым? Учиться она хочет!

– Он вернётся, – всхлипнула Еленка. – Ему без нас жизни нет. Как и нам без него.

Она зарыдала в голос. Дед Кузьма, сидевший к ней ближе всех, передвинулся с табуреткой, обнял Еленку за плечи и прижал к себе. Она сразу затихла и сама обняла деда.

– Так я в полной непонятке, – сказал Иван. – Об чём балакаем? Еленка наследства не хочет, ну и пущай всё как есть, так и остаётся. Мамань, я одно, кажись, уразумел: ты – против, но против чего?

Арина Григорьевна вдруг смутилась, и вся её решительность куда-то улетучилась.

– Я думала, как бы драки не случилось. Иные родичи из-за наследства за ножи да ружья хватаются…

– Чёйто я на Амуре про то не слыхивал, – пробурчал дед Кузьма и ещё крепче прижал к себе внучку.

– Еленка отказывается, а я не хочу, чтобы она голой да сирой осталась.

И тут молчунья Настя вдруг произнесла высоким звенящим голосом:

– Когда Павел вернётся, будет видно, чё да как. А до того Еленка пущай хозяйничат. А я ей завсегда пособлю.

Все разом посмотрели на Настёну: за семь лет, что она прожила в семье Саяпиных, от неё ни разу таких речей не слышали. Впрочем, и собраний, подобных нынешнему, не было. И муж по-другому, уважительно и благодарно, взглянул на неё, отчего Настя зарделась и смутилась.

Однако слова её разом сняли накопившееся напряжение. Дед Кузьма крякнул и прогудел:

– А не устроить ли нам инакий поминальный обед? За ради Танюхи и Грини, побратима моего незабвенного. Чтоб им на том свете веселей и легше жилось.

22

Павел объявился на девять дней, ближе к полуночи.

Поминки были в доме Татьяны Михайловны, его стали называть Еленкиным. Народу собралось поменьше, чем на похороны, но тоже полная горница. Выпили, закусили, повспоминали былое житьёбытьё аж до графа Амурского, песни казачьи от души попели. Фёдор с Иваном на два голоса спели «За рекой Ляохэ» – о походе отряда генерала Мищенко на Инкоу. На последнем куплете:

За рекой Ляохэ угасали огни,

Там Инкоу в ночи догорало.

Из набега назад возвратился отряд,

Только в нём казаков было мало… —

многие за столом заплакали. Потери амурцев в том рейде были очень уж велики.

Омыли слезами ещё одну песню – «На Дальнем Востоке»:

Близ моря на Дальнем Востоке,

В ущелье кремнистой скалы,

Кровавые льются потоки

С утра до вечерней зари…

Тяжёл, ох, тяжёл он, ратный труд русского казака! Хоть донского, хоть уральского, хоть забайкальского, хоть амурского с уссурийским в придачу. Не случайно почти в каждой песне погибает герой:

Убит он в расцвете был силы,

Убит и зарыт он вдали…

Никто не узнает могилы

Защитника русской земли!

– Помянули – и будя! – сказал, поднимая последнюю стопку, дед Кузьма. – Стремянную!

Выпили стремянную и потянулись на выход. Арина с молодыми живенько прибралась и ушла с Настей, осталась Еленка – с Ванечкой да со слезами по мужу невыплаканными. Увела сынка наверх, уложила – он не стал за мамку цепляться, уснул, едва головка коснулась подушки.

– Утомился мой инжиганчик, – погладила сына по чернявым волосам Еленка. – Весь в папашку.

И услышала, как внизу стукнула входная дверь. Вернулся кто-то? Вроде бы незачем. Да и тёмно там, лампа потушена, одна лампадка на божнице горит – чё в потёмках-то шариться? А шагито уж больно знакомые, с припадом на одну ногу.

Еленка спустилась вниз, и вдруг на последней ступеньке кто-то схватил её да так стиснул, что в груди перехватило дыхание – ни вздохнуть, ни охнуть.

– Пашкааа… – только и вышепнула она и обвила руками крепкую шею мужа, прижалась губами к обросшей бородой щеке. – Пойдём! – схватила его за руку и потянула обратно, наверх, в комнату, которую когда-то определила им Татьяна Михайловна. Бабушка не забыла, что требуется молодым: там была крепкая, совсем не скрипучая кровать.

– Погодь! – удержал Павел. – Чёй-то покажу.

Он прошёл на кухню. Света лампадки было мало, Еленка зажгла керосиновую лампу и увидела на столе небольшой плетёный из лыка короб, прикрытый цветной тряпицей.

– Чё это? – шёпотом спросила она. – Подарок?

– Можно и так сказать, – хмыкнул Павел.

– А чё там?

– Погляди…

Павел поманил её к коробу и приподнял тряпицу. Под зыбким и неровным светом свечки Еленка разглядела хорошенькую детскую мордашку с закрытыми глазами и расслышала лёгкое посапывание.

– Чей это?! Твой?! – едва не вскрикнула она.

– Ты дура, ли чё ли? Марьянин сынок. Никита.

– Это какой же Марьяны? Тётки моей, маманиной сеструхи?

– Еёшный. Три месяца как родила.

– А кто отец? А сама где? А ты с какого боку-припёку? Или это всё ж таки твой, от Марьяны?

Вопросы из Еленки высыпались горохом, у Павла даже рот раскрылся от удивления.

– Ну вот, дорогая моя! – Он прихлопнул ладонью по столу и тут же спохватился, притих, потому что Никита в коробе ворохнулся и хныкнул. – Ты погляди, сухой он али нет, и приготовь чёни-то ему поесть. Да и мне заодно, с утра крошки во рту не было. А я тебе всё про всё обскажу. – Он вдруг огляделся. – И чё мы шумим? Как бы бабушку не разбудить.

– Не разбудишь, – говорила Еленка, выставляя на стол остатки от поминок. – Померла баушка, сёдни девять дён. Вот, поминали…

– Ох тыы… Жалко, хорошая бабка была.

Ел он жадно, всё подряд. Выпил и гамырки, правда немного, проговорился, что за год отвык. Жена тем временем спустилась в погреб, достала козьего молока, разбавила до нужной кондиции – дело знакомое, Ванятке так же готовила, – нашла и бутылочку с соской (они появились в аптеках Благовещенска после Китайского похода 1900 года, как и соски-пустышки). Павел обратил на это внимание:

– Чё, так и будет Никитка эту резинку сосать?

– У паромщика Федота внук родился, а у мамки титьки – на трёх Никит хватит. Попрошусь на довольствие. Придётся сказать, что Марьяна умерла, а сыночка привезли.

– А чё, пожалуй, сойдёт.

– Так ты всё ж таки скажи, где был, чем занимался?

– Ты не поверишь: был в рабстве у Сяосуна. Кормили скудно, а выпивки вообще не давали.

– У нашего Сяосуна?

– Ага, у нашего! – Пашка захмелел даже от малой выпивки, «нашего» сказал с такой злобой, что по спине Еленки дрожь пробежала. – Ван Сяосун – дацзя ды[20] банды то ли хунхузов, то ли дезертиров. Там и русские есть, и японцы, и монголы…

– А ты, значит, у них рабом?

– Не я один. А главным надсмотрщиком был какой-то уйгур… или даур… Сволочь, каких поискать! Плетей я от него нахватался!..

Павел потянулся к жене, обнял, прижался головой к полной груди.

– А Марьяна где была? – насторожённо спросила Еленка.

– Марьяна на особом счету была у Сяосуна. – Голос Павла звучал глухо. – Бандиты нас похитили, привезли в самое логово, так она пыталась его застрелить. Был у неё пистолет припрятан. Ты не поверишь: в упор целилась в него, а попала в другого. Тут нас окончательно повязали. Меня увезли в тайгу, а её оставили…

– Для чего?

– А ты не понимашь? – Павел успокоился, повернулся к столу, налил стопку гамырки, выпил. – Хотя… можа, чё и не так. Марьяна – баба не простая, на подстилку не годится… Както проговорилась, что воевала – и с «боксёрами», и с японцами. У Сяосуна заказ был на неё, однако он не стал его выполнять.

– И сколько же ты был в рабстве? Как освободился? Где сама Марьяна?

– Ну, вот, – недовольно поморщился Павел. – Вдругорядь горох из прорехи. Ты ж меня с толку сбивашь! Торопыга ты моя… Вот уйду и не успею досказать.

– Как – уйдёшь?! – испугалась она. – Про тебя уже полгода как не спрашивали. Нужен ты им!

– Видать, затаились. Амнистии нам покудова нету. Слыхал, Митю Вагранова, что со мной был, на семь лет упекли… А меня до свету лодка будет ждать в Верхне-Благовещенском. Так что слухай сюда.

Он рассказал ей, как целый год работал на скотном дворе бандитского хозяйства. Сяосуна не видел: тот, по слухам, ездил по всей Маньчжурии, гнёзда основывал, базы хунхузские. Марьяну привезли с новорожденным в ковровой кошеве, обращались с ней, как слуги с госпожой, держали от рабов отдельно, Павла, по её требованию, приставили к ней в услужение; управляющий хозяйством, русский мужик, приказал Павлу каждодневно докладывать, что Марьяна делает да что говорит. Он, видать, не знал, что их похитили вместе. А Марьяна долго не раздумывала и даже не предлагала, просто сказала: надо бежать, а для этого Павел должен выяснить, как и когда проще всего украсть упряжку с санями. Дорогу она запомнила. Он узнал, что будет обоз, повезут на продажу мясо и птицу; поедет сам управляющий, а это значит, что однато кошева будет точно.

Рассказ у Павла получился длинный, а на деле всё произошло очень быстро. Трое саней-розвальней были основательно нагружены тушами свиней, коз и баранов, связками гусей, уток и кур, впереди обоза стояла кошева, запряженная парой добрых лошадей – чёрной и пегашкой; возницы с ружьями за спиной (Павел хохотнул: для защиты от разбойников) ждали выхода управляющего. Марьяна приказала Павлу взять короб со спящим ребёнком и идти за ней. На выходе столкнулись с управляющим, на нём была распахнутая белая борчатка, на голове – лисья шапка с длинным хвостом.

– Что несёте? – удивился он, увидев женщину в шубе цю из меха козы и пуховом платке, а за её спиной – работника в стёганом халате, с коробом в руках. – И куды это вы намылились?

– С тобой прокатиться, – сказала Марьяна и показала ему ствол браунинга. – Учти: я стреляю без промаха.

– Далеко не прокатитесь, – ухмыльнулся управляющий. – Макака быстро найдёт вас и посчитается.

– Когда найдёт, тогда и поговорим. А пока поехали.

Они вышли втроём и заняли кошеву. Павел сел за кучера, оттолкнув стоявшего наготове возницу. Застоявшиеся кони с места взяли разгон, кошева вылетела из ворот на дорогу – только её и видели.

Возницы у розвальней ничего не успели понять. Никому и в голову не пришло стрелять вдогонку. Груз в санях мешал пуститься в погоню. Одни розвальни всё-таки перевернули, свалив в снег гору туш и мешков. Несколько человек с ружьями запрыгнули в сани, хлестнули лошадей, однако пристяжная запуталась ногами в брошенных вожжах и упала, сломав оглоблю. Погоня провалилась.

Дорога вилась по берегу реки и привела к китайской деревеньке. Множество ребятишек катались на санках с берега прямо на лёд. И вдруг лёд треснул, несколько ребятишек с санками в одно мгновение оказались в воде.

– Стой! – крикнула Марьяна.

– Тпрру! – осадил коней Павел.

Марьяна бежала к берегу, на ходу скидывая с себя козью шубку и платок. Павел спрыгнул с облучка, но не решился оставить кошеву с управляющим. А тот схватился за вожжи и стал разворачивать упряжку в обратный путь. Павел бросился задержать, но от удара по голове отлетел в сугроб и на какое-то время потерял сознание. Когда очнулся, увидел рядом лежащий на боку короб с ребёнком – малыш заливался рёвом. Павел поставил короб на днище и оглянулся на реку – там уже сбежались китайцы из ближайших фанз, в воде барахтались несколько человек, взрослых и детей.

Детей спасли всех, а из взрослых двое то ли нахлебались воды, то ли просто замёрзли – они лежали рядом на берегу, седобородый китаец и черноволосая русская…

Павел вдруг хлюпнул носом, вытер глаза кулаком.

– Ты чё раскис? – вскинулась Еленка. – Али смерти не видал?

– Так… вспомнил… Красивая она была… Жалко…

– Мне жальче, она была мне тёткой, – жёстко сказала Еленка. – Ишь, нюни пустил! Чё далето было?

– Управляющий вернулся, но китайцы меня с Никитой спрятали, а потом проводили в город, какой-то Суйхуа. И вот, добрался. – Павел глубоко вздохнул, как вздыхают дети после плача.

– Чем же ты его кормил, как пеленал?

– Не поверишь, китаянки помогли. Сначала в той деревне, где Марьяна погибла, нашлась грудью кормящая. Накормила Никитку и с собой молока нацедила. У неё много было молока. Ну и обмывали, пеленали, само собой. Потом в поезде тож… Китайцы детей шибко любят, да и люди они хорошие.

– А робёнок-то чей, она сказала?

– Говорила. Сын генерала Павла Иваныча Мищенко. Я слыхал про него.

– О, как! И чё с им делать, с генеральским сыном?

– Чё делать? Ро́стить, как своего. Он так и так – Павлович. Ты не против?

– Ну, что ж, считай, у тебя теперь два сына. Но третьей будет дочка!

– Как скажешь, – усмехнулся Павел.

– А чё лыбишься-то, чё лыбишься? Дочку делать – не дрова колоть: пару раз тюкнул, и поленница готова. Потрудиться надобно.

– Так чё сидим-то? Пошли трудиться! До свету успеем!

23

Императрица Цыси умирала.

Умирать она начала, по её собственным ощущениям, ещё на пути из Сианя в Пекин. Три месяца путешествия в паланкине по разорённой стране подействовали на неё столь шокирующе, что случился сердечный приступ. Она лицом к лицу столкнулась с результатами своего отступления и пришла в ужас. Разве для этого она совершила когда-то переворот и сорок лет потихоньку, понемногу, без крови и потрясений обтёсывала бесформенную глыбу Китая, стремясь создать из неё гармоничную скульптуру? И ещё она вдруг поняла, насколько близок конец её пути и сколь много надо успеть сделать.

Собрав в кулак всю свою волю, она пережила этот приступ, не привлекая внимания слуг и врачей, но для себя решила максимально ускорить свои действия.

Интервенты зачистили столицу от повстанцев и их сторонников, заставили вывезти из города огромные горы мусора и нечистот, и к возвращению императрицы Пекин если и не блистал чистотой, то всё же не походил на свалку. Цыси была благодарна интервентам за наведение порядка, а также за то, что они вывели свои войска, не разграбив дворцовые ценности.

Она поспешила наладить отношения с дипломатами всех государств, принимавших участие в разгроме ихэтуаней, для чего устроила приёмы с неофициальными обедами как для них самих, так и для их семей, чего никогда не было в Цинской империи. Она пошла на нарушение вековых традиций, потому что знала, какое влияние оказывает семья на европейского мужчину, а уж жён и детей дипломатов она сумела обаять.

Жена американского посла Сара Конгер после приёма записала в своём дневнике: «Она взяла мои руки в свои ладони, и было видно, что ее переполняли добрые чувства. Когда она справилась с наплывом чувств и смогла говорить, то сказала: “Я сожалею и скорблю по поводу пережитых вами бед. Мы допустили роковую ошибку, и впредь китайцы будут дружить с иностранцами. Ничего подобного никогда больше не случится. Иностранцы в Китае должны жить в мире, и мы надеемся на дружбу с ними в будущем”».

Она поспешила оправдаться перед подданными, выпустив Декрет о самопорицании (цзыцзэ чжичжао), в котором признавалась, что «ощущает себя пронзенной чувствами стыда и ярости по поводу допущенных ошибок». Главную вину за катастрофу империи она взяла на себя: «Какое я имею право упрекать других людей, когда не могу по достоинству упрекнуть себя?»

Цыси умела раскаиваться и проделывала это не один раз из определённых целей. Ещё находясь в Сиани, она выпустила указ, в котором призвала население учиться у Запада: «Вдовствующая императрица повелевает своему народу внедрять все передовое, что достигнуто в зарубежных странах, так как только таким путем мы сможем воплотить в жизнь чаяния подданных в Китае». Она была убеждена, что Китаю следует перенимать у западных стран все принципы, «обеспечившие богатство и мощь зарубежных государств». В одном из последующих указов Цыси выражалась ещё более решительно: «Осуществление этих перемен представляется делом жизни или смерти нашей страны, а наш народ получает шанс на улучшение своей жизни. Император и я настроены на осуществление перемен ради блага нашей династии и во имя благополучия нашего народа. Другого пути нам не дано».

Не случайно в указе была упомянута династия. При всей революционности своих идей Цыси стояла намертво в отношении сохранения традиций императорского двора и династических привилегий. Её целью было учреждение в Китае конституционной монархии – именно монархии с привлечением к общественной жизни всего населения, – и большинством указов после возвращения из Сианя она стремилась укрепить эту мысль в умах не только маньчжур, но и ханьцев, и монголов. Не случайно своим первым указом Цыси уравняла в правах китайцев и маньчжур, разрешила межнациональные браки. Вторым – запретила китайцам бинтовать ноги дочерей. Маленькие ножки считались красивыми, но это на всю жизнь делало девочек почти инвалидами. Маньчжуры ног не бинтовали: переняв очень много китайских обычаев, этот всё же считали варварским.

Цыси чувствовала, как ускоряется время, время её жизни. Находясь в Сиане, она прочитала переведённый на китайский язык роман французского писателя Оноре де Бальзака «Шагреневая кожа», и ей теперь казалось, что жизнь её не просто ускоряется, но и сокращается, как та самая кожа.

Что же будет с империей, мучительно думала она, на кого её оставить? На Гуансюя? Он, не задумываясь, отдаст государство в лапы любезной его сердцу Японии. На Цзайфэна, отца её внучатого племянника Пуи, которого Цыси прочила в императоры? Он годится лишь в качестве регента, правда регента надёжного, который не струсит перед давлением враждебных сил; он и сына может воспитать достойным императором.

3 ноября 1908 года империя отметила 73-летие своей повелительницы. Из-за рубежа пришло множество телеграмм, в которых главы государств и премьер-министры выражали своё восхищение императрицей. Цыси была довольна, её тщеславие было удовлетворено, однако через четыре дня почувствовала, что смерть стоит на пороге, и надо решать судьбу империи.

Гуансюй не имел права оставаться императором после неё, и главный евнух Линьин отравил его большой дозой мышьяка.

На второй день после смерти императора Цыси подписала указ о назначении Пуи новым императором; регентами при нём стали новая вдовствующая императрица Лунъюй и Цзайфэн. Не зная точно, когда умрёт, она оставила за собой право абсолютной власти: «Все ключевые вопросы политики буду решать я сама».

И вот теперь она лежала в полном одиночестве в роскошной кровати под атласным балдахином, расшитым драконами, райскими птицами и фантастическими растениями, на подушках из лебяжьего пуха, укрытая стёганым шёлковым одеялом. Она любила всё красивое; одежды и украшения, создаваемые при её прямом участии, были единственными в своём роде и, разумеется, неповторимыми; вазы, картины, скульптуры, мебель подбирались или изготавливались по её указаниям. Она предполагала всё это разместить в Юаньминъюане, восстановленном Старом Летнем дворце. Прежний дворец, который она очень любила, был разграблен и сожжён войсками англо-французских интервентов во время Второй опиумной войны. Однако с восстановлением не вышло, и она тогда впервые испугалась, что у неё что-то не получится. За полвека правления она не раз оказывалась на краю пропасти, в которую её с радостью столкнули бы не только противники, но и близкие люди, однако всегда в последний момент находила выход. И самое главное – никогда не боялась упасть; впрочем, возможно, именно поэтому – из-за отсутствия страха – выход и находился.

Цыси усмехнулась: недаром говорят, что перед смертью у человека перед глазами проходит вся жизнь. Вся не вся, но вот эти острые моменты на краю забыться не могут. О перевороте она уже думала-передумала, оценивала свои действия и противодействия Совета регентов во главе с ичженваном[21] Сушунем. Правильно ли было казнить Сушуня с его ближайшими соратниками? И всегда приходила к одному: правильно! Да, кровь, но когда и где революционные преобразования проходили бескровно?

Кстати, послы и представители иностранных государств быстро разглядели, кто именно произвёл столь невиданный переворот – без гражданской войны, без экономических потрясений и кровавой бани для несогласных, – и высоко оценили его подготовку. Британский представитель в Кантоне сообщал в Лондон: «Императрица-мать обладает редким умом и мощной волей». Будущий крупный реформатор Цзэн Гофань записал в дневнике: «Меня поражает… решительность её действий, на которые даже великие монархи прошлого не могли осмелиться».

От воспоминания об этом у Цыси потеплело на душе: всё-таки приятно, когда тебя оценивают по заслугам. Тем более когда ты действуешь под угрозой страшной казни линчи[22]. Кстати, эту казнь она отменила в одном из указов после возвращения из изгнания.

Цыси вздохнула: в 26 лет совершить столь великое деяние, не побояться взять в свои руки огромное по территории и населению государство… Этому могла бы позавидовать даже Екатерина Великая. Правда, Екатерина правила сама, вся на виду, со всеми своими достоинствами и недостатками, и фаворитов меняла пусть не как перчатки – Цыси даже хихикнула, вспомнив эту французскую поговорку, – но часто. Когда хотела. А вот ей, Цыси, и первой вдовствующей императрице Цыань, которая прожила всего сорок три года, пришлось о мужчинах забыть, в этом древние традиции остались неизменными.

А Китай начал преображаться. После ста лет полной закрытости, обусловленной ненавистью императора Сяньфэна ко всему иностранному, Цыси первым делом распахнула двери внешней торговле и не прогадала. В Китай ринулись купцы со всего мира, и государственная казна начала стремительно наполняться за счёт торговых пошлин. Императрица воспользовалась способностями великого князя, а теперь и великого советника Гуна налаживать отношения с иностранцами и совершила невероятное: стала приглашать их на ответственные должности. Так, британец Харт, славившийся своей честностью, возглавил таможню и за короткое время наладил там такой порядок, что и через сорок с лишним лет, пока он был на этом важнейшем посту, слова «таможенный чиновник» означали «неподкупный человек».

Необходимо было реформировать армию, и Цыси снова призвала европейцев, англичан и французов. Созданные с их помощью и под их командованием новые воинские части разгромили тайпинов – полубандитскую крестьянскую армию, полтора десятка лет терроризировавшую южные провинции.

Наконец, было положено начало современному военно-морскому флоту, заложены семь железных паровых кораблей, и один из них вскоре появился в Шанхае, поразив собравшуюся публику своими возможностями в скорости передвижения и в стрельбе.

Китайцы начинали доверять иностранцам, переставали считать их варварами» и это императрица считала одним из главных своих достижений.

Маньчжурка Цыси выдвигала на высокие посты умных и энергичных китайцев-ханьцев, что до неё было чрезвычайно редко. Самыми известными реформаторами стали Ли Хунчжан и Цзэн Гофань. При этом она не только терпела, но и поддерживала критикующих её действия, считая, что власти полезно знать мнение несогласных с ней. О ней вообще ходили слухи, что она обладает магическим глазом и видит каждого насквозь, она же просто хорошо разбиралась в людях.

«Ишь ты, хорошо разбиралась, – саркастически усмехнулась она. – А отчего тогда провалы?»

Казалось, столько было сделано за очень короткое время, живи и радуйся, однако императрица потерпела поражение в главном, как она считала, деле: ей не удалось переломить недоверие высших лиц государства – да и широких масс народа – к железным дорогам, телеграфу и телефону. Европейцы и американцы подталкивали страну к их развитию, потому что без этих достижений науки и техники прогресс был просто невозможен. Цыси именно так его и понимала, но Верховный совет во главе с Гуном отклонил её предложения. Сановники решили, что таким путём иностранцы хотят завладеть богатствами Китая.

«Конечно, они были по-своему правы, – думала императрица, – но не понимали, что главное – в чьих руках власть. Если власть отдаёт страну на откуп чужакам, то прогресс работает на них, а если во власти патриоты вроде Ли и Цзена, то и результат иной».

Цыси почувствовала, что лежать стало неудобно, она устала думать и вообще смертельно устала, всё-таки 73 года – это не 26. Сорок семь лет напряжения, взлётов и разочарований, интриг и заговоров – да-да, заговоров с целью смещения правительницы и даже убийства. Но главный заговорщик Кан Ювэй сумел бежать; именно он распустил слухи о бездарности Цыси и её распутстве, о кровавом перевороте, о том, что все достижения Китая получены за счёт талантов, которые вынуждены работать на императрицу, ну, и тому подобную чушь. Однако фальшивки подхватили журналисты Европы, Северо-Американских Штатов, Японии.

Цыси горько усмехнулась: ты хотела встать лицом к лицу с этими странами? Вот они и показали своё лицо. Не получив возможности завоевать Китай экономически, они вернулись к интервенции, под разными предлогами откусывая удобные районы, особенно после проигранной японо-китайской войны и восстания ихэтуаней.

«Да, – вздохнула императрица, – с ихэтуанями тоже вышел провал: надеялась с их помощью выгнать интервентов, а пришлось самой бежать из Пекина, подобно Сяньфэну. Может быть, следовало опереться на Россию? Близкие соседи лучше далёких родственников. Поговорка хорошая и, по сути, верная. Император Николай, конечно, тоже не ангел, но он хотя бы не грабит Китай. Вон, КВЖД построил, а Маньчжурию аннексировать отказался. Теперь за неё японцы возьмутся. Не очень далёкие родственники, но тесно им на островах».

Цыси больше не могла спокойно лежать и думать, вспоминать. Внутри – сначала в голове, а потом по всему телу – возник и начал стремительно раскручиваться какой-то вихрь из обрывков мыслей, картинок жизни, образов соратников и врагов… Она собрала все силы и остановила этот ужасающий вихрь, чтобы увидеть последние годы.

Империя Цинов рассыпа́лась. В каждой крупной провинции создавались свои армии, никто никому не желал подчиняться. Не находилось такой руки, как у неё, Цыси, вот и уговорили её вернуться, чтобы навести порядок. Хотя какой уж тут порядок… ничего хорошего империю не ждёт… пора уходить…

«Позвать кого-нибудь?.. А зачем?..»

Ей вдруг не хватило воздуха. Тело обмякло и как бы растеклось по постели. Вдовствующая императрица Цыси смежила глаза и уснула. Ушла великая женщина, единственная правительница Цинов, меньше, чем за полвека, преобразившая огромную страну и получившая за то в награду хулу и клевету.

24

Цзинь поняла, что в доме посторонний, ещё не войдя в квартиру: она всегда оставляла в дверной щели какую-нибудь незаметную контрольку: обломок спички, клочок бумаги или что-то ещё. Сначала опасалась после исчезновения Марьяны и Черныха, потом вошло в привычку. Сейчас обрывок газеты валялся на краю площадки, зацепившись за щербинку в бетоне. Цзинь достала из сумки, висевшей у неё через плечо, дамский пистолет браунинг «Националь», бельгийский, но китайского производства (на настоящий бельгийский с её жалованьем телеграфистки откладывать пришлось бы долго), и осторожно повернула ручку двери. Так и есть, замки открыты. Что это значит? А ничего не значит. Незваный гость мог уйти, а может ещё находиться в квартире. Он, возможно, грабитель, но, не исключено, что человек, имеющий ключи… Сяосун! Конечно, он, брат, любимый брат!

Забыв про осторожность, Цзинь вошла в квартиру, в прихожей обнаружила на вешалке шубу на собачьем меху и тёплые валяные сапоги возле обувницы. Она пробежала по комнатам и нашла Сяосуна в детской, где он спал, прикорнув на кушетке, – лежал на боку, поджав ноги, головой на плюшевом медведе; чёрная косица прикрывала щёку.

«Совсем как в детстве, – вздохнула Цзинь. – Он навсегда останется для меня младшим братом».

Сяосун, словно почувствовав её присутствие, вдруг стремительно развернулся и через мгновение стоял перед сестрой в боевой стойке. Цзинь даже отступить не успела, лишь инстинктивно вскинула руки, защищая лицо. К счастью, Сяосун пришёл в себя, узнал сестру и бросился её обнимать и просить прощения.

– Да не виноват ты ни в чём, – убеждала она, гладя ладонями его впалые, но, тем не менее, хорошо выбритые щёки. – Братик ты мой несчастный!

– Ну какой же я несчастный? Посмотри, как одет!

Одет он был действительно по высшему разряду: пиджак и брюки английского стиля из тонкого коричневого сукна, в тон им жилет, просто картинка из модного журнала.

– Мой брат – поклонник английского короля, – засмеялась Цзинь. – Особенно если к этому костюму добавить собачью шубу и валяные сапоги.

– А-а, шубу и сапоги заметила, а чемодан, в котором у меня пальто, шляпа и штиблеты, не увидела. Вот если я всё надену…

– Верю, верю, – заторопилась Цзинь. – Ты, наверное, голоден, но придётся подождать, пока я схожу за Сяопином. Он тут недалеко, в детском саду. А потом я вас накормлю пельменями. Они замороженные, на балконе.

– Сяопину же семь лет! Разве он не в школе?

– Он уже во втором классе, но после школы занимается в саду. Там дети, с которыми дома некому сидеть. Я побегу! Жди!

– Беги, я сам пельмени поставлю варить.

…Поздно вечером, когда неугомонный Сяопин устал и заснул, они сидели и пили чай.

– Я всё хочу спросить: где Чаншунь?

– Откуда ты про него знаешь? – удивилась Цзинь.

– Я про вас всё знаю. Главное: ты теперь Дэ Цзинь.

– Всё знаешь, тогда зачем спрашиваешь? – усмехнулась Цзинь.

Сяосун засмеялся:

– Это я так, преувеличил. Видел вас как-то вдвоём на улице.

– Что ж не подошёл?

– Не хотел мешать вашему счастью. Вы шли и никого не видели вокруг.

Цзинь погрустнела:

– Чаншунь на юге. Он – поклонник Сунь Ятсена… Слышал о таком? Создал организацию Тунмынхуй.

Сяосун кивнул.

– На юге волнения против империи. Тунмынхуй призвал активистов организовывать крестьянские отряды. Думают, что свергнут Цинов, и сразу всё наладится, все будут счастливы.

– А императрица Цыси вчера скончалась, – неожиданно сказал Сяосун.

– Да? Я газет не читаю.

– В газетах напишут завтра.

– Никто плакать не будет. Уж мыто на КВЖД точно! Жуткая была правительница. Сколько людей казнила! Сына своего отравила, лишь бы власть не отдавать.

– Да, в общем-то, обычная: ни лучше, ни хуже, чем тот же русский император. Она главарям ихэтуаней головы отрубала, а он революционеров вешал.

– Они думают, что казнями революцию остановят.

– Революцию остановят военные, Юань Шикай со своей Бэйянской армией.

– Ты где пропадал, милый? Юань уже не командует Бэйянской армией. Говорят, императрица перед смертью приказала его казнить, но он бежал.

– Вот как? – нахмурился Сяосун. – Я много ездил по Маньчжурии, а последние полгода… – Он запнулся. – В общем, был далеко, тебе это знать необязательно.

– Приехал надолго?

Сяосун усмехнулся:

– Пока не знаю. Но если Чаншунь вернётся…

– Почему «если»? – внезапно горячо перебила Цзинь. – Он обязательно вернётся. Я знаю, что на юге жестокие бои крестьян с войсками, но Чаншунь обещал вернуться, и мы его ждём.

– Мы? Сяопин его принял?

– Да! И называл… называет папой.

– Я рад, сестрёнка, что твоя жизнь налаживается. А прибавление когда ожидается?

– Откуда ты знаешь? – смутилась Цзинь.

– У меня глаз острый, – засмеялся Сяосун. – Так когда?

– Наверно, в маеиюне.

– Вот и славно. Чаншунь может и не успеть, так что я о тебе позабочусь.

– У меня есть кому заботиться, – вдруг сказала Цзинь. – Чаншунь попросил своего друга-студента…

– Интере-есно, – произнёс Сяосун таким тоном, что Цзинь запнулась. – И что это за студент?

– Ли Дачжао. Он ещё мальчик. Мы занимаемся в марксистском кружке.

– Так он ещё и марксист? – Голос Сяосуна стал совсем угрожающим. – А вы не передерётесь из политических соображений? Муж – сторонник Сунь Ятсена, вы двое – марксисты…

– Не передерёмся, – облегчённо засмеялась Цзинь, поняв, что брат шутит. – Мы надеемся переубедить Чаншуня, что надо не просто свергать Цинов, а брать власть в свои руки.

– Нуну, тоже мне агитаторы-пропагандисты. – Сяосун попробовал сохранить шутливосуровый тон, но не получилось, и он сказал серьёзно: – Кто будет брать-то эту самую власть? Неграмотные крестьяне? Не смеши мою косичку. Как они властвуют, мы насмотрелись у ихэтуаней. Власть должна взять армия! И я пойду в армию. Сейчас это единственное место, где можно чего-то добиться, чего-то достичь. – Сяосун с нежностью посмотрел на сестру. – Не считая, конечно, КВЖД. Вот уж не думал, что буду рад, что ты работаешь на русских, что живёшь по их законам.

25

Хохот деда Кузьмы переполошил весь дом. Не потому, что был он столь громок, просто дед давненько уже вообще не смеялся. Улыбался себе в рыжую бороду, если уж очень забавное что-то случалось, и всё. А тут на тебе! Так громогласно, да ещё в такую рань: солнце только-только встало. Выскочившие во двор Арина, Фёдор, Иван и Настя увидели, казалось бы, невозможную картину: дед сидел на лавке под клёном с газетой в руках и покатывался со смеху, приговаривая:

– Ох, язва! Ну и язва, мать твою!..

На подступившую родню взглянул с удивлением: чего, мол, надо? – и снова уткнулся в газетный лист, измятый, надорванный и, похоже, в масляных пятнах.

Родня переглянулась.

– Это «Амурский край», – сказала Арина Григорьевна. – Я вчерась из «Мавритании» детишкам сладости принесла в пакете из газеты. Пакет на лавку бросила, а отец, вишь, подобрал. Нашёл чёйто, развлекается.

– Чё нашёл-то, батя? – спросил Фёдор. – Поделись, коли не жалко.

– Жалко у пчёлки, – снова хохотнул дед Кузьма. – А тут какой-то жук писучий жизню нашу смешно показывает.

– А как подписано?

– Босяк. Кличка, поди.

– Я видал, – вмешался Иван, – в «Листке объявлений» и в «Эхе». Этих «босяков» много развелось: и «Амурец», и «Гусляр», и даже «Блинохвост». Все из кожи вон лезут, чтобы всё обсмеять, да только не получается. Жизнято, она всякая.

– А у «Язвы» – смешно, – упрямо сказал дед.

– Ну и смейся на здоровье со своим «Язвой», – успокоил страсти Фёдор. – А мы вон с мелочью пузатой посмеёмся.

Во двор с визгом и смехом вкатились «пузанчики» – четырёхлетний Ванечка и двухлетний Никитка, следом вплыла раздобревшая Еленка; из дома выскочили с Настей семилетний Кузя и трёхлеток «инжиган» Федька. И – началось! Догоняшки, кувырканье в траве с «молодым» дедом Фёдором и тятей (для некоторых он же дядя Иван), под одобрительный смешок деда «старого».

Молодые мамы вслед за «маманей» Ариной скрылись в летней кухне – занялись завтраком. Уставшие Фёдор и Иван уселись рядом с дедом Кузьмой – выкурить трубочку, а ребятишки продолжали свою кутерьму.

С пристани долетел гудок первого прибывшего из Хабаровска парохода.

– «Харбин», однако, – сказал дед Кузьма. – Ээх, жив ли корефан мой Сюймин? Живы ли его детки?!

Иван вдруг вскочил и ушёл в дом. Дед проводил его долгим взглядом и стукнул себя кулаком по лбу:

– Дурак я старый! Болтомоха хужей бабёшки! Полез грязной лапой в стару рану! Говнушка[23], он и есть говнушка.

– Да уж, – обронил Фёдор. – Не головарь[24].

А Иван в их с Настей комнате упал на кровать, зарылся лицом в подушку и тихо завыл. Перед глазами мелькали картины свиданий с Цзинь – в кустарниках на взгорке за тюрьмой. Замечательное было место: их не видно, а им всё видно. Только Сяосун и знал про это их заветное местечко, там их и застукал во время прощания перед отъездом Ивана в секретный поход. А ведь именно тогда и случилось главное и единственное событие, забыть которое нет сил. Да, Настя оказалась хорошей женой, и детишки у них славные, и любит она куда жарче и безоглядней, нежели Цзинь. Это, наверно, счастье, но где-то, может быть, совсем недалеко, есть Цзинь и есть его сын Сяопин, которому уже восемь лет. С ума сойти! Восемь лет! И они, может быть, рядом, однако не дотянешься!..

Настя выглянула из кухни.

– А где Ваня? – громко, чтобы пересилить детский шум, спросила у старших. – Воды надо свежей.

– Я принесу, – подхватился Фёдор.

Колодец Кузьма и Григорий вырыли между домами, чтобы обоим семействам ходить за водой было недалеко и сподручно. Усадьбы расположены на небольшом склоне, лозоходец – был тогда такой – показал, что как раз под ними протекает подземный ручей, поэтому рыть пришлось неглубоко, а поток оказался полноводный – чистый и холодный.

Фёдор принёс два ведра, поставил на лавку. Настя глянула на его хмурое лицо, заволновалась:

– А Ваня где? Чё-то случилось?

– Да ничё не случилось, – с досадой откликнулся свёкор. – Пошёл собираться на службу. Это нам с батей делать нечего, а у Ивана дежурство по полку.

– Щас всё будет готово, последняя сковородка, – заторопилась Арина. – Ты, Федя, поставь стол. Солнышко нежарко, поедим во дворе.

Иван вышел уже в полном снаряжении: в зелёном чекмене с жёлтым кантом и хромовых сапогах, при погонах хорунжего, с кинжалом на поясе, только что без шашки – на дежурстве в мирное время можно было без неё. Кузя бросился к отцу и повис у него на шее – очень любил, когда тот надевал казачью форму, и даже трёхгодовичок Федя на ещё кривых ножонках закосолапил за братом и обнял отцовский сапог. Иван погладил его по рыжей головке, и Федя ещё крепче обнял сапог.

У Насти заблестели слезой глаза, так радостно было смотреть на мужа и сыновей, но тут поднялся рёв: заплакали маленькие Черныхи, начал Ванечка, а Никитка подхватил. Видать, стало им завидно, что у двоюродных братишек папка есть, да ещё такой ладный-нарядный, а у них нету.

И тут вдруг распахнулась калитка, и во дворе раздался зычный голос:

– Что это за рёвы-коровы у нас завелись?

– Папка! – взвизгнул Ванечка и помчался к отцу, объявившемуся, словно витязь в сказке. Хоть и не нарядный, в простом штатском облачении, но так же ладно скроен и крепко сшит, да к тому же чёрный чуб волной из-под фуражки и чёрная борода на пол-лица.

Никитка потопал за братом, упал и разразился было новым плачем, но Еленка, тоже на бегу, подхватила его, и все трое одновременно повисли на Павле. А он расставил покрепче ноги и обхватил разом двумя руками своё семейство как самое дорогое сокровище. Да он, пожалуй, и считал его сокровищем.

Завтрак превратился в застолье. Иван с видимым сожалением ушёл на службу – его утешили обещанием устроить ужин не хуже. Ребятишки не слезали с колен отца, Еленка, хоть и держала себя в положенной строгости, однако видно было всем, как она всем существом своим ластилась к мужу.

– Надолго ли, Павел, на этот раз? – задал дед Кузьма вопрос, который вертелся у всех на языке.

Саяпины уже привыкли, что зять появлялся, как привидение, ночной порой и исчезал с восходом солнца. Арина поражалась терпению дочери и её доверию непутёвому мужику. Еленка обрывала любые заходы матери в пределы её семейных отношений:

– Паша не бабник. Он голову за нас положит.

– Ну, ладно, не бабник, – не отступалась мать, – но мужик-то здоровый. Ему семью кормить надобно, а он, как чёрт болотный, то появится, то провалится. Спихнул жену с детками на деда с бабкой и доволен.

– Ну, ежели мы вас объедаем, – взвилась Еленка, – обойдёмся! Я назавтре пойду искать работу.

– Каку работу! Каку работу! Чё ты умеешь?! Мытьстирать да носы подтирать!

– Вот и пойду в школу носы робятёнкам подтирать.

– Чтобы в школе робить, самой поучиться надобно.

– А чё? Читать-писать умею и других поучу.

– Господи! Мало тебе страданий с мужиком, ещё в школу собралась!

– Оставь это, маманя! Со своими страданиями мы и сами разберёмся.

Правда, дальше этого размолвка обычно не шла.

Павел знал об этих разговорах и утешал жену:

– Потерпи, солнышко моё, всё сладится – заживём!

Кузьма и даже Фёдор не вмешивались в дела семейные, поэтому вопрос деда всех очень удивил.

Павел оглядел родню и усмехнулся:

– На сколько дён, не знаю. Можа, на два, может, на неделю. Отпуск у меня.

– Отпу-у-ск! – поразился Фёдор. – Это где ж ты служишь, что ещё и отпуск дают?

– Служу я, дядька Фёдор, на железной дороге, в Бочкарёве. Начинаем строить ветку на Благовещенск. Я там мастером по укладке шпал.

– Это что ж, у нас скоро своя дорога будет? – Арина перекрестилась. – Железная, с паровозами? – Она паровозы видела только на картинках.

– Скоро, нет ли, не скажу, но – будет. А Еленку с ребятишками я забираю. Там у меня комната в общежитии.

– Ой! Правда? – Еленка потянулась, обняла мужа и чмокнула в бороду.

– Ты учительшей будешь. Школу открыли, а учителев нету.

– Какая с меня учительша? – смутилась Еленка, обернувшись к матери, но та вдруг сказала строго-серьёзно:

– Читать-писать умеешь, вот и других научишь.

– Да ладно тебе! – отмахнулась Еленка и вдруг поверила: – Неужто смогу?

– Сможешь, сможешь, – утвердил дед Кузьма. – Маленька была, а читала, что твой пономарь.

– Еленка – учительша? – Фёдор словно попробовал редкое в семье слово на вкус. – А чё? Дело Павел говорит! Есть же казачьи школы, стало быть, и казачьи учителя надобны. Они уже есть, однако, мало, не хватат.

– Школа там не казачья, обычная, – сказал Павел. – А кака разница? Да никакой! А директором школы – жена моего начальника. Кстати, он – брат моего другана Дмитрия Вагранова. Помните, мы вместях приезжали?

– А сам-то Дмитрий где? – поинтересовался дед. – Они ж сыновья моего товарища боевого, порученца графа Амурского.

– Дмитрий на каторге, – хмуро сказал Павел. – Лет пять ещё кантоваться.

– Ты сам-то уже не в розыске?

– Да вроде нет. Паспорт имею на свою фамилию.

– Мать бы съездил навестил, – сказала Арина Григорьевна.

– Мать веснусь[25] померла. А сестре я и вовсе не нужон: всё хозяйство ей досталось.

– Да, хозяйство, – встрепенулась Еленка. – Раз уж мы уезжаем, на тебя, Настёна, мой дом переходит. Хозяйствуйте тут с Иваном.

– А как же вы? – еле вымолвила ошалевшая от нежданной радости Настя.

– А мы, даст Бог, не вернёмся, – ответил за Еленку Павел. – У нас своя дорога.

– Добро! – сказал дед Кузьма и снова взялся за газету. – Федя, ты мне добудь газетки с этими «босяками» да «язвами». Давненько я так не смеялся.

Не знал, да, пожалуй, и не мог знать старый казак, бывший молотобоец и плавильщик, никогда и ничем не интересовавшийся, кроме своего конкретного занятия в своей конкретной жизни, что за всеми этими придуманными подписями скрывается один человек – беглый ссыльный, тайно приехавший на край света в надежде, что тут до него руки жандармов не дотянутся. В ссылку сибирскую (глухую деревню в енисейских дебрях) был отправлен за революционную пропаганду эсеровского толка среди крестьян и сатирические стихи и эпиграммы на сильных мира сего. В ссылке едва не погиб из-за отсутствия заработка хотя бы для пропитания, потому и сбежал.

Звали пропагандиста Фёдор Чудаков, и было ему в то время неполных двадцать лет. Сбежал Фёдор не один, а с товарищем по несчастью Дмитрием Чернышёвым и его невестой Варварой, приехавшей ухаживать за больным чахоткой женихом. В Благовещенске и жильё одно на троих сняли – из экономии. Однако товарищ, отчаявшись бороться с болезнью, не желая быть обузой, покончил счёты с жизнью, а его невеста спустя какое-то время вышла замуж за Фёдора и стала его верной подругой на десять отведённых им судьбой совместных лет. Ещё и дочку родила.

Фёдор начал активно сотрудничать в благовещенских газетах, в основном с сатирическими стихами и фельетонами, рассказами и очерками. Варвара зарабатывала частными уроками, а позже устроилась учительницей в народном училище имени Льва Толстого.

Благовещенское общество, не избалованное критикой существующих порядков и власть имущих, жадно поглощало талантливую сатиру, и всё выходящее из-под пера Фёдора мгновенно попадало на газетные страницы. Это его вдохновляло, однако такая популярность имела и обратную сторону. Если Чудаковы хотели затеряться на амурских просторах, то не стоило забывать, что жандармы местные тоже умели читать, и вычислить автора, прячущегося за множеством псевдонимов, им ничего не стоило. Так что ничего удивительного нет, что в самый канун Нового года в дверь квартиры на улице Амурской постучали не гости с подарками, а кулаки полицейских. Заодно арестовали и Варвару Ипполитовну, но после допроса отпустили – сочли непричастной к противоправной деятельности мужа, да и во время таковой деятельности юного Чудакова в Пензенской губернии они с Варварой Протопоповой друг о друге и знать не знали.

А Фёдор Иванович отправился в благовещенскую тюрьму, что стояла на возвышенном восточном краю Острожной пади. Горожане так и говорили: отправили, мол, на горку. На первом же допросе на вопрос «Зачем бежал в Благовещенск?» ответил, не пряча честного и искреннего взгляда:

– Умирать не хотелось. В деревне Червянке, куда меня сослали, работы не было, крестьяне над ссыльными измывались, если нанимали, платили либо копейки, на которые там ничего не купишь, либо вообще за кусок хлеба.

– Ну, бежали бы, как ваши товарищи большевики, за границу. Почему именно сюда?

– Во-первых, большевики не мои товарищи. Во-вторых, Благовещенск ещё дальше от Центральной России, чем эта несчастная Червянка, так что можно считать, что я сам себя отправил в ещё более отдалённую ссылку. Но здесь я могу зарабатывать тем, что умею, а именно – писать стихи и рассказы.

– Но вы же в этих стихах и рассказах критикуете власть, – возмутился следователь.

– А что делать, если она не исполняет свой долг перед народом? Власть от Бога дана царю, а все остальные – лишь назначенные чиновники, обязанные трудиться на благо народа. А они чаще всего трудятся на своё благо. Как же не критиковать? Критикуя чиновников, я, можно сказать, помогаю царю исполнять свой долг перед Богом.

– Ишь ты как завернул! При таком раскладе и революционеры царю помогают!

– Конечно! Если ничего не взрывают и никого не убивают.

– Я вас понял. Пошлю запрос в Красноярск относительно вашей ссылки. А пока посидите «на горке».

Сидел Чудаков «на горке» полгода, потом выпустили: видимо, сочли его доводы разумными. Обладая неуёмной натурой, вместе с другими политическими, их там было 12 человек, организовал в тюрьме еженедельный рукописный журнал «Арестант», тоже сатирический. Но, что удивительно, все эти месяцы его сидения в благовещенских газетах не переставали появляться заметки, стихи, фельетоны с подписями Амурец, Язва, Босяк, Гусляр и тому подобными. На радость деду Кузьме, который стал заядлым читателем и подписался на все газеты.

26

Сяосун с сомнением осмотрел тяжёлые солдатские ботинки и рулон обмоток, выданные ему интендантом батальона, сравнил со своей легкой обувью и присвистнул: не понравилось. Не понравился и мундир – суконные френч и бриджи, – в котором наверняка летом было жарко, зимой – холодно, а он за время главенства в банде хунхузов, а потом дезертиров привык одеваться по погоде. Но что поделаешь, от Кавасимы пришёл приказ проникнуть в Бэйянскую армию, наиболее боеспособное воинское подразделение Китая, и постараться занять там нерядовое положение. В армию-то его взяли. Для этого он хоть и облачился в повседневную одежду крестьянина, но на собеседовании показал себя сообразительным и достаточно грамотным, однако насчёт остального всё было очень непросто.

Занять нерядовое положение в армии – однозначно стать офицером. В прежние времена – до императрицы Цыси – офицером восьмизнамённого войска мог стать только маньчжур и только из известного рода. Военного образования эти офицеры не имели и уровень их командования не превышал европейского унтер-офицерского. Императрица начала своё преобразование государства с реформы армии по европейскому образцу, пригласив в качестве командиров и наставников офицеров-европейцев. Это очень быстро сказалось при подавлении тайпинского восстания, и командующий имперскими войсками Ли Хунчжан (кстати, китаец, выдвинутый императрицей) стал ярым сторонником реформы. Он посылал способных офицеров учиться в Европу и Японию, но это было дорого, и в 1885 году Ли открыл в Тяньцзине Бэйянское военное училище, где преподавали европейцы. Оно просуществовало до 1900 года, когда было разрушено наступавшими на Пекин войсками интервентов – Англии, Франции, Германии и России. За полтора десятилетия училище успело выпустить несколько сотен младших офицеров, десятки из них, благодаря полученным знаниям, выросли до генералов, трое стали президентами Китайской республики, двое – военными министрами.

Ли Хунчжан умер в 1901 году, его сменил Юань Шикай, тоже выдвиженец Цыси, он пытался восстановить училище, но не преуспел в этом и учредил военное училище в городе Баодине. Его усилиями была создана новая армия из 6 дивизий, выстроенная более или менее по европейским канонам. Императрица считала её опорой своей власти. Эту армию называли Бэйянской, по району её формирования и расположения.

История Бэйянской армии Сяосуну в целом была известна. Ему нравился Юань Шикай, и он хотел бы оказаться в близком ему кругу, но Кавасима через связного указал другую цель – Дуань Цижуй, командир 3й дивизии, расположенной в Чаньчуне. Дуань учился в Германии, был близок к Юаню, однако, в отличие от командующего, не был противником учёбы офицеров в Японии. Это могло пригодиться в будущем, но до него было далеко, как до неба. Пока следовало найти надёжный путь в военное училище; найдя его, можно было подумать и о сближении с Дуань Цижуем.

Сяосун размышлял об этой задаче, можно сказать, и день, и ночь – маршируя на плацу или лёжа на стрельбище, стоя на часах у военного склада или преодолевая полосу препятствий. Солдатская муштра давалась ему легко: пригодились шаолиньские тренировки. Он уже обратил на себя внимание командира взвода чёткостью и скоростью выполнения команд, а также отличной стрельбой, но дальше – застопорилось. Цель по-прежнему оставалась далёкой.

Случай подвернулся неожиданно. Командир полка Шан Дэцюань проводил смотр и не мог не заметить способностей молодого солдата. Приказал явиться к нему после окончания смотра. Командир взвода счёл, что лично должен сопроводить своего солдата к высокому начальству, однако командир батальона отстранил комвзвода и взял эту высокую миссию на себя. Так что к полковнику явились капитан Чен и солдат Ван.

Полковник сидел в плетёном кресле за письменным столом, был занят бумагами. При виде капитана он удивился, начал было сердиться, но потом махнул рукой: ладно, мол, оставайся, можешь пригодиться.

– Расскажи о себе, солдат, – обратился он к Сяосуну. Сесть не предложил, хотя в его кабинете были стулья для посетителей возле небольшого стола, придвинутого к письменному.

– Рассказ может получиться долгим, – неожиданно сказал Сяосун, – а у меня после занятий ноги гудят. Не мешало бы присесть.

– Ты как разговариваешь с командиром? – рявкнул капитан и огрел солдата по спине стеком, который постоянно носил подмышкой, подражая английским офицерам.

Вернее сказать: хотел огреть, потому что Сяосун присел, пропуская палку над собой, ухватил её двумя руками, вывернул из руки капитана и аккуратно, без стука, положил на стол перед полковником. Всё произошло неуловимо быстро, глаза полковника засекли лишь взмах палки и саму палку, уже лежащую на столе. Реакция капитана оказалась на высоте. Он носил на поясе тяжёлый маузер в деревянной кобуре, и это непростое оружие в мгновение ока очутилось в его руке – чёрный немигающий глаз дула посмотрел в грудь солдата. Однако опередить Сяосуна Чену не удалось: фигура Вана словно размазалась в воздухе и уплотнилась уже за спиной капитана. Пока Чен оглядывался в поиске исчезнувшего солдата, тот поднял руки и показал полковнику, что ничем офицеру не угрожает.

Шан Дэцюань хлопнул ладонью по столу.

– Немедленно прекратите этот цирк! – зарычал он, и первоначальная картина тут же восстановилась: маузер вернулся в кобуру, а Сяосун – на своё место.

Полковник покачал головой:

– Клоуны! Наверно, долго репетировали, а спрашивается: зачем?

– Шаньсяо сяньшен[26], – испугался капитан, – никто ничего не репетировал. Это всё он! – показал на Сяосуна.

– Значит, этот солдат не только неплохо стреляет. – Полковник вышел из-за стола и встал перед Сяосуном. – О себе ты расскажешь потом. А сейчас хочу сделать тебе предложение. Меня переводят в Цинхэ начальником военного училища. Хочешь поехать со мной и стать курсантом? Через пять лет – офицерское звание. Будешь стараться – получишь раньше. Если надо, можешь подумать.

– А что тут думать? – усмехнулся Сяосун. – Конечно, да. Я стану офицером через год.

Пришёл черёд усмехнуться полковнику.

«Пожалуй, сможет, – подумал он. – И такие нам очень нужны».

Курсант Цинхэйского военного училища Ван Сяосун получил увольнительную на двое суток – «за блестящие успехи в освоении учебных предметов и стрельбе» – и отправился в город. Он знал, где проводят увольнение товарищи по училищу – в злачных местах, но ему просто хотелось глотнуть вольного воздуха, от которого он успел отвыкнуть за полгода учёбы.

Учился он очень напряжённо, так как не забывал о своем заявлении полковнику, а теперь генералу, Шан Дэцюаню. В училище, по примеру Бэйянского, курсанты учили иностранные языки, в первую очередь английский и немецкий, осваивали естественные науки, достаточно глубоко изучали математику, механику, астрономию и топографию, знакомились с китайской историей и классической литературой. На старших курсах основное внимание уделялось военным дисциплинам: артиллерийскому делу, фортификации, строевой службе.

Из языков Сяосун учил только английский, немецкий он знал, так как по заданию Кавасимы полгода провёл в Германии, добывая некоторые промышленные секреты, неплохо говорил по-японски. У него вообще обнаружились способности к языкам, так что говорить на английском научился быстро, затруднялся лишь в письменном. Преуспевать в остальных дисциплинах помогала отличная память. Сяосун рассчитывал через три месяца сдать экзамены по всем общим предметам, а в последние заниматься только военными.

Он внимательно следил за событиями на юге страны, где не прекращались волнения, которые старались подавить разрозненные цинские войска. Там успешно действовали крестьянские отряды под командованием активистов движения Тунмынхуй, созданного революционером Сунь Ятсеном. Где-то в тех краях сражался его друг и названый брат Дэ Чаншунь. Сяосун чувствовал, что с юга задули ветры революции, и после смерти императрицы Цинская династия явственно зашаталась. Правда, сам он не определился, на какую сторону встать, а пока готовился получить погоны младшего командира правительственных войск.

Двухсуточная увольнительная – это, конечно, неплохо, отдых нужен даже его выносливому организму, но, с другой стороны, он решительно не знал, чем заняться. Отправиться по злачным местам? Не чувствовал никакой потребности. Просто погулять и подышать? Дело хорошее, но не сорок же восемь часов. Цинхэ – город небольшой, его весь можно обойти за два-три часа, а потом что?

Сяосун и задавал себе этот нехитрый вопрос после добровольно-вынужденной прогулки по улицам провинциального города, где фактически и смотреть-то было нечего. Усталости он не ощущал, однако приподнятое в начале настроение постепенно увяло, и теперь он неторопливо шёл по дорожке небольшого городского сада, разглядывая немногочисленных, по случаю дневного времени, прохожих. Внезапно пронзительные женские крики привлекли его внимание. Сяосун осмотрелся, увидел за деревьями клубы дыма и ринулся в ту сторону.

Горел верхний, четвёртый этаж особняка, судя по европейскому фасаду, видимо, недавно выстроенного. Напротив дома собралась толпа, именно из неё неслись крики, люди показывали на верхние балконы: на одном из них виднелась женская фигурка. Сяосун с удивлением заметил, что она не мечется, не взывает о помощи, как полагается несчастным жертвам огня, а сосредоточенно чем-то занимается. Он пригляделся и понял, что женщина готовит себе спасение: она вязала верёвку из какихто кусков тканей, то ли постельных простыней, то ли скатертей. И ещё догадался или почуял каким-то шестым чувством, что этих тканей ей не хватит, и она разобьётся.

Дольше раздумывать он не стал. Расшнуровал и сбросил солдатские ботинки, рядом кинул френч и, как на приступ, пошёл на стену. Цепляясь за выступы кирпичей пальцами рук и ног, бросая послушное тело в нужную сторону, Сяосун едва ли не за пару секунд буквально взлетел к балкону и тут оступился, однако чудом удержался, да и девушка сама вцепилась в него двумя руками и втащила на балкон. Он мельком взглянул на неё – растрёпанная, вся мордашка в саже, глаза блестят.

– Ну, здравствуй, красавица! – небрежно произнёс он, слегка бравируя своей ловкостью. – Спасаться будем?

– А я чем, по-твоему, занимаюсь? – сердито обрезала она его шутливый тон, подавая связку простыней и оконных штор. – Давай вяжи.

Сяосун проверил узлы, что-то перевязал, быстро прикинул длину и покачал головой.

– Что? – испугалась девушка. – Не хватит?

– Ладно, – сказал он. – Ты сейчас садишься мне на спину, и мы спускаемся до балкона второго этажа. А там уже безопасно.

Девушка оглядела своё нарядное – розового атласа с вышитыми канарейками – платье ципао. Оно доходило ей до щиколоток; на маленьких ножках красовались золотистые с зелёной вышивкой тапочки сюхуа се. И то, и другое было в пятнах сажи. Она беспомощно взглянула на своего спасителя.

Сяосун понял её смятение по-своему:

– Сажи не бойся, главное удержаться. Силы хватит?

– Постараюсь, – сказала она, решительно подтянула подол ципао к поясу и подвязала его оставшимся куском простыни. – Я готова.

Сяосун привязал узловатую «верёвку» к перилам балкона.

– Давай, залезай на меня.

С девушкой на спине он перелез ограждение и начал спускаться. Успели вовремя, потому что балконная дверь вывалилась наружу вместе с пламенем.

– Хорошо, что на балконе нечему гореть, – сказала девушка в самое ухо спасителя.

– Помолчи и моли богов, чтобы наша верёвка не загорелась.

Сяосун держался за неё руками и ногами – узлы оказались полезны – и постепенно сползал вниз. Толпа напряжённо следила за их опасными действиями. Наконец подъехала пожарная команда с помпой и первым делом окатила водой Сяосуна с грузом. Девушка от неожиданности вскрикнула и чуть не отпустила шею спасителя. К счастью, они уже были на уровне балкона на втором этаже, Сяосун успел ухватиться за перила и резким движением перебросил свою ношу на балкон.

Дальше всё было гораздо проще. Они спустились на землю, выслушали восторженные излияния толпы во славу Бэйянской армии и её солдат, спасающих китайских красавиц, подождали, пока потушат огонь, и вместе поднялись в сгоревшую квартиру. За это время успели познакомиться.

Девушку звали Пань Фэнсянь, ей 16 лет, она приехала из Гирина в Цинхэ к родственникам, но те уезжали по делам в Шанхай и успели только оставить ключ от квартиры. Начальник пожарной команды сообщил, что Пань в пожаре не виновата – у соседей произошло короткое замыкание электрических проводов, что и вызвало возгорание.

– Что думаешь делать? – спросил Сяосун Фэнсянь.

– Не знаю, – горестно ответила девушка. – У меня всё сгорело: и деньги, и документы. Даже переодеться не во что. И как-то надо возвращаться к родителям.

– Вечереет, сегодня ты ничего сделать не сможешь. Пойдём, купим тебе одежду, а потом устрою тебя в гостиницу.

– Меня одну не пустят.

– Зайдём к начальнику моего училища, я попрошу бумагу с его подписью и печатью.

– Какую бумагу?

– Бумагу, в которой будет сказано, что ты приехала на свидание к своему жениху, то есть ко мне. А про пожар уже весь город знает. Ну как? Ты согласна?

Фэнсянь покраснела и кивнула.

…Генерал не отказал своему любимцу, но счёл нужным предупредить:

– Курсанту жениться запрещено. Вот получишь погоны шаовея[27], – Шан Дэцюань скосил глаза на свой погон шаоцзяна[28] с одной звездой и незаметно вздохнул, видно, вспомнил молодость, – тогда пожалуйста, заводи семью. Хотя младшим офицерам семья лишь помеха, отнимает время от карьеры. Мир, знаешь ли, жесток, требует выбора.

– Учитель сказал: «Неважно, в каком ты живёшь мире, важно, какой мир живёт в тебе». Я женюсь, когда стану капитаном, – сказал Сяосун. И добавил: – Через два года.

– Ну-ну, – только и заметил начальник училища, а про себя подумал: «А ведь станет, собачий сын, недаром Кунцзы цитирует».

Платье купили в какой-то лавке, а номер в гостинице (кстати, единственной в Цинхэ) Сяосун снял на своё имя. Скромная комнатка на втором этаже: одно окно, маленький стол, два стула и одна железная кровать со скрипучей сеткой и двумя подушечками, застеленная простым полотняным покрывалом.

Фэнсянь устало опустилась на стул.

– Есть хочешь? – спросил Сяосун. Сам он проголодался просто зверски.

Девушка отрицательно качнула головой и вздохнула:

– Ты вернёшься в училище?

– У меня увольнительная до завтрашнего вечера, – уклончиво ответил он. – Я всё-таки схожу поем и тебе что-нибудь принесу. А ты ложись отдыхай. Но сначала умойся. Умывальник в конце коридора.

Она сходила умылась и тут же забралась на кровать, закрыла глаза. Сяосун снял с неё тапочки и укрыл ноги краем покрывала.

– Сесе[29], – прошептала она и мгновенно уснула.

«Бедная девочка, – подумал Сяосун, – натерпелась сегодня!»

Подумал и удивился, потому что никогда ещё в жизни никого из неродственников так не жалел. Ясно, что она ему очень понравилась. Да, оказалась удивительно красива, но не только. Он был поражён, что, оказавшись в жутком соседстве с пожаром, не запаниковала, не стала звать на помощь, а деловито занялась собственным спасением. И потом, вися за его спиной, держась за него руками и ногами, не повизгивала от страха, а шептала ему в ухо что-то ободряющее, вроде: «Ты – настоящий мужчина!» А ей всего-то 16 лет!

Да, о такой подруге можно только мечтать. Марьяна Шлыкова той же породы, но та старше его на семь лет, да и сердце её, похоже, было давно и прочно занято. Кем – не говорила, но выносила ребёнка и родила. И погибла, спасая китайских детей! Вот тебе и русская! Видно, и среди чертей появляются ангелы, он это в ней сразу почувствовал. Ну, не сразу, а после того, как украл по заказу Кавасимы. Однако решил: японец обойдётся.

Хотел оставить себе, уж больно понравилась. Думал побаловаться с русской красоткой, а потом отдать своим бандюганам, однако учуял в её нутре дитёнка – и всё! Дети для него всегда были святыми и императорами, а тем более ещё не рождённые. Возвращать домой не стал, но условия создал вполне приличные, да вот не уберёг. Поехал в очередной раз по заданию Кавасимы, а заместитель, давний недруг Марьяны, за ничтожную провинность отправил её на лесную базу, она оттуда и сбежала с Черныхом. Заместителя без сожаления пристрелил, когда узнал о её гибели, а Черныха за то, что спас ребёнка, простил. За всё сразу.

…Голодный спазм скрутил внутренности. Сяосун спустился вниз, перекусил в ближайшей кофейне, взял для Фэнсянь бутылку соевого молока, лепёшек и сыра тофу и вернулся в номер.

Пока его не было, девушка проснулась, разобрала постель, разделась, повесив ципао на спинку кровати, и вновь уснула уже под тёплым одеялом.

Сяосун долго сидел на стуле, глядя, как она спит. Света в номере не было, луна пряталась за облаками, изредка проглядывая между ними, комната то погружалась в полный мрак, то вдруг наполнялась голубоватым сиянием, и красивое личико Фэнсянь в обрамлении разметавшихся чёрных волос казалось лицом сказочной спящей принцессы.

Сяосун усмехнулся: надо же, сколько в нём ещё осталось детской мечтательности! После благовещенской бойни, убийств русских военных, бандитских налётов на караваны… Наверно, это от усталости, которая охватила всё тело и закрывала глаза.

Надо поспать! Он с сомнением посмотрел на стулья – нет, не поместится, на пол – будет холодно, а укрыться нечем. Оставалось одно: пристроиться к Фэнсянь.

Он разулся, снял френч и бриджи, оставшись в хлопковом белье, и осторожно приподнял край одеяла. Увиденное заставило сердце сбиться с размеренного стука, однако спать хотелось неодолимо, и Сяосун очень осторожно, бочком, прилёг на край и прикрылся углом одеяла.

Фэнсянь коротко вздохнула, повернулась к нему и обняла почти невесомой рукой. Сяосун задержал дыхание и тоже обнял её, почувствовав сквозь тонкую ткань рубашки острые лопатки, будто сложенные крылышки. Прикоснулся сухими губами к её прохладному лбу и заснул, впервые, пожалуй, чувствуя себя счастливым.

27

– Вилли, это я, Ники. Добрый вечер, дядюшка.

– Гуте нахт, Ники! Какого дьявола так поздно звонишь?!

– Извини. Звоню по важному делу. Да не зевай так нарочито громко, я же знаю, что в это время ты ещё не спишь.

– Ладно, ладно, не сплю. Что за дело?

– Надеюсь, тебе уже донесли о событиях в Учане.

– В Учане? Учан… Учан… Это где-то в Армении?

– Перестань дурачиться. Пятьдесят два года, а ведёшь себя, как школьник-двоечник. Ты же блестяще знаешь географию. Учан – это Китай!

– Так бы сразу и сказал, а то – Армения, Армения. Знаю: там что-то вроде восстания против Цинов. Так на юге Китая который год восстают. И самое смешное: десять лет назад они разрушали железные дороги, а теперь бросились на их защиту от иностранцев, от нас с тобой. Решили, что мы их собираемся захватить, чтобы поработить Китай.

– Вилли, там не просто обычное восстание крестьян, там бунтуют солдаты, а к ним уже присоединяются крестьяне, рабочие, студенты. Даже купцы и ремесленники!

– А чего ты хочешь от них? Пока была жива императрица, она всех держала в своём железном кулачке, а стоило ей умереть – все цзянь-цзюни ринулись растаскивать страну по своим углам. Цинской империи приходит конец, и с этим вряд ли что поделаешь.

– Постой, постой! Ты считаешь, что нам не надо вмешиваться? Десять лет назад мы объединились против «больших кулаков» и открутили им голову. Почему же сегодня не спасти империю?

– Ники, что тебе важней: само слово «империя» или твои интересы в этом огромном болоте, именуемом Китаем.

– Будет империя – будут и интересы. А болото следует осушить!

– Ну-у, милый! У тебя самого болот невпроворот – настоящих, физических. Вся Сибирь! Что ж ты её не осушаешь? Силёнок не хватает? То-то и оно! А рвёшься осушать болото человеческое.

– Я понял: вводить туда войска ты не будешь.

– Не буду, ты уж извини, племянничек. Не вижу надобности.

– А что скажешь относительно Англии, Франции?

– Сам спроси. А ты никак снова в поход собрался?

– Спокойной ночи, дядюшка!

– Гуте нахт, дорогой, гуте нахт!

– Хелло, Джорджи!

– Оо, старина Ники! Давненько, дорогой кузен, мы не созванивались. Ты даже забыл, что всегда называл меня «милый Георг».

– Ну, ты же знаешь, я предпочитаю письма и личные встречи, а эта техника… Она часто подводит. Да и подслушивать её легко. Меня Лебедев предупреждал, это физик наш учёный. Я их не очень жалую, но этот, похоже, умён. А за то, что назвал тебя по-английски ласково Джорджи, извини. Я подумал, что тебе будет приятно.

– Что-то ты разговорился, Ники. Обычно из тебя лишнего слова не вытянешь. Что-то случилось?

– Пока вроде бы нет. По крайней мере в России.

– Тебя что-то заботит помимо России?

– Оказывается, да. Меня заботит Китай. Он меня всегда заботил. Я всегда думал об его развитии.

– А-а, понимаю: теперь надо подумать о его сдерживании. Учанское восстание! Но это же у них на юге, от России далековато, и тебе ничто и никто не угрожает. Можешь спокойно думать о развитии России.

– Милый Георг, а тебя это восстание не волнует? Помнится, ихэтуани волновали нас всех.

– Ну, старина Ники, это было давно, и мы тогда получили всё, что хотели.

– А теперь они заберут назад всё полученное нами.

– Вряд ли. Они там образовали временное правительство, а в нём – наши друзья. И уже объявили, что все договоры будут соблюдать. Даже неравноправные.

– Они же собираются свергнуть монархию!

– И что? Французы вон тоже свергали. И не единожды. И у нас был Кромвель. А император или президент, нам-то какая разница? При желании можно поладить с кем угодно. «У Англии нет вечных союзников и постоянных врагов – вечны и постоянны её интересы, и наш долг – защищать эти интересы». Кто это сказал?

– Ваш Пальмерстон.

– Вот именно, наш виконт Пальмерстон. Тебе бы такого, а то у тебя как ни появится умный премьер, то либо ты сам его прогоняешь, как Витте, то либо его убивают, как Столыпина. Я слышал, ты его тоже собирался отставить?

– Это неважно. Сейчас во главе правительства его ученик Коковцов.

– Превзошёл учителя? Или не будем о грустном?

– Умеешь ты, милый Георг, испортить настроение.

– А говорят, мы с тобой похожи не только внешне, но и характерами одинаковы. Мол, могли бы заменять друг друга на троне.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Никто не заметил бы подмены. Как в романе Марка Твена «Принц и нищий».

– Шуточки у тебя, милый Георг. Себе ты отвёл, конечно, роль принца, зато шутишь на уровне нищего.

– Ну, извини, старина! Глуповато получилось. А за нищего – отдельное спасибо.

– Ладно, всё проходит, и это пройдёт. Гуд бай!

– Бай! А чего звонил-то? Повесил трубку. Обиделся! Это мне стоило обидеться, старина Ники! Ничего, будет время – сочтёмся. Свои же люди, как-никак дальние родственники.

– Алло!.. Алло!.. Алло!.. Чёрт побери, ответит мне кто-нибудь из этой чёртовой Франции?!

– Алло, приёмная президента Франции на проводе.

– Слава Богу, объявились! Соедините меня с господином президентом Фальером.

– А кто просит?

– Вам перечислить все титулы или достаточно одного: император Российской империи?

– Оо, простите, ваше величество, я нечаянно перепутал аппараты. Соединяю.

– Алло! Арман Фальер у аппарата.

– Бонжур, господин президент. Вас приветствует Николай, император России.

– Вот это неожиданность! Рад вас приветствовать, ваше величество! Зовите меня просто Арман, я же сын землемера, внук кузнеца.

– Вы мне говорили об этом в тысяча девятьсот девятом, в Шербуре. Я не забыл.

– О да, Шербур – это было великолепно! Ваш визит потряс всю Францию. Какие яхты, какие корабли! Супруга и дочки ваши были просто очаровательны. Прошу вас: передайте им от старика Фальера нижайший поклон и благодарность за внимание к моей скромной особе.

– Мы не имели чести познакомиться с вашей супругой, дорогой Арман, прошу передать ей от всей нашей семьи пожелание здоровья и многих лет жизни.

– Мерси боку, ваше величество, мерси боку. Однако, предполагаю, что ваш звонок обусловлен не только пожеланием здоровья.

– Вы правы, Арман. И, помня о вашем простонародном характере, не буду крутить вензеля, а спрошу прямо.

– Валяйте, ваше величество. Лез афэр сон лез афэр[30].

– Франция примет участие в подавлении Учанского восстания в Китае?

– А кто-то собирается участвовать? Я об этом не слышал.

– То есть вы ничего подобного не планируете?

– Сейчас не до Китая. Нам надо укреплять Антанту. Тройственный союз активно вооружается, война, можно сказать, не за горами, и это не фигура речи. Клэр ком лё жур[31].

– Да, Арман, ваша простонародность просто умиляет. Остаётся сказать: «Фэ сэ кё дуа, адвьен кё пура».

– «Делай, что должно, и будь, что будет». Это моё кредо. Я благодарен Марку Аврелию за эти замечательные слова.

– О ревуар, дорогой Арман! Благодарю за внимание.

– Здоровья вам и вашей семье. О ревуар!

Закончив последний телефонный разговор, Николай Александрович облегчённо вздохнул. Слава богу, разведка свою задачу выполнила неплохо: никто не будет втягивать Россию в очередную авантюру и не придётся никуда посылать войска. Стоит вспомнить японскую войну… Это ж сумасшедшие расходы! А у него армия и флот и так на вечном недофинансировании. Коковцов – увы! – не Витте. Тот умел добывать деньги, а этот хоть и был министром финансов у Столыпина, но мышей ловить, однако ж, не научился.

«Но каковы коллеги, – усмехнулся Николай Александрович, – не желают, видите ли, спасать Цинскую империю; им плевать, что ей не много не мало двести шестьдесят лет! Нашей, российской, тоже сто девяносто, это – империи, а династии-то скоро триста. Вот случись у нас революция – одна уже была, кто знает, может и ещё быть, – никто ж не придёт на помощь, а если и придут, так лишь затем, чтобы отгрызть себе лакомый кусочек. Родственнички! Вон дядюшка Вилли прозрачно намекает: мол, зачем тебе Сибирь, коли ты с ней не справляешься? А у меня, может, руки не доходят. Как всё успеть самому? Всюду воры и взяточники! Посмотришь со стороны: вроде бы честный человек, но двинул его во власть – через два-три года отменный вор! А глаза честные-честные! И главное – где денег взять?!»

Император загрустил, вспомнив, сколько было прожектов в начале царствования, как хотелось сделать что-то важное и хорошее для Отечества, оставить свой заметный след в истории.

«Железная дорога от Байкала через Якутию на Чукотку, тоннель на Сахалин… Ведь это были не только мечты. Прекрасный опыт КВЖД породил столько надежд и позвал к новым действиям. Уже были проведены топографические изыскания на предполагаемых маршрутах, началась заготовка шпал… И куда всё подевалось?!

Опять воспоминание о письме прапрадеда императора Павла с предсказанием крушения династии? Да, время от времени проявляется, и тогда всё из рук валится. – Николай Александрович вздохнул. – Поехать бы сейчас на яхте, далеко-далеко, туда, где тепло. Вокруг света! Да, опять вокруг света! Случилось же – спасибо батюшке! – путешествие двадцать лет назад… Уже двадцать, а казалось – совсем недавно. По морям, по загранице – было замечательно, а вот потом по земле, по России, от Владивостока до Иркутска по полному бездорожью – бррр! Богатейшие края и беспросветная дикость. Вот куда надо деньги вкладывать, чтобы получить что-то, хоть немного напоминающее Европу. Впрочем, Европа тоже хороша только городами и дорогами, а народ гнилой. То ли дело русские – сибиряки, казаки! Вспомнилось, как в Благовещенске показывали эту… как её?.. джигитовку. Вряд ли европейцы смогут что-либо подобное…

А Цинской империи приходит конец. Ушла Цыси, оставила императора-младенца Пуи, всё и разваливается. Но это же Китай, тем более – Маньчжурия! У нас в России ничего подобного случиться не может. И предсказания – лишь мистика! Суеверие!»

28

Дэ Чаншуню, командиру полка «красных повязок», как простые люди называли отряды повстанцев против империи за повязки на голове, отвели лучшую фанзу. Полк только что разгромил крупное подразделение – не меньше батальона – правительственных войск из состава «новой армии», и бойцам требовался отдых. Впрочем, как и командирам. Поэтому Дэ отложил совещание командного состава до утра и собрался поспать. Однако не получилось.

– Товарищ командир полка! – В комнату буквально влетел ординарец Ли, прозванный Стрижом за свою способность мчаться по заданию со скоростью этой стремительной птицы. – Поймали бэйянского офицера.

– И что? – Чаншунь был недоволен до крайности. – Посадили бы под замок до утра. Эка невидаль! Сколько офицеров у нас уже дожидаются допроса!

– Этот какой-то особенный. Он целый взвод расшвырял, как щенят, сдался только под угрозой расстрела и потребовал немедленной встречи с командиром.

– Немедленного, немедленной, – проворчал Чаншунь и зевнул так широко, что едва не вывихнул челюсть. – Ладно, ведите сюда. И раз уж не могу поспать, дайте хоть чаю.

Стриж исчез. Дэ потёр лицо, чтобы согнать усталость, усмехнулся, ощутив под ладонями лёгкую небритость – стареешь, брат, стареешь! – и снова надел портупею, которую снял перед отдыхом. Командир должен быть в форме, особенно в глазах врага.

Два бойца ввели под руки связанного офицера. Ещё двое позади держали оружие наготове, глаза у всех четверых были испуганные. Китель и бриджи пленника были в жёлтой грязи, погоны сорваны, однако по нашивкам и знакам на петлицах Дэ определил звание: капитан «новой армии».

– Вот и встретились, – прохрипел капитан, на его измазанном грязью лице неожиданной белизной блеснула улыбка. – Командир Дэ, не узнаёшь?

Чаншунь пригляделся и едва удержался, чтобы не обнять пленника: Ван Сяосун, названый брат, собственной персоной!

– Оставьте нас, – приказал он своим бойцам. – И развяжите его.

– Командир, он же бешеный, – попытался возразить возникший в дверях Стриж с подносом, на котором стоял чайный набор. – Он убьёт вас и сбежит.

– Не сбежит. Выполняйте!

Бойцы развязали Сяосуну руки и ушли. Стриж поставил поднос на стол. Чаншунь увидел, что в наборе чашка только для него, велел принести ещё одну. Когда недоумевающий Стриж вышел, Чаншунь раскинул руки, желая обнять Сяосуна, но тот показал на грязь на своём мундире, на грязные ладони и покачал головой.

– Стриж! – крикнул Чаншунь, и ординарец мгновенно появился с чашкой в руках. – Принеси воды умыться!

Стриж принёс тазик и кувшин с водой, полил пленнику на руки. На лице его оставалось выражение обиженного непонимания, однако он выдерживал субординацию, хотя в обычное время Чаншунь общался с ним почти на равных.

Дэ подождал, пока ординарец уйдёт, после чего крепко обнял друга, и какое-то время они стояли молча, упёршись лбами и положив руки на плечи друг другу. Потом до глубокой ночи сидели за чаем и говорили… говорили…

Естественно, первым делом рассказали о личном. Чаншунь поведал о том, как стал командиром крестьянского полка. Неграмотные крестьяне, раскрыв рот, слушали его речи о революционерах, о великом вожде Сунь Ятсене и трёх народных принципах, на которых должен строиться новый Китай.

– Что это за принципы? – спросил Сяосун. – Я ведь теперь человек военный и далёк от политики.

– Что ж, я тебе лекцию буду читать?

– А ты коротко, в нескольких словах. Я всё же не безграмотный крестьянин, чему-то успел научиться.

– Ну, коротко – это гражданский национализм, народовластие и народное благосостояние.

– Со вторым и третьим, в общем, всё понятно, а вот гражданский национализм – это что? Просто национализм я понимаю, а вот гражданский…

– Это национализм, основанный на равенстве всех проживающих в государстве. Вот у нас в Китае, можно сказать, пять основных национальностей: ханьцы, это мы с тобой, маньчжуры, монголы, тибетцы и уйгуры. Мелкихто очень много, а основных – пять. И все должны иметь равные права и в народовластии, и в народном благосостоянии.

– Это ещё почему?! – неожиданно рассердился Сяосун. – Маньчжур всегда было мало, а они управляли всеми и нас за людей не считали.

– Поэтому и надо для начала свергнуть власть Цинов и учредить республику.

– Да Цинов, считай, уже свергли. Наши воинские части были последними, которые Цины бросили на свою защиту. Курсантам нашего училища досрочно присваивали офицерские звания, я вон сразу получил капитана, но честно скажу: мы просто не хотели их защищать. Поэтому вы нас так легко и победили.

Чаншунь засмеялся.

– Ты чего? – не понял Сяосун. – Не веришь?

– Верю, конечно. Мне рассказали, что ты десять человек расшвырял, как котят. Если у вас все такие…

– Нет, – Сяосун тоже засмеялся. – Я такой один. Школа шаолиня.

– У них годами учатся.

– У меня ускоренный курс, ну и способности тоже.

– Слушай, брат, если вы не хотели защищать Цинов, так, может, ты перейдёшь на нашу сторону? Вместе пойдём на Пекин. Будем служить возрождению Китая.

– Возрождение Китая – это мысль, – медленно сказал Сяосун. – Пожалуй, самая подходящая.

Чаншунь протянул руку, и Сяосун крепко пожал её.

– От Цзинь есть известия? Как они там с Сяопином?

– Нет, – вздохнул Чаншунь. – Сам понимаешь, какая сейчас почтовая связь. Революция, не до писем!

– А я женился, – вдруг объявил Сяосун.

– Вот это здорово! – обрадовался Чаншунь. – Кто она?

– Ещё девочка, – смутился Сяосун. – Шестнадцать лет. Пань Фэнсянь.

– Ну, какая же девочка?! Шестнадцать – самое время выходить замуж.

– Да мы пока неофициально…

Сяосун представил себе то утро, когда они с Фэнсянь проснулись в гостинице в одной постели. Как она в ужасе вскрикнула, заметалась, ища укрытия, а он её успокаивал… Обнял, прижал к груди, гладил ласково по блестящим чёрным волосам, целовал прекрасные глаза… а потом… потом… Что было потом, он мог мгновенно вызывать в памяти, и всегда эти воспоминания прокатывались дрожью по всему телу. Вот и сейчас…

– Мы с Цзинь тоже пока неофициально, – прервал Чаншунь его затянувшуюся мечтательность. – Вернусь из похода и оформим законный брак. Я очень скучаю, хотя кажется, что некогда скучать. Я её поручил одному товарищу… Марксист, но, тем не менее, он хороший парень.

– А не боишься, что она марксисткой станет?

– Уже стала. Мы перед моим отъездом даже поссориться успели. – Чаншунь кисло улыбнулся. – Идейные разногласия.

– Где много любви, там много ошибок, – глубокомысленно сказал Сяосун. – Так сказал великий Учитель.

– Где нет любви, там всё ошибка, – закончил суждение Чаншунь. – Я читал не только труды Сунь Ятсена.

– Уж не назло ли ей ты уехал? – с вкрадчивой осторожностью спросил Сяосун.

Чаншунь засмеялся:

– Намекаешь на ещё одно суждение Кунцзы: «Самые ошибочные поступки – назло»? Но там есть и продолжение: «Самые глупые поступки – ради. Самые сильные – вопреки». Можешь считать мой поступок глупым, потому что я воюю ради справедливости, но я считаю его сильным, так как поступаю вопреки желанию личного счастья.

– Извини, но тогда твой поступок глуп вдвойне.

– Почему?!

– Потому что все поступки всех людей – хоть крестьянина, хоть императора – основаны на желании личного счастья. Ты вот сказал: служить возрождению величия Китая…

– Я немного не так сказал, ну да ладно.

– Неважно, как ты сказал, важно – что сказал. По-моему, если каждый будет бороться за личное счастье, быстрее наступит общее, и тогда легче возродится наша Поднебесная.

Наступило молчание. Похоже, Сяосун сказал главное – и за этот вечер, и за всю прожитую, да, пожалуй, и за всю будущую жизнь.

– Ты знаешь, – произнёс наконец Чаншунь, – после твоих слов мне дышать как будто легче стало. Я как-то по-другому увидел всё, что было со мной, и всё, что будет, тоже.

– Важней всего, брат, правильно увидеть настоящее. Не только тебе, всем нам вместе и каждому в отдельности.

– Ну ты, брат, сам Кунцзы, – засмеялся Чаншунь. – Что ни слово – золотое суждение. Хоть садись и записывай.

– А почему бы и нет? – усмехнулся Сяосун. – Странно, почему я об этом не думал раньше?

29

12 декабря, в пятницу, перед самым ужином неожиданно объявился Павел, да не один, а в компании с пожилым китайцем. Зашли с мороза забусевшие, бороды и брови в седом куржаке, на плечах – хлопья снега. В кухне, где собрались старые и малые Саяпины и Елена с Ванечкой и Никитой (полуторагодовалая Лизуня на руках матери), было жарко, и вошедшие сразу стали обтаивать. Павел схватил висевший на крючке рушник, обтёр сразу почерневшую бороду и передал полотенце спутнику.

– Прошу любить и жаловать – Лю Чжэнь, – указал Павел на китайца. – Глава китайской артели у меня на участке на строительстве «железки». Фёдор и Иван, вы его, наверно, помните…

– Помним, помним, – прервал Фёдор зятя, обнимая постаревшего соратника по рейду на Харбин. – Лю, ты чёй-то совсем высох! Хворь, ли чё ли, одолела?

– Ты, батя, забыл: он всегда такой был, – пробасил Иван, в свою очередь тиская Чжэня, который что-то хотел сказать, да, видно, воздуху не хватало.

Павел тем временем скинул борчатку, ухватил в охапку Еленку со всеми «чернышатами» и утащил за навеску, отделявшую столовый угол от кухни. Там они и затихли, негромко воркуя о своём, сугубо семейном. Казалось бы, всего-то неделю назад расстались, Еленка с детьми погостить приехала, а вот поди ж ты, соскучились!

Лю Чжэня раздели, усадили на почётное место; дед Кузьма извлёк откуда-то квадратный штоф зелёного стекла, разлил по стопкам, не забыв и Арину, и поднял свою:

– Лю Чжэнь, ты по-русски кумекаешь? – Лю кивнул. – Позволь мне, старине, слово сказать. Были, понимашь, у нас тута друзья, оченно близкие соседи, Ваны прозывались: Сюймин со своей Фанфанушкой и детки их – Цзинь, в православии Евсевия, и Сяосун, славный парнишка. Жили мы не тужили, вместях гамырку пили, породниться собирались… покамест не пришла война. Пришла и разорвала наши дома… – Дед мизинцем левой руки смахнул с глаза набежавшую слезу и, вздохнув, продолжил: – Кого-то уж и нету на этом свете, ктой-то далече, отцель и не видать… а душа-то болит, мается… Ладно, что ты сыну моему и внуку друган, нежданно объявился… что дорогу нашу строишь, котора опосля, можа, и к вам перекинется, и мы вдругорядь задружимся…

– Дед, давай короче, – не выдержал Павел. – Рука затекла стопку держать.

– Паш! – осуждающе обронил Фёдор, но дед жестом остановил его, а Черныху сказал без укоризны:

– Твоя правда: надобно короче. Чжэнь, выпьем, чтобы снова мы были вместе – и соседствовали, и роднились.

Выпили дружно, закусили, как полагается: малосольными огурчиками (от бабушки Тани), копчёной кабанятиной да калугой, пирогами с жареной капустой. После чего Иван задал Павлу целый ворох вопросов:

– Чё нового на «железке»? Когда до города дотянетесь? Или ждёте, когда вокзал достроят?

– А ты давно на дороге-то был? – перебил Павел.

– Да совсем не был, – чуть смутясь, ответил Иван. – Всё как-то недосуг.

– Я ездил в Белогорье смотреть, как мост через Зею строится, – сказал Фёдор. – Рабочие надрываются. Им настоящую каторгу устроили.

– На стройке и каторжане есть. Вкалывают не хужей свободных.

– А где свободных-то набрали? У нас и народу столько нету.

– С России привезли, откуль ещё? Даа, отстали вы от жизни, – хохотнул Черных. – Мост уже действует, мы по нему из Бочкарёвки на рабочем поезде приехали. А ты, Ваня, говоришь: «Когда до города дотянетесь». Уже два месяца как дотянулись.

– Ничё себе! Как же я проморгал?!

– Ты не проморгал, – сказала Настя. – Тебя в Албазино посылали с проверкой жалобы. Как раз в это время.

– Выходит, все всё знали, а мне никто не сказал!

– Думали, тебе известно, – повинился Фёдор. – Ты ж в правлении.

– Ты, Ванёк, газеты вовсе не читаешь, – сказал дед. – А там много чего интересного. Какой-то Седой коллективный роман печатает. «Амурские волки» прозывается. Про жуликов наших.

– Там не только Седой, а и другие пишут, потому и коллективный, – неожиданно сказала Елена. – Я тоже читала.

– Вишь, даже в Бочкарёвке газеты читают, – добавил дед.

– Да ладно вам! – озлился Иван. – Газеты они читают! Мне только и делов, что газеты читать!

– Хватит лихотить! – оборвала сына Арина Григорьевна.

Лю Чжэнь слушал перепалку русских и тихо улыбался: ему казалось смешно ругаться из-за такого пустяка, как чтение газет. Куда важней и интересней то, из-за чего они с Павлом приехали из Бочкарёвки, про что его русский начальник, похоже, совсем забыл.

– Павела, – вдруг сказал он, – скажи, засем мы пелеехали.

– Ох ты, верно Чжэнь напомнил, – спохватился Черных. – Через неделю пробный поезд в Петербург пойдёт. Говорят, семь тёплых вагонов подготовили. Мы и приехали – проводить. Всё ж таки нашими руками слажено! Можно и порадоваться, что теперь столица Приамурья со столицами России будет напрямую связана.

– Ишь, как гладко балакать научился, – усмехнулся Иван. – Как по-писаному.

– А тебе чё, завидно?! – подала голос за мужа Елена.

Тихо сказала, но все услышали, а Иван даже поперхнулся: сестра давно уже из злоязыкой хохотуньи превратилась в серьёзную, порой рассудительную особу. Назвать Елену бабой у него язык бы не повернулся. А сестра продолжила:

– Или одни команды казачьи на языке? Читать надо, братик, больше читать, тогда и говорить будешь складно.

– Даа, была девка девкой, – решил Иван не оставаться в долгу, – а стала – учительша!

– Хватит трепать языки! – вмешался Фёдор и обратился к Павлу: – Когда, говоришь, пробный поезд пойдёт?

– Девятнадцатого декабря в десять часов утра.

– Мы тоже проводим.

– А мы? А мы? – запрыгали мальчишки, и даже Лизуня сказала: «А мы?» – что вызвало общий смех.

– До вокзала отцель далековато, – рассудительно молвил дед Кузьма. – Дитёнки устанут. Надобно пару извозчиков загодя заказать.

– Для такого дела чё ж не заказать? – сказал Иван. Однако подумал и покачал головой: – Не, пожалуй, не так. Испрошука я у председателя правления служебные сани. Всё равно стоят без толку. Откажет – тогда уж извозчиков наймём.

Иван с какой-то внутренней тоской вспоминал тот декабрьский вечер, а ещё – сами проводы пробного поезда в Санкт-Петербург. Саяпиным дали пару казённых саней по личному распоряжению командира полка полковника Савицкого – из уважения к Кузьме Потаповичу и Фёдору Кузьмичу, ветеранам Амурского войска, ну и по просьбе члена войскового правления Ивана Фёдоровича. Двух саней для двух семейств оказалось маловато, но поехали все, даже Лизуню взяли, закутав в пуховый платок, несмотря на мороз, сгустивший воздух в сизый туман.

Возле недостроенного вокзала, несмотря на мороз, играл оркестр. Народу собралось уйма. Пришлось чуть ли не прорубаться, чтобы попасть в первый ряд и увидеть чёрный, пыхтящий дымом и паром локомотив с тендером, набитым дровами, и семь зелёных новеньких вагонов, в окнах которых уже горел тусклый свет. Не электрический, а от керосиновых ламп. Как пояснил Павел, электрический зажгут в пути, когда от движения вагона заработают динамомашины.

– Тять, а тять, – теребил отца восьмилетний Ванечка, – а зачем нужны дрова? Чтобы печки в вагонах топить?

Черныхи в Бочкарёвке жили рядом со станцией, но Ванечку и Никиту мать к железной дороге не пускала, чтобы беды какой не случилось, отцу же некогда было про технику рассказывать. А тут выпал случай.

– Печки в вагонах, конечно, есть, – солидно отвечал Павел, – чтоб тепло было и чтобы чай кипятить, но в вагонах свои полешки. А эти дрова, которые на тендере, они для паровозной топки. Топка нагревает котёл, получается пар, пар подаётся в машину, а она уже колёса крутит, вагон везёт. Получается паровоз.

Иван усмехнулся: ему, тридцатидвухлетнему казачьему офицеру, отцу трёх детей (да, трёх, Сяопин – его сын, как и Кузя с Федей), тогда тоже занятно было слышать Пашкино объяснение.

Сейчас он и Илья Паршин стояли в строю рядом, плечом к плечу, во главе Второй полусотни Третьей сотни Первого казачьего конного полка. Иван – хорунжий, Илья – старший урядник. На часах – 11 часов утра. Над головой – ни облачка. Конец сентября, а стоит жара. Полк только что под звуки хватающего за душу марша «Прощание славянки» прошёл по улицам Благовещенска от учебных лагерей до недавно достроенного вокзала. Вернее, до площади перед вокзалом, потому что на перроне полк бы не поместился. Улицы города были заполнены народом, приветствующим воинов, уходящих на германскую войну, слышались крики «ура», в руках у многих были трёхцветные имперские флаги, такие же флаги развевались на домах. Жёны, родители и дети сопровождали колонну, стараясь не отставать. Когда шеренги остановились на площади, они бросились к своим родным: кто-то плакал навзрыд, кто-то молча вешал на шею уходящего ладанку с родной землёй и нательный крестик; даже маленькие дети, словно понимая ужас расставания, крепко-крепко обнимали отцов, а те не имели права нарушить строй, чтобы приласкать, утешить самых дорогих и близких.

Илью никто не провожал. Семьи у него не было, подружки-зазнобы – тоже. Поэтому Саяпиных он воспринимал как родных, и они с ним так же прощались. Ивана обняли на прощание и дед, и отец с матерью, и Настя с казачатами. Он осторожно потрогал округляющийся живот жены, шепнул:

– Теперь девку давай.

Настя всхлипнула, уткнулась лицом в чекмень мужа и туда, в чекмень, пробормотала:

– Чё наработал, то и получишь, – и засмеялась сквозь слёзы.

– Мам, ты чё?! – всполошился старший сынок, Кузя, казачок двенадцати лет; он и выглядел, как настоящий казак: шаровары с жёлтыми лампасами, чувячки кожаные, рубашка гимнастическая с кожаным поясом, на нём – маленький кинжал, фуражка с жёлтым околышем, из-под которой на сторону выбивался рыжий чуб. – Ты не заболела? Мне тятя наказал беречь тебя.

– Он нам обоим наказал, – въедливо сказал младший, восьмилетний Федя, одетый так же, как и старший, только без фуражки и кинжала на поясе. – Ты ведь так сказал, тятя?

– Так, так, – кивнул Иван. – В нашей семье теперь вы – защитники. Но главный у нас дед Кузьма, его должны все слушаться. Он самому графу Амурскому служил. Я вам про графа сказывал…

Слова Ивана покрыл пронзительный свисток паровоза. Духовой оркестр заиграл гимн «Боже, царя храни». Прошёл священник с кадилом, освящая защитников Отечества. Полусотни повзводно двинулись на перрон для посадки в вагоны. Первый полк Амурского казачьего войска отбыл на фронт.

30

14 августа 1914 года служащая управы Юэсю Кантона Дэ Цзинь родила сына Цюшэ.

В родильном отделении 1-й больницы управы собрались муж роженицы майор Южной армии Китайской республики Дэ Чаншунь со старшими детьми – тринадцатилетним сыном Сяопином и пятилетней дочерью Госян – и брат Цзинь капитан Ван Сяосун с женой Фэнсянь.

Событие, казалось бы, рядовое, но дело в том, что беременность у Цзинь проходила очень тяжело, была опасность потерять либо ребёнка, либо мать, а возможно, обоих, поэтому Дэ и Ван какими-то неведомыми путями сумели договориться и за не очень большие деньги привезли из Гонконга русского акушера Ивана Сидоровича Петрова, о котором ходили слухи как о кудеснике, а он себя называл учеником некоего Кавитца. Сначала хотели английского специалиста, но желающего не нашлось, русский – согласился. А когда осмотрел роженицу, даже обрадовался, сказал, что случай весьма редкий, и если всё пройдёт, как он предполагает, то вообще денег не возьмёт: опыт, мол, дороже.

Сяосун был очень недоволен приглашением русского. Ещё до осмотра Цзинь ворчал, подобно старому деду.

– Откуда в Кантоне взялся русский доктор, да ещё такой классный специалист? – не горячась, но довольно сердито спрашивал он. – Наверняка сам себя разрекламировал!

– Вот тут, брат, ты не прав, – спокойно парировал Чаншунь. – Русские не умеют себя рекламировать. Это англичане, а больше – американцы, те жить не могут без саморекламы.

– Скажешь: русские – хорошие специалисты? Да они даже воевать как следует не умеют! Японцы в гораздо меньшем числе наваляли им – не отмоешься.

– Знаем, знаем: японцы у тебя – лучшие в мире! Но будь справедливым, брат. Да, русские принесли нам с тобой много зла, у нас есть причины их не любить и даже ненавидеть, однако они в то же время и добрые, незлопамятные и на помощь готовы прийти всегда. Ты же сам нам с Цзинь рассказывал про эту девушку, про Марьяну. Благородный человек не помнит старого зла. Будь же благородным!

– Буду, буду, – буркнул Сяосун. – Ради сестры я стану кем угодно. Хотя нет, – оживился он вдруг, – не кем угодно. Я не стану подданным твоего Сунь Ятсена.

– Не понял. Каким таким подданным? Сунь Ятсен не император. Он и президентом-то был меньше трёх месяцев.

– Вот именно! Тоже мне повелитель!

– Он ушёл, потому что власть захватили военные, твой Юань Шикай. Нашёлся революционер! Вот подожди: он, как только укрепится в кресле президента, сразу объявит себя императором.

– А твой Сунь уже сейчас требует присяги в личной преданности ему в новой революционной партии. Недаром все прежние соратники отвернулись от него, не желая быть под диктатором.

– А Юань уже диктатор. Парламент разогнал, Гоминьдан, истинно всенародную партию, запретил. Ещё и в большую войну ввяжется.

– Вообще-то ввязался.

– Как это? Войну же никому не объявляли.

– Пока не объявляли, но Юань дал согласие на вербовку китайцев странами Антанты. Англия и Франция, да и Соединённые Штаты вовсю вербуют наших крестьян. Россия навербовала десятки, а может, и сотни тысяч.

– Почему же я об этом не знаю? – возмутился Чаншунь.

– Потому что эта информация конфиденциальная.

– И ты имеешь к ней доступ?!

Сяосун развёл руками: мол, сожалею, но…

Цзинь слушала их перепалку, не принимая ничью сторону. Занимаясь в одном кружке с Ли Дачжао, она уверовала в марксизм, а в юном студенте разглядела будущего вождя. Сейчас же обнимала прильнувших к ней Сяопина и Госян и улыбалась юной Фэнсянь, которая тоже не отводила влюблённых глаз от мужа. Невестка несколько раз непроизвольно погладила свой округлившийся живот. Цзинь уже знала, что первенца они ждут где-то в конце года, поговорила с Фэнсянь об особенностях первой беременности, убеждая её не бояться тошноты и прочих неприятностей. Фэнсянь так наивно удивилась непохожести Сяопина и Госян, что Цзинь невольно рассмеялась:

– Сяопин – это память о первой любви. Его отец – русский казак Ваня. Мы собирались обвенчаться, но случилась большая беда, нам пришлось бежать…

– Да, муж рассказывал, я так плакала… – Из миндалевидных глаз девушки выкатились две слезинки, она смахнула их и удивилась снова: – Ты сказала: собирались венчаться? Как это?

– Это очень красиво, в церкви. На всю жизнь! Я же крещёная, по-христиански меня зовут Евсевия.

– Ты – потрясающая! – восхитилась Фэнсянь. – Я бы хотела походить на тебя.

– Зачем? Будь собой, и этого хватит на всю жизнь. Главное, чтобы муж любил и дети были здоровы. А Сяосун тебя любит, уж я-то брата своего знаю.

– Сяосун русских не любит, а твой сын на русского похож.

– Во-первых, Сяосун не любит не всех русских, а только военных и полицейских. Во-вторых, он Сяопина любит, а с Ваней, его отцом, они были как названые братья. Жизнь развела. Но не случайно в народе говорят: «Если ошибся дорогой, то можно вернуться».

Прошло два часа, как Цзинь увезли в родовую. Двери оставались закрыты, оттуда не доносилось ни звука. Чаншунь широкими шагами ходил по коридору: десять – туда, десять – обратно. Сяосун с Сяопином, который сидел у него на колеях, потихоньку считали, сколько он всего сделает шагов. Госян с Фэнсянь перешептывались и плели косички из цветных ленточек, которых в карманах штанишек девочки оказалось великое множество.

По коридору изредка проходили люди в белых халатах, откуда-то издалека доносился детский плач, но в целом было тихо.

– Ты уже нашагал десять ли[32], – сказал Сяосун Чаншуню. – Не пора сделать привал?

Чаншунь удивлённо посмотрел на него, но не успел и рта раскрыть, как пронзительный детский крик, казалось, прострелил закрытые двери. Все вскочили, а Чаншунь застыл как изваяние.

– Сын, – громко сказал Сяосун. – Так орать может только мальчишка. Поздравляю, брат!

Чаншунь очнулся, ринулся к дверям и лицом к лицу столкнулся с невысоким человеком в белом халате и шапочке, с маской на лице. Чаншунь попытался его обогнуть, но человек раскинул руки и сказал по-китайски:

– Куда?! Сейчас нельзя!

– Я – отец! – воскликнул Чаншунь. – Я хочу видеть жену и сына!

– Я так и понял, но имейте терпение. Сына вам покажут через пару часов. Его нужно обмыть, спеленать, покормить. Надо приложить к материнской груди, чтобы ребёнок сразу почувствовал, что его любят. И матери надо немного отдохнуть. К ней можно будет заглянуть часа через три-четыре, и то ненадолго.

Тот же человек в маске через два с половиной часа вынес маленький свёрток. Все родственники новоявленного человечка столпились вокруг, стараясь заглянуть в открытую часть свёртка, в которой виднелась красная круглая рожица и блестели чёрные виноградины глаз, занимавшие, казалось, половину лица.

– А мне, а мне? – подпрыгивала Госян, по причине малого росточка не видевшая личика нового брата. И даже заплакала от обиды, что взрослые не обращают на неё внимания. Но тут доктор наклонился и показал ей кулёчек. – Ой-ё-ёй, какой страшный! – заверещала сестрёнка. – Маленький дракон! Сяолун! – И снова заплакала, теперь от страха.

Фэнсянь взяла её за руку, отвела в сторону и посадила на скамью.

– Ты знаешь, Госян, – сказала она, – все люди рождаются одинаковыми маленькими драконами и только потом, подрастая, становятся разными людьми. Красивыми, добрыми, умными, смелыми. Вон, как твои мама и папа. Или дядя Сяосун.

– И как ты?

– И как я, и как ты. Ты ведь у нас красивая, добрая, умная и смелая?

– Нет, – покачала головой Госян, – я – не смелая, я маленького дракона боюсь. Вдруг он вырастет большим драконом?

– Такое тоже бывает, – вздохнула Фэнсянь.

– А почему?

– Что – почему?

– Почему кто-то вырастает в большого дракона?

– Я не знаю. Может быть, их часто обижают, они думают, что вокруг все плохие, и сами становятся плохими.

Доктор собрался вернуться в родовую, но его остановил Чаншунь.

– Как она, Цзинь? Операция была тяжёлой?

– Цзинь ваша просто молодец! Ребёнок мог родиться мёртвым, поэтому пришлось делать кесарево сечение под местным наркозом. Цзинь молодец! Она, оказывается, крещёная…

– Да. Её христианское имя Евсевия.

Доктор поморщился:

– Это у католиков Евсевия, а у нас – Ксения. И крестик на ней. Так что, считайте, с ребёнком вам Бог помог!

31

Они встретились в фойе театра, обосновавшегося в здании городского Общественного собрания, на премьере спектакля «Амурские волки», поставленного антрепренером Долиным по коллективному роману, опубликованному в газете «Благовещенское утро». Нельзя сказать, что они прежде не встречались или не знали друг друга – нет, журналистская работа то и дело сводила их лицом к лицу на одних и тех же городских событиях, и за четыре года пребывания в одном городе такое случалось нередко. Однако это не значило, что они именно встречались, просто находились в одно время в одном месте, между собой не общались, и событие, которое их как бы невзначай сводило, описывалось ими совсем по-разному: один публиковал очередной стихотворный фельетон под псевдонимом Амурец, Босяк или Язва (или каким-то другим, у него их было много), другой – гневную обличительную статью и тоже под псевдонимами: А. Седой, А. Иванович, Изгой. К фельетону властям придраться порой было трудно, а вот за статьи Седой, в миру Александр Иванович Матюшенский, иногда попадал «на горку», то бишь в городскую тюрьму, хоть и ненадолго, но всё-таки об этом моментально узнавал весь город. Дело в том, что рост Седого был гораздо выше среднего, по крайней мере тюремная кровать была ему мала, и на отбытие наказания он обычно ехал на извозчике со своей раскладной кроватью. Увидев его в пролётке с таким необычным грузом, благовещенцы говорили:

– Опять Седой в тюрьму поехал.

Кто-то издевался, кто-то веселился, но многие произносили эти слова явно уважительно: политически неблагонадёжных, ссыльных, причём самых разных направлений, в Благовещенске было пруд пруди, и даже полиция относилась к ним с некоторым пиететом – как ни суди, страдальцы за благо народное.

Матюшенского можно было тоже назвать ссыльным, но сослал на Амур он себя сам. Походив и поездив по европейской части России в качестве агитатора-пропагандиста революционных идей, он попал в Петербурге в окружение Георгия Гапона и по его просьбе написал воззвание, с которым 9 января 1905 года народ пошёл к царю. Александр Иванович сам был среди рабочих и своими глазами увидел кровь и смерть под пулями царских солдат.

Судьба пощадила его, но осознание того, что он явился одним из творцов «Кровавого воскресенья», привело его в такой ужас, что он в одночасье поседел и постарался убраться в сибирскую глушь, подальше от суда и пересудов, надеясь найти здесь душевное успокоение. Только ведь, как известно, от себя не убежишь: роковое событие сделало его мрачным и замкнутым, совершенно не склонным к общению, что никак не способствовало репортёрской работе, но усиливало склонность Александра Ивановича к обличению пороков человечества, что нашло воплощение в романах из местной жизни. Первым из них стали «Амурские волки», затем – «Фальшивые сторублёвки» и «Взаимный банк».

Кстати, как ни странно, Чудаков, автор смешных и язвительных сатирических стихов, в жизни тоже не отличался весельем. Коллеги-журналисты не раз замечали: в редакции газеты рассказывают анекдоты и уморительные случаи из жизни, хохот стоит беспрерывный, а Фёдор Иванович нахмуренно сидит в уголке и сосредоточенно что-то пишет.

Два самых известных благовещенских журналиста между собой практически не общались, не конфликтовали, однако при этом боролись за внимание читателей, причём перевес явно был на стороне весёлого Чудакова, и это весьма раздражало серьёзного Матюшенского. А чего, собственно, было раздражаться? Ведь испокон веков известно, что остроумная шутка всегда привлекательней.

…Они встретились в буфете театра после антракта, когда шумная толпа зрителей схлынула в зрительный зал на следующее действие и можно было спокойно выпить пива не на ходу, а сидя за столиком.

Фёдор Иванович взял бокал светлого «Пильзенского» пивомёдоваренного завода Ксаверия Кобоско, устроился в отдалённом уголке и писал карандашом в блокноте, время от времени прихлёбывая пенный напиток.

– Вы позволите? – раздался негромкий басок над буйной шевелюрой молодого человека.

Чудаков поднял голову, и невольная гримаса недовольства скользнула по лицу: с полным бокалом возле него стоял седовласый Матюшенский.

– Вижу: вам неприятно, что помешал творческому моменту, – невозмутимо продолжил Александр Иванович, – однако прошу не отказать.

– Садитесь, – кивнул Фёдор Иванович. – Может быть, действительно настало время поговорить с глазу на глаз.

Матюшенский сел, приподнял бокал в знак приветствия и отпил глоток.

– Люблю, знаете ли, «Мюнхенское» тёмное. На мой взгляд, в Благовещенске это наиболее удачное пиво.

Чудаков пожал плечами:

– Unicuique suum[33].

– Не думаю, что этот афоризм можно соотнести с пивом, – усмехнулся Матюшенский. – А вот со спектаклем по моему роману – вполне. – Он кивнул в сторону малиновой бархатной портьеры, закрывающей вход в зрительный зал, откуда в очередной раз донеслись взрывы смеха и аплодисменты.

– Дешёвая популярность, – брезгливо сморщился Чудаков. – Ради неё вы вывернули наизнанку нутро города.

– Я заставил его посмотреть на себя в зеркало.

– Судя по реакции зала, отражение ему нравится. Более того, развлекает и веселит.

– Когда на ярмарке человек заходит в комнату кривых зеркал, поначалу зрелище собственного «я» его весьма веселит, но потом… А вот что происходит потом, зависит от умственного уровня зрителя. Кого-то оно пугает, кого-то заставляет задуматься, а кто-то продолжает покатываться со смеху. Думаю, вам не составит труда разнести по группам, кого и куда. Мой роман – это большое кривое зеркало.

– Вы уже дважды сказали «мой роман», но из подзаголовка следует – «коллективный». То есть вы присваиваете плоды чужого труда.

– Мой дорогой…

– Я вам не «дорогой», – гневно прервал Чудаков. – Потрудитесь соблюдать расстояние.

– Простите великодушно, – нарочито смиренно произнёс Матюшенский, сделав большой глоток пива. – Я решил, что мы – коллеги. Надеюсь, вы не станете возражать, что наши перья самые яркие и острые во всей округе?

– То, что вы отлично владеете публицистическим пером, ещё не делает нас коллегами, – не сдавался Фёдор Иванович. – Тем более ваше стремление присваивать чужое… Не удивлюсь, если слухи о вашем мошенничестве с деньгами, выделенными властями на просвещение рабочих, окажутся правдой.

– А вы напишите об этом фельетон вашим блестящим поэтическим слогом.

– Может быть, и напишу.

– Не напишете. Потому что слухи есть слухи. Они могут оказаться клеветой, а за публичную клевету полагается тюрьма. К тому же я могу ответить через газету, и так ответить, что не поздоровится.

– А то, что вы бросили жену с тремя детьми ради молодой женщины, тоже слухи и клевета? – Чудаков был явно раздражён спокойствием Матюшенского, иначе он вряд ли бы задал такой вопрос, а задав, раздражился ещё больше – теперь уже своим промахом. Тем более что многоопытный публицист немедленно им воспользовался.

– Ах, Фёдор Иванович, Фёдор Иванович, – покачал головой визави. – Этот выпад вам прощается за молодостью лет и романтичностью натуры, хотя для серьёзного журналиста – а вы, по-моему, весьма серьёзный журналист, несмотря на ваши прыжки и эскапады – подобный вопрос на грани обывательской пошлости. О вас и Варваре Ипполитовне, вашей супруге, тоже ведь ходят слухи, но я не собираюсь их повторять. Отвечу насчёт себя. Да, полюбил другую, и с этим ничего не поделаешь. Но, – он поднял палец, призывая ко вниманию, – моя бывшая жена со всеми детьми приехала сюда по моему вызову. Она не имеет претензий к моей подруге, мои старшие дети дружат с моей юной дочерью, а всех вместе я содержу за свой счёт. Плохо всё это или хорошо, не знаю, но это – жизнь, сударь. А жизнь прожить, как говорят в народе, – не поле перейти. И тут тоже: каждому – своё.

32

Иван провоевал полтора года в составе 31го армейского корпуса под командованием генерала Мищенко. Показал себя смелым и достаточно умелым командиром полусотни, а затем и сотни. Ходил в разведку, в рейд по тылам австрияков, бывал в засадах и в атаках лавой; отступал и сидел в обороне – в общем, хватил военного лиха полной мерой. Правда, продвинулся по службе: догнал деда и отца, получив погоны подъесаула, и отличился пару раз с захватом пленных, за что удостоился двух Георгиевских крестов. За всё время не получил даже царапины, зато в самом начале Ковельского сражения под ураганным огнём германской артиллерии его сотня была брошена на обход с фланга позиций батарей, попала под перекрёстный огонь и потеряла половину состава. Совсем рядом с Иваном разорвался снаряд, конь его был убит, а он сам получил три осколочных ранения: в грудь, правое бедро и голову. Упавший конь придавил седока, Иван наверняка истёк бы кровью, но верный друган Илька Паршин с двумя казаками сумели вытащить его в тыл, где санитары, опять же в сопровождении Ильки, доставили раненого в полевой лазарет.

– Чего это вы труп притащили? – хмуро спросил толстый фельдшер, имевший странную фамилию Зайонц. – У нас живых девать некуда, а тут…

– Слухай ты, Заяц толстожопый! – взъярился обычно добродушный Паршин, ухватив фельдшера за грязный халат. – Мой командир жив и будет жить, ежели ты зачнёшь не рассуждать, а дело своё делать. А ежели он по твоёй нерасторопности помрёт, то и тебе, заячья твоя душа, не жить. Я уж для другана постараюсь! – Илька выразительно поправил кинжал в ножнах, висевший на поясе.

– Ты меня не пугай, – сказал как отрезал фельдшер, принимаясь осматривать недвижимого Ивана. – Зайцы, между прочим, умеют за себя постоять… А ведь и верно, живой, – удивился он, нащупав на окровавленной шее сонную артерию. И приказал санитарам: – Давайте на перевязку!

После перевязки Ивана с первым же транспортом отправили в госпиталь. Илька попытался выяснить, куда именно, но ему назвали только направление: Сарны-Коростень, а там – как карта ляжет. И насчёт ранений полевой хирург предположил: бедро заживёт быстро и без последствий, с раной в груди придётся поваляться, а вот с головой – дело сложное, правый глаз вряд ли удастся спасти, следовательно, в строй казак однозначно не вернётся. Да и госпитальная койка не меньше чем на полгода обеспечена. С чем вахмистр Паршин и убыл обратно в свой полк.

А Иван начал своё «хождение по мытарствам», которое затянулось не на 40 дней, а больше, чем на полгода, вплоть до отречения государя императора. Именно в один из дней в начале марта в дверях палаты, где лежал Иван с десятком таких же страдальцев, объявился Илья Паршин в тёмно-зелёном чекмене под распахнутым полушубком-борчаткой, в папахе с жёлтым верхом, без шашки, но с кинжалом на поясе.

– Иван Саяпин имеется?

– Илька-а-а! – Ивану показалось, что он заорал в полный голос, но на самом деле еле слышно прошептал, однако тот услышал и бросился к его кровати.

Иван привстал, и они обнялись, да так крепко, что Иван застонал.

– Ох, прости! – Илья осторожно положил друга на засаленную подушку, с жалостью посмотрел на забинтованную половину головы, вздохнул: – Крепко тебе вдарила эта стервь германская! – Скинул борчатку, присел на край кровати, выровнял одеяло. Иван смотрел на него одним глазом (второй закрывала повязка), на угол нижнего века наползала влага. – Эх, Ваня, Ваня… Глаз так-таки и не видит?

Иван качнул головой. Капля сорвалась с века и быстрой змейкой проползла к бороде, спряталась в рыжих волосах.

– Да ладно, ладно тебе, – торопливо пробормотал Илья и похлопал по бледной руке, лежащей поверх одеяла. – И с одним глазом люди живут, а воевать тебе уж не придётся. Да и мне тоже. – Он увидел удивление на лице Ивана и бодро, даже нарочито бодро, заявил: – Нету больше нашей сотни… нет-нет, не сгибла… не все сгибли… Короче, распотрошили наши части, ну и кто-йто мыслю подкинул: мол, айдате все по домам. Вот и пошли.

– А как же присяга царю и Отечеству? – У Ивана даже голос прорезался.

– А чё присяга?! Царь отрёкся, и Отечество уже не империя Российская, а не пойми чё. Никому теперича наша присяга не нужна. На казаков голытьба всякая с камнями кидается, «бешеными псами царя» обзываются. Это нам надо? Ежели б ты мог ходить, я б тебя плечом подпёр и домой доставил.

– Домой? – оживился Иван. – Я встану, Илька, истинный Бог, встану, лишь бы отпустили. Надо с врачом поговорить…

– Поговорим. Ты покудова лежи, силы копи.

Илья оглядел палату: раненые прислушивались к их разговору. На словах о присяге заперешёптывались, потом один из них, с подвешенной за крюк загипсованной ногой, спросил:

– Слышь, казак, а кому теперь войска присягать будут?

– А кто бы знал, – отмахнулся Илья. – Про республику каку-то гутарят. Коли царь отрёкся, мол, будем республику учреждать. Однако, думаю, хрен редьки не слаще: как власть ни назови, всё едино – власть. На хребтину народу сядет и зачнёт нагайкой помахивать.

– Народу самому надобно власть забирать, – сказал второй раненый с кругом забинтованной головой: лишь две дырки для глаз чернеют и одна побольше – для носа и рта.

– Надо бы, – подал голос третий, – а кто народ поведёт? Власть-то, её ж так просто не отдадут.

– У казаков должна быть своя власть, – весомо произнёс Илья. – Как в области Войска Донского.

– Ну ты загнул! У вас этих областей десяток с гаком. Вы всю Россию на клочки растащите, а немцам и всяким там австриякам того лишь и надо. Русский народ силён, когда все вместе. А врозь – переломают нас, как прутики.

Говоривший сидел на кровати, выставив забинтованную культю левой ноги, обрезанной ниже колена. Он вцепился обеими руками в край койки, подавшись вперёд, глаза горели, ноздри раздувались: ни дать, ни взять раззадоренный бык перед атакой.

– Полегше, товарищ, полегше, – мягко осадил его ещё один раненый. – Тут вот спрашивали: кто поведёт? Есть поводырь, партия большевиков называется, вот она и поведёт.

– Не слыхал про такую, – мотнул головой Илья.

– Ну как же не слыхал! Ты ж с фронта, а на фронте везде агитаторы большевистские работают.

– У нас, у казаков, агитаторов не было. Приходили какие-то, рабочими прикидывались, так мы их выкинули и наказали больше не появляться, не то постреляем.

– Вот за это вас царскими псами и называют.

– Так они ж на германцев работают! Мы ж верны присяге, слову данному. А кто присягу ни в грош не ставит, тот землю родную предаёт, родителей, детей своих, тому и кара одна: смерть! Их зараз следовало пострелять, да мы их пожалели.

– Ты вот говоришь: рабочими прикидывались, а может, это и были рабочие?

– Не-а, – снова покачал головой Илья. – У рабочих руки не такие чистые да гладкие. Мы, казаки, сами люди рабочие, вишь, каки у меня лáдони? Вас, вот, верно, забрали в армию, выдали амуницию, оружие: идите, воюйте. А казак должон всё на свои денежки завести: и обмундирование, и шашку с винтовкой, и коня в полном снаряжении. А игде эти денежки взять? Только своим хозяйством, руками вот этими заработать, потому и хозяйство всё, от избы до нивы, тож на плечах казацких, и руки у нас не гладкие.

– Так за что же вы царю служите?

– Не только царю, а и Отечеству. Царь нам дал землю и свободу хозяйствовать, как захотим, а Отечество… – Илья задумался, – Отечеству служим, пожалуй, за то, что оно у нас имеется, Отечество, что мы не цыгане безродные, и у нас есть чё защищать.

– Чего ж вы с фронта бегите? Или уже назащищались?

– Мы не бегим, – обиделся Илья. – Мы щас как раз наоборот пойдём на родину. На нашу, ту, игде родились и выросли. Не то ить найдутся ушлые да зубастые, всё растащат и сожрут. Вот друган мой и командир, – Илья похлопал Ивана по руке, – с силёнками соберётся, и поедем. Эх, браты мои фронтовые, как же я по Амуру скучаю! И почто мы не птицы? Так бы, кажись, взмыл и полетел!

– Это кто ж тут у нас господина Островского цитирует? – В палату зашёл высокий худой чернобородый (бородка клинышком) человек в круглых очках и белом халате. – Вы что же, молодой человек, – обратился он к Илье, – «Грозу» видели?

– Грозу-то я видал, и не единожды, – не смутился Илья, – однако, сдаётся, не ту, о которой вы сказали.

– Во-первых, догадываюсь, – усмехнулся очкастый. – С фронта изволили прибыть.

– Можно и так сказать. Вот за командиром своим прибыть изволил. А вы, думаю, доктор местный?

– Во-вторых, не стану отрицать. И зачем же вам понадобился командир?

– Дак вот на родину еду. Думал его домой сопроводить.

– В-третьих, сопроводить – дело хорошее. Дома все быстрей поправляются. А далеко ли родина?

– Далековато, – вздохнул Илья. – Благовещенск на Амуре. Слыхали, небось?

– Не только слыхал. Я там родился. В девятьсот первом уехал, в Томский университет поступил, на медицинский факультет. Страшная история там произошла с избиением китайцев. Своими глазами видел.

– Что было то было, – вздохнул Илья. – Но мы с Иваном Фёдоровичем, – он кивнул на друга, – в то время Харбин обороняли. Тогда он Сунгари прозывался. А дед его, Кузьма Потапович Саяпин – слыхали про такого? – пацана китайского спас.

– Это замечательно! Есть настоящие русские люди! – Доктор снял и протёр очки. Водрузив их на место, остро глянул на Паршина. – Значит, забрать друга хочешь?

– Хочу, – кивнул Илья. – Лишь бы у него сил хватило до вагона дойти. А там две недели пущай лежмя лежит, я всё лучшим образом устрою.

– Во-первых, до вагона ещё добраться надо. Во-вторых, поезда дальнего следования сейчас не ходят, так что две недели лежмя не получится. А в-третьих, я вам лекарства дам поддерживающие. Надеюсь, помогут.

– Вы ещё бумагу с печатью от госпиталя выпишите на него и на меня: мол, так и так, раненый герой с сопровождающим. На случай патрулей.

– Это будет уже в-четвёртых. Выпишу. С печатью. Главное, в-пятых, будьте здоровы, земляки!

33

Часто ли бывает так, чтобы двум человекам в разных концах земли в одну и ту же ночь приснились одинаковые сны? Да ещё с библейским сюжетом! Оказывается, бывает.

В мартовскую ночь 1917 года король Англии Георг V и германский император Вильгельм II (между прочим, кузены) увидели сон про Каина и Авеля. Причём в образе Каина пребывали они, а вот Авелем был третий кузен – российский император Николай II.

Но была в этих снах и некоторая разница. Германский Каин находился с Авелем в жестокой ссоре и мечтал убить брата, но… только мечтал, потому что Авель был настороже и всё время держал наготове суковатую палку. Несколько попыток задирать Авеля заканчивались для Каина хорошей трёпкой. Однако Каин нашёл способ посчитаться с братом: натравил на него своих пастушьих собак, и те разорвали невинного человека на куски.

Английский Каин, наоборот, частенько обнимал Авеля, говорил ему ласковые слова, уверял в своей бескорыстной любви, но улучил момент и ударил брата кинжалом. Летальный исход!

Проснувшись, кузены долго обдумывали смысл увиденного. Оба верили в вещие сны, оба понимали, что на пустом месте они не случаются. Следовательно, у каждого была своя предыстория.

У Вильгельма – это провалы наступлений на разных фронтах, попытки задирать Авеля. А чем лично кузен вызвал злобу Каина? Конечно, отречением от престола, тут двух мнений быть не может. Накануне на стол германского императора лёг текст этого самого отречения – разведка сработала на отлично!

О, этот текст! Он резанул прямо по сердцу! «В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину…» Придумал же словечко – «поработить»! Была нужда порабощать огромные ледяные пространства, непригодные для жизни цивилизованного человека! Нет, милый кузен, не умеешь управлять – нечего сваливать вину на других.

«…Начавшиеся народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны…». Ещё бы не отразились, когда у тебя кругом нехватка: снарядов, оружия, хлеба, товаров… Так заставь подданных работать, а не флагами размахивать! Нет, ты, видите ли, почёл за благо отказаться от престола, перевалить ярмо на брата да ещё советовать ему управлять «в единении с народом». Что же сам всюду заявлял: «Такова моя воля!»? Самодержец хренов! А братец-то не дурак, тут же отказался! Хорошо хоть Временное правительство заявило, что будет воевать до победного конца, а там посмотрим.

Но что за псы пастушьи разорвали бедного Авеля? Живёт в своём Царском Селе под охраной, как у Бога за пазухой, да ещё, как докладывала разведка, просит разрешения выехать с семьёй в Англию, к кузену Джорджи. То-то близняшка обрадуется!.. Да, псы… Есть на него псы – Троцкий, Ленин и прочие большевики. Напрасно, что ли, мы позволяем им выехать из Швейцарии? Вот пусть и рвут этого злосчастного Авеля! Но сначала его армию… Что он там о ней пишет?

«Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага». То-то его доблестная армия топчется на месте по всему фронту, а славные союзники ждут, когда русские костьми лягут за их интересы. Дурак ты, дорогой Ники, не разбираешься, кто твой настоящий враг, кто при удобном случае вонзит тебе нож в спину. Уж никак не «жестокий» Вилли!

Вильгельм отложил текст отречения в сторону и взялся за фронтовые сводки – не мог себе отказать в знакомстве с новостями, хотя врачи настоятельно предлагали не портить настроение перед завтраком, это плохо сказывается на пищеварении. Оно у императора барахлило после прорыва Юго-Западного фронта войсками генерала Брусилова, когда казалось: вот ещё Россия напряжётся, и Восточный фронт Тройственного союза посыплется в тартарары. Слава Богу, у властей России не хватило ума на военное дожатие, а на доведение Ники до отречения – хватило, и теперь германский император может спокойно читать фронтовые сводки.

…У Георга на столе тоже лежал текст отречения («Интеллидженс сервис» не зря ела свой сэндвич с беконом) вместе с информацией, что член российской Государственной Думы некий Гучков намерен поставить вопрос об отправке семьи бывшего монарха к родственникам в Англию. А родственник-то кто? Он, Георг Пятый! Мало того что он сам кузен Ники, так и жена Николая Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская – внучка королевы Виктории, следовательно, сестра его, Георга. Далёокая родственница! Вот такая confusion[34]! М-да-а…

Правительство готово дать согласие на приезд Романовых, но не вызовет ли это недовольство народа? Британцы очень ревниво относятся к чести королевской семьи, а тут – отрёкшийся монарх с весьма неоднозначной историей правления. Одна Ходынка[35] чего стоит! И вообще, кузен Ники был нужен, чтобы воевать с Германией, а теперь, когда российское Временное правительство обязалось вести войну до победного конца, зачем Англии он сам и его неприлично порядочное семейство? Авель должен умереть, а Великобритании следует сменить династию, чтобы полностью отмежеваться от Романовых и Саксен-Кобург-Готов. Вот королевская резиденция – замок Виндзор – красиво звучит. Чем не название новой династии?

17 июля 1917 года Георг V своим указом учредил династию Виндзоров.

Семье Николая II было отказано в приёме в Великобритании. Её отправили в Тобольск, подальше от возможного гнева населения, затем – в Екатеринбург, где ровно через год, 17 июля 1918 года, она была расстреляна большевиками.

Каин убил Авеля. Не сам, но руку приложил.

34

– Вот уж кого не ожидал, так это вас собственной персоной.

Сяосун убрал в кобуру браунинг, с которым наготове вышел в прихожую на условный сигнал дверного звонка: три коротких, один длинный и снова два коротких.

Кавасима нажал невидимую кнопку, и тонкий стилет ускользнул в правый рукав серой суконной куртки, ничем не отличающейся от рабочей одежды портовых грузчиков. Штаны и чулки с кожаными тапочками также были самыми обычными. Только на голове не традиционная коническая соломенная шляпа, а суконная фуражка с жёстким козырьком – такие недавно вошли в обиход грузчиков.

– Проходите, господин майор, – пригласил Сяосун по-японски.

– Полковник, – сказал Кавасима. – Но называй меня просто Ли. И на «ты».

– Как скажешь, Ли, – с едва заметной усмешкой согласился Сяосун. – Ну, тогда, может, лучше говорить по-китайски.

– Пожалуй, – согласился гость.

Сяосун прикрыл дверь в спальню, где хныкал маленький Шаогун под колыбельную песенку матери, и провёл Кавасиму на кухню.

– У тебя всё, как на русской кухне, – хмыкнул полковник, присаживаясь к столу. – Они тоже так гостей принимают.

– Я пятнадцать лет жил в Благовещенске и много русского усвоил. На кухне удобно, располагает к общению. Есть хотите… хочешь?

– Нет, спасибо. И чаю не надо, я ненадолго.

– Слушаю тебя. – Сяосун тоже сел за стол.

– Должен сказать, что ты – молодец. За столь короткое время вырос до начальника личной охраны председателя Госсовета республики. В каком ты звании?

– Майор.

– А где твои хунхузы? Не разбежались после падения империи?

– С чего бы им разбегаться? Они все на нужных местах. Охрана председателя Дуань Цижуя и президента Фэн Гочжана, само собой, вся из моих людей, есть они и в управах. Короче, когда понадобится, по одному сигналу вся Маньчжурия будет в наших руках.

– В наших руках, – поправил японец.

Сяосун промолчал.

– Теперь будет другое задание. У тебя есть кому передать свой пост?

– Есть, но нужно основание.

– Сделай себе длительную командировку. Тебе известно, что Россия принимает тысячи китайцев на различные тыловые работы. Подбери группу и завербуйся под видом рабочих. В России грядёт ещё одна революция, а за ней неизбежна гражданская война. Нам важно знать, на какие силы они будут опираться. Постарайся выдвинуться в руководители. Большие, маленькие – неважно. В гражданской войне огромное значение имеет жестокость по отношению к противнику. Убить своего достаточно сложно, а вы будете там чужие, вам это просто. Убивайте без жалости, вам зачтётся. Вас будут бояться и подчиняться беспрекословно. Русских ты ненавидишь, а убивать, ненавидя, очень просто.

– Я с гражданскими не воюю, – хмуро сказал Сяосун.

– Запомни: на гражданской войне гражданских не бывает.

Голос Кавасимы звучал ровно, но что-то в нём настораживало, какая-то ледяная дымка будто обволакивала каждое слово.

Сяосун это хорошо почувствовал. Он подумал, оглянулся на шум из спальни (маленький Шаодун простудился и часто просыпался с плачем), подождал, пока Фэнсянь его укачает, и задал, наверное, главный вопрос:

– А что мы за это будем иметь?

– Резонно. Отвечаю с полной гарантией: когда мы придём в Маньчжурию, вы будете иметь всё.

Доктор оказался прав: не довелось Ивану Саяпину две недели отлёживать бока на вагонной полке. От госпиталя в городке, названия которого Илья не запомнил, до железной дороги, где-то с десяток вёрст, они с Иваном добрались на телеге по утопающему в весенней грязи просёлку. На станции повезло: в первом же поезде, идущем к Москве, нашёлся сердобольный пожилой кондуктор. Даже не спрашивая проездных документов, посадил их в свой закуток, ещё и чаем горячим поил. Правда приставал с расспросами про немцев, австрийцев – что, мол, за люди, чего к нам лезут, – и было заметно, что огорчался от неумения казаков рассказывать.

До Москвы добрались за трое суток. Поезд часто останавливался, напоминая казакам, как они прорывались к Харбину. Иван пил порошки, выданные доктором, и понемногу свежел лицом и увереннее двигался. Илька на остановках всеми правдами и неправдами добывал пропитание. Госпитальный интендант выдал им денег на дорогу из расчёта по рублю в день на человека. В прежние-то времена хватило бы не только на еду, а и на пиво, но сейчас всё было по-другому. Илька убедился в этом уже к вечеру первого дня.

Поезд остановился то ли на разъезде, то ли на крохотной станции. Илья выглянул в окно и увидел, что у вагонов выстроился ряд торговок и торговцев простенькой снедью типа домашних пирогов и солений-варений. Во рту сразу набежала слюна, а в животе зашевелился голодный червяк, требуя его заморить.

– Дядька Ерофей, – обратился Илья к кондуктору, – сколько стоять будем.

– А хрен его знает, – отозвался тот, размачивая в стакане чая чёрный сухарь. Это была его излюбленная еда: четыре сухаря и четыре стакана чая, иногда вприкуску с рафинадом. Видать, поэтому он сам был словно сухарь, только что не чёрный, а землистый. – Мы тут никогда не стояли.

– А-а, ладно, я не отойду.

Илья спрыгнул со ступеньки и лицом к лицу столкнулся с толстой бабой в распахнутом кожушке, из которого выпирала мощная грудь. Цветной полушалок сполз с черноволосой головы на широкие плечи. В руках баба держала плетёную из прутьев корзину, полную огромных жареных пирогов, у ног, упрятанных в лапти, стоял кадушок с солёными огурцами.

– С чем пироги, хозяюшка?

– С картоплей, милок, да с лучком молодым.

– Три пирога и три огурца, – Илья решил угостить дядьку Ерофея, чего он одни сухари жамкает, – на каку деньгу потянут?

– Деньгу-у? – протянула баба, оценивающим взглядом охватывая невзрачную фигуру казака в потрёпанном чекмене с тёмно-зелёными в жёлтой окантовке погонами с широкими лычками и большой буквой «А», однако с кинжалом на широком с металлическими накладками ремне. – Да ты чтойто на солдата не похож.

– Я – амурский казак вахмистр Илья Паршин.

– Амурский? – ахнула баба. – Мне сынок баял, что там золота видимо-невидимо, а по тебе не скажешь.

– Золото есть, да не про нашу честь, – неохотно буркнул Илья. – Так сколь возьмёшь за пироги? А то у меня в вагоне друг шибко раненый, домой везу, поесть ему надо.

– А сколь дашь?

– Рубль могу. Нам по рублю на день отпущено.

Баба засмеялась:

– За рупь ты счас и один огурец не купишь. Вот за ножик твой я бы дала.

– Ты бы дала, да мне не надо, – отрезал Илья. – Кинжал мне по форме положен.

– Да ладно, ладно, шутю я. Бери свои пироги за так, для раненого твоего.

– А куда ж я возьму? – растерялся Илья. – У меня и посудки нету.

– Ну, вот! Пошёл мужик на рыбалку, а крючки дома забыл. У меня и газетки худой нету…

– А давай так! – Илья вытащил кинжал, нанизал на него три пирога – аккуратно, чтобы не разрезать напополам, взял в руку огурцы. Поклонился хозяйке. – Спаси Бог, тётушка, благодарствую!

Баба перекрестила его вслед и прикрыла рот уголком платка, чтобы не рассмеяться, видя, как казак без помощи занятых рук пытается влезть на высокую ступеньку вагона. Он уж и так, и этак, и задом, и боком… нет, не получается. А вагон уже дёрнулся, поезд вот-вот тронется… Да что там «вот-вот» – уже тронулся!

На его счастье, Иван спохватился, что Ильки долго нет, пошёл искать и вышел в тамбур, когда друг уже отчаялся попасть в вагон и семенил рядом, не соображая, от чего отказаться, чтобы освободить руки. Иван мигом всё понял, принял кинжал с пирогами, а дальше Илья уже сам ухватился за поручень и взобрался на ступеньку. Успел ещё оглянуться и помахать рукой добросердечной торговке.

Пироги оказались необыкновенно вкусными, особенно вприкуску с солёными огурцами, хрусткими и пахнущими чесноком. Дядька Ерофей расчувствовался и вытащил из рундучка бутылку мутного самогона, и это было очень кстати. Битком набитый вагон спал, сопя, вздыхая, храпя и пуская газы, а троица в кондукторском закутке пировала, отпивая из стаканов по маленькому глоточку и закусывая столь же малыми дольками огурцов и пирогов. В перерывах между глотками шла то вялая, то горячая, но в целом сумбурная беседа – о войне, о революции, о жизни как в Москве, родном городе Ерофея, так и на Амуре.

В Москве Ерофей, благодаря знакомым на Казанском вокзале, посадил казаков на поезд до Казани, там им удалось забраться на третьи полки в вагоне поезда Казань – Челябинск, и это был последний длинный перегон, потому что дальше они передвигались, как зайцы, короткими прыжками: на дачных, рабочих, грузовых поездах… Где-то пробовали не пускать, тогда вперёд выступал Иван: его высокий рост, кинжал на поясе, чёрная повязка на утраченном глазу и заросшая рыжим волосом физиономия действовали устрашающе и заставляли отступать не только станционное начальство, но и бандитского вида компании. Однажды военный патруль потребовал предъявить документы, и справка из госпиталя сработала идеально, да, собственно, и отсутствие глаза у подъесаула свидетельствовало о непригодности к воинской службе.

В общем и целом на дорогу до Бочкарёвки ушло ни много ни мало тридцать три дня. За Уралом деньги ещё цену имели, поэтому, экономя на проездных билетах, выданных денег почти хватило. Правда, пришлось обменять на еду обе борчатки, но уже было тепло, по крайней мере днями, а на ночёвки они напрашивались в дома возле станций или спали на вокзальных лавках.

В Бочкарёвке нашли квартиру Черныхов. И Павел, и Елена несказанно обрадовались гостям, устроили застолье, довольно скромное, однако изголодавшимся путешественникам оно показалось царским пиром, не знали, за что хвататься. Черныхи выставили пельмени, пироги с черемшой и яйцами, жареную зайчатину (Павел сам ходил на охоту), отварную картошку с жареным лучком и шкварками; пили брусничную настойку и домашний квас, от которого газом ударяло в нос. Ох, какая ж это благодать – сытная еда в тёплом доме в окружении родных!

Дети, все трое, облепили дядьку Ивана, теребили, требовали военных рассказов. Елена ластилась к брату, старалась уделить ему больше внимания, впрочем, не в обиду Илье, потому как Черныхи позаботились и о нём: пригласили на ужин учительницу из Елениной школы, смешливую Катюшу. Молодая женщина уже больше года вдовствовала – муж по пьяной лавочке попал под поезд, – детей не было, и Катюша очень скучала. Илья после первых стопок и хорошей закуски уединился с ней в уголке и что-то рассказывал весёлое, потому что Катюша смеялась шёпотом, прикрывая рот и косясь на оставшихся за столом. Спустя некоторое время она засобиралась домой, Илья пошёл провожать и вернулся только утром.

А у Павла с Иваном шёл мужской разговор, правда, прерываемый иногда детьми и Еленой, но, тем не менее, весьма серьёзный. Павел возглавлял в Бочкарёвке большевистскую группу в ячейке объединённой социал-демократической рабочей партии, а потому агитировал шурина на предмет вступления именно в его группу.

– Большевики за простой народ, – убеждал он. – Наши лозунги: «Землю – крестьянам», «Заводы – рабочим», «Буржуев долой!». Всем всё ясно и понятно.

– А меньшевики?

– Они первым делом за созыв Всероссийского Учредительного собрания. Мол, сначала надо определить, какой должна быть Россия, а потом браться за остальные дела.

– На фронте большевики агитировали за превращение войны империалистической в войну гражданскую, призывали брататься с германцами. Мол, они тоже не за богатеев.

– Ну и как? Братались?

– Один случа́й у нас был. Пообнимались, разошлись и начали лупить друг по другу из пушек. Потом ещё и в атаку пошли, а мы в ответ – лавой. Порубали братьев на мясо.

Павел поперхнулся, закашлялся, Елена постучала ему по спине. Раскрасневшийся Черных выдохнул, покрутил головой, налил себе и Ивану брусничной, выпил залпом и успокоился.

– Вы лучше расскажите, как там наши старики, как мои Настя с ребятишками и вообще как всё обстоит в Благовещенске? – попросил Иван.

Ему было совестно, что он не спросил об этом сразу, но как-то так получалось: то одно, то другое, то чернышата, то стопка, то сестра, то закуска, то опять чернышата. Короче, спохватился только сейчас.

– Дома всё в порядке, старики здоровы, – ответил Павел, а Еленка со смехом добавила:

– Настя ждёт, казачишки растут, а ей девчонки хочется…

Павел глянул строго, и она оборвала себя на полуслове, поспешила укладывать детей.

– Язык у бабы, что помело, – сказал Павел. – Три дня назад закончился второй съезд амурских казаков. Атамана выбрали войскового. И ты знаешь, кого?

– Кого?

– Ты не поверишь! Ваньку Гамова из Верхне-Благовещенского!

– Ваньку? – изумился Иван. – Это которому я в драках нос кровянил?

– Депутат Государственной думы! – Павел даже палец поднял, чтобы звучало солидней.

– Да знаю я, его ещё в двенадцатом годе в Хабаровске депутатом выбрали. Учительствовал в разных станицах, грамоте и счёту мелких учил. Вступил в партию эсеровскую, вот и выбрали в думу. Умней не нашлось.

– Теперь он тебе всё припомнит! Все разбитые носы! – хохотнул Павел.

– Я ему однажды и зубы выбил.

Иван засмеялся, смех получился пьяноват.

– Тем паче, брат. Свои теперича береги.

– А мне плевать на него с Ефелевой башни. Подумаешь – атаман!

– Откуль? С какой башни? – прищурился Павел.

– С Эйфелевой, – сказала Еленка, снова появившаяся в горнице. – Во Франции, в Париже есть такая. Самая высокая.

Иван с уважением посмотрел на сестру. Павел усмехнулся:

– Учительша, однако. Должна всё знать.

– Всё не всё, но коечё знаю. В отличие от некоторых большевиков, – съехидничала Еленка и тут же обняла мужа: не дай бог, рассердится, поерошила чёрный чуб.

Павел в ответ аккуратно усадил её на соседний стул, погладил по руке. У Ивана при виде этой семейной ласки защемило сердце: вспомнилась Настя, её жаркие объятия, бесконечные поцелуи. Дети вспомнились, Федя и Кузя, и Машенька, которая без него родилась…

– Так чё там ещё в нашем Благовещенске? – вернулся Иван к утерянной теме.

– Да много чё. Прошли съезды крестьян, коопераций, железнодорожных рабочих, создан областной совет рабочих и солдатских депутатов. Только там меньшевики верховенствуют. Комитет общественной безопасности избрали, газету свою начали выпускать…

Иван зевнул:

– Да Бог с имя! Я в политику не лезу.

– Ну, брат, нынче мимо неё не пройдёшь: сама к тебе в дом залезет.

– Тогда и поглядим. Чёй-то Илька запропастился? Спать пора.

– А они с Катюшей ушли, навряд ли вернётся, – сказала Еленка. – Он, поди-ка, до сих холостует?

– Боится он вашего полу. С чего – не ведаю.

Голова Ивана опустилась, он вскинулся, преодолевая сонливость.

– Да уж, боится! – усмехнулась сестра. – Видали мы таких боязливых!

– Но-но-но, поговори у меня! – возбудился муж. – Видали они!

Его тоже заметно повело: брусничная начала оказывать своё действие.

– Всё, Пашенька, пора на боковую. Я Ване тут на кушетке постелю. Братик, ты не против?

– Неа, – мотнул головой Иван. – А Илька где ляжет?

– Илька нонче не придёт. Катюша его уложит.

Илья и верно появился незадолго до полудня, изумлённо-радостный, в сопровождении смущённой Катюши. День был воскресный, вторая неделя Пасхи. Павел ушёл куда-то по делам, дома была Елена с детьми.

– Мне кажется, или кого-то надо поздравлять? – с улыбкой встретила она взволнованную пару.

– Я остаюсь в Бочкарёвке, – без предисловий объявил Илья, обнимая за плечи покрасневшую учительницу. – В Благовещенске у меня никого нет, а тут теперь есть! Катюш, ты не против?

– Нет, – опустив глаза, чуть слышно сказала она и ещё пуще покраснела, запунцовела вся.

– Ой, как здорово ты, Илюшка, придумал! – радостно воскликнула Елена и бросилась обнимать Катю. – Поздравляю!

Катюша ответила на объятия, но слёзы вдруг потекли в два ручья из сияющих глаз.

– Ты чё, подруга? – испугалась Елена.

– Это я от радости, – прошептала Катя. И добавила: – Илюша замуж позвал.

– А ты-то как? Согласна?

Забывшись, Елена свои вопросы задала громко, да так, что на неё уставились все – и дети, и Илья. Катя посмотрела на них и ответила неожиданно так же громко:

– Я согласна.

Илья аж подпрыгнул и закружился на месте, сначала один, потом подхватил Катю, та – Елену, в круг тут же вклинились дети, не понимая, в чём дело, но радуясь вместе со всеми. Весёлый хоровод еле уместился в комнате.

Остановил его стук в дверь. Еленка была ближе всех к двери, она и открыла. Открыла и отшатнулась: на пороге стоял Ван Сяосун. В китайской рабочей одежде: холщовые рубаха и штаны, но ногах – чулки и тапки, на голове – шапка тюрбаном.

– Здравствуй, Еленка… То есть Елена Фёдоровна. – Он широко улыбнулся.

– Нихао, Сяосун, – медленно, ещё не придя в себя, ответила она. – Ты откуль взялся?

– Услышал, что в России люди требуются, вот и приехал. И знакомых привёл. О, Илья Паршин тоже тут! Здравствуй, Илья!

– Привет, коли не шутишь. – Веселье Ильки угасло при постороннем. – Мы пойдём, однако.

Он взял Катю за руку, и они вышли. Ребятишки сбились в кучку в уголке, исподлобья следили за взрослыми. Сяосун помахал им рукой, улыбнулся – они на улыбку не ответили.

– А что, Павла дома нет?

– По делам ушёл. Ты проходи, чё встал на пороге? Может, чаю выпьешь?

– Спасибо, не надо. Я тоже пойду. Потом увидимся. Мы тут, наверное, надолго.

– А не далековато от границы забрались?

– Так мы разве далеко? Наши собратья по всей России разошлись. Везде наша помощь нужна.

– То и плохо, что сами не справляемся.

35

Иван Михайлович Гамов, молодой черноусый мужчина с умными серыми глазами на чуть скуластом лице гурана[36], лёгким шагом по скрипучему снегу направлялся на улицу Северную. На важное собрание войскового правления не явились отец и сын Саяпины, члены правления, и войсковой атаман счёл необходимым, и уж тем более незазорным, навестить их дома лично. Авторитет ветеранов амурского казачества многие годы был незыблем, и нередко бывало, что веское слово подъесаулов Саяпиных становилось решающим. Тем более они были нужны Гамову сегодня, когда на карту поставлена судьба власти в области и городе.

Благовещенский Совет рабочих и солдатских депутатов при участии волостных комиссаров, опираясь на решение IV крестьянского съезда (очень хорошо подготовленного большевиками), объявил о роспуске избранных законным порядком областной земской управы и городской думы, а заодно потребовал упразднить добровольную гражданскую милицию и изъять у населения оружие. Земская управа и дума отказались подчиниться столь наглому покушению на законную власть. Их поддержали забастовкой служащие государственных учреждений и Госбанка. Положение усугубилось арестом командира земской милиции штабс-капитана Языкова и группы японцев из добровольной дружины, созданной для охраны собственности довольно значительной японской диаспоры. Вся милиция поднялась в ружьё, вмешались правление войска и японский консул, и большевики, ощущая нехватку сил, отступили: арестованных освободили.

Впрочем, это была не первая атака на демократию. Поползновения большевиков к захвату власти в городе и области начались сразу же, как только стало известно, что органы земства и местного самоуправления не признали октябрьский переворот и остались верны демократическим принципам. Поначалу и Благовещенский Совет, в котором верховодили меньшевики и эсеры, заявил: «Власть в Амурской области до издания законов Учредительным собранием должна принадлежать земской управе, а в городе Благовещенске – городскому самоуправлению». Но большевики распропагандировали демобилизованных солдат и безработных, добились переизбрания Совета, и 31 декабря 1917 года временный исполком возглавил большевик Мухин.

На втором областном съезде земства демократы предложили создать Народный Совет, в который вошли бы представители всех политических сил. Идею поддержало вновь избранное на IV Большом войсковом круге правление Амурского казачьего войска во главе с Гамовым, однако большевики не желали делить власть и выступили категорически против. 4 февраля они попытались захватить город явочным порядком, выставив солдатские караулы в самых важных точках города, проведя обыски и аресты, главным образом офицеров из недавно образованного «Союза борьбы с анархией». От расправы арестованных спасло своевременное появление милиции. Срочно созданная комиссия проверила обвинения в отношении офицеров и признала их надуманными.

Обыск был произведён и в гостинице, где жил Гамов. Возмущённый атаман явился на заседание исполкома Совета и потребовал немедленного освобождения арестованных, снятия караулов и извинений за обыск.

Несмотря на то что в помощь Совету из Хабаровска прибыл организатор большевистских переворотов Краснощёков со своей командой, за спиной атамана незримо маячили вооружённые казаки, и Мухин, оценив обстановку, процедил:

– Извинения за обыск приносим, а караулы несут охрану от черносотенцев и контрреволюционеров. Снять не можем. И офицеров отпустить не можем, поскольку они и есть контрреволюционеры.

– Охрану несут городская милиция и гражданские добровольцы, – спокойно парировал Гамов. – Поэтому потрудитесь отдать распоряжение о снятии караулов. Письменное. Что касается офицеров, комиссия доказала их невиновность. Извольте исполнять.

Мухин оглянулся на Краснощёкова, но тот промолчал. Председатель областного исполкома сверкнул глазами и написал распоряжение.

Таким образом демократический Благовещенск дважды не допустил переворота и оказался единственным городом на Дальнем Востоке (да, пожалуй, и во всей России), не склонившим покорно голову перед большевистским насилием. А Иван Михайлович Гамов показал себя твёрдым и решительным в критические минуты. Казаки убедились, что он достоин атаманской булавы, что в отстаивании народных прав и свобод он готов идти до конца, невзирая на опасности и лишения.

Однако, бывает, жизнь ставит человека в условия, какие и придумать невозможно, и тогда прежние устои могут дать трещину, а то и вовсе разрушиться. Похоже, именно в такие и попал сейчас войсковой атаман.

21 февраля земцы, думцы и правление войска с утра приступили к созданию Народного совета, которому предполагалось передать всю власть в городе и области. По этому вопросу и проводилось экстренное заседание правления, на которое не явились Саяпины. Конечно, простого большинства членов правления было достаточно для участия в Народном совете, однако Гамов, освоивший в Государственной думе основы демократии, желал большинства конституционного, то бишь двух третей голосов за принятое решение. Без этого – он свято уверовал – дело рано или поздно рухнет. Саяпинских голосов как раз и не хватало.

Гамов поспешил к ним домой, потому что мухинцы, снова отказавшись от приглашения войти в Народный совет, стали рассылать по учреждениям солдатские наряды. Снова запахло захватом власти. Городская управа опять призвала граждан встать на защиту своей свободы.

– Стой!

Поглощённый мыслями о разворачивающихся здесь и сейчас исторических событиях, Иван Михайлович не понял, что хриплый простуженный окрик относится к нему.

– Кому сказано: стоять!

Гамов оглянулся: его догоняли два солдата с винтовками наперевес. Остановился, разглядывая их обмундирование: потрёпанные шинели, комковатые папахи, на ногах – грубые ботинки и обмотки. Пожалел: мёрзнут, поди, бедолаги, мороз-то нынче разыгрался не на шутку. Много их скопилось в Благовещенске, демобилизованных и дезертиров, голодных и оборванных, жаждущих следовать призыву большевиков «Грабь награбленное!». Опора советской власти, усмехнулся он навстречу налетевшим, запыхавшимся, краснолицым от мороза.

– Чего лыбишься?! Кто таков?! Предъяви доку€мент!

– А вы кто такие, чтобы у граждан документы требовать?

– Мы – революционная власть!

– Вла-а-сть, – иронически протянул Иван Михайлович. – А мандат у вас есть?

– Вот наш мандат! – они дружно выставили винтовки.

«А Мухин их неплохо выдрессировал», – подумал атаман.

– Я – Гамов Иван Михайлович, войсковой атаман Амурского казачьего войска, – чётко выговаривая каждое слово, произнёс он.

– А на тебе не написано, что ты – атаман, – осклабился один из них, сутулый, звероватый, похожий на вставшего на дыбы медведя. – Нет доку€мента – топай с нами в штаб. Там разберутся, какой ты атаман. Ишь, разоделся бур жуйчик!

Иван Михайлович и впрямь мог сойти за успешного предпринимателя, купца первой гильдии или фабриканта. По случаю крепкого мороза он надел бекешу, этакий чекменёк на овчинном подкладе, смушковую папаху и меховые сапоги с барашком по верху голенища. Тепло и легко, на лютую зависть этим бесприютным солдатам.

В этот момент он запоздало посожалел, что благовещенские демократы, эти говорливые интеллигенты, упустили возможность перетянуть на свою сторону солдатскую массу, а большевики наобещали им всякой всячины за счёт богатых «буржуйчиков», ослепили глаза лёгкой добычей, они и ринулись за обещанным, теряя остатки разума. А могли бы встать железной стеной перед бандами низвергателей империи, разрушителей великого государства.

Заложив руки за спину, глядя исподлобья на солдат, он ещё обдумывал, как поступить, но вдруг послышался скрип саней, лошадиное фырканье и понукание «но, но!». Из-за угла вывернула упряжка – лошадь и розвальни, нагруженные стогом сена. На верху стога восседали два казачонка, а рядом с розвальнями вышагивала высокая широкоплечая фигура в полушубке и пимах с вожжами в одной и кнутом в другой руке. Из-под лохматой бараньей шапки на Гамова и солдат посмотрело угрюмое рыжебородое лицо с повязкой на одном глазу. Никак Иван Саяпин?!

– Будь здрав, Иван Фёдорович, – поспешил первым поздороваться Гамов. – Если не трудно, подойди на минутку.

– И тебе не хворать, Иван Михалыч, – откликнулся Саяпин и неспешно подошёл, похлопывая кнутом по пимам. – Чёто случилось?

– Да вот, – усмехнулся Гамов, – солдаты из совдепа не верят, что я – атаман Амурского войска. Арестовать хотят.

– Они случа́ем не пьяны?

– Ну, ты, циклопа одноглазая, – оскорбился звероподобный, – шоркай отседова. Не то второй глаз потеряешь.

В поддержку своих слов он вскинул винтовку. А дальше случилось то, чего ни Гамов, ни солдаты никак не ожидали. Свистнул кнут, ремённая петля обвилась вокруг винтовки, и та после вроде бы незаметного рывка Ивана оказалась у него в руках. Иван скинул на снег правую рукавицу, передёрнул затвор и направил ствол на солдат.

На всё про всё ушло не больше двух, от силы трёх секунд. Обалдевшие солдаты переглянулись и подняли руки, причём второй бросил свою винтовку в снег.

– Вот и правильно, – сказал Иван. – А теперь кру-у-го́м, и чтоб духу вашего не было.

Повторять не пришлось. Солдаты повернулись и припустились без оглядки. Казачата на сене дружно закричали «ура!».

Саяпин подобрал вторую винтовку и направился к саням.

– А я к вам шёл, – в спину ему сказал атаман.

– Ну так пошли, – не обернувшись, откликнулся Иван.

Квартал прошли молча. Скрипел снег под копытами пегой лошадки, полозьями саней и подошвами сапог, на вершине копны о чём-то гомонили Кузя с Федькой. Морозный воздух искрился под лучами утреннего солнца.

– Где это ты наловчился так работать кнутом?

– Да, был на фронте один циркач, в разведке служил. Так он кнутом такие фортеля выкидывал! Патроны ставил в ряд и по одному выщёлкивал. У него и научился. Убили его потом.

На базу€ Иван с сыновьями принялся разгружать сено.

– А ты не хочешь послушать, о чём я собрался поговорить с твоими дедом и отцом? – спросил Иван Михайлович.

– Не-а, я ж не член правления. У вас свои интересы, у меня – свои.

– А ты чё такой смурной?

– А чему радоваться? Думаете, Благовещенск против всей страны выстоит? Договариваться надо.

– Большевики не хотят. Но помощь нам придёт: атаман Семёнов из Читы, те же японцы.

– Блажен, кто верует. А звать японцев – родину предавать. Они, ежели придут, так и останутся.

Гамов постоял немного в ожидании продолжения разговора, но его не последовало, и он ступил на крыльцо.

Кузьма Потапович и Фёдор Кузьмич были дома и очень удивились, увидев на пороге войскового атамана. Поздоровались за руку, пригласили:

– Проходи, Иван Михайлович, будь как дома. Чем обязаны такой чести?

Уселись за столом. Фёдор мигнул Арине Григорьевне, та кинулась самовар разжигать, но Гамов остановил:

– Не спеши, хозяюшка, благодарствую. Я к вам, господа казаки, не чаи пришёл распивать, а по делу наиважнейшему.

– Слушаем, Михалыч, – прогудел дед Кузьма.

– У нас ведь только двое остались из первых амурских казаков: вы, Кузьма Потапович, да Роман Кирикович Богданов, – начал атаман, – и ваше мнение, как и мнение Фёдора Кузьмича, на заседании правления имеет большое значение. – Он выдержал паузу, чтобы дед проникся смыслом сказанного, и продолжил: – Время наступает, возможно, самое ответственное за все годы существования Амурского войска. Так называемый Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, захваченный большевиками, объявил, что берёт власть в свои руки. То есть свергает законно избранные земскую управу и городскую думу. Однако управа и дума, в противодействие совдепу, начали создавать Народный совет. Войсковое правление сегодня утром единогласно решило защищать легитимную власть всеми средствами, вплоть до вооружённой борьбы. Единогласно всеми бывшими на заседании.

Гамов снова сделал паузу и посмотрел в глаза Кузьме и Фёдору. Те приняли явно читавшийся укор и покаянно наклонили головы.

– Прости, Иван Михалыч, – густой голос деда путался в рыжей бороде, – это я сам не пошёл и Фёдора отговорил. Не дело вы задумали – русским иттить супротив русских. Ежели мы зачнём промежду собой зубатиться, нас любая сволота с грязью смешает.

– Не мы это задумали, Кузьма Потапович, – тяжело уронил Гамов. – Вынуждают нас. Мыто хотели по-хорошему, без пролития крови, но большевики… Для них же нет ничего святого! Ради своей власти Родину продают! Китайцев призывают. Наверняка что-то им обещают взамен.

– А мыто зачем спонадобились? – вмешался Фёдор. – У правления и без нас голосов в достатке.

– Для многих казаков ваше слово превыше решения правления.

– Пущай каждый сам за себя решает. Мы не хотим в политику вмешиваться. Устали.

– Один умный человек, не помню имени, сказал: если ты не хочешь заниматься политикой, она займётся тобой. Не пожалели бы!

– Чему быть, того не миновать! – сказал дед Кузьма.

36

21 февраля в 9 часов вечера в бывшем доме военного губернатора, занятого областным Советом рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, собрались члены исполкомов областного и городского советов, комиссары участков, на которые большевики успели разбить город, партийные активисты. Присутствовали и посланцы из Хабаровска во главе с Александром Краснощёковым, у которого была странная, на взгляд амурцев, партийная кличка Тобинсон. Они знать не знали, что это была не кличка, а вроде бы настоящая фамилия, под которой Абрам Моисеевич Краснощёк жил и работал в Америке.

Заседание открыл председатель областного исполкома Фёдор Мухин:

– Товарищи! Ситуация в городе обостряется с каждым часом. Мы готовы взять власть, но сил у нас недостаточно. Что мы имеем? Порядка тысячи демобилизованных солдат, около трёхсот рабочих и экипажи канонерских лодок Амурской флотилии, зимующих в Астрахановском затоне. В сумме – тысячи полторы. Из оружия – винтовки и ружья, пистолеты, несколько пулемётов с канонерок с ограниченным количеством патронов. Артиллерию с канонерок снять невозможно, пригнать в город канонерки – тоже. Сами понимаете: мороз, толстый лёд. Наши против ники…

– Наши враги, – жёстко врубился Краснощёков. – Меньшевики, эсеры и царское офицерьё – наши враги. Да, по сути, и казаки – тоже.

Мухин искоса глянул на него и поправился:

– Да, наши враги имеют в своём распоряжении вооружённые отряды городской и гражданской добровольной милиции, казаков-фронтовиков и непризванных. Плюс японская добровольная дружина. По нашим подсчётам, всего – около пяти тысяч. Но может быть больше, потому что они призвали к оружию горожан. Кроме того, в их распоряжении четыре пушки из казачьей батареи и некоторое количество пулемётов. Давайте решать, что и как предпринимать.

Обсуждение затянулось. В одиннадцать часов вечера в задымленную от бесконечного курения комнату явился караульный солдат и доложил Краснощёкову и Мухину, что прибыла делегация от исполкома Народного совета.

– Вот даже как! – удивился Краснощёков. – Когда мы их звали на наше заседание, они отказались, а теперь что, передумали? Кто в делегации?

– Дык эти, из земства, говорят, мол, они из думы, и с ними этот, атаман казачий, – промямлил чуть живой от мороза солдат. – Сменили бы нас, вконец же уже иззябли.

– Сменят сейчас, – сказал Мухин. – Делегацию впустите.

– И это, – замялся солдат – Ещё милиция с имя. Пущать?

– Нет, только делегацию. Остальные пусть мёрзнут, если хотят.

Вскоре в комнату вошли четыре человека.

– Представьтесь, граждане, – сказал Мухин. – Многие вас не знают.

– Я – председатель исполкома Народного совета Кожевников, со мной – члены Совета председатель областной земской управы господин Шишлов, городской голова господин Алексеевский и войсковой атаман Амурского казачьего войска господин Гамов.

– С чем пожаловали? – ядовито осведомился Краснощёков. – Мы вас можем принять лишь со сдачей полномочий и признанием власти Советов.

– А кто вы такой, что говорите «мы»? – вежливо, но с явной издёвкой, поинтересовался Кожевников. – Мы, Николай Вторый? Гражданин Мухин нам известен как избранный руководитель исполкома совдепа, а кто вы?

– Я – Краснощёков! – не сдержавшись, воскликнул представитель Хабаровска. Спохватился и добавил уже более сдержанно: – Председатель Дальневосточного краевого совета рабочих и солдатских депутатов.

– Следовательно, сударь, вы в Благовещенске гость, вот и ведите себя соответственно.

Краснощёков напыжился, но не нашёлся, что сказать, а Кожевников обратился к Мухину:

– Гражданин Мухин, мы пришли с повторным предложением от Народного совета, а именно: установить в Благовещенске коалиционную власть для сохранения жизни горожан и порядка в области. Созданный в прошлом году усилиями земства, думы и правления войска коалиционный Комитет общественной безопасности показал свою дееспособность. Его опыт открывает перспективу совместной работы. Для этого необходимо снять ваши караулы с тех учреждений, где они ещё остались, и разоружить воинские части, подчиняющиеся вашему исполкому.

– Почему разоружить только наши части? – прервал выступающего Мухин. – У вас половина города, включая гимназистов, получила оружие.

– Потому что зафиксировано множество случаев самочинного и неспровоцированного применения оружия именно вашими подчинёнными. Наши без команды не стреляют. Оружие следует сдать на хранение войсковому правлению.

– А казаки что, держат нейтралитет? – вмешался Краснощёков. – Господин Гамов, выходит, посредник?

– Атаман Гамов осуществляет военное руководство в составе Народного совета. Он – человек не военный, и это гарантирует непредвзятое отношение к вопросам безопасности.

Мухин оглядел комнату. Члены исполкомов, большевики и сочувствующие, невольные участники столь необычного совещания, сидели молча, дымили самокрутками, но в воздухе явственно ощущалось высокое напряжение. В окно, в жидком свете электрического фонаря при входе, был виден берег Амура, заполненный толпой вооружённых людей.

«Ясно, что это не сторонники советской власти, и ждать поддержки от них неразумно. Эти, на улице, очень опасны, и силы, конечно, не равны, – подумал он, – придётся отступить».

А вслух сказал:

– Каковы будут встречные действия Народного совета?

– Мы разоружаем гражданскую добровольную милицию, – ответил Кожевников.

– Вы гарантируете нам безопасность, гражданин Гамов? Судя по вашим сопровождающим, – Мухин кивнул на окно, – от них можно ожидать, чего угодно. Вплоть до расправы над безоружными.

– Если вы соглашаетесь с нашими предложениями, то, пока производится разоружение, вы будете в надёжном месте под охраной.

– Сейчас самое надёжное место – городская тюрьма, – усмехнулся Краснощёков.

– Пожалуйста, найдём место в тюрьме, коли пожелаете, – сказал Шишлов. – Там есть специальные помещения для политических, отдельно от уголовников.

– Ну так как, гражданин Мухин?

– Оставьте нас на десять минут, мы посоветуемся.

– Пожалуйста.

Делегация вышла на крыльцо. Охрана из солдат куда-то исчезла, возможно, просто сбежала. Вооружённая толпа придвинулась вплотную к ступеням. Послышались голоса:

– Ну что там? Долго ещё?.. Гнать их в шею!.. Они Владик и Хабаровск разорили, и нас разорят!.. Кончать надо, и вся недолга!..

– Спокойно, граждане, спокойно, – поднял руку Кожевников. – Поберегите свою энергию, она ещё пригодится.

Толпа, однако, продолжала шуметь, угрожающих криков становилось всё больше, грохнул выстрел из ружья. Гамов выступил вперёд. Сильный голос перекрыл шум толпы:

– Казаки!

Крикуны сразу притихли, зашевелились, заоглядывались. К крыльцу протиснулись несколько человек – кто в полушубке, кто в шинели, все в папахах и с оружием.

– Здесь мы, атаман. Приказывай!

– Встаньте здесь, – негромко сказал Гамов. – Никого не впускать и не выпускать, кроме членов Народного совета. А вы, граждане, продолжайте шуметь. Требуйте ареста большевиков. Пущай вас боятся. Но рукам воли не давать. Мы – не разбойники, не хунхузы какие-нибудь.

На крыльцо из дома выглянул парень в расстёгнутом пальто с красным бантом на отвороте:

– Эй, господа, айда-те! Ждут! – И скрылся.

– Идёмте, – сказал Кожевников членам Народного совета, а Гамов предупредил казаков:

– Услышите выстрел – врывайтесь на подмогу.

Большевики ждали стоя. При появлении делегации Мухин протянул Кожевникову лист бумаги:

– Это – текст телефонограммы с моей подписью. Мы согласны. Я уже позвонил куда надо.

Делегаты и подумать не могли, что большевики используют отпущенные десять минут не для споров, как обычно, а для конкретных действий. Выход из дома губернатора в сквер возле Общественного собрания никем не охранялся, и это, по сути, оказалось весьма важным для последующих событий.

Мухин отправил несколько человек в пункты размещения солдат, поддерживающих советы, и к рабочим на территории Чепуринского завода, бастовавшим уже несколько дней, с одним заданием: немедленно уходить из города к Астрахановке, под защиту экипажей Амурской военной флотилии, безоговорочно стоявших за большевиков. По телефону был отдан приказ караулу на телеграфно-телефонной станции разослать в ближайшие города, признавшие новую власть – то есть в Читу, Хабаровск, Владивосток, Свободный (бывший Алексеевск) и на станцию Бочкарёво, – призыв прийти на помощь амурским большевикам.

Краснощёков предлагал и самим уйти через сквер, однако Мухин не согласился: их побег открылся бы сразу, и Народный совет не стал бы медлить с ликвидацией противников.

– Но они нас могут расстрелять, – волновался главный борец за Советскую власть на Дальнем Востоке. – Я бы на их месте так и поступил.

– Они интеллигенты, не от мира сего, – усмехнулся Мухин. – Что обещают, всё исполняют. Гамов гарантировал безопасность, значит – обеспечит.

– Вряд ли он удержит толпу, если та захочет нас линчевать!

– Это что, казнь такая? – удивился Алексеевский.

– Казнь! – сорвался Краснощёков. – Через повешение, без суда и следствия!

– Тогда пусть лучше отправят нас в тюрьму, – сказал его товарищ Бугаев.

Остальные промолчали.

– Что ж, в тюрьму, так в тюрьму, – подвёл черту Мухин. – Нам не впервой.

Мухина, Краснощёкова, Бугаева и ещё шесть большевиков под охраной казаков повели «на горку» сквозь рычащую, брызжущую злобой толпу. Они чувствовали себя неуютно, потому что впервые так близко столкнулись с яростью людей, которым, казалось бы, ничего плохого не сделали, но которые были готовы растерзать их на куски.

Гамов остался возле дома губернатора, придержав остальных участников мухинского заседания:

– Подождите малость, вы пойдёте в другое место.

Кого-то увели в полицейское управление, кого-то – в подвалы Чуринского магазина, кого-то – в казармы военного лагеря. Утром выяснилось, что около тысячи человек – солдат и рабочих – ушли в Астрахановку, что в семи верстах от города, на базу флотилии. Естественно, с оружием – никто и не подумал разоружаться.

Этот факт вызвал в руководстве Народного совета небольшую дискуссию. Кожевников, Шишлов и Алексеевский намеревались махнуть на «большевистские остатки», как изящно выразился городской голова, демократической рукой и заняться насущными делами, коих было (опять же, по мнению Алексеевского) невпроворот. Гамов, милицейские командиры Языков и Лемешев ратовали за то, чтобы покончить с «красной заразой» до основания, а для этого идти походом на Астрахановку.

– Вы думаете, они смирятся с поражением? – спрашивал атаман демократов. – Вся страна встала перед ними на колени, а тут какой-то Благовещенск заартачился, требует легитимности власти.

– Большевики начали с Петрограда, мы начнём возрождение с Благовещенска, – возразил Кожевников. – Глядя на нас, Россия поймёт, что с большевиками можно справиться и без пролития крови, последует за нами. Вы же сами говорили, что Забайкальское и Уссурийское войска придут на помощь. Семёнов там, Калмыков…

– Говорил и верю, что придут. Но без крови не обойтись, и для начала надо взять Астрахановку.

37

22 февраля прошло в организационных хлопотах. Заместитель Гамова, полковник Вертопрахов, собрал офицеров и распределил командование отрядами – городской и добровольной милиции, гимназистов и старшеклассников реального училища с их учителями, служащих учреждений и частных компаний, просто обывателей и лиц вольных профессий. Японская диаспора представила добровольческую дружину. Из медицинских работников сложился специальный отряд. Всего набралось около шести тысяч, однако людей, владеющих оружием, было мало, а знакомых с воинским делом и того меньше.

– Ну как, Роман Андреевич, наши дела? Отстоим демократию? – Гамов вернулся с телеграфно телефонной станции, где пытался связаться с атаманом Семёновым.

Сорокасемилетний Роман Андреевич Вертопрахов успел повоевать и в китайском походе 1900 года, тогда он был хорунжим, и в Русско-японскую – участвовал в рейде генерала Мищенко на Инкоу, а в 1915-м сформировал 2-й конный полк Амурского войска, вместе с ним ушёл на фронт и с ним же в январе 1918-го вернулся в Благовещенск. Восемь орденов и три медали отметили его заслуги. Самым ценным для него был орден Святого Георгия IV степени. Да, из «георгиевских» самый малый, но он давался за конкретные боевые подвиги, а не вообще «за храбрость», тем и памятен. Опытнее его в военном деле не было в это критическое время не только в правлении войска, но и, пожалуй, во всём Благовещенске.

– Трудно сказать, Иван Михайлович, – ответил полковник. – По количеству мобилизованных я вам докладывал, военного опыта у них кот наплакал. Офицеры – тыловики, пороха не нюхали, боевыми подразделениями не командовали, про гражданских и говорить нечего. Самые опытные, солдаты-фронтовики, ушли в Астрахановку. Железная дорога в руках большевиков, по ней к ним придёт подкрепление – и техникой, и живой силой. Кстати, как там с Семёновым? Что-нибудь обещает?

– Нет связи, – угрюмо уронил Гамов. – А китайцы держат нейтралитет. Ладно… Бог с ним, с Семёновым. Насколько знаю, он всегда о себе заботился. Как наши казачки?

– Казаков я взял под своё командование. Они уже получили задание: по Новотроицкому тракту обойти Астрахановку и с севера ударить по тылу большевиков. Мало их, но я больше всего рассчитываю на их военный опыт, на верность долгу.

«Знал бы ты о моём разговоре с Саяпиными, – подумал Иван Михайлович, – верно, поостерёгся бы столь решительно им доверять».

Полковник явно жил ещё свежими воспоминаниями о боях, где казаки показывали отчаянную решимость, верность воинскому братству, и этого для него было достаточно.

– А офицеры, – хмыкнул Вертопрахов, – вы не поверите, решили состряпать что-то вроде бронепоезда.

Полковник не шутил. Из офицеров сложилась группа, взявшаяся создать бронепоезд. Для этого водрузили на платформу пушку, защитили её железными листами; листами же блиндировали паровоз и борта платформы с прорезями для стрелков, и к утру следующего дня «бронепоезд» был готов. Паровоз толкал платформу впереди себя, а сзади к нему прицепили два вагона с отрядом горожан. Другие отряды должны были наступать пешим порядком.

Казалось, всё было продумано основательно: к полудню «бронепоезд» двинулся в поход, отряды пошли по намеченным маршрутам. Однако получилось, как в известной присказке писателя Льва Толстого: «Чисто писано в бумаге, да забыли про овраги: как по ним ходить».

«Оврагами» оказались сначала засады с пулемётами в окраинных домах Астрахановки: первые же очереди скосили пару десятков идущих нестройной толпой защитников законной власти. Остальные попадали в снег, не зная, что дальше делать. Кто шёл по обочине, нырнули в стороны, под прикрытие кустарников и редких деревьев: какая-никакая, а всё же защита.

Подошедший «бронепоезд» успел сделать два пушечных выстрела в сторону затона, оба взломали толстый лёд. В ответ заработала артиллерия канонерок. Орудия были меньшего калибра, зато артиллеристы опытные. Броневую платформу разнесли в щепки, погибли три офицера и несколько рядовых. Стрелки, что сидели в пассажирских вагонах, не стали искушать судьбу – вывалились наружу и по шпалам пустились наутёк. Матросы стрелять по ним не стали – пожалели, да и снарядов было маловато.

Первая атака на большевиков захлебнулась. Вторая и третья – 24 февраля – лишь добавили потери среди атакующих, и Вертопрахов, по приказу Народного совета, временно прекратил попытки.

На два дня установилось негласное перемирие. Богатые горожане потихоньку – так, на всякий случай – побежали с семьями в Сахалян. Командиры отрядов пытались использовать время для обучения своих подопечных хотя бы основным правилам поведения в бою, но толку было мало. В городе чувствовалось что-то вроде апатии. Гамов объявил всеобщую мобилизацию, но ряды защитников свободы пополнились незначительно.

А вот большевики действовали быстро и энергично. Во-первых, они создали военно-революционный комитет во главе с Катуниным-Агибаловым. Комитет немедленно организовал Объединённый революционный отряд из солдат, матросов и рабочих, командование отрядом возложили на большевика Аксёнова. Со станции в Бочкарёво комитет сообщил о положении дел во все точки, докуда могли дотянуться, прося о помощи, в окрестные деревни и сёла разослали агитаторов, обещая крестьянам хорошую поживу в богатом городе. И помощь к ним пошла потоками: по железной дороге эшелонами с оружием и сторонниками советской власти, по зимним трактам и просёлкам обозами с продуктами.

С обозами «посчитаться с городскими богатеями» шли крестьяне, главным образом парни, вооружённые охотничьими ружьями, топорами и вилами. Владивосток прислал 500 демобилизованных солдат с четырьмя пушками и двенадцатью пулемётами. Чита выслала 15 платформ с орудиями и снарядами. Никольск-Уссурийский – целый полк, Хабаровск – 1200 красногвардейцев, к которым в Бочкарёво присоединился отряд китайских рабочих во главе с Ваном Сяосуном. Для общего руководства приехали члены Дальневосточного краевого исполкома Губельман и Минаев.

За два дня в Астрахановке собралась целая армия, не менее 15 тысяч человек. Подбадриваемая ежедневными митингами, на которых с зажигательными речами выступали Губельман, Минаев и другие большевики, она просто полыхала от нетерпения покончить с белыми, как стали называть тех, кто осмелились не признавать советскую власть. После окончания перемирия она отбила ещё три попытки благовещенцев атаковать, а ранним утром 27 февраля перешла в наступление.

Большевистские отряды входили в город тремя колоннами. Одна по берегу Зеи вышла к Бурхановской и Корсаковской улицам, вторая мимо ипподрома – на улицу Театральную (часть её повернула к вокзалу), третья – по Новотроицкому тракту до Игнатьевского шоссе и там разделилась: одна часть пошла в обход города с севера к тюрьме, чтобы освободить сидящих там членов исполкома и Краснощёкова, другая повернула к вокзалу. Военно-революционный комитет знал, что у вокзала засели наиболее боеспособные группы белых, и их следовало уничтожить в первую очередь. Для отличия от белых сторонники советов нацепили красные банты на грудь и такие же повязки – на рукава, стали называться красными.

Тюрьму взяли без единого выстрела. Однако вместе с освобождёнными большевиками на улицы города вырвались сотни уголовников. Они мгновенно сориентировались в обстановке, обзавелись красными повязками, начали разоружать горожан и группами пошли по дворам «наводить революционный порядок», попутно занимаясь «ревизией» магазинов и лавок.

Колонне, наступающей по Корсаковской и Бурхановской, попытался противостоять отряд гимназистов-старшеклассников и служащих, охранявших перевоз через Зею. Один из красных, будущий командующий партизанской армией Безродных, вспоминал: «Тем временем наша рота, двигавшаяся по Корсаковской улице, отрезала белогвардейцев, защищавших берег Зеи от остальных “защитников города”. Окружённые с трёх сторон белые бросились бежать через сад туристов на китайскую сторону Амура, но поставленный на берегу Амура пулемёт быстро покончил с ними. На льду осталось около двухсот убитых белогвардейцев». Позже многие тела погибших были спущены в проруби быстрого Амура.

На китайскую сторону побежали не только гимназисты. Никогда не воевавшие и даже не умеющие стрелять горожане бросали оружие и уходили с позиций сначала по домам, а потом, уже семьями, тоже в Сахалян. По льду Амура шли повозки, нагруженные детьми и вещами. Не были исключением даже казаки. Они отличались от горожан лишь тем, что не бросали оружие: казак без оружия уже не казак.

Отчаянно дрались офицеры на вокзале, но силы были слишком неравны. Погибли три четверти состава защитников, остальные отступили в город и тоже ушли через реку.

Перебрались в Сахалян и войсковое правление вместе с атаманом, и члены Народного совета. Перевезли туда же ценности из Государственного банка на сумму около 40 миллионов рублей золотом, что позволило красным обвинить Гамова в присвоении народных денег, хотя на самом деле ценности были сохранены от грабежа. Как писала в годовщину событий газета «Амурское эхо»: «…этой мерой были спасены от большевиков десятки миллионов, и они лишились главного лакомого куска, из-за которого шли на город…».

К концу дня весь Благовещенск был уже в руках красных, и началось то, что позже некоторые свидетели и исследователи назовут резнёй и массовым грабежом.

Красногвардейцы и те, кто под них подделывался, врывались в дома, лавки и магазины, убивая всех, кто пытался противодействовать, хватая всё маломальски ценное и громя ненужное. Крестьяне, привозившие красным продукты, нагружали подводы и сани мебелью, одеждой, граммофонами с пластинками, посудой и прочими хозяйственными принадлежностями, отправлялись домой и снова возвращались, чтобы продолжить «пир победителей».

Убийства в эти дни стали обыденностью, они пьянили своей безнаказанностью. В домах и во дворах валялись трупы не только мужчин, но и женщин, стариков, детей, убитых чаще всего не пулями, а штыками, ножами и даже простыми вилами. Кровью напитывался мартовский снег, кровь глушила в людях всё человеческое, и наружу лезла звериная натура, обнажая клыки и когти.

Фёдор Иванович Чудаков так её и представлял, эту натуру, в виде клыкастого и когтистого чудовища, с пастью, из которой капала кровавая слюна. Совершенно потерянный, он бродил по городу, и его почему-то никто не трогал: то ли узнавали в нём знаменитого и уважаемого журналиста, то ли своим видом он напоминал городского сумасшедшего, а они тоже как бы под покровительством свыше. Он вернулся домой, где ждали жена Варвара Ипполитовна и шестилетняя Наташа, без единой царапины, но с выжженной дотла душой.

– Варенька, это – Армагеддон! – переступив порог, произнёс Фёдор Иванович голосом, лишённым какой-либо окраски, и упал без сознания.

Варвара Ипполитовна привела мужа в чувство с помощью нашатырного спирта, уложила его на диван. Фёдора Ивановича трясло, он метался, звал на помощь, покрывался испариной, потом затих. Варвара Ипполитовна с Наташей на коленях сидела у него в ногах. Она устала и, кажется, задремала. Очнулась от голоса Фёдора, спокойного и твёрдого.

– Я, Варенька, взглянул сегодня в зеркало и увидел морду зверя. Страшного, кровавого. Это – конец моего пути!

– Мы – с тобой. – Голос Варвары Ипполитовны тоже был спокоен и твёрд. – Я уложу Наточку спать, и мы побудем вдвоём.

– Хорошо.

Днем 1 марта случайно зашедший к Чудаковым журналист нашёл мёртвыми всю семью: самого Фёдора Ивановича, его жену-учительницу Варвару Ипполитовну и шестилетнюю дочку Наташу. Осталась записка: «Ко всем. Прощайте! Уходим от вас честными и чистыми: на наших руках нет крови. Будьте счастливы! Да здравствует разум! Фёдор Чудаков. В.И. Чудакова. 28 февраля 1918 г.»

Благовещенск, сам растерзанный схваткой красных и белых, был потрясён. Талантливейший поэт и сатирик, всю свою недолгую жизнь боровшийся с самодержавием, не принял большевистский переворот и не захотел быть к нему причастным даже косвенно. Похороны семьи Чудаковых собрали сотни людей, превратились в манифестацию против насилия, и большевики, уже крепко взявшие власть в свои руки, не решились ей помешать.

Многие годы спустя никто не может сказать, сколько жертв принесло противостояние красных и белых, особенно разгул погромов, когда город был многократно изнасилован бандами победителей и мародёров и уже никогда не вернулся к прежней жизни. Советские историки насчитали всего 250 убитых и 400 раненых с обеих сторон, а свидетели событий говорят о тысячах трупов, которых собирали и складывали штабелями, без различия белых и красных. Не исключено, что бо́льшую часть погибших унесли воды Зеи и Амура, как за 18 лет до этого – китайцев.

38

– Прячьтесь! – ворвался в дом Иван. – Все прячьтесь! Красные бандиты идут, никого не жалеют.

Он стоял в дверях, забыв закрыть их за собой, в прихожую змеями вползал холод.

Дед с Фёдором, Арина с Настей и приехавшая в гости Елена сидели на кухне, чаёвничали. Набатное появление Ивана застало их врасплох. Однако не всех.

– Как это прячьтесь?! – вскакивая, рявкнул дед Кузьма. – Али мы не казаки?!

Ноги – по возрасту, всё ж закончил девятый десяток лет – держали уже плохо, но вперевалку онтаки прошёл в горницу, Фёдор – за ним. Сняли со стены, с ковра, шашку и винтовку. Шашка именная, дедова, с надписью «За храбрость», дед и взял её, Фёдор проверил затвор винтовки, пошёл в кладовую за патронами.

– Дети где? – нервно спросил Иван у Насти.

– У нас, – ответила Елена. – Играют.

– Бёгом туда! Спрячьте их и сами спрячьтесь!

– Настюхе только и бегать, – кивнула Елена на выпирающий живот снохи. – Я пойду.

– А ты? – Иван взял жену за плечи, заглянул в глаза, поцеловал: – Иди, лада моя, прячься в подклете. За бочками, за ящиками, сиди тише мыши.

Настя тихо заплакала и ушла. Иван тоже пошёл было в кладовую за своей винтовкой.

– Сынок, а мне что делать? – спросила вслед Арина Григорьевна.

Иван обернулся:

– Ой, мама, прости, задумался и не заметил тебя. Иди с Настей.

– Там двоим не спрятаться. Я уж тут, с вами. – Она грустно улыбнулась: – Я ли не казачка! Мы с твоим отцом в одногодье родились, вместях и помирать будем.

Иван вернулся, обнял её:

– Ну чё ты, родная моя? Мы ещё повоюем.

Арина надела борчатку, они взяли в кладовой оружие (мать – охотничье ружьё, сын – свою винтовку), запаслись патронами и вышли на вечерний двор.

Над городом тут и там рдели дымные облака пожаров, доносились крики и выстрелы. Погром приближался скачками, от дома к дому. До Саяпиных оставалось десять-двенадцать усадеб. Коегде хозяев уже не было, ушли за Амур. Предлагали, кстати, и Саяпиным, но дед отказался наотрез, а сын и внук не стали перечить. Вообще-то все надеялись, что обойдётся: они ни на чьей стороне не участвовали, а нейтральных никто никогда не трогал. А Иван, отправив сестру к детям и наказав хорошенько спрятаться, одновременно и тревожился за их безопасность, и надеялся, что зачастую пустующий после смерти Татьяны Михайловны дом не подвергнется разграблению.

Трое мужчин и одна женщина стояли у ворот и напряжённо вглядывались в сгущающийся сумрак. Одни против надвигающейся мрачной и ужасающей силы. Она не была неведомой, они хорошо знали, кто её порождает и что её питает. Её нельзя было назвать зверской, потому что звери не способны на злобу и ненависть, присущие только человеку, но было одно свойство, всё-таки роднившее человека и дикого зверя-хищника, и свойство это было самое жуткое: кровожадность.

Да, на улицах доселе тихого и мирного города бесчинствовали люди-хищники, пресыщенные кровожадностью. А им пытались противостоять иные – тоже люди, но не желавшие себе благ за чужой счёт, тем более благ на крови. Они понимали, что вряд ли устоят, но отступать не собирались. Не зная, по сути, того, что они – остатки раздавленной беспощадным сапогом беззакония народной законности.

– Чё это? – указал Фёдор вдоль улицы и передёрнул затвор винтовки.

Оттуда, из сумрака, местами окрашенного отсветами пожаров, к ним приближались две упряжки с розвальнями, заполненными вооружёнными людьми в шинелях и рабочих куртках.

– Это наша смертушка, – ответил дед Кузьма. – На всякий случа́й попрощаемся, дети мои.

Они обнялись. В самый раз, потому что упряжки остановились против их ворот, из них вывалились около десятка мужиков с красными повязками на рукавах – повязки кровавились в дальнем свете пожаров. Один из них, здоровый бугай в шинели и папахе с нацепленным на неё большим красным бантом, шагнул к стоящим у ворот, пошатнулся, но удержался на ногах. Выпучил глаза, приглядываясь:

– Ну, и хто тут у нас? Казачки€ царские, псы боярские? Гляньте, товарищи, они ж, ха-ха, как один, рыжие! А чевой-то вышли, поклониться вздумали, оружье сдать? Да хоть на коленях ползайте, мля-а-а, нам похрен! Ого, да тут и баба с ружжом, мужикам на потеху. Бабы казачьи мужичьих слаще! – Он оглянулся на спутников, и те загоготали, довольные шуткой.

– Слаще, говоришь? Тогда держи конфету! – Арина вскинула ружьё.

Грохот выстрела взорвал улицу. Бугая отшвырнуло назад, к саням, на руки подельников. Те не успели ничего понять, как два винтовочных выстрела отправили на снег ещё двух красных.

Фёдор и Иван подхватили под руки деда и мать, скрылись за воротами. Звякнула щеколда, запирая калитку. Вслед им ударили пули, но не смогли пробить лиственничные плахи. Затем в полотно калитки загремели удары винтовочных прикладов. Без толку: лиственница – дерево надёжное.

Саяпины заняли было позицию под навесом заводни, но быстро поняли, что это место не годится для обзора всего фронта обороны, и стали передвигаться по двору в удобных направлениях, не спуская глаз с ворот и ограды по обе их стороны.

Бандиты ломанулись вдоль заплота, видимо, ища подходящее место для перелаза. Фёдор и Иван внимательно следили, напрягая зрение и слух, за их перемещениями. Было новолуние, и если бы не сполохи от пожаров, время от времени озаряющие низкие облака, не было бы видно ни зги. Как раз очередной сполох и позволил засечь попытку перелаза. Вскрики боли и многословная яростная матерщина подтвердили удачность предупредительных выстрелов.

Дед Кузьма маялся без дела и ругался тихо, почти шёпотом, чтобы не привлекать внимания Арины, которая не терпела мужскую «выразительную речь». Она же, будучи сейчас остро напряжена, всё слышала, однако молчала: не это было важным. И первая поняла, что бандиты решили залезть к ним во двор через усадьбу матери.

– Господи, дети, Еленка! – она едва не закричала, но спохватилась, зажала рот рукой.

– Чё – дети, чё – Еленка?! – бросились к ней с двух сторон муж и сын.

Арина вполголоса, взахлёб, рассказала, какой опасности подвергаются в соседнем доме дети и Еленка. Дед и Иван поспешили туда по внутридворовому ходу, но припоздали: красные уже проникли во двор, нашли тропку и, толкая друг друга на узкой дорожке между сугробами, бежали навстречу. Трое отстали, остались во дворе, приглядываясь к дому и, видимо, прикидывая, не лучше ли заняться им.

Первого встреченного Иван застрелил, но не успел передёрнуть затвор, застрявший в застывшем на морозе масле, второй вскинул винтовку, и горячий удар пули ниже левого плеча отбросил Ивана в сугроб. Однако теперь уже красный не успел уклониться от дедовой шашки: один стремительный удар клинка отклонил ствол винтовки в сторону, второй почти отрубил голову. Красногвардеец осел, перекрыв дорогу, и тем самым, можно сказать, обезоружил деда. Ружья у него не было, а шашка не доставала врагов, чем они тут же и воспользовались: два выстрела в упор отбросили Кузьму Потаповича назад и в сторону. Шестеро красных один за другим прорвались во двор усадьбы Саяпиных. Завязалась схватка, и первой в ней пала Арина Григорьевна.

– Ариша! – отчаянно вскрикнул Фёдор, увидев, как его любимая, его подруга и жена, с которой он с самого рождения бок о бок прожил все свои пятьдесят восемь лет, упала, пронзённая в грудь штыком.

Он рванулся к ней, расшвыривая винтовкой, как дубиной, направленные на него стволы и штыки окруживших солдат, но получил сильнейший удар в спину – штык вошёл под левую лопатку, конец его проткнул полушубок на груди, следом выстрелила фонтанчиком кровь.

Солдат выдернул штык и безумно-пьяным взглядом проследил, как медленно медленно подъесаул Амурского казачьего войска Фёдор Кузьмич Саяпин опустился на колени рядом с неподвижным телом Арины, упал на бок, лицом к лицу с ней – изо рта с последним выдохом выплеснулась кровь, как бы соединив его с женой – и замер.

– Айдате пошарим в избе, – сипло сказал один из красногвардейцев. – Наверняка разживёмся. Казачки€то, видать, не из бедных.

– А я там пошуршу, – мотнул головой другой в сторону соседнего дома. Он был из тех, кто уже присматривался к будущей поживе. – Кто со мной?

На призыв никто не откликнулся; остальных прельстил, видимо, явный достаток захваченной усадьбы: в конюшне три коня, в хлеву похрюкивали свиньи, в коровнике жевали сено пара коров и молодой бычок, в курятнике на насестах теснились не меньше десятка кур. Да и сам по себе дом своей основательностью и даже необычным вторым этажом внушал уверенность и, в какой-то степени, уважение, которое, однако, не было знакомо грабителям.

– Ну и чёрт с вами! – Предложивший «пошуршать» сплюнул и побрёл в соседний двор один.

А его сотоварищи, бросив своих погибших лежать как попало во дворе, занялись более приятными вещами, коими был набит, по их мнению, дом только что убитых, ни в чём не повинных людей. Они остались вчетвером, поэтому разделились: трое вошли в дом, а один сразу направился в подклет, где хранились продукты; рухлядь и мебель его, видать, не интересовали.

– Там же темно, – сказал один ему вслед. – Ни хрена не увидишь.

– А я чего-нибудь зажгу, – пообещал красный, распахивая дверь в подклет.

Они не заметили, а может, просто не придали значения, когда против ворот Саяпиных остановились ещё одни одноконные сани, из которых выскочили четыре человека с красными повязками на рукавах. Двое были с ружьями без штыков. Они сразу разделились попарно: одна пара вошла во двор Саяпиных, вторая торопливо пошла к дому Шлыков.

Едва первые вошли во двор, как увидели в проёме двери в подклет колышущийся неровный свет.

– Держи оружие наготове, – сказал по-китайски тот, что был без ружья, сам вынул револьвер и направился к свету. Второй последовал за ним.

Сдавленный женский крик, раздавшийся из глубины подклета, подстегнул их движения, но не лишил осторожности. У самого входа они одновременно замерли и прижались к стене. В проеме показался солдат с винтовкой, волокущий за волосы женщину в шубейке. Женщина рыдала, хватала солдата за руку, но он не обращал внимания. Выволок её наружу, не заметив притаившиеся фигуры.

– Щас ты, сука брюхатая, со своими ляжешь и успокоишься. – Он потащил её к телам на снегу, и вдруг остановился, ощутив приставленный к позвоночнику ствол револьвера.

– Тихо, товарищ, не оборачиваться, – с лёгким китайским акцентом сказал по-русски голос за спиной. – Сколько наших в доме?

«Наших» прозвучало с явной насмешкой, но испуганный солдат вряд ли это заметил. Он выпустил из руки волосы женщины – она, рыдая, упала на тело Фёдора Саяпина – и выдавил из себя:

– Трое. – И без вопроса добавил: – Ещё один пошёл в соседний дом.

– Умница!

Лёгкий удар сбил с головы солдата папаху, но зато следующий, рукояткой револьвера в шею, был беспощадным: красногвардеец рухнул, даже не охнув.

– Хундан[37]! – выругался ударивший.

– Что делать дальше? – спросил второй по-китайски.

– Патронов не жалеть на этих ублюдков, – ответил первый. – Пошли в дом. Но помни: в поспешности скрыты ошибки[38].

– А эта женщина? – второй показал на тихо плачущую над трупом фигуру.

– Ей сейчас никто не угрожает. Она подождёт.

Они ушли в дом, и вскоре три выстрела, почти неслышимых за стенами дома, прекратили погром.

Китайцы вернулись к потерпевшей.

– Женщина, ты кто? – спросил первый по-русски.

– Настя я, Саяпина. – Женщина поднялась. – Жена есаула Ивана Фёдоровича.

– Она беременна, – сказал второй по-китайски.

– Вижу, – ответил первый. И спросил снова по-русски: – А где Иван? Я его друг Ван Сяосун.

– Не знаю. И наши дети где-то спрятались. В соседнем доме. С ними Елена должна быть. Вот их дочь. – Настя кивнула на трупы. – Это – папаша и маманя Вани и Елены.

Неровный огонь из дверей подклета, до того слабо подсвечивавший тела убитых, вдруг, словно кем-то подхлёстнутый, рванулся наружу, как чудовищный зверь, и его языки стали жадно лизать деревянные стены.

– Жалко, – сказал по-китайски второй китаец. – Хорошая фанза была.

– Какая тебе фанза! Большой дом, как у личжэна.

– Нам не потушить.

– И не стоит. Тут некому больше жить. Пойдём, Настя, – обратился Ван по-русски к женщине, заворожённо смотревшей на огненного зверя, пожирающего дом. – Поможем Павлу и Илье.

Они гуськом (впереди – Сяосун, за ним – Настя и второй китаец) пошли по дорожке между усадьбами и через несколько шагов обнаружили на снегу тела Ивана и деда. Настя, взвыв, упала на мужа, а китайцы занялись дедом. Он был без признаков жизни, и Сяосун вернулся к Насте и Ивану.

Настя, рыдая, что-то бормотала, приподнимая и снова роняя голову на грудь мужа, Сяосун молча стоял над ними, тоже по-своему горюя, как вдруг Иван завозил по снегу руками, словно что-то искал, и гулко закашлял.

– Живой! – вскрикнула Настя. – Родненький мой!

С помощью Сяосуна она посадила мужа на снег и поддерживала его, прижавшись грудью к спине, обнимая за плечи.

Иван перестал кашлять, покрутил головой и уставился чёрными впадинами глазниц, в которых утонули сами глаза, на присевшего перед ним Сяосуна.

– Ты кто?

Пожар уже охватил половину дома, и отсветы огня плясали на лице китайца.

– Не узнаёшь?

– На братальника похож… Сяосуна…

– Я и есть Сяосун. Узнал – значит, будешь в порядке.

– Настя! – заметался Иван. – Где моя Настя?! Дети?!

– Тут я, Ванечка, туточки! – Настя ещё крепче прижалась к мужу.

Иван застонал, схватился правой рукой за грудь, ниже плеча.

– Куда?! Куда тебя ранили, родной мой?!

– В грудь ранили, чуть выше сердца. Потихоньку ведите его к саням, – сказал Насте Сяосун и по-китайски приказал своему спутнику: – Осторожно усадите в сани. А я поищу детей.

Вторая пара – это, и верно, были Павел Черных и Илья Паршин – проникла в дом без проблем: входные двери были распахнуты настежь. В сенях темно, хоть глаз выколи. Из сеней лестница вела наверх, в теремок, дверь налево – в кухню и горницу, дверь направо – в спальные комнаты.

Прислушались – сверху доносился шум, какая-то возня. Потом – вскрик, не женский – какой-то рычащий, будто звериный. Павел, Илья за ним ринулись вверх по лестнице.

В «теремке» было тоже темно, слышалось какое-то шевеление. Павел чиркнул спичкой и едва не выронил её при виде открывшейся картины. На их семейной кровати лежала Еленка в разодранном платье, видимо, без сознания. У её ног, уткнувшись головой в край кровати, стоял на коленях мужик в солдатской шинели, в спине его торчала рукоятка ножа. У окна, держась за штору, притулился племянник, шестнадцатилетний Кузя. Его трясло.

Спичка погасла. Стало темно, однако перед глазами Павла, словно отражение увиденного сейчас, полыхнула жарким летом комната в фанзе Ван Сюймина, распластанная на кане Цзинь в разорванном ципао, и он сам у её ног с ножом в спине.

Тот давний июль окатил его волной удушающего стыда, обессилил так, что он ухватился за стоящего рядом Илью и прохрипел:

– Дети!.. Кузя, где дети?!

– Сейчас приведу, дядька Паша…

Илья увидел, как от окна метнулась чёрная фигурка, услышал, как по лестнице простучали вниз бегучие шаги.

– Илья, помоги…

Паршин закинул ружьё за спину, помог Павлу взять жену на руки и придерживал его, не давая оступиться, пока спускались вниз и заходили в одну из спален.

Там Павел сел на скамью под окном; он держал Елену, как ребёнка, покачивал и тихо-тихо скулил от невыносимой боли, сжавшей сердце и не дающей вздохнуть. Илья стоял, прижавшись к стене, и молчал, не зная, что делать.

– Вот вы где! – громкий голос Сяосуна не только разбил звенящую тишину, но и заставил очнуться Елену.

Она вздрогнула, приподняла голову, всматриваясь в лицо Павла, зарозовевшее от проникшего и сюда отблеска пожара, потом обхватила свободной рукой его шею, прижалась и зарыдала в рабочую суконную куртку:

– Пашенька, я ему не далась…

– Слава Богу, жива, – сказал Илья и перекрестился.

Павел поцеловал жену в растрёпанные волосы. Они не сразу заметили, как в спальне появились дети (Кузя привёл Федю и Машу), и все стояли, опустив глаза.

– Так, – сказал Сяосун. – Рассиживаться некогда. Сюда могут нагрянуть мухинские бандиты, а у них разговор с казаками короткий. Поэтому забираем самое необходимое, срочно грузимся в сани, и я уведу всех, кого надо, на тот берег. Елена, хватит слёзы лить, собирай детей и сама собирайся.

Елена встала и ушла с детьми.

– А что со скотиной делать? – спросил Илья. – Оставим на разбой?

– Много её?

– Три лошади, коровы, свиньи, куры…

– У нас три упряжки. Лошадей и коров поведём на привязи, свиней пристрелить – и в сани, а куры пусть остаются.

– А ежели остановят, что делать?

– Ничего. Это – наша добыча. Ивану, деду и Фёдору нацепим красные повязки.

– Они живы? – Павел окончательно пришёл в себя.

– Старшие, к сожалению, нет. Иван ранен. Они – жертвы гамовских бандитов.

– Ты серьёзно?

– Так мы скажем, если кто-то спросит.

– А к кому в Китае они обратятся?

– Туда перевезу их я. Там, ты знаешь, Лю Чжэнь, наш общий друг и товарищ. У него есть помощники, он сделает всё как надо. А вот дети…

– Федю и Машу мы оставим себе, чего им мыкаться на той стороне. А Кузю увози. Он уже большой, и Настя там ещё родит. Я с Еленкой и детьми вернусь в Бочкарёвку, а Илья тебя сопроводит до того берега.

– Как скажешь, товарищ командир, – усмехнулся Сяосун.

Апрельским утром на сахалянском берегу стояли Иван с Настей и Кузей, в двух шагах от них – Гамов. Смотрели на амурский лёд, во многих местах запятнанный красным, на Благовещенск, над которым в нескольких местах курчавился чёрный дым.

– Мы ещё вернёмся, и всё будет как прежде, – сказал Иван Михайлович.

– Про всё не скажу, а Благовещенск уже никогда не будет прежним, – откликнулся Иван.

Настя и Кузя прижались к нему с двух сторон и молча глядели на близкий и такой далёкий родной город, ставший вдруг чужим.

Примечания

1

Кто во всем соблюдает меру, тот добьётся своего (немецкая пословица).

2

Хороший человек не пойдёт в солдаты (вторая часть старинной китайской пословицы).

3

На войне как на войне (пер. с франц.).

4

Борчатка – овчинная шуба со сборками по поясу (амур.).

5

Затуран – чай из заваренного конопляного семени с добавлением поджаренной муки (амур.).

6

Сливан (сливанчик) – чай, для приготовления которого взбивалось яйцо, добавлялась сметана, молоко, масло, и смесь заваривалась кипятком. Такой чай был очень сытным и полезным в дальних походах и на охоте (амур.).

7

Цзай цзень, фуцин! – До свидания, отец! (кит.)

8

Нюэр – дочка (кит.).

9

Гуншоу – сжать кулаки и поднять их на уровень лица, без поклона.

10

Нихонго – японский разговорный язык.

11

Каза́чка – жен. кофта в талию с буфами на плечах и узким рукавом.

12

Голоуший – с непокрытой головой (амур.)

13

Ченсан – женское платье свободного покроя, как балахон (кит.).

14

Братан, братанчик, братальник – двоюродный брат (амур.).

15

Сяохаоцзы – несколько фанз с общим забором, «десятидворка» (кит.).

16

Чжуши – блюда из крупы или теста. Фуши – овощи, рыба или мясо.

17

Люгер – немецкий самозарядный пистолет, разработанный в 1898 году австрийцем Георгом Люгером.

18

Баба – папа (кит.)

19

Гохуа – национальная живопись китайцев, зародившаяся в период неолита и получившая наибольший расцвет в средние века.

20

Дацзя ды – главарь банды хунхузов (кит.).

21

Ичженван – глава Верховного совета, великий советник.

22

Линчи – «казнь тысячи порезов». От человека отрезают куски плоти, он умирает в страшных муках от потери крови.

23

Говнушка – старый малоподвижный человек.

24

Головарь – умный, рассудительный человек (амур.).

25

Веснусь – прошлой весной (амур.).

26

Шаньсяо сяньшен – господин полковник (кит.).

27

Шаовей – младший лейтенант (кит.).

28

Шаоцзян – генералмайор (кит.).

29

Сесе – спасибо (кит.).

30

Лез афэр сон лез афэр. – Дело есть дело (фр. посл.).

31

Клэр ком лё жур. – Ясно как день (фр. посл.).

32

Ли – мера расстояния в Китае, равна 576 м.

33

Unicuique suum – Каждому своё (или «Каждому по заслугам») (лат.).

34

Confusion – катавасия (англ.).

35

Ходынская катастрофа – массовая давка в Москве в день коронации Николая II, в которой погибло, по неофициальным данным, более 4000 человек.

36

Гуран – в Забайкалье и на Амуре человек смешанных кровей, русских и бурятских (амур.).

37

Hùndàn – сволочь (кит.).

38

В поспешности скрыты ошибки (китайская пословица).

Content

Станислав Федотов
Амур. Лицом к лицу. Ближние соседи

Примечания