Лев Трапезников

Вагнер – в пламени войны

Серия «Время Z»

© Лев Трапезников, 2024

© ООО «Издательство ACT», 2024

От автора

Почти все позывные, обозначенные в книге, изменены по понятным причинам. Не ищите совпадений, а углубитесь в события и мысли, показанные и высказанные в тексте. Это главное. Многое из тех событий осталось в тайне, и, похоже, эта тайна не будет раскрыта еще долгое время, если ей вообще суждено когда-нибудь быть открытой людям. Пусть так. Да, я не все смог написать здесь. Но начать писать о тех роковых, суровых днях необходимо. Это нужно больше для наших детей, внуков и правнуков. Придет время, и о бойцах группы «Вагнер» станут снимать художественные и документальные фильмы, писать художественные романы, создавать из них новых русских героев, и из всего этого будущие поколения станут черпать для себя духовные силы. Мы ушли в легенду, и пусть эта легенда дает силы русским жить, трудиться, защищать свои земли и свои интересы на всех поприщах. Кроме того, материал сей может служить базой для научных статей и научных работ, так как все здесь изложенное является чистой правдой. Детали, о которых я сейчас не могу написать, могут мной быть изложены историкам в отдельной беседе с ними. Особую благодарность выражаю кандидату психологических наук Вадиму Шлахтеру, мысли и советы которого помогли мне жить и побеждать в этой войне.

Часть первая

Декабрь 2022 года. Донбасс. Ночь. Шаг размеренный – идем друг за другом по краю лесополосы. Нагружены оружием и большими рюкзаками, к которым пристегнуты спальники. Кто несет «Корд» или «Утес», а кто и пулемет, а у кого-то рюкзак, набитый под завязку пулеметными лентами. Под ногами грязь и идти тяжело, вязнем. Иногда колонна останавливается, дублируя команды: «Стой…» или «Продолжить движение» – мы снова и снова идем. Нести рюкзаки с вещами уже сил нет, и многие их бросают прямо здесь, у тропы, пытаясь таким образом сэкономить свои силы. Главное, это оружие – эту святыню нужно дотащить. Говорят, что скоро дойдем, уже немного осталось до Курдюмовки… Однако, наверное, нужно начать свой рассказ с самого начала. А дело было так…

* * *

Август… Скоро закончится лето. 2022 год. Собираю сумку… Вроде бы все вещи собраны, вроде бы ничего не забыл. Вот теплые вещи, вот носков пар так тридцать, а вот здесь пакет с бритвенным станком и другими предметами гигиены, а вот и еще вещи в пакетах. Да уж, пытался поменьше взять с собой, а вышел целый багаж. Ладно, донесу, довезу. Главное, доехать. Жена на все эти милитаризмы мои смотрит спокойно, ни один мускул не выдает ее тревоги. Она у меня не просто жена, она у меня боевая подруга, мой надежный товарищ. Она из тех древних спартанок, которые ждут своих мужей из походов, принимают их со всеми своими мужскими играми в политику или войну. Только одним как-то раз она выдала свои мысли, когда мы за день до моего отъезда ужинали, и она спросила меня или даже предположила о том, что, «возможно, может быть», меня и «не примут в «Вагнер». Я тогда ответил: «Даже не надейся, я надолго».

Прощание на автовокзале города Йошкар-Олы было сухим. Дав ценные указания жене и пожелания, мы сдержанно обнялись, и я сел в автобус. Дорога в Казань, затем размышления на вокзале «Казань-1» о предстоящих событиях и доме, и вот я уже еду в Краснодар на поезде…

Дорога от Казани до Краснодара на поезде выдалась спокойной. Соседи были людьми семейными и ехали отдыхать. Я на вопросы своих соседей отвечал, что еду к родной тете в Краснодар в гости. Сутки в поезде пролетели быстро. Вот и железнодорожный вокзал Краснодара, а перед ним площадь Привокзальная, что отделяет сам железнодорожный вокзал от городского автовокзала. Перейдя площадь, я взял билет на автовокзале до Молькино… Автобус не заставил себя долго ждать. Доехал быстро, часа не прошло.

Крытая остановка, коих много так в России, стала последним моим «гражданским» пристанищем. На скамейку я ставлю свою сумку с вещами, достаю минералку и размышляю о том, как пройти до места назначения быстрее. Вижу, дорогу переходит здоровый детина примерно с такой же сумкой, что и у меня… Заходит на остановку и ставит свою сумку рядом с моей на скамейку. Рожа у мужика красная, сам здоровый, стрижка короткая… В общем, мужчина лет так сорока или около этого что-то. Адекватен. Разговорились.

Оказалось, что он из Протвино, что находится в Подмосковье. У меня в этом академгородке, кстати, родственники проживают, и сам я неоднократно в этом городе бывал. Мужчина, оказалось, прибыл на базу ГРУ для прохождения службы по контракту. Постояв немного и поговорив так, ни о чем, мы двинулись по тропинке под мост, затем налево, прошли шлагбаум, у которого стояли срочники… Затем дорога превращалась в развилку, уходя налево и вправо, а левее от нас у развилки красовался огромный щит, на котором изображен был воин и какая-то очень патриотическая надпись. Я начал заворачивать вправо, к Пионерлагерю. Пионерлагерь? Да, Пионерлагерь, такой позывной носила база группы «Вагнер» около хутора Молькино. Мой спутник, собиравшийся служить по контракту в подразделении ГРУ, видимо, пошел за мной, но я, повернувшись к нему, сказал:

– Думаю, тебе налево. Там база гэрэушников, а я в Пионерлагерь.

– Так ты в Пионерлагерь? – удивленно посмотрел на меня детина, и я в уме своем констатировал, что «ведь да, я не сказал ему о том, что приехал на работу именно к вагнерам». Про этот Пионерлагерь знает уже добрая часть населения страны, интересующаяся войной. Этот объект стал уже легендой, этаким призраком, летучим голландцем или несуществующим оазисом пиратов. Так его воспринимало общество, ведь в газетах, в интернете писали о нем, но всякий раз кто-то выдавал опровержение, что нет никакого «голландца», нет никакого Пионерлагеря, а есть ферма для индюков, что подтверждали в прессе какие-то там местные жители… Это потом я пойму, что нет там никаких местных жителей, так как гражданские просто по определению не могут жить на полигоне базы ГРУ под Молькино. Однако отвлеклись…

И вот, после того, как этот здоровенный детина сообразил, что идет не туда, он повернулся лицом к срочникам, проделал к ним шага четыре и спросил:

– Как в войсковую часть пройти?

На что они замахали ему рукой как раз в ту сторону дороги, что уходила влево.

– Туда иди…

Так мы разошлись, кивнув друг другу на прощание головами. Вспоминаю и сейчас этого человека. Дай ему, вселенная, добра и удачи в его нелегком военном труде, ведь эти мужики из ГРУ несут тяжелейшее бремя этой войны, на них лежат особые задачи. Итак, я продолжил движение по дороге, уходившей куда-то в лес. Дорога местами под асфальтом, а местами где-то щебень, а где-то и так, вытоптанная земля. Жарко. Сумка за спиной, которую я держу левой рукой за лямку. Мимо меня проезжает легковой автомобиль, еще один навстречу, – белая иномарка. Видно, что в ней сидят человека три, в военной полевой форме. Дорога заворачивает влево, кругом лес, зелень, и так идешь и думаешь о том, какая она, эта база… Банальное человеческое любопытство, несколько легкое тревожное состояние по поводу того, как меня там встретят и быстро ли примут в свои ряды, а также мысли о военном будущем, – все это крутится в голове. О доме же я запретил себе думать, так как мысли о прошлом могут только мешать мне сейчас. Вот еще сзади гудит мотор, это грузовой «Урал», кузов которого накрыт брезентом. Он проезжает мимо меня справа, создавая ту самую реальность скорой моей милитаристской деятельности. Не знаю по времени, но, наверное, с полчаса я шел до Пионерлагеря, притом что ходил и хожу всегда быстро. Я еще в юности своей выработал привычку ходить быстро, крупным шагом, и чтобы непременно был поднят подбородок. Временами, было и такое, ввиду гнетущей меня реальности этого мира, что моя привычка сходила на нет, но быстро восстанавливалась, как только я брал себя в руки. Привычка или дрессировка своего организма, когда приучаешь себя вести как обычно или уметь создавать бодрый вид, даже в невзгодах, – дело великое! И вот теперь, пусть даже под тяжестью бог весть чем набитой сумки, я смело и даже радостно направляюсь крупным шагом к своему новому великому будущему.

Когда дорога взяла левее, я увидел еще троих, идущих с сумками. Я быстро их нагнал, и между нами было расстояние чуть больше, может быть, шести или семи метров. Ребята о чем-то друг с другом переговаривались, а вид у них был очень обычный. Одеты они были в спортивные брюки, легкие куртки и кроссовки. То ли шли устраиваться на работу в «Вагнер», то ли из отпуска возвращались, – может, и бывалые воины… Кто их знает – курсанта от военного профессионала я и сейчас не отличу. Это только в кино сценарист или режиссер наделяют своих спецагентов или французских легионеров особыми какими-то там приметами. В жизни все проще: на войне он в бронежилете и разгрузке и с автоматом, а в мирное время в очках, строго одет в классику или шорты и похож на обычного инженера или даже на преподавателя вуза, или же на хорошего семьянина Васю из соседнего подъезда. Хотя школьных учителей вот я там встречал… но об этом потом. А сейчас вернемся или, лучше сказать, перейдем к тому самому зеленому забору.

И вот по левую руку от меня показались строения, это двухэтажные длинные здания за зеленым забором, который представлял собой металлическое сетчатое ограждение, высотой метра три. Здания были обшиты сайдингом цвета кофе с молоком. Тут же немного поодаль я увидел деревянную крытую беседку, в которой, когда подошел чуть ближе, рассмотрел молодую женщину. Вот и калитка, и рядом с ней двухстворчатые ворота, состоящие также из металлической сетки. Ребята завернули сразу к калитке, за которой чуть левее находился КПП, выкрашенный в темно-зеленый цвет. Здесь и я подошел. Ждать долго не надо было. К нам вышел из КПП мужчина лет так чуть более тридцати и спросил:

– Отпуск? На работу?

– Из отпуска.

– Проходим.

Калитка открылась. Ребята вошли и, недолго постояв у окна КПП, продолжили движение на территорию базы, вдоль двухэтажных корпусов.

– Я на работу приехал, через Саксонца, – сказал я сотруднику с КПП, назвав ему также свою фамилию, имя и отчество. На что сотрудник кивнул мне головой и сказал подождать в беседке.

Подхожу к беседке – уютное место, скамейки внутри ее по бокам, и на одной из них сидит молодая женщина. Я присел на ту левую скамейку сбоку, что была вделана в саму боковую стенку беседки, чтобы мне лучше виден был Пионерлагерь и ворота, из которых меня могли позвать в любую минуту. На противоположной стороне от Пионерлагеря, за дорогой, находилось поле. Полигон. Там, вдали, на том конце поля видны были танки. Семь или десять танков. Людей рядом с ними не было. Дорога, по которой я пришел сюда, уходила еще дальше, вдоль полигона с танками. За забором у двухэтажного длинного здания, шириной метров двадцать, стоящего ко мне торцом, я заметил вход с невысокой лестницей; ходили люди в полевой камуфлированной форме. Одни из них стояли и разговаривали друг с другом, другие входили и выходили из этого здания. Кто-то и нас разглядывал в беседке, но особого интереса у них мы, видимо, не вызывали.

Женщина, сидящая напротив меня в беседке, явно чем-то озабочена, это видно было по ее лицу. Она смотрела то на дорогу, то на танки и чаще всего вглядывалась в Пионерлагерь, иногда копаясь в своей кожаной темно-коричневого цвета сумке. На ней была надета серая кофта, черные брюки со стрелками на них, и сама она, вообщем-то, могла представлять интерес для мужчин. К тому же она была ухоженная, то есть чувствовалось, что она следит за собой… Ноготочки ровненькие и золотые колечки на пальцах правой руки, серьги под убранными в хвостик волосами. Она была из тех женщин, что не являются красавицами, но в них чувствуется та самая женственность, которая к ним и влечет мужской пол… Однако она меня не интересовала даже в качестве временной собеседницы. В тот момент я думал о Саксонце: «Какой он и когда придет, медкомиссия и экзамены…»

Сидели мы так уже минут пятнадцать, и в моей голове крутились какие-то неоднозначные мысли: «Что тут вообще делает эта женщина? Зачем здесь нужна женщина? Или мужа ждет? А зачем мужа здесь ждать? Соскучилась? На встречу с мужем или братом навряд ли сюда ездят, и так объект секретный…» – одним словом, путаясь в этих вопросах, я запретил себе думать об этой ерунде, ведь сейчас решалась моя судьба, а я себя видеть хотел непременно сотрудником «Вагнера».

И мне тогда казалось, что если меня по каким-то обстоятельствам не примут, то я рассержусь, разозлюсь или совсем буду удручен и, конечно, впаду в глубокое уныние. Ну, не мог я «побитый» уехать домой – домой я мог вернуться уже только с победой, пусть даже израненный, пусть даже убитый, но не отринутый «Вагнером». Я всем своим существом желал войны. Война выведет из застоя наше общество, – считал я. Я желал тогда всем своим существом стать полноправным сотрудником этой легендарной Конторы, ведь быть сотрудником этой организации это значит приобрести большее, чем какие-нибудь там полковничьи или генеральские звезды на погонах. Это значит обессмертить себя в веках, связав свою жизнь с Легендой. Легендой, о которой наши потомки будут писать романы, издавать фильмы, сочинять стихи и на примере вагнеровцев будут учить своих детей мужеству. Одним словом, я обязан стать одним из них. Кстати, я и сейчас, когда сижу и пишу эти строки, всецело всем своим организмом, всей своей душой ощущаю причастность свою к этой великой Легенде – я часть ее.

Так вот, идем далее… Прошло немного времени, и на дороге показались человек семь. Шестеро из них были средних лет, а один лет так за пятьдесят. Были они все бородатые, в пятнистой защитной форме, в разгрузках, на головах каски, а на боках и за спинами – калашниковы. Весело смеясь, они продвигались к беседке. Подойдя к беседке, они поздоровались с нами. Затем, один, что постарше, присел рядом со мной на скамью, а другой напротив него рядом с женщиной. Разговор они продолжили и здесь, рассуждая о том, как они пройдут «золотой километр». Затем мой сосед по беседке, что рядом со мной занял место, начал рассказывать истории из своей жизни, а вернее из жизни тех, с кем встречался на гражданке… Мне же было явно не до его рассказов. Я думал о Саксонце, через которого я и вышел на Контору, хотя разглядывать этих моих будущих коллег мне было интересно. Я размышлял:

– Наверное, они уже не в первый раз здесь, – подумал я. – Возможно, что и в Африке они уже побывали, вон какой вид у них деловой, бравый. Ну просто настоящие наемники и по виду, и по разговорам, и по поведению, ну как и представляют их все… Однако дружелюбные и культурные же – насчет дружелюбные и культурные меня этот момент порадовал своей странностью.

– Трапезников, Лев… – прокричал кто-то, заставив меня оторваться от созерцания вагнеровцев. Три шага от калитки лицом к нам стоял мужчина в камуфляже и с черной роскошной бородой – это он и вызывал меня.

– Здесь Трапезников! – громко прокричал я, быстро встав со своего места и пошагав в сторону Пионерлагеря к калитке. Когда я подошел к бородачу он подал мне свою руку, и я пожал ее. Видимо, это и был Саксонец. Лицо Саксонца было спокойным и выдавало интеллектуализм, интеллигентность, что, бывает, сразу бросается в глаза. Да, вы ведь тоже не раз ловили себя на мысли, что можете угадывать человеческую натуру только по одному лицу… Здесь так же. Правда, борода его роскошная вместе с его камуфлированной формой в зелено-коричневых цветах придавали этому интеллектуальному лицу что-то отважно-дерзко-наемническое… Именно так. Войдя затем за этим бородатым сотрудником на территорию лагеря, мы проследовали мимо КПП к деревянным прямоугольным длиннющим столам, находившимся тут же, сбоку. Так, я стою по одну сторону стола со стороны дороги, ведущей в лагерь, а по другую сторону становится Саксонец:

– Доставайте вещи и на стол. Посмотрим, что у вас там…

– Хорошо, – отвечаю я.

Поставив свою сумку на стол, я достаю пакеты с вещами, разворачиваю их и раскладываю так, чтобы можно было быстрее провести досмотр. Вот свитер, а вот и спортивные штаны, здесь предметы гигиены, блокнот, а вот и футболки, носки… Кстати, количество носков удивило Саксонца, ведь их я достал из пакета тридцать штук, на что сотрудник «Вагнера» удивленно выдал:

– Это сколько же у вас носков…

– Носки нужны всегда, – поясняю я. – Пригодятся, здесь у меня их тридцать пар.

– Тридца-ать? Так вы, может быть, на целый месяц сразу взяли, чтобы менять их каждый день? – чуть улыбается Саксонец, перебирая мои носки.

– Ну почему же каждый день, – вру я, немного смущенно смотря на Саксонца. – Возможно, кому-то и понадобятся здесь, ведь вы же писали, что брать нужно побольше, так как все пригодится Конторе.

Да, я взял целых тридцать пар! «Кто его знает, как там обстоят дела с вещами и со стиркой, вдруг все тяжко и условия совсем суровые», – думал я.

Далее сотрудник, перебирая мои вещи, предупредил:

– Так, наркотики и спиртное у нас запрещены, нож открыто на себе не носить. Телефоны сотовые запрещены, если найдется потом, то его поместят на «Столб славы», – кивает сотрудник на деревянный столб, на котором красуются прибитые, по всей видимости, гвоздями телефоны разных марок, цветов и размеров. – Сдать все. Телефон кнопочный разрешается, но ты его сдаешь тоже, получишь потом в канцелярии для звонка. Там есть дни, когда позвонить можно.

– Понятно. Телефон я не взял с собой сотовый, так как правила знаю, предупрежден. Дома оставил.

– Хорошо. Сим-карты также хранить не надо, за это наказывают. У вас нет симки с собой или других каких электронных носителей информации? Фотоаппарат, может быть? Ну, может быть, жена куда вам спрятала? Бывает и такое. Посмотрите у себя…

– Сим-карты с собой нет. Электронных носителей тоже. Условия приема на работу знаю. Нарушать правила не собирался, это глупо.

– Понятно, конечно… Просто вон там, в беседке, женщина сидит…

– Да, я видел. Еще удивился этому. Подумал, что здесь женщина делает, вроде как не место для женщины здесь, какой-то диссонанс вызывает это все.

– Так это да, вот не разберутся со своими женами, родными, а потом проблемы их сюда приходят. Сначала надо со всем разобраться за пределами лагеря, а затем уже приходить сюда… Иначе вот сидит и ждет его, сейчас он уедет, видимо. Никого не держим здесь…

– Понятно. Я воевать приехал, все обдумал, решение принял осознанно, и мои родные все предупреждены. Жена только знает, куда я поехал. Но относится к этому с пониманием, проблем не будет.

– Это ясно. Это я так, для информации, чтобы не было вопросов потом. Тут недавно было так, что жена приехала мужа забирать, а он ни в какую. Ему сказали, чтобы он сначала вопросы с женой решил, а потом только являлся на работу. Отказывался уходить к жене с базы… Пришлось вещи его за забор выкинуть, чтобы ушел решать свои семейные проблемы…

И вот, наконец, сотрудник закончил осмотр, кивнул головой.

– Собирайте сумку. И идем сейчас на фильтр, а далее у вас свой старший там будет и все вопросы к нему или ко мне, все решим, если что.

Сумку я собрал быстро.

– Готов.

Пошли по дороге дальше в лагерь. Справа от меня два маленьких ларька. Возле того, который ближе к забору, стоит очередь, человек восемь. «Наверное, это магазин», – думаю я. За ларьками длинное двухэтажное строение, я наблюдал его с торца, когда сидел в беседке, а по левую руку у меня также двухэтажка длинная. Дорога уходит куда-то далеко, и видны там по правую сторону за двухэтажкой и какой-то площадкой грузовые металлические контейнеры, а слева там еще одно длинное двухэтажное здание. Здания все однотипные, длинные корпуса со скатными крышами и стенами, покрытыми сайдингом цвета кофе с молоком.

Идем спокойным шагом по дороге, затем заворачиваем влево в том месте, где первая двухэтажка заканчивается. Там в торце здания бетонная лестница невысокая и вход в здание. Ныряем под натянутую между двухэтажными корпусами веревку, на которой красуется табличка с надписью «Фильтр», чтобы попасть на площадку. Эта площадка где-то размером двадцать на двадцать метров, грубо говоря. На ней оборудована курилка, состоящая из трех скамеек, стоящих буквой «П». Посреди этих скамеек видна большая «пепельница», или урна, вытворенная из какого-то чана или бочонка железного. На этой площадке я вижу порядка двух десятков прогуливающихся курсантов, или абитуриентов, так их назовем. Абитуриенты одеты в гражданскую одежду. По другую сторону площадки также виден вход в корпус. Что это за корпус, пока мне не известно…

Захожу вслед за Саксонцем в здание. Длинный коридор. Идем по нему, Саксонец останавливается перед дверью в кабинет, на котором висит табличка «Канцелярия», дергает за ручку двери и заходит внутрь. Затем, выйдя из кабинета, я хожу за сотрудником по кубрикам, заставленным кроватями и маленькими тумбочками. Мы ищем свободное место для меня. И вот, наконец, я располагаюсь на нижнем ярусе на кровати. Кубрики все однотипно заставлены – двухъярусные кровати по правую и левую сторону у стены от входа, и такие же кровати у окон. В проходах между кроватями тумбочки для неприхотливого скарба и предметов гигиены. Сумки с вещами поставлены под кроватями. Здесь, на фильтре, как я узнал в этот же день, некоторые сидят очень долго. Хотя старшие по фильтру нам обозначили три или четыре дня, за которые мы должны пройти все кабинеты. Народу на фильтре было предостаточно, наш кубрик, к примеру, был заполнен почти весь, а мест спальных ведь было примерно так двадцать восемь. Не меньше. Может быть, три или четыре места еще оставались свободными на вторых ярусах. Иногда, несмотря на то, что сегодня выходной день, в коридоре просто столпотворение. Люди стайками ходили на улицу, возвращались к своим спальным местам, а кто-то готовил себе чай или собирался в ларек за вкусностями.

В канцелярию меня вызвали, если мне память не изменяет, в этот же день. При этом между вызовом в канцелярию и заходом туда мне еще и предстояло отстоять очередь не плохую. Кто-то также, как я, вызывался туда в первый раз, а кто-то за телефоном своим стоял, чтобы родным позвонить. И вот захожу я в канцелярию. Сажусь за стол перед парнем лет под тридцать… (все тридцатилетние и даже те, кому под сорок, мне кажутся молодыми парнями – я сам в возрасте, а на тот момент мне было 46 лет). Так вот…

– Фамилия твоя?

– Лев Владимирович Трапезников.

– Анкетные данные заполняй… – Протягивает мне листок бумаги.

Заполняю. Обычная анкета: кто я, дата рождения, образование, участие в военных действиях и так далее…

– Позывной еще не выбрал?

– Нет еще, не успел.

– А фамилия у тебя Трапезников… – тут он поворачивается к своему соседу, который так же что-то там заполняет из документации, и говорит ему: – Трапезников! Вот уж они мне эти Трапезниковы. Подозрительно…

– А что такое? – спрашивает у него сослуживец, весело на него глядя.

– Ничего…Только вот зам по бою у меня был Трапезников. Это был ужас, еще тот, с тех пор я просто эту фамилию не выношу… – чуть улыбаясь, говорит ему этот парень, то поворачиваясь ко мне, то снова смотря на него.

– Ну, раз ты Трапезников, значит, будет позывной у тебя Провиант – это логично!

– А других нет позывных? – недовольно спрашиваю я его. – Может быть, я могу еще что-то выбрать?

– Выбирайте, но все яркие названия уже заняты. Вон там на стене висят свободные позывные… Если понравятся, то пожалуйста. А сейчас пока пишу «Провиант».

На этом и расстались с ним. Кстати, выйдя в коридор, я обнаружил интересную запись на листке бумаги, прикрепленном к стене. Текст по памяти передам здесь: «Все позывные, обозначающие известные города, страны, реки, горы, благородных животных, актеров уже забраны. Просим не требовать их».

Кстати, впоследствии я обнаружил, что многие носят очень даже интересные позывные, которые получили лишь потому, что «на ум более ничего не приходило…» Нас было много, и число наше росло, а потому и позывные были порой то странными, то очень банальными и иногда экстравагантными. Однако все всё понимали и внимания на это не обращали, ведь главное, чтобы твой позывной запоминался и четко выговаривался, а значит, был прост. Яркость позывного – это для кино, а здесь необходима рациональность и ясность. И потом, какая разница вообще, какой у тебя позывной? «Сталлоне» ты или «Маршал Жуков», ты еще оправдай свой позывной на войне… А ведь даже такой позывной, как «Ложка», что имело место быть, или там «Барсук» какой-нибудь будет звучным, уважаемым и страшным, если ты воин и отличился в войне, или же тебя уважают твои братья по оружию. Так что это все дело десятое, главное, чтобы ты сам себя и других не подвел. Работа, прежде всего.

И вот я сижу на своей кровати в кубрике, думаю.

Сегодня воскресенье, 14 августа 2022 года – этот день мне запомнится на всю жизнь. Кое-что уже успел сегодня… в канцелярию сходить, но главное… главное, что я добрался, я на базе. Теперь нужно пройти фильтр. Да, и еще надо в ларек сходить, посмотреть, может, там кофе есть и чай.

Сосед мой, который размещался также на нижнем ярусе, выражал полное спокойствие и даже апатию к происходящему вокруг него.

– Ты только прибыл? – задает он мне вопрос.

– Да, вот только сегодня.

– А я уже третий день. В выходные кабинеты не работают, устал лежать, скорее бы уже.

– В ларьке, что там? – интересуюсь я.

– Все то же самое, можно колбасу, сало или чай купить, сигареты есть, но дороговато все. Сигареты дорогие и не сказать, что самые лучшие.

– Надо сходить, пока время есть.

– Ты в штурмы?

– Хотел бы в штурмовики. А ты?

– Я в связь. Раньше по контракту служил на флоте, связист. Вон там, у окна Саня, – он был командиром роты охраны, не в первый раз уже, с ним можно поговорить, и он может тебя к себе взять в роту. Ты подумай, ведь в прошлый раз, говорят, уехало четыреста человек в штурмы, и где-то половина из них скоро пришли грузом двести.

– Подумаю, – сказал я только для того, чтобы закончить этот разговор о роте охраны, так как хотелось именно в штурмы. – А разве здесь на фильтре есть те, кто уже работал в «Вагнере»?

– Да, если человек вовремя не вернулся из отпуска, то он снова начинает фильтр проходить, медкомиссию… И спецподготовку снова проходит.

Итак, пообщавшись еще с одним соседом, который прибыл за два дня до меня, я узнал, что предстоит заполнить анкету для особистов, пройти врача, паспортный стол, сотрудника особого отдела и, если особист пошлет, то и полиграф на честность. Получалось, что если я попал на фильтр в воскресенье, то мне предстояло в выходной день балдеть на кровати, ходить в курилку и исследовать всякого рода объявления и ценные указания, в виде вывешенных бумаг на стенах коридора нашего корпуса. В ларек-магазин я все же сходил в этот день. На прилавках было все необходимое для жизни на базе. Здесь были разные сорта кофе, чай, пряники, печенье, шоколад, сгущенка, колбаса, сало, хлеб, сигареты, зубные щетки и паста, мыло и шампунь, молочные продукты, энергетические напитки и лимонад, а также все по мелочам, что может пригодиться курсанту или бойцу, хоть те же шнурки для ботинок. Кстати, сигареты были только таких марок, как «Мальборо», «Бонд», «Кэмел», и еще какие-то, не очень запомнил название… очень уж экстравагантные, пользующиеся спросом «местного населения» базы, цвета сигар и названия чего-то такого африканского или латиноамериканского.

Рядом с продовольственным ларьком стоял ларек-магазин военторговский, но в воскресенье он был закрыт. По разговорам на фильтре, в военторге продавалась форма, обувь, медицинские средства, разгрузки, бронежилеты, рюкзаки, налокотники и наколенники, ножи и другие вещи, которые могут пригодиться в зоне боевых действий. Замечу также, что расхаживать абитуриентам по базе не рекомендовалось, а значит, запрещалось, и потому, мое пространство на эти дни ограничивалось моим кубриком, туалетом, душевой комнатой и разного рода кабинетами администрации, а также площадкой фильтра и маршрутом до ларька и столовой. В корпусе для новичков, которые проходили фильтр, в общем-то было все для жизни. Душевая комната состояла из нескольких душевых кабинок и часто наполовину была пуста. Горячая вода – всегда. Здесь имеется и комната, где стоят стиральные машины, а также сушилка для одежды. Туалет – это не маленькое помещение, состоящее из кабинок для понятных надобностей, а также раковины с кранами. Обычно мыло и другие принадлежности для гигиены все у нас были с собой, но если у кого и не было, то достать их не трудно, а, в крайнем случае, можно попросить все у руководства фильтра.

Теперь о столовой. Распорядок дня столовой на базе, в том подразделении, где находится фильтр и административные корпуса, был обычным, таким же, как и в любой гражданской столовой. Кстати, в полевом лагере на полигоне, о котором речь пойдет ниже, также была столовая, но об этом потом, все по порядку… Итак, ближе к часу «фильтр» уже готовится идти в столовую. Это не было обязательным мероприятием, как в армии. Не хочешь идти – не иди, но обычно ходили все, так как кормили там очень неплохо. Некоторые, устав от сидения в фильтре, заранее готовятся к походу на обед или ужин, другие идут попозже, надеясь, что очередь станет поменьше. Кстати, такой порядок не только для новичков – так везде там и для всех. Свобода и строгие правила граничат друг с другом в этом учреждении.

В то воскресенье, когда я прибыл утром на базу, я впервые и побывал в столовой. Я пошел впервые туда со стайкой таких же новичков, как сам. Мы, нырнув за веревку, отделяющую «свободный белый мир» от нас, ушли влево, продвигаясь дальше по дороге вдоль грузовых металлических контейнеров малинового, красного, синего и зеленого цветов. Контейнеры были по правую руку от нас, а по левую руку находился длинный корпус. Дойдя до конца корпуса и там, где заканчивается ряд контейнеров, слева находился вход в этот же корпус на вещевой склад, а слева передо мной предстала столовая. Это глобальная, именно глобальная палатка, состоящая из каркаса, то ли обтянутого брезентом, то ли отделанная пластиком каким-то. Подходим к столовой. Дверь. Заходим внутрь – очередь так метров двенадцать до длинной стойки, где раздают пищу. Очередь двигается к стойке вдоль правой стенки палатки. Сам зал, скажу так навскидку, шириной метров двадцать пять и длиной сорок. Палатка высокая, с двухэтажный дом. Пространство палатки заставлено столиками в четыре ряда, за каждым столиком стоят по четыре стула со спинками и где-то без них. На столах приборы для соли и перца, подставки с салфетками. Пол в столовой деревянный, застелен досками. Рядом у входа в столовую, как войдешь – слева, сразу метрах в пяти, стоят столы для использованной посуды, подносов, а также бачки для остатков еды. Здесь же, немного подальше, метрах в четырех от бачков (пишу по памяти), находится умывальник с раковиной для мытья рук. Становимся в очередь, по правую сторону от меня край палатки, частью состоящий из брезента, а частью выделанный полупрозрачным материалом.

Жарко, поэтому часть стенки палаточной, ближе к середине зала, приоткрыта… Видна улица: все те же железные контейнеры. Оказывается, их там много, и стоят они в несколько рядов. Такой вот маленький городок из контейнеров. Очередь в столовой идет быстро, так как состав кухни, как я вижу, женский, и работают они быстро. Мужчины во всем этом задействованы только в уборке столов и работе у баков с недоеденной пищей, где они также моют и протирают подносы. Эти мужчины, как оказалось потом, стояли в наряде по кухне, куда набирали их, в общем-то, на добровольной основе, или же те, кто просто нашел свое место здесь, работая на базе. В любом случае, работа есть работа, и такой подход к зарабатыванию денег или убийству своего времени также не вызывал у нас каких-либо там неприятных эмоций – мы сами сюда только приехали… Подхожу к стойкам, где раздают пищу. Длинная стойка, на правом конце которой лежат стопки подносов, а с краю от стойки, ближе к стенке палатки стоят лотки, в них буханки черного и белого хлеба. Все это режется за стойкой. На стойке хлеб – бери, сколько тебе надо, черного или белого… Ложки и вилки одноразовые здесь же, а по продвижению очереди далее каждый берет себе второе блюдо, состоящее, к примеру, из каши гречневой, овсяной, рисовой или вермишель бывает, – блюда, кстати, разные по дням бывают. Салат всегда есть – из капусты или моркови, или свеклы. Салат или в тарелке уже лежит, или же сам его из лотка накладываешь. Подливу с мясом или там лук в лотке нарезанный, маринованные овощи или рыбу, когда как, добавляешь сам – все тут же. Далее первое, это суп. И, кроме того, сок в коробочке или же стакан чая, или компота. Да, кстати, отвлекусь, для тех, кто там был, это и не интересно, что я дотошно описываю. Однако же читателю с «гражданки» будет все интересно знать о базе «Вагнера», и потому читатель, побывавший там, пусть меня сильно не корит за подробности. Но идем далее…

Поставив все на поднос и донеся до свободного места за столиком, принято всем сидящим за столиком пожелать приятного аппетита. Так принято, и это правило никем обычно не игнорируется. В целом, попадая уже в фильтр, чувствуешь достаточно доброжелательную обстановку внутри коллектива абитуриентов и старшего состава. Всех интересуют только будущие события, и все знают, ради чего сюда пришли.

Старшим по фильтру был актер Андрей Мерзликин. Шучу, конечно. Просто этот бравый командир, который всех строил в коридоре и что-то все время объявлял, кого-то все время вызывал к себе, ходил с бумагами, а вида он был весьма делового, очень походил на актера Андрея Мерзликина. То есть не какие-то там черты лица схожие имел, а, что называется, один в один. Я сначала все понять не мог, где его видел? Даже пытался вспомнить, но не смог… Разумеется, не смог, и не встречались мы ранее с ним никогда, ведь он похож был именно на Мерзликина, или Мерзликин, скорее всего, похож был на него. Это меня несколько забавило тогда и почему-то вызывало к командиру особое уважение. Встречается в жизни и такое.

Итак, вот настал понедельник. Сегодня буду проходить кабинеты. У меня на руках обходной листок, который я получил в канцелярии вчера. В обходном листке графы с кабинетами: графа врача, которую необходимо подписать, графа особиста, полиграф, графа психолога, графа на сдачу физо, и, по-моему, все. После завтрака проходит еще какое-то время. Нас выстраивают перед корпусом на площадке. Выходит «Мерзликин» со своим замом и объявляет:

– Сейчас вновь прибывшие, кто кровь не сдавал, строимся и организованно все вместе быстро проходим на сдачу. Затем по кабинетам в течение дня, и заполняем анкеты.

Обходные листки у нас на руках. Строимся и заходим за «Мерзликиным» в соседнее здание, которое стоит напротив по другую сторону площадки фильтра. Там, внутри, оказывается, множество кабинетов, здесь администрация базы. Нас ведут на второй этаж, сначала проходим длинный коридор по первому этажу, в конце его налево лестница ведет на второй этаж, там находится медик. Проходя мимо кабинетов по первому и второму этажу, запоминаешь таблички на дверях: «Бухгалтерия», «Касса», «Паспортный стол», «Особый отдел», «Вход только для персонала…» и так далее, и все кабинеты также имеют свой номер. Вот и кабинет для забора крови. На двери кабинета висит расписание работы врача. Мы выстраиваемся вдоль стены в очередь, справа от двери вешалка, приделанная к стене. Пройти сразу нашим не удается, так как перед нами еще стоит стайка людей, готовящихся войти в кабинет…

– Здорово, пацаны, – говорит нам один из тех, кто раньше нас пришел сюда. – Там врач очень строгая. На порог не вступайте, ругается, и от нее в лоб можно получить. Она просто человеконенавистник.

Сегодня мы должны были сдать кровь. Затем она же, этот врач, должна была при удовлетворительном результате на кровь подписать нам документ и далее потом провести осмотр наших тел. Очередь двигалась быстро. Похоже, работу свою она знала. Кто-то даже сказал в очереди, что врач работала ранее в чеченскую кампанию и была настоящим профессионалом, определявшим чуть ли не с первого взгляда достоинства и недостатки человеческого организма. Очередь доходит и до меня, уже скоро входить, и вот… Вхожу.

– На порог, сказала же, не вставать!!! – раздается сразу же в мой адрес, как только я попытался войти в кабинет. Ловлю себя на мысли, что задел все же порог кабинета. – Проходим. Садись. Руку!

Кладу руку свою на подушку.

– Сжать в кулак, – при этих словах она завязывает мне круглый жгут на руке выше локтя.

– А когда результаты будут готовы? – спрашиваю я. На что мне командным голосом отвечают:

– Не разговаривать. Обо всем скажут.

Я «беру под козырек», отвечаю «Есть» и далее сижу уже молча. Нет, не обижаюсь, а очень даже понимаю ее, ведь ей приходится пропускать через свой кабинет огромное количество абитуриентов. Люди разные, задача перед ней поставлена тоже не из легких – взять кровь, определить, годен ли абитуриент к работе, и все это необходимо делать быстро, правильно и четко, так как поток большой. Понятно и то, что эта женщина, врач, привыкла работать с военными. Она знает, как надо общаться с контингентом, который не прочь поговорить о прекрасном с женщиной за счет ее же драгоценного времени. Своей строгостью она мне сразу понравилась: лицо ее выражает ту самую цель, ради которой она здесь. Кажется, что выше нас, выше всего, что ее окружает, есть только ее работа, или, так скажем, ее сверхзадача, которая должна быть выполнена ею в любом случае. Она русская, классическая русская городская женщина, – лицо у нее далеко не полное, и фигура как у девочки, нос прямой, как у древней гречанки, а все ее движения выверены и следуют своей рабочей логике. Честно сказать, про нее легенды ходили среди курсантов, которые ее и сейчас на гражданке, а может быть и в Африке вспоминают. А ведь плохого никто о ней не скажет – вспоминают с улыбкой.

Кровь она взяла и вот разливает куда-то ее сразу по каким-то то ли склянкам, а то ли маленьким стеклянным емкостям. В голове у меня почему-то возникают слова: лейкоциты, эритроциты, тромбоциты, главное, чтобы все в норме было, иначе домой отправят, наверное.

– Следующий. Выходим! – приказ ясен, встаю и иду на выход. Выйдя за дверь, обдумываю, что и как далее проходить предстоит, а результаты уже завтра готовы будут, если судить по разговорам на фильтре. «Это ладно, – думаю я. – Сейчас надо к себе в корпус, а там спрошу анкету».

Прежде чем зайти в свой корпус, я завернул в курилку. Здесь мужики собрались вокруг троих ребят, в неуставной военно-полевой форме, которые вели рассказы о боевых действиях. Меня привлекли у ребят на рукавах шевроны, на которых был изображен боец с автоматом и в каске, который выбивает дверь ногой. Мне еще подумалось тогда, что «знак очень для шеврона сложный, но ведь сделали же». Каждый из этих боевых молодых мужиков что-то рассказывал про свое. Один из них – как я потом узнал, он был дагестанцем – обратился к своему товарищу:

– Помнишь, того? Он погиб в день своего рождения? Так вот он, – снова обращаясь к окружившим его абитуриентам, продолжил дагестанец, – спустя четыре дня после смерти выглядел так, как будто спал. Обычно человек сразу чернеет или бледнеет, а этот как будто спит.

– Они обороняются, ведут огонь из окон, – объясняет другой. – Мы наступаем, с боков у нас танки идут…

Признаться, мне стало скучно. Докурив сигарету, я отправился в свой кубрик. Меня интересовала анкета и когда я смогу все пройти. В кубрике была, в общем-то, тишина. Я сел на свою кровать, достал из тумбочки коробку с чайными пакетами, положил два пакетика чая в свою большую кружку. Затем пошел к электрическому чайнику. Чайник наш стоял под кроватью, которая находилась у самого окна, у стены справа. При этом ставили или нагревали чайник прямо здесь же на полу, предварительно вытащив его из-под кровати. Так удобно – нагрел быстро, налил себе воды в кружку, задвинул чайник под кровать и ушел. Все, что и надо. Нагрев воды и залив свой пакетик в кружке, сел на свою кровать и начал размеренно потягивать чай, созерцая Саню, который сидел на своей кровати, находившейся у окна напротив меня через проход в кубрике.

Саня необыкновенно здоров. Щеки у него не щеки, а целые щечища, руки у него как у богатыря, а все тело его походило на здоровенную бочку из-под какого-нибудь вина, что хранятся в подвалах французских замков. Так я воспринимал его. Вы видели фильмы про бандитов из девяностых? Такие вот здоровенные, лысые парни там показывались… Саня был такой же, только за одним исключением, так как любого бандита из кинофильма он все же был здоровее в два раза как минимум. И вот этот Саня, как я понял, был командиром роты охраны, и охранять ему приходилось не только оружие, но и военнопленных украинцев. Теперь ты, читатель, представляешь весь ужас русского плена для украинца, когда тот только видит этого Саню? То-то же…

Так вот, Саня что-то перебирал из своего рюкзака, который был сам размером с туловище Сани. Большой рюкзак. А ведь к нему еще пристегнут спальник. Рядом с рюкзаком лежала разгрузка, пятнистая форма и бронежилет Сани. На другом конце нашего кубрика шел разговор о базе и ее порядках… Саня отреагировал, уселся поудобнее, вполоборота к рассуждальщикам, и вмешался в разговор:

– Я на этой базе с тех времен, когда еще дорожки вот те не протоптаны были. Здесь корпусов-то не было еще столько. Корпусов не было, а ларек вот был. И вот так берешь под мышку красную папку, и идешь в ларек деловым шагом. Только деловым, и чтобы под рукой папка красная была. Все думают: по делам идет! – а ты в ларек за энергетиком или чаем.

– А ты снова фильтр проходишь. И спецподготовку будешь проходить? – послышался вопрос из того края кубрика.

– Да. Буду.

– А налокотники и наколенники у тебя… Ты их здесь в военторге брал?

– Нет. Здесь вон те совсем не годятся, – кивает Саня на лежащие на соседней кровати наколенники. – Я у себя дома брал. В Самаре.

Наколенники у Сани вставлены и вшиты в его боевые штаны. И все у Сани с собой, все у него подшито и собрано как надо, и разгрузка у него какая-то особенная, какой-то натовской окраски.

– Сань?

Но Саня занят, он что-то все выворачивает из сумки, пакует в нее.

Я иду в душ. Стою долго под горячей водой. Горячий душ, по моему мнению, нормализует все функции организма, приводит в норму мозг и тело в целом. После такой процедуры чувствуешь, что из тебя вышла вся «порча». «Порча» здесь – это условность, ведь я материалист, и все, что есть в мире, по-моему, материально и пусть даже если есть вещи, невидимые человеческому глазу, считаю я, то они так же состоят из материи. Или, так скажем, по убеждениям своим, я стоик.

Стоическая философия близка мне: встречать удары судьбы или ее подарки, не испытывая особых эмоций – все, что окружает нас, приходящее и уходящее, но есть главное, твоя цель в жизни, и законы вселенной, или Логос.

А сейчас я стою под горячим душем, чувствуя то, как с меня, вместе с водой, стекают скрытые болезни, ошибки и все те нецелесообразности, от которых я хотел бы освободиться. Да, это своего рода психологическая установка, которую я сейчас себе даю на будущее.

«У меня все всегда хорошо, и жизнь моя под контролем моего сознания, ведь только нечистоты внутренние и внешние могут причинить мне вред, а если их смыть, то удача и сила будут мне сопутствовать всегда», – медленно текут такие мысли у меня в голове.

Да, от внутренней установки многое зависит. Такая установка придает уверенности и стойкости перед этим агрессивным миром, полным лжи и ненависти. Человек, если он желает перенести трудности или лишения, просто обязан, хоть немного, но быть философом. Все начинается с философии, любая наука начинается с философии, и человеческая жизненная позиция не исключение. Вы должны создать в себе тот образ своих действий или выработать ту позицию, которой затем будете придерживаться в жизни. И ваша позиция или поможет вам в такой ситуации, как война, или, если она окажется слабой, погубит вас. Многое зависит от нас самих, ведь потом мне предстоит сохранять спокойствие тогда, когда ситуация уже выйдет из-под моего контроля полностью, и мне придется собирать себя в кулак тогда, когда необходимо будет наступать. Многое будет зависеть от тренировки организма, от моей жизненной позиции и моего отношения к окружающей меня действительности, а также от умения создать в своем сознании образ «друга» и образ «заклятого врага», образ «Отечества», за которое можно получать раны, и образ «вселенского зла», которое необходимо уничтожить.

Так вот, за всей беготней, хождениями, построениями в коридоре, где старший по фильтру «Мерзликин» время от времени формировал группы для прохождения кабинетов, незаметно прошло полдня, затем мы сходили на обед. Так, захожу в свой кубрик, а там уборка идет – один домывает шваброй под своей кроватью и в своем проходе у тумбочки, а другой ждет швабру. Вот кто-то с ведром пошел за водой. Оказывается, здесь каждый у себя моет пол, уборку каждый делает на своем участке, где живет, а дежурных, как в армии, не назначают. Протираю и я свой участок, где живу, затем передаю своему соседу эстафету…

– Надо проход весь промыть, чего всем швабру передавать… давай ее сюда, швабру! Делов-то, – говорит мужчина в очках.

– На, бери, только мораль нам не читай и долгих наставлений, – ухохатывается один из абитуриентов. Оказалось, что этот мужчина в очках, стройный и с выправкой, с интеллигентным лицом, был когда-то замполитом в армии, а здесь, прибыв в Контору на фильтр, он успел уже несколько раз устроить своим будущим коллегам промывку мозгов по поводу того, как надо жить и, видимо, только недавно читал им ценные наставления. Ну, замполит! Замполиту помогают, воду подносят, и всем весело, так как уборка несколько разбавляет однотипное существование на фильтре. После уборки люди расходятся по своим местам. Лежу на кровати, думаю, а кто-то разговаривает о банальном, кто-то пьет чай или кофе. В кубрик заходит один из сотрудников канцелярии, мужчина за сорок.

– Приветствую всех. Как вы тут? – Ответ постояльцев кубрика, видимо, ему и не нужен был. – Завтра к нам придут ребята, медики с боевым опытом. Лекция будет по поводу оказания первой медицинской помощи раненым, и вы можете им задать любые вопросы. Очень просто и интересно рассказывают. Думаю, что и вам интересно будет послушать их, – заканчивает он свое объявление.

Кубрик одобрительно и негромко гудит. Это интересно. Следующий день начинается все так же с гигиенических процедур, затем завтрак, и мы на площадке фильтра или в кубриках своих ждем дальнейшего развития событий. Сижу на своей кровати и вижу, как заходит в кубрик мой сосед – военный связист, в руках держит какие-то листки бумаги или документы. Заходит в наш проход между кроватями и объявляет:

– Анкета. Заполнять надо.

– В канцелярии, значит, можно взять, – резюмирую я.

– Да. Заполнять сейчас буду. Это для проверки, для особистов. Потом после фильтра еще контракт будем заключать.

Я встаю и иду к канцелярии. Выждав все так же очередь, но небольшую, захожу, спрашиваю анкету, и мне, как бы даже не замечая меня, так как людей много и все сотрудники чем-то особенным заняты, протягивают листы анкеты. Три листа. Вернувшись на свое место в кубрике начинаю разглядывать графы-вопросы в анкете. Мой сосед уже заполняет бумаги на своей тумбочке. Достаю шариковую ручку из своей сумки и принимаюсь за дело… Кроме фамилии, места рождения и жительства, профессии и образования, данных родственников, а также ряда вопросов, которые задаются в обычных анкетах при приеме на работу в гражданских организациях, как говорят монахи, в миру, есть графы и об участии в боевых действиях, службе в армии, есть ли награды, какая-нибудь спецподготовка, категории на вождение транспорта, спортивные разряды и подобное этому. Есть вопрос о прохождении службы в органах – пишу, что «проходил службу в органах ФСНП на должности дознавателя, исполняющего обязанности следователя». Затем дошел до графы, в которой нужно написать о том, есть ли родственники и знакомые в ФСБ, в МВД… Нет у меня родственников и знакомых там. Думаю и смотрю на соседа. Спрашиваю его:

– ФСБ, графа… МВД?

– Да-а, не пиши там ничего. И особисту скажи, если спросит, что никак не связан, так как если есть родственники или знакомые в ФСБ или в МВД, то откажут в трудоустройстве сюда. Проверено.

– А что у них с ФСБ такое связано, что нельзя?

– Не знаю. Наверное, конкурирующая фирма, – чуть улыбается сосед, и не понятно, шутит он или нет.

Заполняю дальше графы в анкете. Кстати, немного отвлекусь и отмечу для читателя тот факт, что позже, когда прибыл уже снова в 2023 году в следующую свою командировку, требования по родственникам и знакомым стали еще строже. Заполняю графы. Вот графа о том, болел ли чем-то… «гепатит, состоял ли на учете…» – пишу, что нет. Вот графы, где вопрос о поддержке действующей власти – задумываюсь, так как Ротенберга и либералов, мягко сказать, не люблю, но пишу, что поддерживаю, так как мне сейчас необходимо попасть в «Вагнер». «Есть ли родственники на Украине?» – так и задан вопрос. Нет родственников на Украине и не было – пишу, что «нет». Вот графа: «состояли в каких общественных организациях?». Здесь я пишу, что состоял в Национальной демократической партии и проводил в составе этой организации пропаганду по сбору гуманитарной помощи Донбассу с 2014-го и последующих лет. Дохожу до момента «что хотели бы о себе еще добавить?» – так формулировался вопрос или примерно так. Добавляю в графе, что «сам воспитывал своего ребенка с четырех лет, родной дядя – заместитель командира дивизии, зав военной специализированной кафедрой строительного института города Вильнюса, полковник советской армии в отставке», полагая, что такая информация будет служить для «ОсО» моментом, говорящим о моей надежности и преданности России. Сосед мой задумался, улыбается… вдруг встает и направляется с бумагами в сторону выхода из кубрика, смешливо вещая:

– Вот, ведь еще и обещают меня похоронить по всем правилам где-то там. Да, мы вас, Александр Николаевич, пустим на перегной и не беспокойтесь…

Ему аж смешно, и от этого его настроения также становится легко и как-то даже очень здорово. Это он говорит о графе в анкете. Так, согласно анкете, Контора обещает в случае смерти сотрудника вернуть тело в Россию, передать тело родственникам или захоронить в своей стране, а если, как там же говорится, не будет возможности вывезти тело с территории выполнения заданий (не точно передаю формулировку), то тело Контора обещает уничтожить, захоронить прямо на чужой территории. Смысл таков. Одним словом, сотрудник должен быть со всеми этими вещами ознакомлен и дать свое согласие по этому поводу в виде своей подписи в определенной графе анкеты.

Анкету я сдал в этот же день. Кстати, при кажущемся хаосе на фильтре и в канцелярии, работали сотрудники администрации Конторы весьма эффективно, и оформляя своевременно документы на абитуриентов, и ведя учет людей, и проводя работу по поводу прохождения кабинетов новичками. Все было отработано по максимуму, никого не забывали, все делалось добросовестно, и волокиты бюрократической потому на фильтре не было. Уже потом, когда я вернусь из-за ленточки в большую Россию и снова окажусь на базе «Вагнера», снова отмечу тот факт, что все конторские бюрократы являются по-настоящему эффективными менеджерами (в хорошем смысле этого выражения), а для создания волокиты здесь нет просто условий.

Еще тогда подумалось так, что ведь и гражданский чиновник может работать хорошо, но необходимо на прохождение службы в муниципальные и государственные ведомства вести отбор людей согласно их моральному и психологическому портрету, а также устранять механизмы, порождающие то, что называется в народе «класть в долгий ящик». Все зависит от людей и самого механизма работы с людьми. Кстати, чиновников бы поменьше нужно в государстве, а систему, которая обслуживает гражданина, надо строить проще, осуществляя также жесточайший контроль за деятельностью бюрократического аппарата, как это и делалось в «Вагнере» особистами. Тогда и жалоб на чиновников поубавится от граждан страны. Я убежден, что чиновники должны жестко контролироваться правоохранителями. И коррупция чиновников, пусть даже, к примеру, ущерб им нанесен государству и обществу не в особо крупном размере, должна караться смертной казнью. Чиновник отвечает за жизнь людей, от него зависит материальное и духовное состояние общества также, и потому спрос с чиновника иной, чем с простого гражданина. Я уверен в этом.

В этот же день я сдал физо в этой же канцелярии, сделав 30 отжиманий от пола, и мне подписал один из сотрудников графу в обходном, поставив в этой же графе цифру «3». Или, так скажем, предварительно принял решение, что я буду работать в «Тройке». Третий штурмовой отряд. Здесь же сотрудник проверил мою анкету, принял ее. Людей было очень много, началась война, и понятно было, что полноценное физо будет только на спецподготовке. Именно там будет отсеиваться народ. А сейчас на фильтре им надо быстро укомплектовать штат. Народ прибывал. Добровольцев, прибывающих на фильтр, совсем не мало… После канцелярии я вышел на улицу покурить. Народ на площадке не расходился, они все слушали рассказы своих бывалых коллег. Медленно тяну дым из сигареты и разглядываю людей: кто стоит и слушает рассказы, а кто-то прохаживается, устав сидеть в кубрике, а другие по два или три человека стоят и о чем-то своем ведут беседы. Что-то обсуждают. Люди разные – низкие ростом и высокие, молодые, лет тридцать, есть постарше – кому-то за сорок, а кто-то выглядит, как и я, под пятьдесят. Здесь подавляющее большинство все в гражданской одежде. А вот там, справа от входа в наш корпус, около самого забора, турник. У турника двое, они по очереди делают на нем подъем с переворотом. Видно, по общению, что они знают друг друга уже давно. Один из них, который поменьше и поупитанней, судя по лицу, откуда-то с Кавказа, а другой, высокого роста, точно русский. Мужикам лет за сорок с небольшим. Они, находясь здесь, не тушуются и даже не присматриваются к обстановке, которая их окружает. Это в их поведении сразу бросается в глаза. И что-то подсказывает мне – они уже бывалые бойцы. Возможно, они пришли в «Вагнер» из ополчения или из министерства обороны, или же они конторские сотрудники, которые вернулись с отдыха. Все может быть.

Ближе у забора стоит мужчина лет сорока пяти, на нем черная кепка и легкая серая ветровка. А на лице так и написано: «я человек культурный». Курит тоже. Подхожу.

– Здравствуйте, – приветливо и чуть с улыбкой на лице говорю я ему.

– Здравствуй.

– Как вам все это?

– Нормально.

Разговорились. Нашли даже общую тему. Оказывается, у нас с ним жены в детском саду работают. И сам этот мой новый знакомый работал в детском саду, пока не решил пойти на войну.

– Я в детсаде занимал две должности. Сторожем работал и сантехником. Постоянно там и находился, и жена тоже там же работала, воспитателем.

– Так, у меня тоже жена воспитатель. Раньше была в школе социальным педагогом. А что вас потянуло на войну?

– А какая разница когда идти? Лучше сейчас, потом все равно мобилизуют иначе. Лучше самому. Все равно воевать рано или поздно будем. А давить их надо.

– Надо, – соглашаюсь я. – Если не начать давить их сейчас, они укрепятся, и потом будет создан плацдарм для НАТО для вхождения их сил к нам в Россию. Навсегда потеряем Украину, и из детей своих они сделают врагов для нас. А ты откуда родом?

– Я местный. Из Краснодарского края. Здесь недалеко живу. Два часа езды.

– Так ты совсем дома, – заулыбался я. – А я вот с Волги. С Приволжского федерального округа, чтобы понятнее было. Республика Марий Эл.

– Это где? Знакомое что-то…

– Йошкар-Ола. Я из этого города. Республика наша находится между… с одной стороны Татарстан, с другой стороны Нижегородская область и с другой еще Кировская, – поясняю я ему. – А вот родом ближе я к Кировской, родился в Сернуре, а живу в Йошкар-Оле сейчас.

– Далеко. А мне всего-ничего. Заказал здесь жене вещи теплые, чтобы привезла. Пригодятся там.

– Не жалеешь?

– Нет.

Наш разговор прервал «Мерзликин», стоявший у входа в корпус:

– Та-ак. Сейчас те, чьи позывные называю, проходят по кабинетам. Нужно все делать быстро.

– По крови когда результаты скажут? – раздается вопрос с площадки фильтра.

– Завтра результаты будут готовы… проходим по кабинетам. Анкету заполнили?

– Нет.

– Получаем анкеты и заполняем. Остальные слушают: Береза!

– Здесь!

– Волк!

– Здесь!

– Кинжал! Кинжал?!

– Я!

Началась перекличка по позывным, а мы тем временем продолжили свой разговор о предстоящих событиях, о доме и в целом ни о чем… Захожу в свой кубрик… Вижу, что вся левая половина кубрика занята людьми, которые собрались вокруг бойца, ведущего лекцию. В то время как раз, когда я зашел, он держал в руках жгут и объяснял собравшимся о том, как его следует правильно применять. Руководство фильтра организовало такие лекции не только чтобы занять новобранцев, но и наполнить их головы полезной для них информацией. И это правильно. Здесь можно было задавать любые вопросы лектору. Выступал боец-медик, прошедший командировку на СВО. Потом уже там, в учебном полевом лагере, с нами будут работать военные врачи с такими знаниями, которые нам, людям, от медицины далеким, и не всегда удавалось в полной мере усвоить. Запоминали главное по оказанию первой медпомощи, но давали лекторы нам и сверх того немного, от чего у меня, вспоминаю сейчас то время с юмором, ум за разум заходил, и я понимал, что не смогу вот так взять и залезть рукой куда-то там в тело, чтобы схватить какую-то там артерию.

– Жгут, – медик вертит в руках резиновый жгут кирпичного цвета и накладывает его добровольцу, вызвавшемуся помогать лектору. – Его накладывают выше раны и максимально по возможности ближе к ней, вот так… Аккуратно накладываем, затягиваем до талого[1]. Главное, в бою, чтобы человек не истек кровью. Помните, что накладывается вот такой жгут поверх одежды.

– Сколько, повторите еще раз… Снимать когда?

– Снимаем жгут через полчаса. Надо снять, иначе конечность отомрет. А потому пишем время наложения жгута. Пишите на бумаге и можно эту бумагу сунуть под сам жгут, можно на руке написать ручкой, фломастером, маркером, или используйте лоб, щеки, чтобы врач потом видел.

– А турникеты?

– Вот турникет, – копается медик в сумке и спустя секунды вынимает его оттуда. – Будем и его разбирать.

Штука удобная, и можно накладывать его и на голую поверхность. Дальше… Затем перевязываем. Эластичный бинт лучше всего. Здесь в военторге много есть чего из медицинских средств. Посмотрите. Есть там и пакеты, которые останавливают кровь, если рана в тело получена, в грудь, например. Да, там все есть на позициях, но нужно понимать, что надежнее, если у вас аптечка уже с собой и искать не надо ничего. Выдадут здесь же на базе вам что-то из аптечки… самое необходимое, перед отъездом за ленточку старшие отрядов. И еще… не надо раны прижигать прокаленным на огне ножом и пытаться их зашить, черт побери, ведь вы не Рембо, и это не кино, сепсис заработаете, а потому перевязываете и уходите на эвакуацию. Мелкие царапины разные обрабатываем зеленкой обычной.

– Жгуты там дают?

– Жгуты, да. Бинты также. Проблем с ними нет. Если есть возможность, то берите отсюда обезбол. Трамадол или промедол там применяется, а вот кеторол… он слабый. Кеторол здесь приобрести сможете. Написали время наложения жгута… здесь же в скобках поставьте букву препарата. Это «Т» или «П», например. Врач поймет сразу, какой вам препарат кололи.

– В ампулах?

– И в ампулах стеклянных, и военные, пластмасса, – очень удобно. Там вкрутить иглу надо и затем выдавить. И все. Научат в полевом лагере. Но сначала жгут и перевязка, а потом обезбол. Важно, напоминаю, поставить рядом со временем на щеке или на лбу «трехсотого» букву препарата, который вкололи!

– Почему?

– Так вот, был случай такой. Лежит боец раненый, стонет. Подбегает медик к нему, оказывает помощь и ставит ему обезболивающее. Медик убегает, так как, видимо, ему надо к раненым, вызвали. Проходит совсем немного времени, и группа эвакуационная напоролась на этого «трехсотого». А он не только не сказал, что уже ему поставили обезболивающее, но и еще попросил обезбола поставить. Так ему вкололи еще и дальше пошли. Боец вырубился, и ладно хоть его смогли заметить потом – лежит, балдеет, говорить не может. Вырубился. Могут не заметить в этой суматохе вас. Вы раненые, а не «двухсотые», и вас забрать надо сразу. Ситуации разные будут у вас. Поставили вам укол, и это вам часа на три-четыре. Смотрите, так что… У кого-нибудь есть медицинское образование или участие в боевых? Нужны люди в эвакуации будут.

– А куда ставить лучше обезбол?

– Если в правую руку ранили, то делайте укол в левую ногу, в бедро. Если в левую, то в правое бедро. То же самое ноги. Рана в правую ногу – укол в левую руку, в предплечье, – показывает на себе медик. – Затем, чем больше вы двигаетесь, тем быстрее препарат расходится по организму.

– А если в раненую руку ставить обезбол?

– Не надо, у вас кровотечение. Вместе с кровью, проще говоря, препарат вытечет, пользы не будет.

– Больно?

– Больно, но в бою болевые ощущения снижены. Может быть так, что придется перевязывать себя самому, и жгут накладываем так вот, – показывает лектор укладку жгута на себе, держа в зубах часть края жгута, а другой рукой наматывая его себе на предплечье левой руки. Раненый будет просить вас снять его, так как затянутый жгут доставляет ему неудобства. Он чувствует недомогание, ему плохо. Не все выдерживают долго со жгутом, ругаются, просят ослабить его, но если сильное кровотечение у бойца, то не ослабляйте.

Здесь, при этих словах, я вспомнил спецкурс в последнем семестре своего университета. Тогда меня врач вызвала выйти перед всеми и наложила мне жгут на правую руку выше локтя. Помню, как я стоял с затянутым на руке жгутом и чуть не терял сознание, мне так казалось. А она, врач, преподававшая нам спецкурс, и говорит аудитории:

– Вот посмотрите на него… Жгут наложен на руку, стоит он чуть ничего, недолго, а лицо его и рука, посмотрите, уже белые как лист бумаги. Долго он не должен вот так выдержать. Но стоит, держится, – со смехом резюмировала она, поглядывая то на меня, то на аудиторию.

Этот случай про жгут в университете я до сего дня помню и рассказывал уже не раз о нем жене и дочери своей. Стоит, кстати, заметить, что вся лекция медика происходила в достаточно дружеской, неформальной обстановке, которая позволяла наладить контакт медику с его слушателями. И лицо медика, несмотря на всю его отважность, было располагающим к себе, добрым, он часто улыбался. Рассказывая о серьезных вещах, просто необходимых на войне, медик не выглядел суровым и не внушал будущим бойцам превосходство над ними. Наоборот, перед нами стоял полностью свой человек, обычный молодой мужчина, который все же больше нас знает, и потому мы с уважением его слушали и задавали вопросы.

А насчет уважения я немного здесь остановлюсь… Так вот, сама Контора тем и интересна, что в ней могут быть командиры достаточно молодые, а подчиненные у них, как говорят, в возрасте. Это никого не пугает, так как не видел я ни здесь, на базе, ни на передовой потом, чтобы кто-то тешился властью. Власть в Конторе еще оправдать нужно, ведь власть – это большая обязанность, и порой за этими обязанностями и прав-то командира не видно. Да, есть права у командира. Право вести в бой, право отвечать за наличие вверенных тебе людей, право организовывать людей на позиции, право организовать питание личного состава и так далее, и попробуй это право не оправдай на передовой, тогда за свою слабость или проявленное «слабоумие» ответишь своей жизнью. Власть в «Вагнере» сопряжена с большой, глобальной ответственностью за жизни людей и за выполнение поставленных перед вверенным подразделением боевых задач.

Прошел ужин. Вечером я прогуливался на площадке фильтра, разговаривая со своим новым знакомым, или лежал на кровати, время от времени заваривая чай или кофе. Иногда мы с соседом перебрасывались мыслями, но говорили о чем-то банальном… Так и наступило время спать, но спать не хотелось, и потому я, мой сосед Саня и его друг, такой же сотрудник из роты охраны Коля, что называется, сползлись вместе у окна, там, где проход между коек был шире. Мы решили попить кофе вместе, вытащив все свои съедобные припасы и поставив их на тумбочку. Заварив кофе и выпив по хорошей, большой кружке, мы расслабились. Кофе ударил в голову. Крепкий и если его много, то действует кофе на организм человека как легкое вино, веселит. И здесь вот нам стало хорошо и весело. Там за окном тишина, свет погасили и горит только дежурный светильник, хождения по коридору закончены, а мы вот сидим здесь и мирно пьем кофе. Мы все свои, мы все братья.

– А это у тебя откуда такое? – спросил вдруг Саня у моего соседа, военного связиста, показывая рукой на небольшой шмат сала.

– Из дома привез, только все никак не съедается.

– И ты-ы, один ел все это время? О-один? – парировал Коля, и видно было, что он просто ржет. Плечи его немного вздрагивали от смеха. – Помните, как в молодости…

При этих словах смешно уже стало всем. И глупостью казались все понятия юности и молодости. Какими же глупыми мы были тогда, впитывая в себя порой всю эту чепуху, которая шла к нам из всех щелей. Телевизор, боевики из видаков, рассказы старших «товарищей» о жизни и всякие сборы молодняка, копировавшего «героев» из каких-нибудь стрелялок, и все это тогда впитывали мы, кто больше, а кто меньше, но впитывали всю эту ерунду. И вот эта вся ерунда, вся эта чепуха, о которой напомнил нам Коля, здесь нам казалась сейчас большой глупостью:

– Один съел и не поделился ни с кем! – хохотал, откашливаясь от смеха, Саня. – И не делится ведь, и не пригласил откусить хоть кусочек.

Затем мы начали друг другу рассказывать истории из своей жизни. Еще кофе! Весело было. Но чем веселее нам было, тем громче были и наши голоса.

– Ну, ребят, спим мы. Неужели непонятно. Давайте потише, а? – донеслось до нас из другой половины кубрика. Сначала перейдя на полушепот, мы решили как-то все сразу, исходя из ситуации, разойтись все же по своим кроватям. Да, кстати, забыл сказать, что в корпусе фильтра, в отличие от корпуса отряда, куда нас после фильтра должны были перевести, нельзя было выходить на улицу после отбоя. Поэтому… спать! Завтра новое утро и новые дела.

Утро началось с того же… Гигиенические процедуры, прогулки по улице на площадке перед входом в корпус на фильтр, чай, а затем мы посетили столовую. Как я и говорил, кормили в столовой хорошо и разнообразили меню. Кстати, около столовой жили коты. Такие жирные, упитанные коты и кошки разных расцветок. Относились к ним сотрудники бережно, ведь чем-то домашним от них веяло, и, наверное, именно поэтому часто их подкармливали вкусным. Коты совершенно не боялись людей и смотрели на них как на данность, разгуливая среди стоявших в кружке сотрудников и разговаривающих о чем-то своем. Территория лагеря и самого фильтра не была беспризорной, так как она денно и нощно контролировалась какими-то людьми. Здесь сотрудники Конторы заступали в наряды или в дежурные смены по Пионерлагерю. Камеры наблюдали за всем, что происходит на территории этого секретного объекта. И даже малое нарушение новобранцами правил поведения на фильтре строго пресекалось.

«Не курить. Штраф 50 тысяч рублей» – висела табличка справа у входа в корпус, где находились кабинеты администрации. А мы знаем уже с читателем, я писал ранее об этом, что вход в администрацию Конторы был с площадки фильтра. Так вот, если в неположенном месте кто-то решил покурить, конечно, не сразу выписывали штраф, так как не такие уж злые были эти старые вагнеровцы по отношению к своим за такие просчеты, однако же дежуривший по лагерю сотрудник сразу мог прибыть и громким голосом потребовать прекратить курение в неположенном месте. Мог еще и пару ласковых сказать, сравнив курящего с каким-нибудь совсем не умным животным (с рогами). Никому не хотелось, чтобы ему делали замечания, возраст не тот и глупо это все выглядит. Правил старались не нарушать. Кстати, сотрудники, следящие за порядком, были одеты в форму по расцветке африканскую. Наверное, точно сказать не могу, эти люди прибыли из Африки. Загорелые и в форме светлых тонов, они выглядели совсем не похожими на тех, кого я видел около того корпуса, что был ближе к главному входу в лагерь. Кстати, да, ходить по территории лагеря в тапочках, в незакрытой обуви запрещалось также. Любая обувь, берцы, кроссовки, ботинки или туфли, но не домашние тапочки, и никаких банных пластиковых тапочек для хождения по территории. Это также отслеживалось руководством лагеря, и если и были нарушения по этому поводу, то явно только единичные. Никому не хотелось получить штраф, – это во-первых, а во-вторых, не дети маленькие, если так положено, значит так надо. В конце концов, не курорт здесь. А вот к форме одежды вопросов не возникало ни у кого, все равно прыгать, ползать и бегать по учебному лагерю придется в полевой форме, так как это удобнее, а за ленточку для выполнения боевых задач только кретин может явиться в гражданке. Полевая форма выдавалась в этом же корпусе, административном, что находится напротив нашего фильтра, только вход с торца, с другой стороны.

Итак, снова построение перед корпусом фильтра на площадке, и снова «Мерзликин» говорит свою короткую речь:

– Сейчас проходим врача, кто не прошел. Зачитываю список сдавших анализы – Аляска!

– Здесь!

– Алтай.

– Здесь!

Дожидаюсь своего позывного Провиант и кричу: «Я!» Наконец-то перекличка закончена, и «Мерзликин», складывая бумаги, продолжает разговор с нами.

– Сейчас проходим кабинеты. Врач. Обходной документ у вас на руках, – объясняет нам «Мерзликин» ситуацию.

– А те, у кого подпись особиста есть уже? – спрашивает мужчина в серой футболке с какой-то особенно интересной патриотической надписью на ней. Присматриваюсь и вижу на футболке у него изображение бурого медведя, а рядом с изображением медведя букву «Z».

– У кого имеется подпись особого отдела, тем подойти ко мне в канцелярию. Я скоро буду. Еще хотелось бы сказать вот что… Вам лучше делаешь, а вы вот обижаетесь. Вчера кровь сдавали. Результаты почти у всех хорошие. Но есть кое-кто, у кого выявлены противопоказания к работе. Так вот один просто ругался с нами. Требовал его пропустить вопреки результатам. Обиделся, видите ли. Да, мы не пропустили его, он поедет домой. А вы знаете, что главное в жизни? Главное, это информация, это ваши знания, ваша информированность. Побеждает тот, у кого больше информации о мире. Далее… Ругался с нами. Но ведь теперь этот человек знает, что у него есть вот такая-то болезнь, и по приезде домой ему нужно идти к врачу, чтобы не запускать болезнь, а лечить ее. Он даже не знал, что болен, а мы бесплатно сделали здесь анализы и выявили его опасное состояние организма. Врач выявил. Так благодарным нужно быть, а не обижаться, не ругаться с нами. Где еще вы так сможете анализы сдать? Вы же не обращаете порой внимания на свои болячки или на свой организм. Ну, все… Ладно с этим. Надеюсь, все вы поняли. У всех обходной на руках?

– Да, да, есть, тут, – послышался ряд голосов из массы построившихся людей.

– Кабинеты проходим организованно. Прошу не отставать. Кто пройдет сейчас врача, тот может самостоятельно далее идти по обходному листу по кабинетам. Номера кабинетов в обходном стоят. Готовы?

На этом «Мерзликин» рывком двинулся от входа в корпус фильтра, к противоположному входу в административное здание. Все устремились за ним. Снова длинный коридор. Мы идем быстрым шагом, по дороге к лестнице на второй этаж, проносимся быстрым шагом мимо дверей кабинетов с табличками на них: «Бухгалтерия», «Касса», «Вход для персонала»… и другими, порой не понятными названиями в виде набора каких-то букв – аббревиатур. Вот второй этаж, заворачиваем налево и, пройдя шагов десять, останавливаемся у двери медика. Здесь всего три человека сейчас. Это немного совсем. Нас же сегодня человек двадцать или двадцать пять, это много что-то. Строимся в ряды вдоль левой и правой стен. Ждем.

– Да, пацаны, это… Про порог не забываем! – кто-то снова решил предупредить нас. Всех это предупреждение несколько развеселило. Стоим и улыбаемся. Встреча с этой женщиной-врачом для нас является неким даже развлечением. Она своим поведением как бы разгружает наше напряжение или нашу повседневность на фильтре, ведь ждать, догонять и если еще все одно и то же каждый день, пусть даже этих дней и немного совсем, ужасно.

– На порог сказала же не ступать… – снова слышим родной голос врача. Понимаем, что опять кто-то ноги не смог правильно поднять и задел порог кабинета.

Нет-нет, вы не подумайте только, что этот порог был слишком огромный, слишком высокий. Обычный порог, какие бывают при входе в любой кабинет. Ну, видели порог при входе в кабинет в каком-нибудь учреждении городском или в поликлинике? Такой же. Но явно этот порог у медицинского кабинета уже не раз сносили, и потому к нему, к порогу этому, теперь особое отношение. Стою вот и размышляю, и больше думаю не о том, как пройду врача, а о том, как правильно подниму обе ноги, чтобы не получить в лоб от врача. Смешно, но об этом думают и другие, ведь как-то не хочется снова услышать замечание от этой милой женщины. Подходит моя очередь, и я раздеваюсь до трусов, вешая одежду на вешалку возле кабинета. Теперь надо заходить. Захожу в кабинет…

– Порог! Вы его все не видите? Становимся у стены здесь.

– Документы?

– Сюда на стол…

Кладу документы, свой обходной и ксерокопию паспорта на стол и становлюсь к стене. Врач что-то фиксирует в бумагах у стола, затем берет фотоаппарат, отходит от меня на несколько шагов и фотографирует.

– Теперь поворачиваемся направо. Теперь правым боком.

Потом меня фотографируют со спины, приказывают поднять руку вверх, вторую руку, затем врач подходит к столу и что-то пишет. Вижу, как ставит подпись и печать в моем обходном.

– Все. Выходим…

Я пытаюсь ее спросить о своей дальнейшей судьбе, но она, как бы даже не замечая меня, обрывает:

– Выходим, следующий.

Выхожу из кабинета. Одеваюсь и где-то там слышу знакомое: «Порог!» Теперь, когда врач мне подписала графу в обходном листе, мои крылья на спине чуть выросли, я это почувствовал. Просматривая графы в своем листе и обдумывая дальнейший план действий, я продвигался по коридору. Стоят три очереди, подхожу к одной из них и вижу, что очередь в кабинет с табличкой «Начальник особого отдела». Я к другой очереди, там тоже люди к особисту. Оказалось, что три кабинета принадлежат «ОсО» (Особый отдел). В результате, подумав немного, решил все же не ходить на собеседование к начальнику, а пойти к обычному сотруднику (если они вообще обычными людьми бывают). Занял очередь.

– Давно стоите? – спрашиваю одного из тех, кто был поближе к кабинету «ОсО».

– Так нет. Быстро идет очередь.

– А полиграф тоже проходить надо будет?

– Не всегда, только если, я слышал, вопросы возникнут у особиста к тебе. Ну, если ты ему подозрительным покажешься или он будет думать, что ты что-то скрываешь, недоговариваешь. Тогда да, посылают на полиграф. Здесь ходил один.

– Прошел?

– Да, все в порядке.

Кстати, потом уже, в кубрике, в самом отряде, мне даже объяснили, как проходится полиграф и как его можно пройти, даже если говорить неправду. Оказалось, что кофе или там употребление особенных препаратов и другие способы, рекомендуемые в интернете «знающими людьми», собаку съевшими на контрразведке, ничего общего не имеют с реальностью. Видел, помнится, фильм про советского разведчика, который обманул американский детектор лжи, устроив психоз – теперь смешно вспоминать этот наивный фильм.

Дошла и до меня очередь к особисту. Вхожу в кабинет. За столом сидит сотрудник. Напротив стола, в метрах так в двух, стоит стул. Лицо особиста располагает к общению, бросается в глаза и его черная ровно постриженная борода, занимающая его подбородок, верхнюю часть над губами и не выходящая за пределы щек. Интеллектуал, характер, приближающийся к нордическому – характеристики человека я без особого труда улавливаю.

– Здравствуйте, – говорю я и прохожу к его столу. Кладу свой обходной лист на его стол и жду реакции.

– Очень хорошо, садитесь.

Я присаживаюсь на стул. Смотрю на сотрудника, который перелистывает какие-то бумаги на своем столе. Еще секунд пять, и он поднимает голову, отрываясь от бумаг, смотрит на меня, и наш диалог начинается:

– Кто вы у нас?

– Трапезников Лев Владимирович. Позывной Провиант.

– Решили, Лев Владимирович, участвовать в СВО?

– Да.

– Чем занимались ранее? – сотрудник смотрит в бумаги, и я понимаю, что там имеются данные на меня, хотя кабинет «ОсО» я выбрал сам.

– В последнее время работал в Клиническом госпитале в Лапино, под Москвой. Осуществлял обеспечение безопасности автотранспорта на территории объекта, сидел за монитором. А еще ранее занимался охраной труда, вел документацию предприятия по ОТ.

– Образование?

– Высшее юридическое. Закончил МОСУ в 2003 году, уголовно-правовая специализация, но мне более интересен предмет «Теория государства и права», это математика права, основы, с чего необходимо изучать любые правовые дисциплины.

– Хорошо, хорошо… А почему ушли из ФСНП? – поглядывая то на меня, то в свои бумаги, лежащие на столе, любопытствует особист.

– Я перешел в администрацию района, в отдел соцзащиты, где получил должность специалиста по охране труда по району. Выполнял проверки по предприятиям и организациям района. Тогда я еще заочно учился на юрфаке. А в ФСНП я был дознавателем, исполняющим обязанности следователя, но у меня были отказные материалы. Основная работа – это дознание.

– Могли уйти и по сокращению из ФСНП в ОБЭП?

– Кто-то из полицейских ушел в ОБЭП или в смежные организации полиции. Но это они, я ушел раньше, и потом, я себя видел в жизни на гражданской службе все-таки. Хочу вот, например, после «Вагнера» стать депутатом.

– Родственники на Украине есть?

– Нет.

– Знакомые, может быть, с Украины?

– Нет таких знакомых.

– Ваши родственники знают, где вы?

– Жена знает, что я поехал на СВО. Мать и дочь думают, что я буду служить по контракту в армии, и все.

– Жена знает, что вы поехали на работу в «Вагнер»?

– Нет. Она думает, что я иду на СВО через министерство обороны.

– Страницы в соцсетях есть?

– Нет. Страницы были, но я их удалил, так как по правилам организации я не имею права иметь страницы в соцсетях.

При этих словах особист взялся за компьютер, набивая что-то по клавишам клавиатуры и смотря в свой монитор. Это продолжалось не сказать, чтобы долго… минуты четыре. И тут он выдает, смотря на меня:

– Родственники у вас есть те, кто работает в ФСБ?

– У меня нет родственников в ФСБ, – отвечаю я на вопрос.

– Может быть, знакомые?

– Нет.

– Вы внештатный сотрудник ФСБ?

– Нет. Я не являюсь внештатным сотрудником ФСБ.

– Вы штатный сотрудник ФСБ? – удивленно и так многозначительно задает мне вопрос особист. На что я ему с невозмутимым видом, с тем же невозмутимым, каким и отвечал на все его вопросы до этого, говорю:

– Нет. Я не являюсь штатным сотрудником ФСБ, – и тут, закончив эту фразу, я рассмеялся, и смех мой подхватил сам сотрудник «ОсО». Так аж секунд пять мы дружески смеялись, так же вместе в одно мгновение прекратив смех. Лица наши стали серьезными, но теперь между нами установилась невидимая связь на каком-то ином, особенном уровне понимания, на уровне товарищеском.

– Так, я подписываю, теперь идите в паспортный стол, – сказал особист и начал шариковой ручкой что-то писать в бумагах на своем столе.

Я попрощался и вышел из кабинета особиста. Смотрю в обходной лист, а там стоит подпись в графе «ОсО», стоит подпись его в графе «Психолог» и прочерк в графе «Полиграф». А внизу документа написано особистом за его же подписью так: «Годен!!! Добро!» Кстати, таких записей с «Годен» и «Добро», да еще и с восклицательными знаками, я не видел больше ни у кого, хотя, не знаю – может быть, у кого-то все-таки было. Выйдя на улицу и повернув направо в курилку, вынимаю сигарету и не спеша закуриваю. Паспортный стол теперь. Сейчас покурю и сдам документы свои. Особист подписал – это значит, все. Я в деле!

В курилке на скамейке сидят Саня, Коля и еще ряд уже узнаваемых лиц, которые постоянно с ними здесь. Один бородатый. И кажется, что кроме бороды в нем ничего и нет, кажется, что этот человек состоит из одной бороды, которая доходит у него аж до груди. Одет он в защитную пятнистую полевую форму. И видно, по тому, как с ним общаются Коля с Саней, что он тоже старый воин. Похож он на былинного богатыря, только немного постаревшего. Ну, представьте себе Илью Муромца или Добрыню Никитича с картины Васнецова. Представили? Вот такой же, только этот Муромец будто на пенсии. Силы чувствуются, все та же форма в нем, энергия, но на пенсии – постарел немного, но печенегов еще бить может. Докуриваю сигарету и направляюсь в административный корпус. Дохожу до паспортного стола. Ждать не долго пришлось перед дверью. Вхожу в кабинет, заставленный столами. Передо мной сразу стол, на нем невысокие стопки бумаг, далее, чуть левее к окну, стоит большой шкаф, за ним сотрудники что-то раскладывают. А слева от меня сидит за компьютером также сотрудник. Я интуитивно направляюсь сразу к нему, протягиваю ему свой обходной, паспорт и говорю:

– Здравствуйте. Я Провиант.

– Нет, не позывной ваш… ваша фамилия, мне необходимы имя и отчество, – говорит сотрудник, глядя на меня приветливо.

– Лев Владимирович Трапезников.

Сотрудник набивает пальцами что-то на клавиатуре, прямит спину, смотрит на меня и с улыбкой, с расстановкой слов, отвечает мне:

– Что? Лев Владимирович! Решили теперь сами взять оружие в руки? – при этих словах какие-то смутные подозрения у меня возникли в голове.

«Ведь я блогер, и блогер-то оппозиционный в общем-то. Если делали проверку по мне, то не трудно было найти мои эссе и статьи на разных сайтах и в блогах. Статей и разных заметок-то под тысячу, и еще книга целая, и все под моей настоящей фамилией. Особист… все они как-то ко мне радушны. С другой стороны, я всегда выражал интересы своего народа, и по этой причине ко мне вопросов быть не может. Их взгляды и мои взгляды на страну и ее будущее в общих чертах совпадают, если не брать детали», – все это просто молниеносно проносится у меня в голове в виде букв, а то и образов… И я продолжаю диалог с ним.

– Да. Теперь сам решил взяться за оружие! Пришло время самому участвовать в войне, – объясняю я свою позицию по поводу прибытия сюда.

– Хорошо, – чуть улыбается сотрудник паспортного стола, набивая что-то пальцами на клавиатуре и поглядывая в монитор компьютера. – Позывной будем выбирать?

– Можно…

– Какой хотите?

– Я шахматами занимался. Могу быть «шахматистом».

– Хороший позывной, – набивает на клавиатуре и смотрит в монитор. – Занят позывной, к сожалению.

Мы после «шахматиста» перебрали еще штуки четыре позывных, и все они были заняты кем-то уже. Тут вдруг паспортист сжал правую ладонь в кулак, посмотрел на меня серьезно и говорит так угрожающе:

– А-а, может быть, вот такой выбрать… Будешь не «Провиант», а «Проп**дант»! Это звучит очень. Вот представь себе, ты на войне, и пришел всем хохлам делать «Проп**дант»?

При этих словах я чуть не чертыхнулся, сдержался и спокойно с улыбкой отвечаю, что «не надо мне Проп**данта, и я согласен на Провиант и дело вообще не в позывном. Есть он у меня и есть. Все пока на этом, и я доволен всем». На это кадровик как-то сник и заулыбался. Еще немного что-то набивал, записывал, поставил отметку у меня в обходном и наконец-то поднял на меня свое лицо.

– Все! Принял. Паспорт будет здесь, у нас, а обходной старшему отдадите, – объяснил мне он.

– Спасибо, – говорю я ему. На этом мы дружелюбно распрощались с ним, и я, с чувством выполненного долга перед самим собой, вышел из кабинета и направился в канцелярию. В канцелярии как обычно полно народа, и сотрудник, которому я сообщил о том, что прошел все кабинеты и подпись «ОсО» у меня имеется в обходном, кивнул мне на шкаф.

– Положите вот туда наверх бумагу.

– Там не потеряется? Здесь и так много лежит всего?

– Здесь ничего не теряется, – убедительно пояснил сотрудник, и я, положив свой обходной на невысокий шкаф, где-то по мое плечо, вышел из канцелярии.

Душ. На меня льется горячая вода. Сначала горячий душ жжет, затем привыкаешь к этому обжигающему ливню, тело медленно расслабляется, и мысли теперь текут плавно, умиротворенно:

«Все в твоей жизни было правильно и все теперь есть правильно, и будет правильно. Все, что ты имеешь сейчас, это итог прошлых событий, ведь вся жизнь состоит из алгоритмов, созданных самой природой, чем-то высоким и еще не познанным человеком. Весь мир состоит из борьбы, и чтобы утвердиться в этом мире, мы должны бороться, а высшей точкой является борьба насмерть. Только в смертельной схватке рождается величие, и только прошедший смертельную схватку по-настоящему достоин руководить массами людей. Ставка моя сегодня – это жизнь, а награда моя, если я одержу в этой борьбе победу, если выживу, – признание. Нет… Признание не в шоу политическом, а признание на ином, ментальном уровне, на уровне органическом, биологическом. Стая, и пусть в ней даже десятки миллионов особей, признает по-настоящему только на уровне биологии. Общество всегда благоволило тем, кто умеет убивать, сражаться или организовывать войны за красивые идеи. Общество их ставило выше поэтов, выше серых чиновников, выше всех тех, кого принято считать авторитетом в человеческих сообществах, – их ненавидят, их боятся, с ними пытаются вступить в спор, к ним всегда есть вопросы у общества, им завидуют, и их превозносят на внутреннем, ментальном уровне. Они, прошедшие войны, естественно отделяются от общества, а ведь отделившись от общества, ты возносишься над ним или падаешь вниз, но никогда уже потом ты не будешь одним из тех, кто есть обыватель. Это как закон природы. И здесь, каждому свое».

Попав на эту базу «Вагнера», я уже не вернусь в свой мир прошлого, отсюда начинается неизведанное новое.

Однако… впереди должна быть у меня война, а не тыл на «фронте», все должно быть реальным, а не для красного словца. Иначе не стоит и начинать все это… Мало статей и книг, мало речей, обращенных к людям, и даже для меня недостаточно того, что я вырабатываю какую-то мысль для общества, – мне просто необходима сейчас смертельная схватка. Я должен пройти и это. Я должен понять то, как устроена жизнь, и скоро философ станет воином. Или воином-философом, совместив в себе эти два великих качества. Удача всегда будет со мной, ведь сама природа, вселенная устроили все так, что я здесь и что я обязан понять то высокое, что понять можно только на войне.

Возвращаюсь в свой кубрик. Вещи соседа моего, связиста, уже собраны и лежат в пакете на его койке, тут же у тумбочки стоит его рюкзак. Понятно, что собирается в роту, в отряд. Видимо, время пришло. Сегодня или завтра и я уйду из фильтра. Улегся на свою кровать. Решил заснуть. Не знаю, сколько я в полудремоте пребывал, но меня разбудил достаточно громкий голос.

– На инструктаж!

Встаю, присаживаюсь на койку, в коридоре беготня и хождение. Выхожу в коридор и иду за всеми на улицу. Здесь зам у «Мерзликина» зачитывает позывные. Меня также назвали.

– А теперь, кого зачитал, строимся и организованно идем за мной на инструктаж.

Толпа людей рассосалась, кто в курилку, а кто зашел внутрь. Мы, чьи позывные назвали, остались на площадке фильтра.

– Идемте, – мягко скомандовал «Мерзликин», и мы двинулись в административный корпус. Второй этаж, аудитория, заставленная в три ряда партами и стульями к ним. Лекторский стол для инструктора стоит посредине, ближе у стены. Ну, как в школе или университете. Рассаживаемся. Я нашел место в первом ряду в середине у окна. Аудитория разговаривает, абитуриенты несколько даже увлечены происходящим и не прочь послушать кого-нибудь из умных. Это любопытно. Заходит среднего роста мужчина. Крепкого телосложения, плотный, лицо по-настоящему волевое. Если воля, смешанная с интеллектом, как-то и выглядит, то выглядит именно так, как лицо этого вошедшего сотрудника. Все его движения, все, до миллиметра, были уверенными, и в них чувствовалась какая-то особая сила. Как говорится, характер нордический, стойкий, беспощаден к врагам Родины, спортсмен, с товарищами по работе поддерживает ровные, дружеские отношения, за время работы в организации компрометирующих поступков выявлено за ним не было, предан делу Конторы, – так и хотелось тогда ему написать такую характеристику. И ведь все это правда, и если у нас есть такие вот люди, то даже если нас в России всех останется от населения процентов десять, то и это не беда, и тогда мы сможем поставить США на место. Главное, чтобы на нашей стороне, среди нас, были вот такие львы.

Так вот, мужчина, который, как мы поняли из ситуации, будет нам читать инструкцию, усаживается на лекторское место, за стол лицом к нам.

– Приветствую всех! – Ответа от нас он явно не ждал и всем видом показывал, что возражений не потерпит. – Сейчас многие уже прошли фильтр и пойдут по своим отрядам. Другим надо будет все завершить. Еще ранее, предупреждаю вас, здесь был жесточайший отбор. Вас здесь сидит пятьдесят человек, и еще два месяца назад из вас пятидесяти осталось бы человек семь, а остальные не прошли бы конкурс по своим физическим или морально-психологическим качествам. Но идет война, и мы сейчас набираем людей.

Нужны люди. Планка отбора намного понижена. Всем понятно?

– Понятно, – киваем мы головами.

– Вам предстоит скоро воевать. Сначала спецподготовка. Слушаем своих старших, своих инструкторов, так как из-за халатности и самонадеянности потом бывают трупы. И даже сейчас в учебном полевом лагере у вас обязательно будут трехсотые. Это точно. Кто-то в ногу выстрелить себе даже сможет, если будете относиться ко всему самонадеянно, поверхностно. Относиться к работе требуется серьезно. Раньше сюда нельзя было подойти как минимум без военного билета. Теперь обучаем людей порой с нуля.

– А разрешите вопрос? – спросил молодой мужчина, сидящий за второй партой соседнего ряда.

– Спрашивайте.

– А сколько времени будем проходить спецподготовку?

– Две недели будете проходить. Ранее сюда приходили бывшие контрактники, офицеры, люди с боевым опытом и две недели было достаточно, чтобы их привести в нужную физическую форму и где-то подкорректировать их знания. Кому мало этих двух недель, можете еще неделю, если этого мало, значит еще. Как готовы, значит, уезжаете. Проходите в полевом лагере общий курс, потом по группам: минометы, техника, обучают в группах пулеметчиков, артиллеристов и так далее. Скоро увидите. Обращаю ваше внимание на то, что спиртное на территории базы запрещено, как запрещено оно и за ленточкой, куда вы едете. Если кто попадется в нетрезвом виде здесь, посадим в контейнер, и будете там сидеть неделю или две, а потом вас выгонят. Там, за ленточкой, за спиртное расстрел. Пьяный человек или под наркотой – опасен. Пьяный подведет всех. Он будет вести себя неадекватно: вылезет из окопа и по вам всем прилетит из минометов. Из-за одного придурка убьют всех, – инструктор не менял выражения лица, рассказывая нам все это, то пальцы его были сложены в замок, то руки ложились ладонями вниз на стол. – Вы должны себе отдавать отчет в том, куда приехали. Вы не обязаны тащить на себе того, кто вдруг где-то там, на боевом задании, напился. Счет часто идет на минуты и секунды. Например, вам уходить надо, хохлы рядом, накрыть артой вас могут, а он как свинья лежит и идти не может. В таком случае, не тащите его, он сам виноват, не тратьте сил, выстрелите этой свинье в голову и уходите без него. Каждый должен отвечать за свои действия и понимать, что от него зависит жизнь других людей.

– А как расстрелять? А если командир пьян? – прозвучал вопрос из зала.

– В таком случае, если командир придурок, то и командира пристрелите. Я вам здесь дал понять, что алкоголь исключается как правило. Это правило! За употребление алкоголя карать будем жестоко. И в принципе эту заразу пить не надо и на гражданке. Сколько совершается преступлений в нетрезвом состоянии? Человек иногда не помнит, что он совершил в пьяном угаре. Не нужно этого и на гражданке, советую не баловаться спиртным. А здесь, и за ленточкой, и на боевом задании, алкоголь запрещен, его быть не должно, так как человек в нетрезвом состоянии становится легкомысленным, выдает свое местонахождение и совершает необдуманные поступки. Это поняли?

– Понятно, да, – послышалось из аудитории.

– Теперь о местном населении. Сразу говорю, местное население не трогать. К примеру, если вы вырежете глаз мирному, то мы вам вырежем также глаз – око за око. Там вырежем, за ленточкой, или здесь вырежем, или найдем вас по месту жительства и вырежем вам глаз этот. Что вы сделаете мирному, то и мы сделаем вам. Не трогать мирных жителей! Иначе будем карать. Сломаете руку ему или прострелите ногу мирному, то и мы вам прострелим ногу или сломаем руку. Так и знайте. Понятно все?

Аудитория молчала, кто-то медленно кивал головой в знак согласия. И всем было понятно, что он точно уж не шутит. И тут послышался в адрес инструктора вопрос от молодого парня, лет так тридцати:

– А как определить, мирный житель или не мирный? Только по гражданке? А с мирными как общаться надо? – на этот вопрос сосед парня, сидевший спереди от него, повернулся к парню лицом и неодобрительно замахал рукой. Я понял, он требует или просит не задавать ненужных, глупых вопросов. Но парень все равно не унимался:

– Ну, вот, мирные… Я должен что-то спросить у них?

– Не надо ничего спрашивать у мирных жителей. И вступать с ними в контакт не нужно, только по крайней необходимости. Там все поймете. У вас будут командиры, – ответил инструктор этому парню и продолжил свой монолог-инструкцию:

– Теперь, перейдем к плену. В плен лучше не попадаться. Запытают до смерти. Подумайте. В плену не пронесет. Дальше. Родственники ваши. Ваши родственники, даже те, кто знает, где вы находитесь, должны уяснить, что вы можете не вернуться из командировки. Они должны свыкнуться с той мыслью, что вы можете погибнуть. Есть случаи, когда нам просто не дают покоя жены или матери тех, кто сюда приехал работать. Сначала вы разбираетесь с родственниками, а потом являетесь сюда на работу, принцип такой. Понятно?

Все кивают головами в знак понимания ситуации и согласия со словами инструктора.

– Далее, приведу пример. Есть такой один придурок. Так вот у него жена каждый день выходит на лавочку к соседям и жалуется, что его Ваню забрали в «Вагнер» и не отпускают. У нас имеется хорошая агентура везде, и мы знаем о таких фактах. Пусть ваши родственники хоть за Уралом живут, мы узнаем, что они говорят. Приедет этот Ваня сюда, и мы за вот это, что нам устроили, сломаем его: в контейнер сидеть на неделю отправим. Всех предупреждали, чтобы родственники молчали. Украинские спецслужбы, а это ГУР, СБУ и другие, ищут на наших сотрудников и их родственников данные. Потому храним секретность, и родственники ваши также должны молчать. ГУР или СБУ могут в качестве мести вам вырезать ваших родственников, все очень серьезно. Но если вас начали спецслужбы украинские шантажировать вдруг, выйдя на ваших родственников в России, то не надо идти у них на поводу, не надо молчать. Сразу доложите об этом нам, в особый отдел, и мы решим вопрос. У нас есть возможности решить такие вопросы с шантажом и угрозами там за ленточкой и здесь в России. Это понятно?

Слышатся от кого-то утвердительные выражения, а другие в знак понимания кивают головами. Мы слушаем. Нам интересно, и нам это необходимо. Лекция оказалась интересной. А тем временем инструктор продолжает:

– Насчет мародерства. У мирных жителей ничего не брать. За это будем карать. Расстрел или контейнер, где из вас грушу сделают. Ничего, запомните раз и навсегда, у мирных не берем. Не грабим мирных, не ходим по домам и не отбираем имущество. Часы, прабабушкин будильник если отобрали, накажем жестоко. Пожалеете. Еду у мирного населения не брать. Могут отравить вас. Такие случаи бывали уже. Помните, что вы не на своей территории, кругом враг, и вы не можете знать того, что за человек перед вами. Этот человек может быть гражданским обычным жителем, а может быть и диверсантом, он может работать на разведку украинскую, может по заданию хохлов находиться там для диверсий или сбора информации. Это нужно учитывать при общении с местными. И не думайте, что вас там очень ждут, многие вас там ненавидят. Исходим из этого.

– А вопрос вот… Если убитый хохол лежит и у него разгрузка, бронежелет, то можно брать или это тоже мародерство?

– Если вы в бою уничтожили противника, то все, что у него есть, ваше. Телефоны противника все сдаем. Бывает так, что они выключены, и при включении срабатывает автоматика, электроника, а значит, по вам может быть прилет. Все телефоны сдаем командиру или старшему своему. Информация, хранящаяся в них, может быть ценна для нас. Документы, записные книжки, любые бумаги противника также сдаем командиру, они могут быть нам полезны. Остальное все, деньги, одежда, разгрузки, бронежелеты, оружие, продовольствие – все ваше. Это вы взяли в бою, и мародерством это не является. Но надо учесть, что объекты, которые вы будете занимать, могут быть заминированы. Лежит красивый автомат или отличная разгрузка, вы поднимаете, там граната без чеки под разгрузкой, и вы убиты. Они специально оставляют ценные вещи, чтобы вы их тронули, подняли, эти вещи могут быть заминированы. Об этом вам расскажут ваши инструкторы на спецподготовке. Насчет мин и как вести себя за ленточкой – все расскажут инструкторы на спецподготовке. Короче, что брать или не брать, вы поняли, надеюсь?

– А срок контракта когда начинается? – слышится вопрос с задних парт.

– Вы подписываете контракт в отряде. Сейчас в отряде вам выдадут контракт, его заполняете, в контракте стоит 4+, то есть указан срок работы в командировке, для вас за ленточкой. Почему плюс? Может так случиться, что не всегда вас смогут вывести в Россию вовремя по окончании этого срока по каким-либо причинам или согласно боевой задаче. По контракту Контора имеет право прибавить к четырем месяцам еще два месяца, итого полгода.

– А телефоны разрешаются там?

– Телефоны все оставляем здесь. Туда никто ничего не везет. Вам телефоны там не нужны.

– Позвонить домой нельзя будет с Украины?

– Можно позвонить. Добираетесь до штаба, там дадут позвонить с разрешения старшего. Информации никакой по телефону не передавать, это запрещается и все отслеживается. Это опасно, в том числе для вас и ваших товарищей.

– Если я позвоню, то не смогу сказать жене, где нахожусь? – не унимается один из новобранцев.

– А зачем тебе говорить жене, где ты находишься? Вы в своем уме? Ты на войне находишься. Говоришь ей, что все хорошо, жив, здоров. И не надо, когда звонить будете, устраивать секс по телефону. Позвонили и сказали, что у вас все в порядке. На этом все. Там время ваше будет ограничено. А если у кого-то найдут телефон, будет жестоко наказан. Телефоны запрещены. Смартфоны, айфоны и любые телефоны, которые имеют подключение к сети интернет, запрещены за ленточкой для вас, по ним противник выявляет ваше местоположение. Следующий вопрос: кражи, воровство. Пресекать кражи сразу, не ждать, пока найдут вора, не покрывать вора. Сейчас он у вас крадет здесь, а потом что будет в боевых условиях? Если уже здесь он ведет себя как скотина, то там как он будет вести себя, уже в критической обстановке? На него там вы положиться сможете? Нет, он предаст и продаст вас. Потому, если заметили такие случаи, докладывать сразу Еще раз повторяю, вы едете на войну и должны быть хоть немного уверены в тех, кто с вами рядом там. Вы из разных мест, из разных городов, и вы не знаете здесь друг друга. Человек с вами рядом живет, ест, спит, вы с ним разговариваете, но он может оказаться такой сволочью, таким подонком, что вы и не думали. Потому надо быть осторожными. Ладно, если вы из одной деревни, там еще знают друг друга все. Но даже если из одного города, вроде бы земляки, но человека-то вы не знаете. Это я к тому, что учитесь оценивать людей и обстановку. Будьте осторожными. А воровство сами пресекайте. Те, кто у своих товарищей крадет вещи, будет посажен в контейнер, а я вам скажу, что выдержать контейнер очень сложно. Там жара стоит, будете потом, как из ведра обливаться, воды нет, кормить вас никто не будет, и могут еще из вас сделать грушу. А потом вас через недели две выгонят из лагеря.

Кстати, отвлечемся немного, и я скажу, что про контейнер этот слышали уже все, кто был на фильтре впервые. Контейнер был не просто неприятен, он отпугивал своим позором и всякого рода лишениями. Хотя ходили разговоры, о которых мы уже успели услышать от старых работников Конторы, что кто-то вот на днях залетел в этот самый контейнер. Человек в увольнение пошел и вернулся в неадекватном состоянии, пьяный пришел в лагерь. Его, по этим же слухам, и посадили в контейнер. Напомню, поясню читателю, что под контейнером здесь имеется в виду «железный морской грузовой контейнер». Вещь эта применялась на базе «Вагнера» не только для хранения вещей или документации, но и для содержания не совсем адекватных антиобщественных элементов, которые в силу обстоятельств также имели место быть, хоть и являлись редкостью. Контейнеры такие на базе образовывали целый маленький городок, располагающийся сразу через дорогу напротив административного корпуса. Однако продолжим…

– Переходим к следующему вопросу, – заявил нам инструктор. – Будут бои, боевые операции. В бою своих не бросаем. Ранили человека, значит, этого человека вытаскиваем, тащим до эвакуации или до места, где его потом заберут медики, эвакуационная группа. Раненых не бросаем! Если узнаем, что вы бросили раненого бойца, мы вам в наказание устроим… пошлем все ваше подразделение туда, откуда вы все не выберетесь живыми. За вас накажем все ваше подразделение. А узнать… обязательно узнаем, вся информация, так или иначе, но выходит к нам. Подумайте.

– У меня медицинское образование. Медколледж заканчивал. Есть практика. Я могу медиком стать?

– Да, можете. Вас будут формировать по специальностям во время спецподготовки. И да, еще вот что… Многие из вас будут удостоены государственных наград и внутренних наград Конторы. Если с наградами Конторы все понятно, то о госнаградах речь особая. В контракте вы подписываете отказ от госнаград. Вы будете представлены к медалям, орденам, но отказ от госнаград подпишите. У вас будут медали «За отвагу», ордена «За мужество», другие награды, но эти награды вы не надеваете дома. Вы их не носите на улице, и не надо в них выходить на 9 Мая. Награды ваши идут по секретным спискам, а потому ничего вы потребовать из льгот за них не сможете. Вы если придете в военкомат, предположим только, и покажете там свой орден, то наличие такового в военкомате не подтвердят, он по их документам проходить не будет. Да, награды за подписью Президента России, но все награды, повторяю, идут по секретным спискам. Что касается ведомственных наград, то и их надевать не надо. Все хранится дома. Можете их показать матери, жене, детям и рассказать о том, за что они получены. Это возможно. Да, предполагаю, что через десять лет, так грубо говоря, будет снята секретность, и вы сможете их надеть, сможете о них рассказать. Сейчас, в данный момент, этого делать нельзя. Я объяснил по наградам все, и потом не жалуйтесь нигде, что у вас льгот нет или чего-то еще там. Все сюда пришли добровольно. Контора засекречена. Нас официально нет.

Итак, на этом моменте, пожалуй, я закончу. Было и еще, что говорил инструктор, но в основном он давал наставления морального характера, и я их не запомнил в деталях. Потому идем далее… К вечеру на построении был назван мой позывной, как и позывные тех, кто должен уходить с фильтра по отрядам, в другие корпуса. Нас в 3-й ШО уходило человек семь всего. Мы приготовили рюкзаки и сумки, поставив их сразу возле входа в корпус фильтра, чтобы сразу можно было их взять и организованно выдвинуться на новое место нашей дислокации. Успели сходить на ужин, вернулись, и я начал прохаживаться по площадке фильтра. Теперь, прохаживаясь по территории фильтра на улице, я думал о спецподготовке в полевом лагере, о заключении контракта с Конторой и получении жетона, а также о жене, но с домом у меня все в порядке было и никаких волнений по этому поводу быть не могло, и даже если бы что-то не так дома, то я все равно запретил бы себе даже думать здесь о доме плохо. Здесь нельзя думать о доме, а если иногда и думать, то только хорошее. Снова зачитывают список. Прозвучал мой позывной. Беру свою спортивную походную сумку в руки, закидываю ее за левое плечо и направляюсь за старшим, который пришел за нами. Нас семь человек, идем за старшим по дороге в сторону главного входа в Пионерлагерь. Доходим чуть ли не до КПП и заворачиваем налево, проходим мимо продуктового ларька – вот и торец двухэтажного корпуса. Становимся перед входом в корпус, спуская на землю сумки и рюкзаки. Старший наш заходит в корпус отряда. Долго стоять не пришлось. В дверях появился мужчина лет сорока пяти, в мягкой военной куртке для осени и спортивных брюках, не толстый и не худой, ладный, только в глазах его что-то такое необычное; в них я увидел какую-то человечность и в то же время тревогу. Глаза добрые, а внутри его глаз, как за стеклом, как бы поселилась тревога или что-то такое… если выразиться более понятным языком, в них были какие-то воспоминания, поселившиеся там насовсем. Наверное, читатель не совсем меня понимает… Просто посмотрите в глаза тем, кто когда-то штурмовал высоты, здания или окопы противника, или был под минометными ударами врага, и вы, может быть, тоже увидите что-то необычное, особенное в их глазах.

Мужчина быстро сошел со ступенек, ведущих к входу в корпус, и молодцевато, очень даже браво так, поприветствовал нас:

– Пополнение! Я ваш старшина на время вашего нахождения здесь. Приветствую вас, гвардейцы! Теперь вы штурмовики третьего гвардейского штурмового отряда! – сказал старшина, осматривая нас с головы до ног.

– Здравствуйте, – послышалось от тех, кто был со мной вместе, а я еще подумал насчет слова «гвардейцы». «Почему гвардейцы? – думал я. – Он шутит так или издевается немного над нами, несмышленышами?»

Откуда мне тогда было знать, что третий штурмовой отряд недавно только понес потери, и эти потери были более шестидесяти процентов от численности отряда. А если подразделение понесло такие потери, то подразделению присваивается «Гвардия». Так что старшина наш совсем не шутил. Именно поэтому «Тройку» будут потом отправлять не в свое время, ее будут пополнять.

Заходим за старшиной в корпус, где расположены были, как оказалось, несколько отрядов. Там в конце коридора «Десятка», а «Тройка» в середине коридора, кубрик направо. Заходим в кубрик. Справа в три ряда стоят двухъярусные кровати, у самого входа, между кроватями и входом находится железный шкаф. Две двухъярусные кровати стоят слева, как войдешь, и напротив входа во всю длину кубрика у окон также двухъярусные кровати. Справа, в конце прохода между кроватями стоит стол, на котором всякая всячина в виде кофе, чая и еды. Вверху, над столом, не маленький телевизор, прикрепленный к стене. Плазма. Я нашел свободное место у окна по правую сторону кубрика, на втором ярусе. Кровать примыкала к стене. Подойдя к проходу, я поздоровался с постояльцами, которые там отдыхали, и сказал им с очень деловым выражением лица, что я тут ненадолго и что у меня дела большие скоро начнутся. Нижний ярус занимал боец, на лице которого было просто написано, что он всей этой окружающей обстановкой очень доволен. Лицо его так и говорило: «А теперь посмотрим, что еще дальше нам покажут интересного!» Кстати, я его за день до этого на фильтре видел. Он тоже был новобранец.

Я залез на верхний ярус, на котором был мягкий, какой-то воздушный матрац, и поудобнее там устроился. С этого моего места открывался интересный обзор, видно было почти весь кубрик, и можно было смотреть телевизор, даже не вглядываясь в детали, настолько он близко находился ко мне. Это меня радовало. Не скучно. И еще я планировал сходить за чаем или энергетиком, который был очень популярен среди местного населения базы.

Да, кстати, около кубрика «Тройки» располагалась канцелярия. В канцелярии работают наши старшие отряда – старшина и еще человек, вроде его заместителя, тоже важная персона. Еще дальше к входу, только с противоположной нам стороны, находится комната, где стоят стиральные машины, далее туалет на четыре кабинки с дверьми, а также раковины с кранами, причем вода горячая есть в них всегда. Кабинки для отправления естественных надобностей и раковины с кранами занимают далеко не тесную комнату, и мы там никогда друг другу не мешали. Бывало, раковины были заняты, но ждать долго не приходилось, так как какая-то из них все равно скоро освобождалась. Рядом с этой комнатой, где находились туалеты и раковины для умывания, на стене прикреплен был стенд с разного рода приказами, ценными указаниями и объявлениями. Да, еще, кстати, в комнате у самих туалетов рядом с окном висело объявление или предостережение, изложенное на объемном бумажном листе. На этом листе значилось: «Завелся у нас петушара!», и рядом еще надпись: «Кто кидает пластик в унитаз – тот петушара!»

Я, когда это все увидел, даже задумался насчет того, что вот ведь как здесь все строго: кинь в неположенном месте мусор, и все, ты крылатый. Однако просто старшие отрядов замучились, видимо, с новым пополнением, которое нет-нет да правила общежития нарушить было все же не прочь, и потому, рассердившись по-настоящему, руководство решило повесить угрожающее, очень нехорошее объявление, ведь никому не хочется чувствовать себя курицей или петухом. Это, так сказать, был психологический ход старших отрядов против разгильдяйства. Кстати, это помогало, видимо, так как не видел я того, чтобы где-то было замусорено в туалете или в раковинах. На улице, кстати, рядом с корпусом нашего отряда, около курилки, что находилась от угла корпуса в сторону забора, стояли контейнеры, в которые бросался пластик. Мусор же на территории лагеря конечно же запрещалось кидать, и штраф за это был 50 тысяч рублей, но кидать мусор просто было не принято. На ум это не приходило и без угрожающих табличек о штрафах. В общем, здесь собрались культурнейшие люди, которые разве что только на пианино не играли и оперу здесь не слушали.

По прибытии в новый корпус я посвятил все свое время изучению территории пребывания. Изучил стенд в коридоре, сходил в душ, осмотрел территорию на улице, сидя в курилке, а также успел сходить и в продовольственный ларек, купив там кофе, пачку чая и сигарет. Теперь я чувствовал себя сверхсвободным человеком. Я уже не житель какого-то там фильтра, а курсант лучшего учебного заведения России – так я считал по крайней мере. Мне все нравилось в тот вечер. А когда мне сказали еще, что здесь отбоя нет, и я могу выходить на улицу, к примеру, в курилку, хоть ночью и в любой час, так я вообще себя почувствовал полноправным сотрудником «Вагнера», хоть и прошло совсем ничего, как я здесь. Этим же вечером мне и другим моим товарищам, только что прибывшим со мной с фильтра, выдали контракты, которые мы должны были сегодня заполнить и сдать на проверку. Выдавая нам контракты, старшина напутственно сказал:

– Заполняйте. Потом мне сначала покажите, прежде чем в канцелярию нашу сдавать. Все равно ведь ошибок наделаете. Ни один еще при мне не сделал ни одной ошибки. Я помогу, в случае если чего-то не знаете, спрашивайте.

Мы получили листы с графами и пошли заполнять. Кто-то нашел шариковую ручку, а у кого-то она была с собой из дома, и у меня вот была своя, и, рассевшись поудобнее кто где, начали писать. Я занял место на нижнем ярусе, поставив перед собой деревянную табуретку, на которой и разложил листы контракта. Вопросы были не трудные и повторяли все то, что мы писали до этого в анкете на фильтре. Однако заполнить нужно было понятно и без помарок. Напротив меня расположился курсант лет так сорока пяти, с большой бородой и хитрыми глазами. Рядом, в проходе между кроватями сидел на стуле, положив на другой стул свои бумаги, еще один курсант. Вот мы сидим и заполняем. Слышу от бородатого:

– Ой, черт его побери, запорол, наверное… Адрес вот как писать, ведь я не прописан нигде… – смотрит он на меня.

– А ты где живешь? – спрашиваю.

– Самара. С женой живу.

– А я из Йошкар-Олы.

– У меня жена из Йошкар-Олы, – радуется он. – Я бывал в этом городе. Красиво.

– Тебе, наверное, у старшины надо спросить то, как лучше и правильно будет написать место жительства.

Немного посидев и подумав, бородатый, не выпуская бумаг из рук, поднялся с места и направился к выходу из кубрика. Разговорились с курсантом, который сидел в проходе между койками. Оказалось, что он студент-заочник одного из вузов страны и сейчас взял академический отпуск. Этому заочнику было что-то около тридцати лет, и он, по его словам, уже ранее участвовал в боевых действиях, в Чечне. Позывной у него был «Слава». Бородатый, будем звать его для удобства здесь «Борода», скоро вернулся и принялся снова заполнять графы контракта. Через некоторое время заходит в кубрик старшина, или так его назовем, если правильно, «старший по набору», находит нас взглядом, где мы сидим, и подходит к нам:

– Ну, давайте посмотрим у вас, что вы там заполнили, – мягко так говорит он, проходя в проход между коек и садясь ближе к стене на нижний ярус, на койку, на которой я также сижу. Со старшим по набору заполнять контракт легче, ведь возникают все равно вопросы, и в случае неправильного заполнения никому переписывать не хочется. Хотя вопросы в общем-то простые.

– А если я хочу, чтобы жена получала деньги, то доверенность надо писать? – спрашиваю я у старшины. Этот вопрос многих из нас интересует.

– Да, доверенность, но вы ее заполните перед отъездом и сдадите нам. Необходимы полные паспортные данные на тех, кто будет по вашей доверенности получать ваши выплаты. Так что, если у кого нет данных, надо позвонить и узнать, пока время есть.

– А жетоны когда выдадут? – спрашивает Борода. – В полевом лагере?

– Контракты заполните и потом сразу через несколько дней выдадим. Месяцы у вас пойдут по контракту с момента, когда вы пересечете границу, как попадете за ленточку.

– А здесь сколько платят, пока на базе находишься?

– Две с половиной рублей для вас. Это за день рабочий.

И вот я сдаю свои листы контракта старшине. Он просматривает, кивает, поднимает голову и задает мне вопрос:

– Специальную подготовку проходил до этого?

– Что имеется в виду?

– В боевых действиях до этого не участвовал?

– Нет.

– В таком случае, вот здесь прочерк поставь, – протягивает мне лист контракта старшина, и я, найдя нужное место, ставлю ручкой прочерк.

После того, как старшина ушел, мы еще сидели, писали и проверяли затем свои бумаги. Вроде бы все заполнил. Иду и сдаю свой контракт в канцелярию. Затем выхожу на улицу. Уже темно, справа горит фонарь над КПП, там люди, дежурят, за забором тишина. Спускаюсь вниз по лестнице, заворачиваю налево к курилке и ухожу в ночь. Там можно посидеть, там еще кто-то есть, виден огонек сигареты. Скамейки, поставленные буквой «П», в середине скамеек большой чан или обрезанная бочка, куда кидается весть мусор: это пустые пачки от сигарет, остатки от сигарет и всякие бумажки, обертки от вкусностей, что брались курсантами в продовольственном ларьке. Сел на скамейке, закурил сигарету. Хорошо на улице. Август, Краснодарский край, Пионерлагерь – и все в моей жизни правильно. И этот «курорт» мне сегодня очень нравится. Мечта любого мужика. Звезды. Яркие звезды над моей головой. Там сбоку двухэтажный длинный корпус, кое-где горит тусклый свет в окнах. Это или светильники, или телевизоры включены. Вот еще кто-то выходит из нашего корпуса. Человек шесть, они направляются в мою сторону, в курилку. Люди присаживаются на скамейки. Я различаю старшину. Закуривают. Старшина продолжает беседу или рассказ свой, начатый, как я понимаю, еще по дороге сюда:

– Когда я приехал сюда из-за ленточки, запах был ужасающим от меня. Пропах весь. Я его не замечал, привык к нему. Всю одежду скинул сразу с себя. Там запах стоит трупный. Много скота валяется мертвого. Корова лежит там, разлагается, или еще что, все впитываем в себя.

– А там командир у нас кто будет? – спрашивает один из прибывших с фильтра.

– Саратов – позывной. Он хороший командир. Когда надо, поддержит и психологически тебя подготовит.

– А ты сейчас домой уезжаешь?

– Нет. Я по ранению здесь. Осколок попал в спину, легкое задел. И сейчас еще беспокоит, не могу стоять долго, начинает мучить. Я в госпитале уже отлежался. Сейчас еще немного и поеду снова.

– А тебе сколько заплатили за ранение?

– Мне пятьдесят тысяч дали. У меня легкое ранение. Здесь или легкое, или тяжелое, средней тяжести у нас нет. От трехсот тысяч, что ли, за тяжелое ранение выплачивают. А платят вовремя, и премиальные хорошие идут.

– А ты кем дома был? – спрашивает старшину кто-то сидящий там, на скамье сбоку.

– Я водитель. Всю жизнь проработал дальнобойщиком. На КамАЗе в последнее время работал. Где только не побывал за всю жизнь свою. Я сам из Саратова, а побывал, считай, везде, разве что на Дальнем Востоке не был.

Докурили. Не спеша двинулись в сторону входа в корпус.

Утро. Сразу подумалось, что вот «жене не звонил же, да и не надо пока об этом думать, ведь она у меня еще и боевая подруга в жизни, а значит, все понимает». Гигиенические процедуры, а это чистить зубы и бриться, пока есть возможность, а затем в душ. Я решил, что бриться буду до того момента, пока можно. Не надо бросать то, к чему привык и делал всю жизнь. Не будет возможности бриться, значит, не будет, это уже другой разговор. Сегодня, думается, уйдем в полевой лагерь, на учебу. Это меня радует. В этот день получали на складе полевую форму, в которой предстояло тренироваться в полевом лагере, а затем отправиться в командировку, за ленточку. Однако получить по размеру форму мне не удалось. На складе, перемерив два комплекта формы, я сказал кладовщику, что мне ничего не подходит и с такими размерами я не пойду в бой:

– Ну, не подходит ничего. Как можно привозить пятьдесят шестой размер? Мы здесь все верзилы, что ли?

– Форма будет. Все укомплектованные уезжают туда, – отвечает мне кладовщик. – Приходите завтра, узнавайте, всех одеваем.

– Хорошо. Завтра, так завтра. А вот панаму возьму.

Итак, рюкзак, такой длинный, камуфлированный и с разными кармашками, шнурами и ремешками, я получил. Выглядел он внушительно, красиво и озадачивал своим устройством. Панаму, две футболки защитного цвета, двое трусов, а также берцы африканские, светлые такие, легкие, замшевые, наверное (я так подумал), все это я так же получил. Кстати, старший по набору меня спросил тогда в роте:

– А как тренироваться будешь?

– В джинсах, – отвечаю я. – Найду в чем, и водолазка, и куртка есть.

– Тогда вопросов нет! – отвечает мне старшина.

Да, днем же, построив всех, кто вчера прибыл с фильтра, и еще часть тех, кто ранее прибыл за день до нас, рассчитали. Затем, уже к позднему вечеру, построив всех со своими вещами, скомандовали на выход. К нам подошли еще группы людей на выход. Мы, проследовав рядом с КПП, вышли за калитку Пионерлагеря. Уходили направо, за ту деревянную беседку по дороге дальше полигона, где стояли танки. Шли долго, взяв с собой и баллоны воды. Баллон? Баллон – это шесть бутылок, каждая из которых по полтора литра, они в пластике, народ их зовет «хершами». Я иду по дороге впереди всех, закинув свою сумку за левое плечо, а колонна движется сзади. С нами еще идут люди из других отрядов. Видимо, выход в полевой лагерь был организован сверху, и мы идем. Идем все. Нас человек тридцать пять. По дороге встречаются щиты с фото и надписями о боевой подготовке, с патриотическими лозунгами и инструкциями о том, как устроена граната.

Мы на полигоне. Вот срочники сбоку от дороги, они в касках и бронежелетах. Совсем юнцы. Некоторые из нас пожимают им руки, здороваемся. Переходим мост. Речушка так себе и название не помню, какое-то совсем деревенское. В гору идем. Еще шагов десять, и задние ряды завопили, что нужно баки с водой нести попеременно. Хорошо, я интеллигентный человек, как и рядом идущие со мной впереди, и мы перенимаем баки у них. Несу два бака. В одной руке шесть хершей и в другой. Идем. Дорога уходит куда-то туда, вьется поворотами, кругом лес, зелень, и если бы не эти баки, то прогулка могла показаться даже очень приятной. Но теперь я несу баки. Там вдалеке уже видны постройки, слева от меня проходит длинный корпус, и я мельком улавливаю надпись на нем: «Танковый полигон». Окна у здания большие, состоят из таких стеклянных кубиков, синего цвета и бесцветные, как у старых советских гаражей. Баки не тяжелые, но чем дальше идем, тем вес их становится все ощутимее. Кто-то несет их на плече, кто-то перенимает бак из одной руки в другую руку, а затем обеими руками прижимает баки к телу. Кто как. Я же, чтобы не напрягать руки, чтобы легче было, просто удерживаю баллоны на пальцах, и получается, что мускулы мои не напрягаются, а баллоны просто свисают у меня на пальцах. Так я с ними очень долго пройду.

Закат. Вдали багровый закат перед нами. Красиво, мы идем к этому закату в колонне, нагруженные сумками, водой и продуктами из продовольственного ларька. Несмотря на груз, все равно нельзя не замечать той красоты, что окружает тебя. Дорога, вдоль которой по правую сторону деревья, покрытые зеленой-зеленой листвой. Все зеленое, живое и прекрасное, и не чувствуешь в этом крае, на Кубани, что лето заканчивается. И вот так идешь и думаешь: «А если бы не война и просто здесь отдыхать среди всего этого рая?» Но нет, мысли все равно возвращаются к тому, что предстоит еще совершить впереди. Однако нельзя не видеть этих прекрасных деревьев, этого багряного заката, который умиротворяет тебя, и нельзя не замечать этого прекрасного неба над тобой. Чувствуется, что скоро наступят сумерки, но еще светло, и эта грань между сумерками, которые вот-вот наступят, и светом, который не покинул еще нас и не ушел за садящимся солнцем, – прекрасна, эта грань восхитительна. Поэзия природы, поэзия уходящего лета… Бездонное небо, закат и деревья, то прямые в своих стволах, а то и в причудливых формах. Птицы… как кстати вот это их чириканье здесь во всем этом. Их чириканье – это просто оркестр классической музыки. Пение птиц кажется музыкой Мессиана или Рамо, а зелень деревьев, багряный закат и бездонное небо для этой птичьей музыки как будто служат чем-то вроде великолепных театральных декораций.

Вся эта окружающая меня действительность воскресила в моей памяти те дни юности, когда я возвращался к своему деду и бабушке от брата, с которым мы часто ходили в лес на прогулки. Вот так же тогда я шел по дороге, вдоль деревянных домиков, которые были окружены цветущими деревьями… Яблони, разросшаяся у забора сирень и чудный ее запах – все это всколыхнулось в моей памяти, и все это казалось таким близким всей той обстановке, которая меня сейчас окружала. Еще немного, и я уйду на войну, но не тревога в моей душе сейчас, а счастье, ликование души я ощущаю сегодня, идя по этой дороге вместе со своими товарищами. Где-то временами справа за деревьями видны пустыри – это площадки для тренировок, ведь дорога идет по полигону. И в этих местах я различаю деревья… здесь они не сливаются в общей массе зелени, не утопают в своих листьях, как в море. Вот высокие тополя раскинули свои ветви, похожие на ручищи великанов, они держат веники с множеством листьев, а вот и здоровенный дуб, которому, наверное, сто лет есть от роду А здесь… А здесь откуда ни возьмись кедр. Да, точно кедр – ливанский кедр! Откуда ты здесь, дружище? И вот снова по правую руку от нас начинается гряда зелени. Заканчивается и эта зеленая гряда, и мы теперь идем по дороге вдоль поля. Огромное, долгое поле по левую и правую руку от нас, и закат… Русский закат (!) и русское поле (!), – и этот закат, и это поле, все кажется мне особым знаком, ведь за ними, наверное, и начнется для нас что-то совершенно новое.

И вот впереди уже совсем близко показалось двухэтажное здание из красного кирпича. Это учебное здание, на котором отрабатываются учебные штурмы. Подходим ближе. Тут же рядом со зданием, немного подальше, по левую сторону находятся учебные брусья, турник, бревно для прохождения, там далее длинная ровная площадка, покрытая травой и заканчивающаяся зарослями. Вдоль площадки идет наша дорога, а за дорогой маленькое строение, крыша которого держится на железных колоннах или железных круглых профилях. За строением также полигон, поле. От главной дороги, покрытой асфальтом, по которой мы идем, отходит второстепенная дорога. Это протоптанная людьми и «наезженная» машинами лента земли, которая временами где-то состоит из щебня. Мы сворачиваем на нее вправо, направляемся к шлагбауму, который находится между двухэтажным зданием из красного кирпича с левой стороны, и зеленым одноэтажным и длинным КПП, образованным из вагончика с длинными окнами. Мы останавливаемся около этого КПП, а наши старшие подходят к окошечку. Мы видим трех дежурных, это мужчины сорока и пятидесяти лет, в полевой форме и с автоматами Калашникова. Слышим у КПП:

– Тройка.

– Сколько вас?

Видно, что дежурный что-то передает по рации, ему отвечают, он что-то записывает, и минут через семь дежурный, махнув рукой в сторону полевого лагеря, за шлагбаум, пропускает нас:

– Проходим, джентльмены.

Кстати, обращение на базе друг к другу «джентльмены», «господа» и более распространенное «братья». Это уместно, и в общем-то именно такие выражения и приняты здесь. Это не только никого не удивляло, но и было само собой разумеющимся. Итак, проходим шлагбаум – кто слева, а кто справа, направляясь в сторону полевого лагеря. Справа стоит большая палатка, такая же по размерам, какая стоит в Пионерлагере, на базе, где расположен административный корпус. Похоже, что эта палатка тоже является столовой. Слева через дорогу расположены столы, наверное, для разборки и чистки оружия. Столы находятся под крышей, которая держится на круглых железных профилях. Дальше за столами виднеются грузовые морские контейнеры, окруженные забором, состоящим из металлической сетки. Мы проходим мимо столовой, мимо грузового морского контейнера темно-малинового цвета и направляемся к входу в палаточный городок. Ворота распахнуты, территория полевого лагеря, где расположен палаточный городок, обнесена металлическим сетчатым зеленым забором. Справа у входа скамейка, рядом с которой, видимо, оборудован пост. Здесь стоят два молодых мужчины, они здороваются с нами. Многие из нас в ответ поднимают в знак приветствия руку. Проходим ворота. Дорога уходит вдаль, справа и слева палатки, палатки, палатки… Длинные палатки, шириной так метров пять или шесть, длиной метров пятнадцать или двадцать. Нужно отметить, что уже темнело, и вот, представьте, мы идем по дороге вдоль палаток.

– Десятка, – раздается голос из нашей команды идущих. – Сюда, в эту палатку заходим.

Одним словом, часть людей рассосалась по разным палаткам, по своим штурмовым подразделениям, по отрядам. Мы же, семь человек, дошли почти до конца палаточного городка. Нас встретил мужчина где-то около сорока лет. Это был человек высокого роста, немного худощавый и с маленькой белой бородкой. Как потом оказалось, он являлся командиром учебной роты. Будем далее здесь называть его просто «Ротный». Он провел нас на маленькую полянку или площадку между палатками. Получалось, что палатка справа от поляны, где жил Ротный, и слева также принадлежали нашему штурмовому отряду.

– Заселяемся вот в эту палатку все, – показал Ротный на палатку слева. – Там матрацы есть, и место себе найдете.

Было еще не темно, и палатка не пустовала. В ней еще кто-то был, судя по храпу и доносившимся звукам кроватных пружин. Я сразу занял место слева от входа, чтобы не блуждать в потемках в поисках матраца. Вот проход между стенкой палатки и двухъярусной кроватью, внизу которой кто-то уже спал, а вот тумбочка в конце прохода. Верхний ярус был не занят, и там был матрац. Нащупав под нижним ярусом свободное место, я сунул туда свою сумку. Положил в изголовье кровати в сторону стены палатки одежду и залез на верхний ярус. Теплая краснодарская ночь не заставила меня даже думать тогда о том, что мне понадобится одеяло.

«До утра доживем и потом посмотрим, что и как у них здесь», – подумал я.

Заснул быстро. Примерно к шести утра я уже начал замерзать, отчего и проснулся. Накрылся своей летней ветровкой, что позволило мне поспать еще полчаса. Но более не спалось. Захотелось встать. Слезаю со второго яруса, сосед еще спит, укутавшись в верблюжье одеяло. Достаю свою сумку, вытаскиваю полотенце, а также зубную пасту, мыло, зубную щетку и шампунь. Шампунь сую в тумбочку, а со всем остальным выхожу на улицу. Здесь рядом стоит столик и вокруг него скамейки, а далее идут длинным рядом вагончики. В этих вагончиках, насколько я слышал, душевые кабинки и раковина с краном. Направляюсь к двери вагончика, расположенного напротив нашей палатки. Захожу внутрь. Три душевые кабины, а сразу влево раковина с краном. Я к раковине. Горячая вода. Я в душ, здесь также горячая вода. Отлично. Теперь вытереть себя полотенцем и кофе попить. Взбодриться. Захожу в палатку, чтобы положить предметы гигиены в тумбочку. Сосед уже встал, и на плечах его свисает полотенце.

– Здравствуйте! Я ваш сосед. Вот здесь расположился…

Сосед улыбается и протягивает руку. Поздоровались.

– А меня Толя зовут.

– Штурмовик?

– Пулеметчик.

– Здорово. Вот это да.

– Мне потяжелее надо что-нибудь. Люблю пулемет еще с армии.

Вот так мы и познакомились. А пулеметчик мне запомнился сильно, он и сейчас в моей памяти улыбается своей здоровой, задорной улыбкой.

К девяти часам назначено построение. Нужно выйти за ворота палаточного городка, и там, на длинном, так назовем, «плацу» мы и должны быть к девяти часам. А сейчас скоро пойдем на завтрак. Идем к той же большой палатке, мимо которой мы сюда проходили. Да, нужно пройти снова ворота, завернуть налево и потом, пройдя шагов двадцать, еще налево. А там… А там нас ждет очередь. Все здесь так же, как и в столовой, где расположены фильтр, администрация и роты. Все те же столики, все тот же рацион, все та же поварская длинная стойка, где накладывают еду в тарелки, только стойка здесь находится слева.

Я понимаю, что читателя интересует более, как проходило обучение в лагере, но… Нет. Нет же, не имею я права всего полностью рассказывать о том, как проходила спецподготовка, не имею права писать о том, как готовили и кто готовил. Не время сейчас об этом – права такого не имею. Но общее представление о спецподготовке в Молькино я все же здесь в книге дам. Однако прежде чем продолжить свой рассказ, сразу дам общее представление читателю о Пионерлагере. А затем пойдем далее.

Итак, скажу, что все, что знал еще со времен службы в армии, предстояло забыть – переучивали, доносили то новое, что должно сейчас эффективно работать в боевых условиях. Учили в ходе спецподготовки многому: медицина, штурм зданий, работа в малых группах в полевых условиях, тропа разведчика, работа наводчика, связь, командирский курс – так готовили штурмовиков. Кто-то ушел в специализированные группы, готовившие пулеметчиков, снайперов, специалистов на АГС и другие специальности. Я же решил стать штурмовиком и желал непосредственного контакта с врагом – морально готов был истреблять их… Хотя если говорить о моральной стороне дела, то мои товарищи по оружию знали, куда и зачем пришли и иллюзий по поводу предстоящих событий не имели явно. Интересно отметить также, что рядом со мной, а это сотни людей, были мне близкие в идеологическом и мировоззренческом плане люди. Эти люди долго ждали момента, когда они смогут деятельно послужить русской идее. Этот момент представился им. Умные книги, статьи в интернете о Золотом русском веке, который вот-вот должен наступить в России, когда права русских людей будут подняты на щит в идеологии самого государства, – все это явно было в их прошлом. А сегодня? А сегодня есть только настоящее, и это настоящее выражено в оружии, оружии и оружии, с помощью которого только сегодня представлялось возможным для многих завоевать свободу и процветание для всех русских людей. Сыны русского народа не могли оставаться в стороне от этих суровых, грозных событий, развернувшихся на Донбассе в 2022 году. Мы все здесь, в этом учебном лагере ЧВК, были идейно друг другу близки. Все мы были братьями, и сама обстановка, царившая в лагере, говорила: мы едины. Большое ночное небо Кубани, звезды – ах, какие большие звезды здесь. Это счастье для меня и для многих других моих товарищей оказаться здесь, готовясь к смертельной схватке с врагом. Счастье и тепло там, где твои единомышленники – мы, курсанты этой спецшколы, и были единомышленниками. Нас не страшила смерть – к ней мы были готовы. Мы страшились только бесславия, и только бесславием и трусостью нас можно было напугать и пристыдить, морально мы готовы к лишениям, невзгодам, к смерти и ранениям.

Человек пятнадцать из нашей палатки в это утро, откушав в столовой и попив на дорожку чая или кофе, упаковав себя для учебных испытаний, отправились по дороге к воротам на построение. Одеты все в основном в полевую защитную форму, все в панамах, и только я, как личность, которой по размеру, видите ли, не подошла полевая форма, вышагивал теперь вместе со всеми в достаточно дорогих потертых джинсах, в которые вдет был толстый кожаный ремень с простой пряжкой. Еще я был в черной футболке и в африканской панаме! Строимся на импровизированном плацу, представляющем собой пустырь, находящийся между палаточным городком и строением для чистки оружия.

– Тройка! Строимся здесь, – слышу командный голос. Идем на голос. Становимся в шеренгу по четыре.

– Арбузы! Ар-рбузы сюда! – кричит бородатый командир.

– Где мандарины?

– Здесь. Мы мандарины!

– Ягодка?

– Ягодка здесь строится. Я говорю здесь. Ягодка!

– Малина!

– Черника!

– Где Арбузы?

– Арбузы?

– Да, здесь мы! Макар, иди сюда! Здесь уже стоим. Мы Арбузы!

– На минометы! – справа от нашего строя кричит крупный мужик. Мужик лысый, без фуражки, и одет в розовый поношенный полевой костюм. Чем-то африканским от него тянет. Рядом с ним стоят 82-й и 120-й миномет и буссоль. На его голос сходятся мужики.

Все это садоводство и фруктовый джем меня несколько удивил. Я тогда думал: «Понятно, что у людей свое представление о страшном и грозном, и, наверное, они так и представляют себе самые угрожающие названия отрядов, которые просто вселят в нас дух превосходства над врагом… Но, наверное, Тройку тоже разобьют на фрукты».

Ну, разумеется, я так думал с иронией, и мне было просто интересно узнать то, в какой команде я окажусь. Малина я или же Черника? Наконец-то все построились, разобрались, и все утихло. Нет, не утихло:

– Всем дать вправо на пять шагов вот отсюда. Вправо, Черника! Все вправо.

На это отряды группы начали сдвигаться вправо, и наша малочисленная на тот момент «Тройка» также начала сдвигаться вправо.

– Малинка! Сюда становимся! – кричал мужик с черной большущей бородой, которая ему спускалась аж до груди. Вид его был мужественным и угрожающим, лицо, что называется, деловым, и думалось, что он весь в том, что сейчас делает. Наконец, все построились. К бородачу-командиру подошли еще двое, в руках у них были какие-то папки, листы бумаги.

– Кто только первый день сегодня? – спросил бородатый командир, оглядывая строй. – Поднять руки!

Мы, из «Тройки», девять человек, подняли руки. Где-то еще из других групп также поднялись руки вверх.

– Называю позывные, и расходитесь по группам, – громко сказал командир. Кстати, кричать здесь было не принято; как я потом понял, здесь говорили громко, но не кричали. Здесь объясняли, а не требовали. Здесь пытались научить, а не наслаждались властью над подчиненными. Чувствовалось во всей этой организации что-то такое другое, что-то из того мира, еще невиданного, но рвущегося в Россию откуда-то оттуда, из давно увиденного когда-то в юности фильма про бравую армию, но армию не старорусскую и не советскую. Так вот, в итоге, оказался я и еще трое моих товарищей по «Тройке» в группе «арбузов». Мы перестроились каждый по своим «фруктовым группам». Командир начал зачитывать:

– Арбузы! – к «Масту», идете на стойки.

– Черничка! – Стрельбы.

– Малинка! – На медицину!

Итак, все группы были перечислены.

– Получаем оружие и расходимся по спискам, – скомандовал бородатый, и наш командир-инструктор «арбузов», дав нам команду направо, повел нас в сторону строения для чистки оружия. Наш инструктор был одет в камуфляж, в полевой фуражке, с АК-74 и в черных очках от солнца. Лет ему навскидку – сорок, не больше.

За строением со столами для чистки оружия находился металлический сетчатый забор с маленькими воротами. За забором, как войдешь внутрь, слева стоял металлический морской контейнер и чуть подальше, справа, метрах в пятнадцати от ворот, еще один такой же контейнер. Контейнеры были выкрашены в малиновый цвет. Когда мы прибыли со своим инструктором к воротам этого объекта, там уже стояла очередь к входу дальнего контейнера. «Арбузы» разобрались по одному человеку в очередь. Те, кто получил оружие в контейнере, не спеша вышли за пределы объекта через эти же маленькие ворота. Видно, что в руках несут подсумки с магазинами и АК-74 с деревянным цевьем. Понятно становится, что учиться будем с такими модификациями автоматов. Очередь двигается быстро. И вот мы стоим ближе к середине очереди, вот уже скоро вход в контейнер, из которого доносятся голоса:

– Берем, берем и выходим. Подсумки вон там берем! Не задерживайте! Проходим. Магазины! С краю!

Дошла очередь и до меня. Вхожу. Здесь ружпарк. В пирамидах по правую и левую сторону стоят автоматы Калашникова. Иду за своими товарищами дальше в глубь контейнера, справа беру автомат из пирамиды, а там, в конце контейнера, подсумки и отдельно разложены магазины. Дохожу до конца контейнера и забираю причитающееся мне сегодня. Быстро иду на выход. По дороге снимаю ремень автомата со ствола, ремень через голову, и автомат у меня оказывается сзади, так, чтобы можно его было применить с правой стороны руки. Быстрым шагом пробираюсь к столам для чистки оружия. Около этих столов вставляю в свой ремень с правой руки подсумок и вкладываю в него два пустых магазина. Патронов сегодня не дали. Хорошо. Через некоторое время слышу:

– Арбузы!

Иду на голос. Собрались вроде все. Рассчитались по количеству и по позывным, построившись затем в три шеренги, двинулись в сторону шлагбаума. Ну, туда, где КПП. Огибаем справа шлагбаум по тропинке и направляемся вдоль двухэтажного здания из красного кирпича к полигону для занятий. Огибаем здание, проходим спортивные снаряды и направляемся к площадке для упражнений. Построились в две шеренги, перед нами инструктор. Сзади нас заросли кустарника и деревья, а впереди маленькое поле до дороги, за которой полигон для стрельб и метания гранат.

– Сегодня первое занятие. У вас у всех до обеда физо, а после обеда теория. Будем отрабатывать стойки для стрельбы. Стойка стоя, стойка для стрельбы сидя и лежа. И да, вы все пришли сюда добровольно, в ходе подготовки некоторые из вас уйдут. Такое будет. А после первой командировки, кто вернется сюда снова, значит, это его работа. Каждый сюда приходит пусть и поздно, но если он чувствует, что жизнь наемника это его, то тут его место. Времени у нас мало, инструкторы сливают всю воду, и оставили мы самое главное для вас, то, что может пригодиться непосредственно в бою. Все, что вы получите в лагере, там, в командировке, ваш организм вспомнит, и даже учебный обобщенный материал будет на военных операциях применим вами. Времени мало, а потому, – приступим, господа!

Здесь несколько остановлюсь и скажу читателю, что до обеда, а это час дня, мы отрабатывали стойки для стрельбы:

– На шесть!

– Шесть! Держу!

– Двенадцать!

– Двенадцать! Держу!

– Девять!

– Девять! Держу!

– На три!

– Три! Держу!

И вот так, в стойке стоя для стрельбы и держа автомат уже изнемогающими руками, прыгая-поворачиваясь по команде инструктора, мы прыгали целыми часами. Здесь же мы отрабатывали стойки для стрельбы сидя, и все по таким же командам, и лежа, и все по таким же командам. В один из дней, когда я выполнял стойку сидя при стрельбе, ко мне обратился инструктор:

– Послушай, – сказал он. – А где у тебя форма?

– Я пока без формы, – кричу я. – По размеру не подошла, а времени нет сходить на склад.

Инструктор, при этих моих словах увлеченно разглядывая то, как я, будучи в синих потертых джинсах, черной куртке с завернутыми по локоть рукавами и в панаме, делаю стойку с автоматом Калашникова, только и смог с ухмылкой произнести, отворачиваясь от меня:

– Ну, вот это что-то криминальное…

Да, и правда, вид у меня тогда был более чем криминальный. Представьте себе человека в потертых джинсах, в черной джинсовой куртке и африканской панаме, который при этом делает выкрутасы с боевым оружием. Мне даже самому смешно стало, когда я себя представил со стороны. Однако мне было по большому счету плевать, так как на первом месте у меня стояла учеба, учеба и еще раз учеба, а с формой… разберемся.

Но идем далее… Здесь же, на этой учебной площадке, нас учили делать перезарядку.

– Зеленый!

– Держу!

– Красный! Держу!

И так далее, и так далее… Здесь, по учебному полю, мы ползли на время, и здесь мы проходили в зарослях кустарника и деревьев «Тропу разведчика».

Вспоминаю… Мы ползем на время. Необходимо с автоматом проползти за установленное время 80 метров. Ползем. Инструктор, весело расхаживая между ползущими, отблескивая на солнце своими модными солнцезащитными очками, командует.

– Времени остается мало, господа! Нужно торопиться! Подтянитесь там! Время, господа, время! Господа, немного, осталось четыре минуты!

Я помню все. Я помню, как мы отрабатывали взаимодействие в бою тройками. Тройка? Это командир и два бойца. Здесь уже у нас были боевые патроны. Помню, как учили нас кидать гранату, как мы проходили «тропу разведчика», как мы вновь и вновь «штурмовали» здание, как мы учились наводить арту по азимуту, как нас учили ориентироваться на местности, как мы изучали минно-взрывное дело, как нас учили пользоваться рацией, и как мы учились на время окапываться. Я помню, вот мы сидим на командирском курсе, а вот мы бежим строем со своим инструктором.

– Кто ослаб и бежать кому трудно – тех вперед никого не бросаем! – командует инструктор.

Кстати, мне хоть и было на тот момент сорок шесть лет, но в беге на длинные дистанции я еще фору молодым мог дать. Здесь главное – не сдаться внутренне. Как только ты сказал себе, что не можешь больше бежать или совершать другие нагрузки, то считай конец, все пропало. Но пока в тебе горит огонь, устремляющий тебя к победам, огонь, как маяк к цели, то сил в тебе не убавится, и будешь ты непобедим физически. Нельзя, главное, внутренне сдаваться, и пусть делаешь уже «через не могу», но организм твой, если духом ты не пал, сможет найти для тебя еще и еще резервов, чтобы ты смог достичь желаемого. Я знаю, о чем говорю.

Я помню все. Я помню медицинский курс, на который я ходил, как говорится, надо и не надо. Кстати, медицинский курс мне очень пригодился, так как мне пришлось чуть ли не в первые же дни перевязывать раненого, и потом я также оказывал своим товарищам по оружию медицинскую помощь, о чем напишу еще в этой книге. На медицинском курсе преподавали военные врачи. Бывало и такое, что мне, человеку, который не имеет медицинского образования, не всегда было понятно то, как я смогу совершить вещи, которые для них являются естественными. Все эти вены, жилы, артерии… Рукой возьмите за артерию? Ум за разум заходил у меня, когда я слушал преподавателя, но для меня это было крайне интересно. Многие вещи я не смог бы проделать, но врачи все равно объясняли. Однако я уловил главное, и даже кровь у оторванной ноги я могу теперь остановить с помощью своего кулака, нажав в определенное место тела. А работу со жгутом, обезболивающими препаратами, перевязки и многое другое еще я усвоил на отлично. И не зря. И если кому-то придется принимать участие в боевых действиях, то обязательно обратите внимание на медицину, не игнорируйте медицинские курсы и слушайте преподавателя внимательно. Это вам пригодится.

После занятий, которые у нас заканчивались в пять или шесть вечера, мы занимались своими делами. Кстати, нужно повториться и сказать, что я попал еще в тот период подготовки состава курсантов «Вагнера», когда у нас преподавали по преимуществу африканские инструкторы, а график и программа учебы были старыми. Это потом под новые условия войны график и программа изменятся. А мы работали по старой программе. Дело все в том, что, как я и говорил выше, в группу «Вагнер» приходили бывшие военные из министерства обороны, спецназовцы из различных ведомств, бывшие милиционеры и тому подобный контингент. Многие из них уже несколько потеряли физическую форму, так как, возможно, многие после увольнения из армии и профильных структур жили какое-то время на «гражданке», хотя навыки боевой работы остались. И задача этой учебной программы была, во-первых, привести их быстро в нужную физическую форму, а во-вторых, дать то новое, что появилось в военной науке, или же просто подготовить человека по новой специальности. А военные, например, пулеметчик, или же гранатометчик, быстро, разумеется, осваивали «Корд» или «Утес», или же могли быстро овладеть специальностью, которая была на тот или иной момент востребована в экипаже БТР. Вот так. Потому курс был две недели. Но еще раз повторюсь, что курсант, если он считал, что не готов к командировке, мог продлить курс обучения еще на неделю, или еще потом на неделю, и так до полугода. За каждый трудовой день платили деньги, а рабочими днями считались все дни, кроме воскресенья. Ну, суббота была укороченным днем, так скажем.

Здесь, в учебном лагере, имею в виду палаточный городок, у меня появились хорошие товарищи, с которыми я мог посидеть после работы, попить кофе, покурить сигареты и даже получить наставления. Да, именно наставления, ведь в одном строю с нами стояли и офицеры, за плечами которых были уже боевые действия, да еще какие… Так, вспоминаю, назовем его Дмитрием… Познакомились мы с ним после работы в первый же день около нашей с ним палатки. Как-то сразу по взгляду как будто узнали друг друга, как будто давно не виделись, а теперь встретились, хотя никогда до этого знакомы друг с другом не были. Так бывает. Мы сначала с ним обменивались дежурными фразами, а затем, в один из вечеров, после трудового дня взяли кофе и уселись на траве у стенки палатки, как раз с той стороны, где у нас был импровизированный плац, на котором нам делали объявления и на котором проходила вечерняя перекличка. Так вот, сидим, кофе пьем, хорошо нам.

– Меня Провиантом назвали.

– А у меня позывной Догэн.

– Догэн? – спрашиваю я его, смотря на него вопрошающе. – Это кто?

– Это японский философ. Я изучал его труды. Читаю его часто.

– Интересно?

– Его философия помогает жить. Поучительно и даже необходимо бывает.

– А ты сам издалека?

– Я местный. Из Сочи. Мать туда переехала с Кубани, а я за ней. Вот живу, и мне нравится.

– Я из Йошкар-Олы, это республика Марий Эл. На Волге находимся, а вернее сама Йошкар-Ола стоит на Кокшаге, река такая. Многие не знают, хотя все больше людей узнает теперь нашу республику. Раньше город наш, Йошкар-Ола, был закрытым городом. Время изменилось. Мы находимся между Татарстаном, Кировской и Нижегородской областями. Там у меня жена и дочь.

– По-онятно, – констатировал Догэн. – А я привык в Сочи. На туристах город живет. У меня там тоже семья. Но мне не сидится, решил вот снова пойти.

– Снова? А ты казак?

– Да. В станице вырос.

– Так у тебя дед или прадед красных, поди, рубал? – увлеченно спрашиваю я. – Все у вас там за белых были, и как только ваши в школах при СССР про гражданскую войну рассказывали детям, не пойму?

Догэн улыбается. Вот сидит и лыбится. Ему смешно, но вижу, что приятно.

– Да. Казаки. А сам я ничего не сказал в Конторе и не написал о себе в анкете, кто я и как.

– Ну, а я написал как есть. Юрист по образованию, специалистом по охране труда работал. Так и написал. Наверное, спецпроверку сейчас проводят, пока мы здесь тренироваться будем, ведь времени на фильтре мало для хорошей проверки.

– Пусть проводят. Все равно не сказал.

– У тебя высшее образование. Видно все равно по лицу и манере говорить.

– Да. Высшее. Заканчивал институт военный. Я военный психолог.

– Вот как… Психология масс?

На это Догэн посмотрел на меня понимающе, что говорит не с колхозником из глухого леса, и ответил:

– Да, и психология масс. Я уже потом заканчивал, после чеченской.

– Воевал, – констатировал я скорее, чем спросил его. – У меня вот не было опыта боевых действий, впервые иду.

– Ничего. Конечно, естественный отбор, но ты выживешь, – при этих его словах я сразу вспомнил Сергея из ГРУ, который меня провожал на СВО. Сергей бывал в разных местах и, как говорят, всю жизнь бегал с автоматом. Кого-то все время ловил, где-то все время воевал. Он был уже на пенсии, когда мы с ним познакомились. Так вот, Серега взял мою руку тогда, в тот вечер, когда мы с ним сидели и разговаривали обо всем, и посмотрел на ладонь. Сергей сказал, что он понимает в этом и видит, что выживу, только ранение легкое будет. Вот так сказал Серега, а Догэн продолжал:

– По тебе видно, что выживешь. Половина, кого видим здесь, вон они ходят, умрут. Ты знаешь, что… Там на войне народ еще какой понятливый, и ты им скажи, что сейчас сразу в бой не можешь психологически просто. Тебе надо абстрагироваться там, привыкнуть. Там раненые, мертвые, и не все сразу выдержать могут все, если неожиданное такое свалится на человека. Тебе надо недели две раненых потаскать. Попросись в эвакуационную команду. Там всегда обычно люди нужны. Пообвыкнешь, а потом можно уже на передовую. Так и сделай.

– Хорошо. А бой?

– В первом бою обычно никто ничего не понимает. Теряются. Второй бой важен. Все команды, которые здесь даются на полигоне, мы там не услышим, там трескотня будет большая, и никто друг друга не услышит. Просто стреляют. Бегов на большие дистанции нет, но важны перебежки, а понятнее, если, то быстро, молнией от места к месту надо уметь пробегать. Там нужно это будет очень. Вот только оружие…

– А что оружие? Я автоматом Калашникова не плохо владею.

– Да, тут, думаю, лучше винтовка. Что строчить-то в них, винтовка вернее бьет. Главное ведь точность, а не трескотня. У меня там винтовка была. Вот и думаю…. Надо винтовку достать, как приеду за ленту.

Догэн наставлял меня не раз. Бывало, наши разговоры заходили и о философии, и литературе, и женщинах. О женщинах мы говорили не в пошлом варианте, возраст у нас был не таков, а говорили мы о них как бы с точки зрения той же философии и познания их внутреннего мира. Он был начитан, увлекался серьезно восточной философией и все время возвращался к одному и тому же:

– Первые две недели потаскать бы раненых тебе. Я вот нож купил в ларьке, когда ходили к саперам мины изучать. Нож необходим на войне. Я первый раз убил человека ножом… Когда стреляешь в человека на войне, то это ерунда, это на психику никак, а вот ножом, это вот да. Тут понимаешь, что живого человека жизни лишил, здесь эмоции сильные.

И смотрел я на то, как рассуждает Догэн, и думал, что вот бороду бы ему еще, черкеску и саблю кубанскую, казачью и хоть кино снимай. Был Догэн не то чтобы толст, нет, совершенно не толст, а сказать лучше так, что он был в меру упитан, ладен, и видел я то, как он великолепно передвигается по полигону, как занимает позиции, штурмует здания. И думал я тогда, глядя на него, что вот он, тот самый белый казак из кино, что я смотрел когда-то в юности… Наверное, вот также когда-то сто с лишним лет назад белые добровольцы сидели на закате дня, когда уже солнца на небе совсем не видно и только багряный закат лелеет душу, и разговаривали кто о чем.

Мы готовились к боям, но нам и тогда не чужды были красота мысли и интеллектуальные беседы. Наверное, путь воина – это не только путь к смерти, но нечто большее, это путь философа, взявшего в руки оружие. Наверное, воин и должен быть философом, ведь если человек идет убивать других людей только ради жратвы, то это грязное животное, а вот если его влечет в смертельный бой философия, или, так скажем, идея какая-то, и он готов ради этой философии или же согласно этой философии умирать, то перед нами непременно воин. Точно воин. Наверное, именно так.

Так, за занятиями пролетела неделя. В одну из ночей, а вернее ближе к 12 ночи, когда уже обычно все спят, нас подняли и построили. Зачитали по списку позывные. Оказалось, что эти люди будут сейчас получать жетоны. Я тогда еще жетон не получил, как и до формы полевой не добрался, так как все некогда было: то занятия, то выход из палаточного городка запрещен старшим по набору… Но нас, то есть остальных, уверили, что мы получим жетоны на днях. Кстати сказать, через неделю нас было уже не с десяток с лишним, а не менее 50 человек. Наш штурмовой отряд пополнялся новыми людьми. В один из дней мы выдвинулись в лагерь, где располагался фильтр и администрация. Нас было примерно человек пятнадцать или восемнадцать, не меньше. Кто-то в ларек пошел за продуктами и сигаретами, а мы, восемь человек, пошли получать долгожданные жетоны. Мы как дети ждем этот день. Смешно, но ведь правда, как дети. Дорога снова уходит вдаль, вдоль деревянных щитов, где изображены бравые бойцы и прославленные генералы, строений полигона и постов, на которых стоят, а иногда и очень сильно (улыбаюсь, пока пишу) дремлют храбрые срочники. Вот речка, вот дорога поднимается в гору, скоро уже покажутся строения лагеря. Я вышагиваю один по краю дороги, за мной еще куча людей, а вот идут трое впереди, от которых я отстал. Я дышу свежим краснодарским утренним воздухом, хорошо и весело идти вместе с теми, кто тебе единомышленник. Тепло там, где твои друзья, где твои братья по духу. И мне с ними здесь хорошо. Мне хорошо идти среди них, и веселит их разговор ни о чем. Ну, обо всем плетут – от женщин, какие они бывают, до НАТО и гранат. Вот появились легковые машины, они стоят в ряд вдоль забора лагеря. Дошли почти. Вот и наша беседка, которая вызывает воспоминания о том, как я сидел в ней и ждал Саксонца. Приближаемся к калитке лагеря, к нам подходит сотрудник, дежурящий около КПП.

– Куда?

– Тройка, – отвечает старший. – Идем на получение формы.

– Все на форму?

– Все-е, – чуть не хором и вяло, тягуче отвечаем мы, ведь мы все хотим еще и сигарет купить, так как за неделю закончились и теперь в последние дни пришлось экономить. А какой же кайф кофе без сигареты?

– Проходим, – открывает калитку сотрудник. – Записываемся.

Старший подходит к КПП, называет свой позывной и сколько нас человек, и мы все идем кто куда, а большинство в ларек за энергетическими напитками, кофе, сигаретами и за чем-нибудь вкусным. Мы же, восемь человек, двигаемся сразу к входу в корпус нашей «Тройки», так как наш приз сегодня – это жетоны! Заходим в корпус, тот же коридор, по которому ходят туда-сюда люди. У дверей канцелярии стоит очередь.

– Мы за жетонами, – говорю я, обращаясь ко всей очереди. – А вы за чем стоите?

– Я за жетоном, а вот они за телефонами.

– А телефоны быстро? – спрашивает один из наших.

– Да здесь быстро все идет. Только сами копаются некоторые.

– Так телефоны все вроде на полигон унесли?

– У нас там. Позвонить надо жене, – отвечает боец, стоящий у стены в очереди и похожий, наверное, на такого какого-то очень стального парня. Ну, или такое впечатление, как будто он высечен из кремня, нет же, наверное, он из стали. Так мне подумалось тогда, а вернее просто сознание быстро выдало ответ по облику этого человека. Да, и такое часто бывает, когда мозг быстро выдает синоним или так скажем аналог предмета, которому человек как бы соответствует. Интересное наблюдение. Одним словом, что тут еще рассказывать, дошла очередь и до меня, разумеется, и я вхожу в канцелярию. Сидят наш старшина и зам его.

– Провиант. За жетоном.

– Садись давай, что встал.

Сажусь. Смотрю на них, как зам перебирает какие-то бумажки на столе, а вот старшина ищет что-то в наших контрактах.

– Так. Провиант… – смотрит старшина на зама. – Он единственный, кто с первого раза анкету заполнил.

При этих словах он передает заму контракт мой, и зам, немного порыскав в коробке, кладет на стол жетон. Я гляжу на жетон, на котором значится буква «А», и номер, который по понятным причинам я не буду называть в книге. Далее, старшина переписывает к себе данные жетона и подвигает рукой мне поближе его.

– Бери. Давай там следующего.

Я выхожу сразу, понимая, что времени у них нет, и очередь у канцелярии ни днем, ни вечером не исчезает, так как всем от этих деловых людей что-то надо. Выхожу. И сразу получаю вопрос:

– Покажи…

Показываю. Ей-богу, все мы как дети. Ждать своих товарищей я не стал и вышел на улицу в курилку. Вот, думаю, покурю и пойду в ларек за припасами, так как карта у меня с собой и наличка есть, и потому человек я состоятельный, а здесь, чтобы себя состоятельным человеком чувствовать, не надо совсем много капиталов. Сел на скамейку рядом с бойцами. Нас много здесь сидит, и Саня здесь, тот самый, из нашего кубрика на фильтре, бывший или будущий командир роты охраны. Вид у него помятый, лицо невыспавшееся, сидит в камуфляже в том самом своем, который из дома привез, и отвечает медленно так, нехотя, на вопросы соседей:

– Да-а, вчера на полигоне. Встать и сесть, стойки. Бега целый день.

– И долго вас так будут, – спрашивает его сосед по курилке. – Ты же уже старый воин?

– Им все равно. Еще неделю, это точно. Потом отправка.

Сане совершенно не хочется отвечать на вопросы. Он рад, что теперь наконец-то спокойно сидит на скамье и не прыгает с автоматом. Кто-то разговаривает о своем, а кто-то просто слушает и потягивает энергетик. Я же, не спеша, с чувством удовлетворения, что теперь я здесь точно уж свой, вдеваю шнурок от ботинка в жетон. Завязываю шнур на три узла крепко-крепко, чтобы не дай бог не развязался, и, достав зажигалку, подпаливаю лишние концы шнура. Пробую шнур на крепость, подергивая его.

«Теперь крепко, теперь не развяжется, – думаю я. – Теперь я сотрудник группы ”Вагнер”».

И вот, жетон на мне. Конечно, хорошо здесь, но надо идти дальше, делать свои дела. А дела у меня – это ларек, это получить форму, если есть по размеру, и это военторг, так как мне нужен хороший нож и часы, которые меня за лентой не подведут. План намечен, то есть наши задачи ясны, – цели определены, на сегодня.

Опять иду по дороге вдоль двухэтажных корпусов, склад находится в административном корпусе, только вход не со стороны фильтра, а с торца, там, где столовая. Нет же, этот лагерь мне несомненно нравится, в нем чувствуется симбиоз жесткого порядка и свободы, именно такие ощущения у меня вызывал лагерь в Молькино. Это тот мир, о котором я и мечтал. Ладно, вот дохожу до конца административного корпуса и вижу, что слева у входа на склад очередь. И не какая-нибудь человек там пять, а в человек двадцать, не меньше. Четверо ждут у самой двери своей очереди, семь человек на ступеньках стоят, а остальные прохаживаются или сидят на ящиках на территории перед входом. Ну, думаю, наверное, все же займу очередь, а как займу, так пойду в военторг. Так и сделал. Очередь занял, дождался того, чтобы и за мной заняли. Затем направился в военторг. В военторг тоже очередь, но цивилизованная. Подходишь к военторгу, а там около двери висит листок бумаги, в который вписываешь свой позывной. И согласно этому списку на листке бумаги проходишь уже внутрь здания военторга. Получается, куда бы ты не отлучился, очередь сохраняется и не надо искать человека, за которым занял свое место. Иначе бывает, что кто-то ушел в курилку, кто-то в ларек, а кто-то решил вдруг получить форму на складе, а кому-то надо в туалет. И вот я наконец-то внутри. Прилавок слева, сразу передо мной, и вправо это все стойки для одежды в три ряда. Здесь тебе и летняя форма, и демисезонная. Далее за стойками для одежды, ближе к стене, висят разгрузки, рюкзаки, а вот и наколенники, и другие вещи, которые могут быть нужны военному человеку в командировке. Мне лично нужен нож и часы. Ножи лежат на витрине. Витрина такая, как стеклянный шкаф, внутри которого полочки, а на полочках и расположены разной конфигурации ножи. Длинные и короткие, блестящая такая сталь и сталь каленая, темная, все там есть. Выбрал себе нож с каленой сталью. Темный такой клинок, и не длинный, и не короткий, а сантиметров десять, грубо говоря. Такой и таскать удобно с собой, и лезвие с рукоятью удобное для рукопашного боя, если придется в таком участвовать. Часы? Подхожу к прилавку.

– У вас часы есть?

– Есть. Вот они. Касио, – показывает на часы защитного темно-зеленого цвета мужчина-продавец.

– Хороши? – спрашиваю я его.

– У нас сейчас такие только. Будет завоз еще на днях. Но марка только такая, – говорит он и тянется рукой под прилавок, достает часы и протягивает их мне. Я беру часы в руку, смотрю, поворачиваю, нажимаю на кнопки. Это электроника, часы с подсветкой. Нажимаешь на кнопку, и арабские цифры циферблата загораются ярким зеленым светом.

– Беру. Записывайте под жетон. Ведь под жетон можно записать?

– Можно, – кивает мне продавец. – Еще что?

– Нож, вон тот, – отхожу я к витрине с ножами и показываю ладонью на понравившийся мне нож. – Такой выбрал. И еще вон тот тактический ремень, что сзади вас.

– Хорошо, – отвечает мне продавец, доставая ремень и направляясь к витрине с ножами. Одним словом, все оформили, и я с чувством отлично проделанной работы выхожу из военторга.

«Теперь у меня имеются часы, нож, тактический ремень, а форму я заберу, наверное, позже, так как стоять такую очередь не намерен. Понятно, что ребята уезжают вот-вот сейчас и пришли за формой, и мне выдадут перед отъездом, – рассуждаю я. – Мне и в джинсах неплохо, а берцы у меня вообще класс».

Возвращались в палаточный городок уже вечером в составе той же группы, за исключением нескольких человек, которые, видимо, раньше нас выдвинулись к учебному лагерю. По пути разговаривали. Я шел рядом с бывшим военным летчиком, которого комиссовали, и потому летать на самолетах он не мог. Нет, у него все хорошо вроде бы было с организмом, но, как он объяснил, комиссия у летчиков очень жесткая, а ему перегрузки вредны. Об этом он по дороге нам и рассказывал:

– Я тогда только летное закончил. Лейтенантские погоны получил, домой приехал. Как-то вечером за брата своего родного заступился, драка была. Удар пропустил, и меня с ног сбили. Ударился о бордюр тротуара. Оказался в больнице, оказалось, что сотрясение.

– А в военкомате нельзя было работать, – спросил кто-то из наших. – Там работают офицеры с ограничениями, с болезнями даже.

– Можно было, но мне движуха нужна. Я двигаться должен. Кабинетная работа не для меня, и потому решил в «Вагнер». Я ничего не сказал врачу здесь, да и в порядке все у меня. Головных болей уже давно нет. Все восстановилось, но комиссию летную не пройду.

– Трудно учиться там?

– Летных часов мало. И потому ребята боялись на экзамен идти даже, ведь если не сдашь, то придется возмещать затраты на полет, а это большие деньги. А я отличником ведь был. Я все на пятерки сдавал. И всегда зачет.

Сзади шел Догэн, он шел молча, выражая спокойствие, какую-то умиротворенность, которая вроде бы и не покидала его лицо никогда. Вернее, даже не выражал умиротворенность, а был в своем естественном состоянии умиротворенности и довольствия всем. Именно «довольствия», или лучше сказать, удовлетворения. Я сбавил шаг, чтобы поравняться с Догэном, который с удовольствием как бы, и это было заметно, вступил со мной снова в невидимый зрению контакт. Вот мы идем вместе, он по краю обочины, а я по дороге:

– Догэн? Здесь меня на философию опять потянуло.

– Ну-у, – чуть улыбается мне Догэн.

– Что такое цель? Вот здесь я подумал о цели человека в жизни.

– Цель? Наверное, у каждого своя. Кто-то вон машину купить захотел или квартиру. Другие детей хотят иметь, но не могут.

– А я вот думаю, что цель – это не то же самое, что необходимость бытовая. Цель – это из высших материй. Читал я Шлахтера, зовут его, по-моему, Вадим. Да, Вадим Шлахтер. Он кандидат психологических наук, читает лекции. Читал я также книги профессора, доктора биологических наук Сергея Савельева. Этот ученый заведует лабораторией в Институте морфологии человека РАН. И вот что я понял, читая их труды…

– И?.. – чуть увлеченно смотрит на меня Догэн.

– Так вот. Мысль такая… – чуть подумав и помявшись, говорю я. – Тут важно вот что. Например, что мы можем считать целью и что мы можем считать необходимостью? Необходимость, которую многие воспринимают ошибочно за цель, связана с обезьяньей потребностью кушать, есть или наслаждаться своим величием, или же размножаться. Да, один захотел детей или красивую женщину в жены. Ну и что здесь такого особого? Все так делают. Мир не вымер не потому, что такие цели ставили люди, а потому, что на то, чтобы иметь женщин и детей, их толкала похоть. Им секса хотелось. У них гормоны играли. Сама природа брала верх над ними, и химические реакции в мозгу требовали женщину, и, разумеется, от женщин происходят дети. Это потом лирики в красивую обертку все это оденут, в любовь обрисуют, страдания, как все в ту же суть человеческие эмоции, или потребности.

– А власть?

– Стремление доминировать в обществе, руководить пусть даже миллионами, все это так же из обезьяньих стай. В стае обезьян есть вожаки, субдоминанты, альфы и подчиненные им. Все так же и здесь, у нас в обществе. Должности, красивое слово менеджмент и всякого рода игры в псевдопатриотизм и фонды для бедных, это все суть желание прибрать под себя материальные ресурсы, а проще сказать, нажраться, причем нажраться так, чтобы и впрок, и еще чтобы припрятать на следующий и последующие годы этой жратвы. Разве великим словом «Цель» можно назвать обезьяньи потребности в пище, доминантности и размножении?

– Ну, допустим, – улыбается уже совсем весело Догэн. – И что же такое цель настоящая?

– А настоящая цель – это нечто большее, чем обыденная, обывательская потребность в пище или размножении. Вот война, к примеру. Здесь нет обывателей, так как добровольно рисковать жизнью обыватель не может. Его для этого необходимо в военкомат вызывать под угрозой УК или проводить для него специальные мероприятия эмоционального характера, с песнями, плясками, с зажигательными речами, которые суть только пропаганда обычная. Обыватель должен быть напуган или эмоционально взбодрен аж до слезы, чтобы на войну пойти, а здесь у нас добровольцы только. Здесь у многих из нас есть какая-то цель. Кроме денег, как аналога еды, есть высокая цель у каждого. Простой пример или история. Представь себе, вот как писал Шлахтер тоже, что два бойца должны выступить на ринге. Ну, пусть это будут боксеры. Один из них подготовленный до ужаса, этакий просто Сталлоне из фильма или там Жан-Клод Ван Дамм какой-нибудь. Или, если это боксеры, то, наверное, какой-нибудь Рокки Марчиано, только другой. Или пусть лучше это будет Конор Макгрегор. Допустим, бой без правил.

– Та-ак, – кивает мне Догэн, и я вижу, что он совсем увлекся, даже перестал по сторонам смотреть.

– Так вот. Дело в том, что один боец, а это Конор, очень подготовлен, профессионал и все бои до этого выигрывал.

– А другой?

– А другой простой мужик. Разве что рукопашным боем занимался и выносливый очень. Крепкий, я думаю, конечно, мужик, раз на бои пошел, на ринг вышел. Кто победит? Разумеется, Конор победит этого мужика, так как Конор мастер, а мужик по сравнению с ним ученик простой. Пусть мужик этот будет Василием. Так звать его будем. А вот тебе и боевая вводная: этот Василий заслан в США из одной латиноамериканской страны, в которой кровавый диктатор весь народ замучил и налоги дерет с населения, что и кормить нечем детей трудовым людям.

– Допустим! – уже чуть не смеется в голос Догэн, и ему, вижу, мой ход мыслей очень интересен.

– Так вот! Диктатор в этой стране, в какой-нибудь, Латуасии, всех достал. И люди трудовые создали подпольную организацию. Революционную организацию, так как они, согласно резолюции ООН, имеют право защищать себя и других от тиранов. Ушли в горы Латуасии и создали там военный революционный лагерь. А денег на оружие нет. Вот этот русский эмигрант Вася, тоже подпольщик, вызвался денег на винтовки и патроны достать. Хоть кровь из носу, но достать.

– И на бои без правил пошел, чтобы денег заработать?

– Именно. У Васи мотивация есть, цель великая – винтовки для революционеров купить, чтобы свободу дать людям Латуасии. А вот у Конора нет мотивации, одна техника и только стремление набить свой желудок с приза в виде долларов.

– И ты думаешь, что только мотивацией Вася у Конора выиграет? – недоверчиво так смотрит на меня Догэн.

– А вот ты совсем забылся, Догэн. Речь-то мы вели не о выигрыше, а о том, что такое цель. Так вот у Васи цель, а у Конора потребность. Вот в чем дело. Конор желает и далее наслаждаться своей доминантностью на ринге, бьет себя кулаками по груди как обезьяна и кричит, что он первый здесь, и при том еще и бананов желает побольше накупить для себя. Купит бананы, конечно, с этих денег, что ему дадут за победу на ринге. Это все потребности у Конора. Все это обезьяньи бега, тараканьи бега. А вот у Васи цель великая, и вообще, если мы говорим цель, то значит априори, это что-то великое должно быть. Цель! Мотивация у Васи сильнее, чем у Конора, и потому его психологическая установка будет более жесткой, чем у его противника. Вот в чем дело. У Васи цель! Винтовки для повстанцев из Латуасии! Это цель. А насчет мотивации и техники? Так, Вася победит, не сомневайся.

– Согласен, – улыбается Догэн. – Вася победит и Конора порежет на несколько кусочков сала.

И вот на этом месте мы захохотали! Так и шли. Кстати, а мысли эти, изложенные мной в этом диалоге с Догэном, может быть для многих и не новы, но очень хорошо описаны и развиты в книгах Вадима Шлахтера. И замечу, что философия Шлахтера нашла подтверждение и в будущих событиях, когда я побывал в настоящих боях. Тогда я осознал, что ведь подразделения «Вагнера» выигрывают бои не только потому, что они хорошо организованы, но и потому, что у сотрудников этой Конторы психологическая установка была всегда более жесткой, чем у их противников. Да, еще до поступления в ряды группы «Вагнер» я читал книги Вадима Шлахтера. Кстати, очень понравились его такие работы, как «Книга Сверхчеловека» и «Человек-оружие». Наверное, эти книги мне помогали и на войне. Уверен, пусть я даже не думал о них или о том, что там написано тогда, за ленточкой, но мысли из этих книг я усвоил на ином, на органическом уровне, а это важнее, чем «вызубрить» текст. Здесь, дорогой читатель, я себе позволю немного отвлечься и порассуждать, ведь моя книга не только о войне, но это еще и своего рода философский трактат о жизни.

Итак, да, чтобы сохранить свою психику на войне, ее необходимо прежде укрепить на мировоззренческом уровне, философией. К примеру, никто и никогда не слышал серьезных рассуждений или научных исторических данных о том, что европейские воины, побывавшие в крестовых походах в Палестине, вдруг стали страдать «Палестинским синдромом», или, говоря по-нашему, посттравматическим стрессовым расстройством (ПТСР). Это даже глупо было бы предположить такое. Так же не было особых страданий по поводу убитых гитлеровцев и у воинов, прошедших Великую Отечественную войну Почему? Все дело еще и в том в том числе, что, во-первых, эти люди хорошо знали, зачем они на войне и за что они воюют. Не могло быть у крестоносца угрызений какой-то там совести по поводу убийства сарацина, являвшегося даже не еретиком, хуже того, недочеловеком для крестоносца. Крестоносец не считал, что он убивает себе подобного, для него сарацин был нечто вроде животного. Свинью можно прирезать на мясо? Можно. Поэтому, крестоносец наносил удар мечом, не задумываясь о последствиях своих действий. Он был уверен в своей правоте, ведь сам господь направлял его руку. А кто может поспорить с самим господом? Значит, рассуждал крестоносец, он делает праведное дело. Грабеж при этом осуществлялся? Да, грабеж, но человек сам решает, что нужно животному, а что ему совсем не надо. Так и крестоносец рассуждал, отбирая имущество у нехристиан. Более того, за участие в крестовом походе церковь крестоносцу в случае его гибели обещала рай. То есть он знал, зачем убивать и что потом будет после того, как он физически истребил противника. И как только два этих элемента «зачем?» и «что потом будет?» сошлись в одной точке, то все, ни о каком ПТСР уже речи вести не стоит по поводу убийств. Что же касается участников ВОВ, то и здесь все просто. Наши деды и прадеды знали, что гитлеровцы сжигали наши села и города, убивали мирных граждан, желали сделать их и их семьи рабами, а значит, понимали, зачем необходимо истреблять врага. Что потом будет? А будет медаль «За отвагу» или орден Красной Звезды. Все два элемента и здесь сходятся.

И у первых, и у вторых война является делом правым, а если ты делал правое дело, то не страдать надо, а гордиться своими действиями, тем более что ты еще и жизнью рисковал. Жизнью рисковал, а значит герой. То есть с истреблением противника все понятно. Теперь вопрос об опасностях, таких как разрывы снарядов и мин, БМП и танки, а также стреляющая в тебя пехота противника: и все это делает человека нервным? Нет. Даже на войне к разрывам мин и стрельбе человек по-своему привыкает. Да, может такое быть, что детская хлопушка способна будет в мирной жизни «испугать» ветерана боевых действий или, вернее даже сказать, не испугать, а вызвать ту реакцию, к которой он привык на войне. Он может пригнуться даже от звука этой детской хлопушки. Бывает. Но это ненадолго. Неделя? Ну, три недели. Ну, у самых ранимых душ пусть даже месяц, хотя я сомневаюсь. Пусть месяц. Но это все. Месяц, в крайнем случае, у нормального человека все проходит и организм готов к мирной жизни. Ветераны пьют? Не врите. Пьют те, кто и до войны пил. Все на этом, рассуждать закончил пока, и идем далее по теме…

Итак, показалось двухэтажное здание из красного кирпича, на котором мы отрабатываем учебные штурмы. Так и дошли. Вечером взял у командира учебной роты телефон и позвонил жене. Обрадовалась, и мне стало так же радостно, что вот она есть на этом свете и меня кто-то там ждет. На следующий день штурмовали учебное здание. Снова и снова учились пробегать дистанцию к зданию, работать с условными мирными жителями, если они по условиям игры будут находиться в подвале здания, передвигаться вдоль стены, заходить внутрь подъезда и занимать этажи.

– Куда вы кидаете в меня гранаты, ну подумайте головой, где противник может быть?! – кричит нам один из сотрудников, бывший контрактник из МО. Он лежит в одной из комнат этого здания, на втором этаже. Думается, судя по камням вокруг него, что наши, входя в квартиру, сразу метают гранату именно в его комнату. Он условно убит. Где-то здесь ждет нас инструктор, он затаился, устроил засаду и готов бить в нас холостыми и кидать учебными гранатами-хлопушками.

– Убиты! – кричит нам инструктор. – Головой думайте и научитесь друг с другом общаться, обсуждать штурмы, ошибки.

Мы снова спускаемся вниз. На исходную. Вот первая группа готова к учебному штурму… И так много раз. Здесь же нас учат бить противника из-за угла… С той стороны условный противник, и мы по очереди обходим угол здания. Обходим так, чтобы сначала выносить ствол автомата, тело наше должно остаться в недосягаемости прицела противника. Веселая игра. Но делать надо все быстро и четко. Здесь же учат бить с левого плеча, с правого. Инструктор старается донести до нас азы.

– Вот автомат, – показывает он свой АК и начинает им выделывать разные приемы, – не надо думать, что из него бить можно только с плеча, классически. Нет, это инструмент, и берите его так, как вам удобно. Вот так можете, и так, и так…

При этих словах инструктор поднимает вверх свой АК и вертит его в руках, поворачивая вправо и влево, снизу и сверху показывая нам приемы владения им. В его руках мы видим не просто уставное оружие, а какой-то электроинструмент, вроде дрели или отбойного молотка, или же перфоратора, которыми мастер на все руки старается произвести свою работу. Потом мне все это очень пригодилось на позиции, за ленточкой. Я потом не раз вспомнил инструктора добрыми словами.

– Там, за ленточкой, вы будете грязными, обросшими, и это очень хорошо, потому как снайпер выбирает из вас что-то эксклюзивное, особенное, – доносит до нас мысль другой инструктор, с длинной бородой и только что вернувшийся, по слухам, из Донбасса. – Не надо особенных разгрузок с разными расцветками на себе таскать, и опознавательных знаков вешать на себя не надо, иначе снайпер может вас снять. Все шевроны там запрещены. И первые, кого стараются они валить, это командиров, снайперов, пулеметчиков, медиков, саперов, гранатометчиков, а если «Корд» обнаружат, то постараются подавить его минометами. Так что думайте.

Еще через неделю нас построили на поляне между палатками, где командир учебной роты нам объявил о том, что те, кто пожелает сейчас отправиться на Донбасс, могут это сделать, только им надо подойти к нему. Видимо, нужны были люди в боевых подразделениях. Понятно, что несем потери. Кто-то решил раньше времени уйти за ленточку, а я же задумался. Собрались с мужиками поговорить и решили, что если мы еще на войне не были до этого, то надо, если есть возможность, учиться. Успеем туда. Все там будем. На следующий день кидали гранаты. Инструктор, который руководил всем этим процессом, сказал нам, что если кто-то гранату еще не кидал и делает это впервые, то это как побыть впервые с женщиной в постели. Да, ощущения еще те… Адреналин и хочется выть от восторга. Откидались.

Да, кстати, были среди нас и те, кто решил покинуть учебный лагерь. Их звали «пятисотыми», и коллектив на них «косился», их не любили. Я же к ним относился понимающе. Объясню свою позицию по этому вопросу. Лично для меня, если человек уже пришел в «Вагнер», попробовал свои силы на полигоне, то он, как я думаю, уже достоин уважения. Не каждый имеет силу духа, чтобы даже приблизиться к этому лагерю… А эти люди решились. Ну не смогли пойти за ленточку, все же это не спортивное соревнование по бегу или перетягиванию каната, а война, и на этой войне можно лишиться жизни. Воевать не каждый способен. И кто не способен на смертельный конфликт с врагом, пусть кует победу на другом поприще. Ему тоже общество должно выказать уважение, если он создает оружие для нашей армии или же собирает гуманитарную помощь для нее. Победа и в тылу куется, без тыла нельзя победить. Быть воином, познать философию воина – это дано не каждому, и потому человека судить строго нельзя по этому поводу. Я сторонник кастового развития общества. Например, не только из теорий или религиозных учений, но и на жизненной практике я познал ту вещь, что любое общество естественно делится в своей структуре на философов, воинов и управленцев, а также на тех, кто организует работу по созданию материальных благ, и тех, кто непосредственно создает такие блага. А внутри тоже разные ниши или ступени, каста в себе так же делится на разного рода страты. Есть и те, кто выкинут из кастового порядка, они изгои, и эти изгои мечтают вернуться в общество, но общество их не принимает, тогда эти изгои начинают внутри своего сообщества выстраивать определенную иерархию. Закройте группу людей на долгий период в помещении, так все равно эта группа людей расколется на эти четыре касты. Это как природный процесс. То же самое происходит и с большими сообществами людей, коих может быть десятки миллионов.

Так вот быть воином – это природное, это принадлежность к особой касте людей, призванных самой биологией управлять или воевать. Вы способны за интересы страны вести войну? Вы способны идти на смерть и не бояться смерти, так как вы убеждены, что смерть для вас всего лишь переход в лучший мир, или убеждены в том, что ваша задача в жизни война? Вы воспринимаете бой, как процесс естественный и не делаете трагедии из убийства противника? Если ваш товарищ по оружию погиб, вы ему говорите «пока» и «до встречи»? Тогда вы воин. Война для воина, это его хлеб и его жизненная философия, и только поэтому воин никогда не поймет вас, если вы ему зададите вопрос о том, за что он воевал в том или ином военном конфликте. Воин получает с войны материальные блага и существует в войне как ее неотъемлемая часть. Нельзя же винить великого писателя или талантливого, гениального художника за то, что они продают свои гениальные произведения. Они на этом живут, они получают за свои произведения искусства деньги и в то же самое время несут миссию служению обществу, поднимая его культурный уровень. Человек, несущий миссию, порой не осознает даже этого, он просто обыкновенно в этой миссии живет, потому как по-другому жить не способен. И вот ведь как случается в жизни: как только поместили человека в инородную для него касту, весь его организм начинает протестовать против лживой, неудобной для него формы существования. То же самое я могу сказать и насчет управленцев, организм и дух которых создала сама природа для управления массами людей. Не каждый, по словам Вадима Шлахтера, может управлять массами, маленькими и большими коллективами, ведь такое управление накладывает на психику человека громадную нагрузку. Обыватель не выдерживает такой нагрузки, а тот, кто самой природой создан вожаком, стремится к такой нагрузке и видит в ней само свое существование в этом мире. Потому настоящий вождь, руководитель и воин имеют сходные характеристики психики. Они психически в разы устойчивее обычного человека, и не случайно воина и руководителя относят к одной касте.

В один из дней, что мы были здесь, в учебном палаточном городке, мне удалось даже побывать в наряде. Назвали мой позывной на построении, и я заступил ночью в наряд на сутки по охране палаточного городка. Со мной заступил в наряд молодой мужчина, лет тридцати пяти. Ростом он был чуть ниже меня, крепкого, плотного телосложения, а лицо его выдавало, что он человек очень хороший. Мы с ним стояли всю ночь у ворот, ведущих в наш палаточный лагерь. С нами, где-то там рядом, еще дежурили люди. В их задачу входило патрулировать территорию лагеря. Но ночью никто не шлялся и забот не было. Были у нас там, у ворот, даже собаки. Две собаки дежурили с нами. Нет, они не были служебными псами, это были собаки-добровольцы, как и все здесь живое. Все живое здесь, замечу остроумно, было добровольческим. Казалось здесь, что сама природа помогает нам всем, что сама природа за нас: собаки-добровольцы стоят с дежурными на КПП, кошки и коты-добровольцы в столовой и ловят крыс, а птицы прилетают к нам, чтобы услаждать наш слух во время отдыха. И сама погода даже благоволила нам, ведь здесь, в Краснодарском крае, нет сильных морозов зимой, а весна, лето и осень ласковые, совсем не такие злые, какими бывают в других районах России. Так бывает, если уж бог расположен к праведникам, то это выражается во всем. А ведь праведниками мы и были, так как все отношения внутри нашего коллектива напоминали что-то такое давно забытое из старых когда-то прочитанных в юности умных книг о монашеских рыцарских орденах. И само общение в Пионерлагере напоминало общение монахов между собой: кроткое и мягкое, что-то такое приглушенное всегда было в голосах здешних сотрудников и курсантов. Утвердительный или твердый, но в то же время мягкий, с нотками монашеской кротости голос праведника иногда звучит сильнее любой команды истеричного армейского офицера.

Часть вторая

За время учебы мы успели также проводить группу в Центральную Африку, и вот настал наш черед. Намеренно упускаю в своем повествовании многое и многое, надеясь на то, что когда-нибудь я смогу рассказать о тех событиях более подробно. Сейчас я это сделать не могу по независящим от меня причинам. Для полного рассказа необходимо время.

Уезжало нас с базы немало, целых шесть полных автобусов. Не помню, может быть, это были «Икарусы». Это было под ночь. Темно, только редкие фонари освещают наш строй, командиры называют наши позывные. Да, длинный строй вдоль дороги, что идет между двухэтажными корпусами базы. Автобусы уже стоят на площадке между корпусами и теми самыми морскими контейнерами. Кто-то, пока мы стоим в строю перед автобусами, сказал, что «впервые видит такой многочисленный состав, уезжающий в командировку». Несколько сотен людей скоро сядут в автобусы и покинут базу, чтобы вернуться на нее вновь героями или же пасть героями в бою. Вернутся живыми не все, но все сегодня уходят в легенду, все сегодня уходят в вечность, все сегодня идут делать саму историю собственными руками.

Ехали в автобусе спокойно. Молча и только иногда переговариваясь друг с другом по необходимости. Рядом со мной у окна сидел мужчина лет под сорок.

– Ты откуда сам? – спрашиваю я его.

– Из Якутии, а живу в Москве. Долго уже там проживаю, работал.

Так и ехали, делясь друг с другом по дороге водой и нехитрыми пожитками. По дороге несколько раз останавливались для отправления естественных надобностей и покурить, проветриться.

Уже 3 сентября 2022 года. Вот мы и на Донбассе. Мелькают знакомые из СМИ названия населенных пунктов, вот проезжаем тот самый знаменитый Краснодон. Про него Шолохов писал когда-то свой знаменитый роман. Дома облезлые, как будто только что закончилась советская власть, а новое время, с той самой буржуазной мишурой, еще не наступило. Балконы домов, завешанные бельем, которое сушится на тех самых советских веревках, идущих вдоль этих балконов. Вот вдалеке старый «Урал». Серая дорога, магазины с фанерными вывесками на них. Выходить, кстати, не разрешают в населенных пунктах, все-таки тревожная территория, и не исключена диверсия против нас. Утро. Совсем раннее утро. Вроде проехали Луганск. Высаживаемся из автобусов на какой-то поляне, окруженной деревьями. Нас очень много. Ходим и осматриваемся. Отдает ранним утренним холодком. В шагах двадцати от наших автобусов стоят в ряд «Уралы». Начинаем по команде загружать в них свои рюкзаки. Вдруг слышим команду: «Строиться, обезьяны!» Мужчина в камуфляже и с непокрытой головой стоит в окружении бородатых командиров…

– Строиться, я сказал… Разобрались поротно.

Приказ этого харизматика начал выполняться нами. Понятно стало, что перед нами Пригожин. Построились. К нашему отряду подошел наш командир с позывным Саратов и сразу же начал давать команды, строить людей. Построились быстро – не мальчики. Пригожин громким командирским голосом продолжил:

– Разобрали-ись… Вы на Донбассе! Вы, вы! Вы ничем не занимались дельным на гражданке и вдруг изъявили желание воевать. Уважаю ваше мужественное решение, поздравляю вас. Вы возьмете Николаев… пока не возьмете его, не уедете отсюда. Отсюда уезжают только выработав контракт или трехсотыми, пятисотых здесь нет и быть не может. Все пятисотые остались там… Здесь нет пятисотых. Мы идем на запад! Как всегда, идем на запад… – И вот все в таком духе… и еще пару-другую броских фраз и «поздравлений» по поводу нашего прибытия, и мы начали грузиться в машины.

Жесткие скамейки. Ехали долго, часа полтора или два. По дороге встречались все те же знакомые из СМИ названия Донбасса. Проезжали городки и поселки, похожие все как один друг на друга. Отличительная черта населенных пунктов той местности в том, что все там похоже… Одним словом, повторюсь снова, как будто я попал на машине времени в Россию начала девяностых. Старые дороги с выбоинами на них, обшарпанные двух– и трехэтажки, а вот и пятиэтажные здания с балконами, на которых вывешено белье. Магазины с фанерными вывесками, и серость, серость, и все это как будто бы Россия, в которой только что советская власть закончилась, а новые времена еще не возвели ту самую сверкающую блеском буржуазного мира мишуру, которой наполнены города России 2022 года.

Вот мы свернули куда-то на проселочную дорогу. Сзади едут легковые машины. Вот за рулем привлекательная девушка, она машет нам рукой – приветствует. Вот еще легковушка, в ней трое мужчин – машут нам руками, приветствуют. В голове мысли сразу по этому поводу: они за нас, но расслабляться нельзя, ведь вот так могут и из гранатомета пальнуть. Опасность витает в воздухе. Вроде бы свои кругом должны быть, а с другой стороны – явно, что эта территория просто кишит агентами СБУ и других служб Киева. Наконец-то добрались. ЗиЛ остановился. Впереди видно озеро. Выгружаемся и идем к какому-то трехэтажному особняку, а может быть, к бывшему пансионату. Нам открывают ворота, у которых стоят автоматчики. Красивый дворец, особняк, окруженный длинными балконами, по которым можно войти в комнаты – бывшие номера. Отсюда открывается прекрасный вид на озеро. Ниже, если спуститься от самого пансионата, попадаешь на пляж, на берегу которого стоят лодки. Однако мы предупреждены: по двору пансионата не бродить, так как рядом может работать или снайпер, или просто разведка хохлов. Быстро поднимаемся по лестнице на балконы – кто на второй этаж, а кто на третий. Я поднялся на третий этаж и через балкон повернул направо, попав в зал. Из этого зала, заставленного пятью кроватями с тумбочками, видны два прохода прямо в соседние комнаты и слева проход еще в одну комнату. Здесь мы и должны расположиться. Сколько мы здесь будем – неизвестно. Ладно. Место мне понравилось. Пансионат, так пансионат – почему бы не отдохнуть на озере…

Обед. Берем пайки, которые находятся у лестницы внизу. Пайков много. Это такие коробки картонные, в которых три жестяные банки с язычками, чтобы можно было руками и без ножа их вскрыть. Потянул за язычок – и верх жестяной банки вскрывается. В одной такой банке 250 граммов чистого мяса – говядина. В другой – каша с той же говядиной. И в третьей, в зависимости от категории пайка, горошек с говядиной или фасоль с говядиной. И главное, говядина, что в каше, что в фасоли, настоящая и ее много… Да, сытный набор, с таким набором не оголодаешь. Еще в наборе есть шоколад «Бабаевский», – черный, горький, пять долек. Еще там галеты – пять упаковок, повидло яблочное, два пакетика чая, пакетик кофе, спички, три таблетки сухого спирта с металлической подставкой, на которой можно разогревать паек, и три пластмассовые ложки, упакованные в пакетики. Оказалось, что есть пайки можем столько, сколько влезет в нас. Стало понятно, что на пище Контора наша не экономит, и эта проблема совсем не проблема – только воюй. Однако расслабляться в пансионате долго не пришлось. После обеда мы начали внизу во дворе здания получать автоматы, а кто и пулеметы. Здесь же получали разгрузки, бронежилеты «Модуль-Монолит», и каски.

Надев на себя бронежилет и изрядно повозившись с разгрузкой, подгоняя ее под свой размер, я понял, что все эти доспехи меня тянут вниз. Да, было невыносимо тяжело, и думалось о том, как потом воевать во всем этом… Но часа через три или четыре все эти тяжести уже не казались чем-то особенно неприятным – тело и весь организм начали привыкать к боевому наряду.

Затем мы начали проходить нечто вроде собеседования. Нас вызывали в помещение, что находилось на первом этаже ближе к воротам, и быстро приписывали в то или иное подразделение. Я вошел в помещение. Справа за столом сидел сотрудник Конторы. Я назвал свой позывной, и он спросил меня о моей профессии и чем я занимался на гражданке. Мой ответ о том, что я специалист по охране труда и технике безопасности, его не удивил.

– По этой специальности у нас нет должностей. Будете штурмовиком. Вы стрелок теперь – это ваша должность.

Замечательно. Я был рад, ведь карьеру делать в Конторе я не собирался, и единственной моей целью было попасть на самый край передовой. Я думал о том, что, если я пришел воевать, так и буду воевать, а не работать где-нибудь в тылу. Я даже пулеметчиком не хотел быть и кордистом (хотя с «Кордом», этой тяжелой штукой, мне придется потом поработать), и не хотел быть агээсником[2]. Я жаждал лично видеть результаты своего опасного труда, желая «кинжального» боя с противником.

Я вышел поэтому с собеседования удовлетворенным. Через некоторое время подходит ко мне парень, который со мной вместе был на спецподготовке и жил в одной палатке. Так вот, он подходит и говорит мне, что есть место в такелаже, и зарплата такая же, как на передовой будет.

– Пойдешь? Место есть. Я за тобой пришел. Сказал там, что позову тебя… – говорит он мне. На это я ему ответил с юмором, что нет, я штурмовик и буду штурмовиком до тех пор, пока меня не убьют.

Он все понял и даже, как мне показалось, где-то внутренне улыбнулся моему ответу. Ушел. Через какое-то время нас всех построили перед зданием пансионата. По одну сторону встали те, кого приписали к тыловым частям, а также и те, кто должен поехать в учебный центр, – это были будущие пулеметчики, коих оказалось не так много. Мы же, а именно те, кто изъявил желание стать штурмовиками-стрелками, стояли в отдельном строю и явно чувствовали себя сиротами, так как нас было оч-чень что-то мало. Ну, представьте себе, что строй тыловиков и будущих пулеметчиков, которых должны были отправить в учебный центр, превосходил нас в три раза. Сотрудник Конторы, который командовал всем этим процессом, прохаживаясь между нашими рядами и осматривая наш строй штурмовиков-стрелков, выдал наконец:

– Да-ас-с… А кто же у нас воевать-то будет?

Это был даже не вопрос, а что-то вроде констатации факта того, что вот не все те, кто приехал на войну, желают непосредственно участвовать в боевых действиях… Однако отмечу, что в этой самой известной в России ЧВК все подразделения делились по номерам на ШО – штурмовые отряды. В реалиях каждый из нас, вне зависимости от подразделения, считался штурмовиком. Другое дело, что кто-то грузил, к примеру, оружие на машины и доставлял это оружие на позиции, а кто-то штурмовал непосредственно укрепы противника. В любом случае, любая работа сотрудников ЧВК была нужной и ответственной – война не терпит безответственных людей. Потому я с равным уважением отношусь ко всем сотрудникам конторы, понимая и тот факт, что, к примеру, медик ты или сотрудник, занимающийся сопровождением грузов, или же ты сотрудник, занимающийся охраной важных объектов, – не важно, кто ты, но ты всегда под прицелом противника. Например, оружие на позицию еще довезти нужно, и убить тебя в дороге могут раз пятьдесят, а медики так вообще наравне с пулеметчиками, кордистами, командирами или гранатометчиками являются группой риска – их уничтожают одними из первых. Рота охраны? – так ведь диверсионные группы противника работают еще как, и арта с их хаймарсами бьет наверняка. Все под богом ходим. Это война, и на настоящей войне нет соплей по поводу прав человека и международных норм, которые тебя защищали бы от смерти. Сдался в плен? – готовься к пыткам или к быстрой смерти. Спасаешь раненых? – снайпер тебя попытается снять. Сам ранен? – добьют. Руки вверх поднял? – не факт, что не получишь очередь из автомата противника, так как возиться с тобой живым у него, у этого противника, нет никакой возможности или охоты. Это война, на войне истребляют людей, а не читают нормативные акты гуманитарного характера.

И вот построение. Снова грузимся на «Уралы». Едем. Едем долго. Наконец-то подъезжаем к зданию, прямо к парадной, к лестнице, ведущей в здание. Это база «Вагнера». Это шахта. Говорят, что где-то она функционирует, и кто-то на ней работает, хотя шахтеров мы не видели. Большой зал. Видимо, что-то вроде зала заседаний или клуба. Лестница сбоку вправо ведет вверх на долгий длинный балкон, по правую сторону которого расположены многочисленные комнаты – бывшие кабинеты, а по левую сторону от него, если смотреть вниз, открывается вид на зал. В одной из комнат наверху мы и остановились. Узнали, что называется эта база у нас, вагнеров, «Гайка». Да, «Гайка».

Людей в здании много. Постоянные хождения. У входа автоматчики. Старший охраны мой хороший знакомый, с которым мы как-то вели разговор интересный. Он мне рассказывал, что война с Украиной – это гражданская война. Я с ним тогда частично согласился. Еще он мне говорил тогда о том, что друзья его не поддерживают и думают, что он едет только из-за денег. «Дураки», – сказал он мне тогда. Расстелив спальники в комнате наверху, обустроившись в целом и попив чая, я подошел к старшему охраны.

– Так ты же две недели назад уехал. Я думал, что ты уже воюешь…

– Ага, по всей Украине уже езжу… Вот везде уже воюю, бью хохлов в хвост и гриву, – улыбается он мне.

– А мы вот только сегодня прибыли. Еще не все, почему-то часть наших в Пионерлагере оставили, должны прийти скоро, наверное.

– Понятно. Если что нужно, подходи. Здесь «кашники», и у них можно выменять чай на зажигалки и так далее.

– Подойду. Ну, давай. Кстати, а где здесь туалет?

– Это на улице, там дальше вон за тем зданием, – показывает он мне рукой за стеклянную дверь в сторону улицы на здание.

К вечеру уже нам объявили, что утром выдвигаемся на позиции. Встал вопрос о том, что с собой брать. Рюкзак тащить огромный не хотелось. Был там один мужик с боевым опытом, и он мне посоветовал взять только необходимое с собой, иначе, говорит: «Палево», – с большим грузом передвигаться трудно и заметят, всех кончат. Я так и решил, что возьму только самое необходимое, а это пара носков, футболка и так по мелочи, да еще паек. Этим же вечером старшина вызвал нас всех в соседнюю комнату. Здесь нам раздали гранаты, сколько кто сможет взять, и магазины, патроны к ним в бумажных коробочках. Это все я укомплектовал в разгрузку и в советский подсумок на четыре магазина. Этот подсумок мне казался удобным, и на всякий случай, подумал я, лишним он не будет – чем больше БК с собой возьму, тем лучше. Впоследствии я еще магазины с собой в рюкзаке таскал. Было тревожно, восхитительно и немного весело. Так и улеглись на спальники. Необходимо выспаться. Утром нас ожидало что-то, еще неизведанное.

Утро 4 сентября. Подъем. Успели согреть еды из пайков, а я лично навернул говядины и попил кофе. Собираемся. Нам объявляют, что едем «по серости», то есть к ночи. День прошел обычно. Шлялись по зданию, ели, кто-то паковал вещи, а кто-то набивал магазины патронами.

Успел снова поговорить со старшим охраны и сам постоял час на охране у двери. Так день и прошел, но было не скучно. Настал вечер. Строимся внизу в зале, нас рассчитывают по позывным. На выход. Грузимся на машину. Снова жесткие сиденья. Едем долго, дорога уходит куда-то к лесу, фары выключены, и непонятно как водитель видит дорогу. Проезжаем какую-то маленькую сторожку или домик. Двигаемся еще минут пятнадцать по дороге, едем быстро. Останавливаемся.

– Выгружаемся. Быстрее, быстрее.

Выпрыгиваем из машины, и снова команда.

– Все влево! К обочине, и тихо сидеть, разговоры прекратить.

Все команды даются приглушенным голосом. Бежим к обочине. Уселись вдоль заросшего деревцами забора. Машина сразу разворачивается и уходит обратно. Старшина дальше командует:

– Встали… Пошли друг за другом. Быстрее. Проходим метров двадцать и снова команда.

– Сесть, сесть, придурки.

Сидим. Старшина кроет нас зло тихим голосом, он ведь в ответе за нас. Не жарко, уже сентябрь, и веет прохладой. Ночь, и яркая луна освещает дорогу. На дорогу выходить нельзя. Могут обнаружить, так как ВСУ запускают птичек, и не важно, что ночь. Птички бывают разных модификаций, тем более что луна освещает все, и шума также быть не должно. Потому снова встаем и продвигаемся возле заборов и заброшенных зданий. Не исключается, что работают также диверсионные группы хохлов. Пройдя целых сто метров, старший командует, чтобы быстро малыми группами перебегали дорогу. Там заброшенное здание. Видимо, там и остановимся. Холодно. Перебежали. Заброшенный дом и сараи, в них и расположились. Мы, трое, заняли места в заброшенной совсем маленькой бане, в которой бардак еще тот… Один из постояльцев, с кем волею случая мне пришлось здесь оказаться, был необыкновенно весел, и веяло от него чем-то таким нехорошим, мерзким. Потом этот гад в ходе боя оставит автомат и уйдет. Бродить будет трое суток, а затем его жестко будут обыскивать. Веселость в таких условиях признак неадекватности, все серьезные. Кстати, с этого гада, к которым презрение в «Вагнере» неподдельное, старшина с матом сорвал с каски тактические очки, приглушенным голосом заявив ему:

– Придурок, ты знаешь, что всех подставляешь? Ты знаешь, как они отсвечивают не только днем, луна ведь светит… Зачем вам эти побрякушки? Всем убрать у кого еще очки.

Противник близко. Там, за деревней, за домами, возвышаются сопки, такие большие холмы, коих много в этой местности, под Бахмутом. Так вот на этих холмах находится враг. Смертельный противник. На постах стояли по очереди, по часу. По часу стоят, если людей много, а нас было где-то человек двадцать; легче, чем по два часа. Это разумно – стоять по часу, так как внимание не теряется у часового и человек не так устает. Так и делали. Но продрогли все. Кстати, с юмором вспоминаю, как достала своим блеянием коза, которую затем наш старший, выйдя из своего помещения, взял за рога и вышвырнул за забор. Как она тут оказалась? Думается, что ее хозяева намеревались вернуться или же просто забрать ее не смогли с собой. Деревня была пуста. Дожили до утра.

Здесь я точно не помню, разгружали ли мы ночью с «Урала» 120-е минометы, и нес ли их кто-то, или они уже были на месте, но утром эти четыре миномета мы тащили на сопку, которая была уже свободна к утру. По рации передали, чтобы мы двигались все вместе на сопку и несли туда минометы. Видимо, ВСУ оставили позиции. Передислоцировались. Но ночью выстрелов слышно не было, а значит, их не выбивали штурмом. Минометы несли в сопку, очень крутую сопку, на которую и без вооружения-то подняться трудно было. Миномет обвязывался жесткой тряпкой с двух сторон, два бойца брали с каждой стороны за тряпку и тащили его в гору. Дело не просто нелегкое, а невыносимо тяжелое. Руки уже не держали эту штуку. Наш старшина, или старший, пожалев нас, один раз просто отобрал у нас миномет, загрузил его на плечи, за шею, и поволок вверх. Это было неожиданно и героически. Он был старый атлет. Многие не поверят, чтобы 120-й можно было так тащить, но все это правда. Вот такой он богатырь.

Дотащили до самого верха. Упали от усталости. Я лично уткнулся каской в землю и тяжело дышал. Здесь нас встретили наши, минометы они забрали, а мы двинулись дальше. Сегодня уже было очень тепло, солнце припекало. Прошли километра два, а может и более, миновав два глубоких перевала. Дошли до просеки в лесу, одна группа пошла вверх на холм, не такой высокий, а нас двоих отправили держать оборону в другое место, слева, рядом с холмом. Мой напарник был из Молькино, вместе проходили спецподготовку. Он дагестанец, а лицо у него культурное из культурных, и очки его круглые, профессорские придавали ему еще более культурный вид. Командир сказал:

– Держите фланг. Если пойдут, контакт. Сколько у вас БК?

– По пять магазинов, – чуть не хором ответили мы ему.

– Тогда, если БК заканчиваться будет – отходите.

На холме уже шел бой, перестрелка. Активная перестрелка. Шмоляли друг в друга так, что мало не покажется. Мне хотелось туда, но, если приказано быть здесь, значит так надо. «Успею еще», – подумал я. Вдруг перестрелка замолкла, и с той стороны раздался бешеный крик:

– Иди нах…

Ответ не последовал себя ждать:

– Пи… сейчас получишь.

Все это вызвало с нашей стороны общий веселый азартный хохот, там тоже русские, оказывается, раз так матерятся. И снова на тебе, давай друг в друга палить без остановки. Нас отвели на исходную, то есть в березняк, в лес. Здесь были раненые с холма. Здесь я и встретил снова того самого якута из Москвы, с которым ехали вместе в автобусе из Молькино на Донбасс. Он стоит, а его пухлая щека отпала. То есть просто чуть ли не на коже висит мясо. Я подхожу к нему, а он протягивает мне свой бинт. Разворачиваю упаковку и прикладываю кусок щеки на свое место, к его лицу. Ну и давай ему накладывать повязку так, как учили в Молькино. Перевязываю, затягиваю. Он уже не может:

– Ну, хватит уже. Затянул же.

Да, затянул, вспомнив с благодарностью своего военврача-преподавателя. Да еще все это время за всем этим действом наблюдал «кашник» с Проекта, ну это те, кто пришли из лагерей. Глаза его были бешеными просто, он был удивлен тому, как я понял, как просто можно так щеку оторвать и как можно так ее заматывать, без эмоций. А эмоций у меня и правда не было, так как в голове, как только я прибыл туда, что-то отрубило, я будто за стеклом, как через стену, и потому сохранял бодрость духа всю командировку. Звали этого кашника Самбо. Затем, разобравшись с ранеными, которых отправили на эвакуацию, мы построились и пошли в ту же сторону, из которой пришли, но только по другой дороге. Доходим до лесополосы, за которой поле, а за полем лес. Глядим, в начале лесополосы лежат два бойца. Это был пост, они фланг держали. Один из них в спальнике камуфляжном, зеленом, а другой со страшной ногой, разодранной до кости. Кость видна. Кто-то из строя кричит:

– Спит, что ли? – Имея в виду того, в спальнике.

– Да не проснется он уже. Он двухсотый.

Все стало понятно. Их минометами обстреляли. Только я и сейчас не понимаю, почему они выбрали эту позицию, в начале лесополосы, ведь она почти открыта. Тот с ногой, оказывается, всю ночь так пролежал, всю холодную ночь. Один, с мертвецом, и беззащитный перед противником. Вызвали эвакуацию, благо группа их рядом работала. Унесли его. А двухсотый остался лежать пока в своем спальнике. Я этот спальник, его окраску, вспоминал много раз. Такие спальники долго еще у меня вызывали неприязнь, отторжение – труп в спальнике. Командир наш, недолго думая, первых попавшихся, а этими попавшимися были мы трое, шедшие вместе, отправил заменить уничтоженный пост. Теперь мы должны были нести охранение фланга – поле, за которым вэсэушники. Кстати, со мной вместе попался и Самбо. Второй также оказался «кашником». Оба они были из какого-то ростовского лагеря, места лишения свободы.

Лопаток саперных нет, и потому начали рыть окопы штыками от Калашниковых. Труп нашего боевого товарища лежал от нас метрах в десяти. Ночью дежурили по очереди по часу. Днем не спали. Затем к нам зашел наш командир, если судить по министерству обороны, то по уровню своему не меньше подполковника. Позывной его был Гендольф. Проверил нашу работу и высказал пожелание, даже не приказ, что, если поднесут с высоты трехсотых и двухсотых, чтобы мы их помогали доставлять на «Аргон-1». «Аргон-1»? Это обозначение высоты, которая находилась за вторым перевалом. За первым перевалом высота называлась «Аргон-2». Получалось, что необходимо преодолеть два перевала, а это даже не холмы, а крутые горы. Три километра. Но отказаться было не комильфо, да и нельзя отказываться от таких вещей. Это наша обязанность. Еще пожелание Гендольфа было в том, чтобы подносили гранатометы и БК к ним, «морковки».

Все это впоследствии мы делали. Раненых носили, здесь осторожно надо, ведь нельзя ронять носилки с раненым, а руки уже порой и не держат от усталости. Выдержка большая нужна в этом деле – надо носилки с раненым спустить и поднять на высоту, а это не меньше, чем высота пятиэтажного дома, причем крутая. Мертвых легче нести, их можно на спальнике протащить вниз и вверх. Но таскали всех. И оружие подносили поближе к нашим. Берешь три, а то и четыре гранатомета, вешаешь на себя и тащишь поближе к нашей позиции. Двухсотых оставляли в определенном месте среди деревьев и кустарников на «Аргоне-1», а вот оружие забирали с «Велосипеда», который находился вплотную у дороги в самой зеленке. «Велосипед» – это кодовое название места, куда свозили провизию, оружие и откуда на эвакуацию увозили раненых. К «Велосипеду» вела лесная дорога, и «кабаньи» тропы[3] шли с «Аргона-1».

Помню, как пришел я раз на этот самый «Велосипед», а там, чуть подальше ящиков с провизией и оружием, у самой кромки дороги лежит двухсотый – здоровый такой детина. Видимо, этот детина вышел к дороге посмотреть, что и как, а снайпер и снял его. Помню его смертельную рану – пуля ему точно в глаз попала. Потому всегда соблюдали осторожность. Срезал и бронежилет с мертвого, он случайно гранату в руке подорвал. Самбо насчет этого отлынивал, так как не мог, видите ли, все это делать без отвращения, все привыкнуть не мог к мертвым. А мне все равно, у меня голова «отрубилась», сознание заблокировалось, то есть восприятие отключилось. Я все начал воспринимать как работу.

Все дело в восприятии действительности. Меньше эмоций, как выразил мысль в своей книге «Человек-оружие» Шлахтер, – просто работа.

А впереди у нас была высота под кодовым названием Грозный. Да, такие названия были. Еще Ханкала и другие. Вот эту высоту Грозный необходимо было взять. Впереди нас метрах в двадцати еще пулемет стоял, и за ним сидел будущий легендарный командир Юст. Он нам как-то из штаба принес меда. Общался с нами. Где он – там кровь и пожарища. А сейчас он был пулеметчиком.

Мы были заняты флангом. А вот первые штурмовые группы на Грозный пошли уже скоро, через пять дней. Вот идут мимо нас мужики. Присели около нашего поста отдохнуть, автоматчики, пулеметчик – обсуждают то, как брать высоту будут. Высота такова, что по веревкам поднимались в некоторых местах. Укреп украинский был очень серьезным. Видим, возвращаются. Кто-то пленных ведет, у пленного харя здоровая, связан. А кто-то раненый идет. Человек с позывным «Утюг» несет документы замкомандира точки украинской – взяли в плен, а в документах значится, что проходил спецподготовку в Великобритании. Еще группа идет, смеются, и им весело, что живы и нормально отстоялись, хоть и не взяли укреп. Дело все в том, что отступать вагнеровцам не полагается. Так они высоту не взяли, а обошли ее, попав в украинские окопы, был сильный бой. Уселись на нашем посту мужики, человек семь, и давай рассказывать. Один говорит, тот, что повеселей:

– В окоп к ним попал, и птица зависла надо мной. Граната рядом упала, я ее ногой, и она ушла за угол окопа. Окоп длинный, траншея. У меня вся гимнастерка в крови была, промокла, мне другую дали, переодели.

Другой смеется, что в гранату пуля попала и задница ранена. Смеются мужики, это вам не юнцы.

– Так она же рвануть должна была? – вопрошает его другой, который гимнастерку сменил.

– А черт его знает, болит, – улыбается раненный в зад.

– Надо высоту в следующий раз взять.

– Возьмем, просто укрепились здорово, твари, – кто-то из них уверенно отвечает.

– А я, – заявляет еще один из компании, – обошел их, а они не сообразили, что я русский. Так, один в стойку уселся, а я в него бью, стреляю, а он сидит, и тут медленно упал на бок. Там шлюха снайпер кричит мне «шо, дурак, по своим стреляешь», а я по ним. Сообразили, давай по мне бить…

– Посидели… пошли, мужики.

На том и закончилось. Веселая компания, довольная своей работой, двинулась в сторону «Аргона-2». Кстати, высоту на следующий день взяли.

Произошел случай как-то ночью. Я на посту был. Сижу в окопе. Смотрю по сторонам, и внимание особое на поле, за которым днем заметно, как украинская БМП ползает, и люди там появляются. Так вот, ночь. И вижу, силуэт идет – точно человек. Ну, не может так ходить наш человек по дороге, которая идет возле поля. Дурак он, что ли? А может наш дурак?

«Одиночным дам, он все равно один», – думаю и целюсь в силуэт, стреляю одиночным. Он метнулся в нашу сторону. Наш значит? А нехрен ходить там.

Потом уже Самбо мне рассказывал, когда он на ротации был. Мы встретились тогда снова. Он из госпиталя в то время вернулся с ранением в живот и в печень. Его врачи еле спасли. Так вот, оказалось, что тогда командир один с «Аргона» возвращался по той дороге, и Самбо, который познакомился с этим командиром уже в госпитале, ему про тот случай рассказал, как Провиант, то есть я, стрелял в него. Говорит, что смеху было у мужиков, и сам командир просто ржал. И так бывает.

Слышим, Гендольф ушел в отпуск после взятия высоты Грозный. Кто заменит командира, мы не знали еще. И тут состав меняется, нас всех на высоту, а к нам замена идет. Думаю – хорошо, попаду прямо на передок. Приходит к нам старший, а звали его Лобзик. Лобзик все время чем-то занят: то генераторы достанет, то пайки притащит вместе со своими людьми. Одним словом, он по тыловой части больше работал. И вот этот Лобзик меня посылает на холм, что правее высоты. Этот холм наш, именно там была перестрелка с матерщиной, когда я на фланге стоял. Тут мысль у меня: «Сейчас груз доставлю. Ленты там пулеметные. Донесу. И останусь, буду с ними воевать, надоело на фланге стоять».

Иду с грузом вместе с одним ашником, который со мной был еще в Молькино. Немного потерялись, места все же незнакомые, но вышли, в конце концов, правильно. Нашли командира, это оказался тот самый старшина-богатырь, который сам нес 120-й миномет на шее, или вернее на плечах. Однако не тут-то было. Из подразделения «К» там представитель был. Тоже какой-то старший у них. Он и попросил людей ему дать из ашников. И командир, чтобы своих не отдавать, с ходу и говорит:

– Бери этих.

Мы и пошли. Доходим до их подразделения уже к темноте. А там не только минометы противника бьют, и 120-е, и 82-е, но и арта крупная работает по полю. Подразделение возле посадки стоит. Фактически на голой земле. Мы залегли с Синевой. Смотрим как ровненько их арта по полю кладет, что вздымается огонь вверх. Красиво аж. И тут падает между мной и Синевой какая-то ерунда, какая-то болванка, железка. Я говорю Синеве:

– Наверное, осколок.

– Не факт, – смотрит на меня Синева. Синева не трус, просто он домашний слишком, но впоследствии доказал, что он воин отличный.

– Не важно, – говорю, а он мне:

– Справа у меня еще лепестки выпали.

Поясню читателю, что «лепестки» – это такие мины, похожие на настоящий листок от дерева. Это противопехотные мины и ногу отрывают по самый верх обуви. Лежим дальше. Где укрыться, черт его знает, и сзади уже рвутся мины от 82-го. Как достают 82-е до нас, тоже черт его знает. Ну, влево мы все же решили уйти, поближе к подразделению, расположившемуся на голой земле. Синева к ним поближе, а я поближе к командиру. Они чай пьют. Я курю в кулак. Подходит командир и кивает на разрывы:

– Смотри в какой мы заднице.

Я понимающе киваю, мол, бывает. Ушел командир кашников, а я нашел место, где можно прилечь. Дремлю, устал уже. А около меня эти черти кладут от 82-го миномета, и совсем близко. То ли менять позицию, то ли нет – куда переходить-то и где лучше? Смотрю на разрывы и дремлю, и тут я вспомнил деда, фронтовика, который ВОВ прошел. Дед мне говорил:

– Если обстрел или бомбежка началась, то упал и лежи… Иначе убьют. У кого не выдержали нервы и кто побежал, того потом после обстрела мертвым находишь…

Решил послушать своего деда, ушедшего в тот мир. Лежу, но думаю, что вот если перенесут огонь, ну хоть немного, метров на пятнадцать, то разорвут тут всех. А арте координаты дали, видимо, только почти верные, не точно бьют возле нас. Так до утра и дожили. Без убитых. Затем после некоторых мытарств попал я на высоту Грозный, при этом попал под вечер и собирался дождь. Нет, намечался ливень. И я не успел найти себе место. Пришлось упасть чуть ли не в середине этой точки, укрепа. Лобзик и наш старшина-богатырь также были здесь и командовали точкой. Ливень все же пошел, причем сильный ливень. Дождь лил как из ведра. Я накрылся спальником, который скоро вымок, а подо мной текли ручьи. Заставил себя заснуть, что было, в общем-то, для меня лично не сложно, так как я себя давно приучил засыпать в любой обстановке, а во-вторых, я был уставший. Так и спал в бассейне дождевой воды. Кстати, мне еще не раз это придется делать в будущем. Утром нашел окоп, вэсэушники били из минометов по нам и стреляли из стрелкового оружия. Видимо, хотели, чтобы мы пригибались и не наносили ударов по ним. Да, еще, такая вещь интересная, бывший украинский укреп оправдывал свое название. Вырыты окопы по всем правилам по периметру. Добротные и глубокие окопы, накрытые бревнышками и пленкой. Вот такой я и занял, и жил там один. А рядом, удивительное дело, в другом блиндаже, поселился тот самый Самбо. И сколько потом я ни упрашивал Лобзика отправить меня на задание, он мне отказывал, объясняя это так:

– А что изменилось? Оружие и раненые. Вода еще нужна. Еще подвоз пайков и воды не организован, внизу новый состав еще не освоился.

Пайков и вправду не было. Пошел к соседям и попросил из пайка банку тушенки. Дали сразу, хотя сами голодали. Так принято там.

Ну, не успели подвезти пайки. Такое бывает, когда подразделение вгрызается в противника, прорывает его линию обороны. Там и пленных-то девать, бывает, некуда. Война штука жестокая, жестокость на войне зашкаливает, лишения и смерть – вот что такое война. Разумеется, затем новый командир, Якут, который заменил Гендольфа, решил все вопросы с обеспечением. А теперь о Якуте, который затем ко мне относился с уважением, но все произошло не сразу. Первая встреча с командиром батальона произошла случайно, вышло недопонимание, и я был чуть не расстрелян им же.

Рассказываю, как дело было. Итак, раз Лобзик сказал, что нужно продовольствие, значит, надо выполнять. Пошли мы за продовольствием снова на «Велосипед», это кодовое название места, куда продовольствие свозилось. Ходили наши туда все. Предупредив часового, мы выдвинулись с Самбо вниз с высоты на «Велосипед». Внизу высоты нашли много бесхозных банок тушенки и каши. Я обрадовался, а вот Самбо:

– Вода, вода!

– Ну, пошли, раз вода, – говорю ему.

Идем по обычной дороге, по которой ходили всегда. Люди новые стоят на постах, которые фишками у нас назывались. Ну, стоят и стоят. Нам-то что. Только вышли по прямой к «Велосипеду», а тут трое нам навстречу. Один в хорошей такой каске, модная разгрузка и АКС с глушителем. Остальные двое так, обычные бойцы на вид. Вот этот с АКС и был Якутом, и он, приблизившись к нам, говорит:

– Вы кто и куда?

– За водой и пайками. На высоте нет еды.

– Не может быть.

– Может. Нас Лобзик послал.

– Позывные ваши?

Отвечаем ему, что Самбо и Провиант. На это берет Якут рацию и вызывает Лобзика. Слушаем их разговор и понимаем, что эта собака Лобзик не может вспомнить наши позывные. Якут Лобзику и заявляет, что если он не вспомнит наши позывные, то «он нас валит». Тут, при этих словах, я и подумал, что как-то все глупо, вот пришел воевать, а меня ни за что и ни про что завалят свои же. И, слава богу, что Лобзик, собака, вспомнил именно мой позывной. Но все равно, оружие свое нам пришлось сдать и проследовать с ними в полевой штаб. Сидим у дерева. А ребята, которые там работают, говорят нам: «Есть хотите?» На это Самб» мотает головой, мол, еды не надо, только в живых оставьте. Я же попросил говядины и с удовольствием ее съел, при этом ребята из штаба еще и разогрели мне ее на сухом спирте, так как если уж умирать, так сытому. Глядя на меня, Самбо тоже еды запросил. Поели. А один из штабных сотрудников подбодрил нас: «Вы не арестованные, а задержанные до выяснения обстоятельств, и поверьте, что, сколько уж я этих командиров видел, да еще таких самодуров».

И тут является какой-то сотрудник и молвит:

– Где задержанные? – При этих словах мы поднимаемся и подходим к нему. Он продолжает: – Провиант и Самбо?

Киваем, то есть мы и есть. «Расстреливать будет или как…» – думаю, а он и говорит:

– Магазинов сколько у вас?

– У меня семь, – отвечаю я, а Самбо говорит: – Пять.

– Мало БК, – и, господи, вручает нам каждому еще по шесть магазинов.

– А автоматы? – спрашиваю.

– Автоматы им принесите!

Потом мы последовали за ним куда-то. Уходя, я дослал патрон в патронник, повернулся к ребятам, кормившим меня, и высоко руку поднял. Видел одно, что они рады исходу событий. Отвел нас сотрудник к Саратову в штаб. Саратов допросил нас и понял, что глупость вышла. Оставил пока у себя при штабе. Самара был хорошим командиром, и нам сказали, что под Артемовск нас приказали отправить. Жили мы при штабе у Самары великолепно. Там был мед, много пайков, и больше мы ходили на посты (фишки), чем что-то делали руками. Разве что разгрузкой прибывшего боеприпаса и продовольствия занимались. Машина, привозившая все это, долго стоять не могла, так как мы опасались украинских птичек. Нужно было быстро выбегать и очень быстро производить разгрузку оружия или продовольствия, затаскивая все это на склад. Да, кстати, штаб у Самары находился относительно недалеко от «Велосипеда» и представлял собой разбитый дом и подсобные помещения, где был постоянный бардак. Порядок в помещениях настоящий навести не представлялось возможным. И вот, настало время мне прощаться со штабом, в котором я был не более трех или четырех дней, а вернее на четвертый день я ушел оттуда.

А дело было так. В этот день мы с Самбо рыли окоп рядом со штабом, только по другую сторону дороги, в зеленке. И тут старшина у Самары, позывной его не помню и выдумывать не буду, так как это не важно, подбегает к нам и кричит:

– Собираемся. Провиант. Бронежилет и разгрузка, каска, и марш на позицию. Люди уже собраны. Там группа погибает. Быстрее!!!

Вбегаю на склад, где я и жил, собираюсь быстро, а каски нет. Мне быстро чужую выдают, на которой надпись «Гага». Надеваю. Вручают еще два гранатомета, и я выбегаю на дорогу, догонять уходящую группу. Впереди бежит шесть человек, у двоих тоже по гранатомету Стараюсь догнать, но те мчатся на всех парах, насколько это возможно делать в латах. Догнал наконец-то группу. Бежим, переходим на шаг и снова бежим. Завернули налево, проселочная дорога уходит куда-то вдаль. Останавливаемся у маленького строения, подходим, там подвал. Двое гранатометчиков из наших остаются здесь, оказывается. Мы, собравшись с силами, вчетвером продолжаем путь. Просека среди маленького лесного массива.

И тут началось – минометы стали хлестать по нам. Мы в зеленку. Лежим. Нужно продолжать движение, снова идем перебежками. Добегаем до дороги, разрывы мин усиливаются. Явно под птичку попали. Под дорогой две водосточные трубы, диаметром примерно метр или немного более. Наш старший в первую ныряет, а мы втроем во вторую. Обстрел сильный. Бьют около входа в трубы, а минут через пятнадцать прямо по дороге, и главное, в том месте, где наша труба проходит. Сомнений нет, по нам кроют, именно по нам. Пыль с поверхности трубы сыплется на нас. У меня еще гранатомет, второй я оставил по дороге сюда людям из подвала. Пробуем выйти с другого выхода, противоположного тому, в какой нырнули. У старшего нашей группы рация, а он в соседней трубе. Ну не выйти никак. То к одному входу лезем, то к другому, и удары минометов везде. И ведь кроме 82-го еще и 120-й не часто работает. А надо идти. Через час заглядывает к нам старший в проход трубы. Мы спрашиваем:

– По рации передал, что пробиться не можем?

– Передал, – отвечает. – Сидите. Еще свяжусь со своими.

Сидим далее, прошло два часа. Огонь не утихает, и ведь прицельно бьют, суки. Выйти не дают. Понимают, что на выручку к своим идем. Вдруг с противоположной стороны трубы заползают к нам ребята. Свои. Не свои под свой обстрел не пойдут. Оба раненые. Один перевязан жгутом – в руку ранен. У другого осколочное в ногу, но легкое. Жгута на нем нет. Начали они рассказывать… Тот, который в руку ранен, разговорчивее:

– Я больше не могу. Жгут давит. Сознание потеряю. Сниму жгут.

– Может не надо, кровью истечешь, вся повязка в крови, – отвечает ему один из нас.

– Не могу.

– А что там у вас, – спрашиваем.

– Не ходите туда, там конец. С трех сторон хохлы устроили перекрестный обстрел нашей точки.

– Если вернемся, то нас обнулят.

– Там все уже, – говорит нам другой раненый.

Я же сижу и слушаю все это. Беспокоит мой гранатомет, ведь с ним быстро не выпрыгнешь, а он сейчас на мне числится как бы, раз мне вручен. И думаю о командире, у него рация, и он решение принимает, исходя из решения высшего руководства. А это Саратов. Далее раненный в руку говорит:

– У вас, ребята, обезбол есть?

– Нет обезбола, – отвечаем, – уходите оба, иначе кровью истечете. Вам на эвакуацию надо. Как-нибудь уходите, хоть на карачках ползите.

Убедили. Раненный в руку все же снял жгут, и это понятно. Жгут еще тот, долго с ним не протерпишь, сознание потеряешь. Начали они выбираться с той стороны трубы, откуда мы влезали, – выбрались. Долго ли, коротко ли, но заглядывает снова наш старший:

– Мужики, связался с Саратовом. Выходим. Значит так. Как только разрыв мины будет, выбегайте и влево.

Так и решили. Опять жахает по дороге, и дрянь всякая снова с пылью сыплется с верха трубы на нас всех. Но начали, как и договорились, подбираться к выходу из трубы. Я за собой тащу гранатомет, неудобно, тесно, а ребята наши двое за мной ползут. Доползли. Теперь, думаю, надо после разрыва очередной мины выползти и быстро гранатомет вынуть из трубы и бежать. И вот!!! – разрыв мины – я быстро выползаю наружу, вытягиваю гранатомет, встаю, бегу налево, на себя надеваю на ходу гранатомет, автомат сбоку справа. Бегу!!! И слышу за спиной крик старшего:

– Беги, беги, беги, не останавливайся только, беги…

Старший меня обгоняет, я спотыкаюсь, падаю, встаю и снова бегу. Оглянулся: товарищи мои бегут так же. Нехотя бегут. Устали от всего, уже ничего не боятся. Страх потерян. Сзади где-то разрывы слышны, но уже не важно, надо до зеленки добраться… Там спасение. Вот и зеленка, вбегаем в нее. Движемся друг за другом. Птичка – садимся на корточки, опускаем голову, скрываем кисти рук и недвижимо сидим. Ждем, когда уйдет, когда жужжание вверху прекратится. Вроде все. Встаем и идем дальше. Вот и бункер из железобетона, наверное хозяйственное строение.

– Чи-чи, – подаем условный сигнал, и нам отвечают: – Чи-чи.

Это свои. Нам показали дорогу далее. Их двое, примерно лет за сорок. Идем по указанному маршруту. Вот окоп. Никого нет. Нет же, есть. К нам выходит боец с перевязанной рукой. Прыгаем все в окоп. Спрашивает старший незнакомца нашего:

– Где остальные?

– Нет никого, – отвечает он нам.

– Как нет?

– Перекрестный обстрел из пулеметов был. Семнадцать человек погибло. Раненых нет. Я один здесь.

– То есть ты хочешь сказать, – заглядываю я ему в глаза, – что все убиты и никого здесь нет?

– Да, никого, – кивает боец-незнакомец.

Старший аж опешил. Вижу, что на грани паники, ведь ему группу надо довести, и он опешил от того, что уже не знает, что делать. Начал выходить по рации на Саратова. Затем повернулся к нам и сказал:

– Идем дальше. Там есть еще одна наша точка.

Мы двинулись за ним. Нас встретили все тем же «чи-чи». Проводили занять позиции. Я пешком прошелся, и из одного окопа боец, по виду узбек, он и оказался узбеком, потянул мой ствол автомата на себя. Я с ходу залетел в его окоп.

– Ты знаешь, что ходить здесь нельзя? Птички. Обстрел будет. Найди себе место у нас. Рой окоп. Я замкомзвода.

Вылезаю из окопа и бегу вперед, так как хочу впереди быть. На самом передке. Занимаю место на передке. С ходу начинаю рыть себе окоп, попросив у соседа саперную лопатку. Хоть какое-то углубление. Оглядываюсь, а там, господи, Якут. То ли проверять пришел, то ли на месте обстановку посмотреть, а может быть, то и другое. Улыбается мне. Ну, думаю, хорошо хоть улыбается, а не расстреливает снова. Но мне сейчас некогда, так как необходимо очень быстро окопаться. Вот я и копаю. Корни, это же лесополоса. Перерубаю корни лопаткой. Работа еще та – в лесу копать окоп. Но надо! Сосед так же углубляет окоп.

– Птичка! – Крик прервал работу, и мы замерли.

Заметит если, то сбросит что-нибудь на нас или, того хуже, передаст данные на нас. И тогда будут арту украинскую координировать на нас, а это массированный удар. При таком ударе мертвых и раненых может быть уйма. Потому замерли. В том-то и дело, что эта война отличается от прошлых войн тем, что работают на этой бойне новейшие технические средства с воздуха, и эти средства проводят разведку, не рискуя людьми. У хохлов много птичек, они у них как расходники. Сбивать бесполезно. Постреляй по ней и выдашь себя, она же работает онлайн. Ладно. Ушла птичка, перестала жужжать где-то вверху. Снова окапываемся. Еды и воды здесь нет, кстати, так как сюда недавно наши врезались к ним, взяв их точку. А если врезались далеко, значит, подвоз продовольствия затруднен, а в общем никак с ним. Если только снова их штурмануть, у них-то еда имеется. Так вот, птичка снова и снова летала и затруднительно копать. Сколько смогли, столько и выкопали – сидячий окоп. Автоматы в их сторону – ждем.

Просто в полусидячих окопах сидим, наши тела с автоматами направлены в сторону противника. Ждем. Тихо ждем. Долго лежим. Тихо лежим. Уже темнеет. Наш командир – молодой человек, интеллигентный и, видимо, из города, это чувствуется. Он время от времени обходит нас. Окоп командирский, где и его зам, и старшина, позади нас относительно далеко. Там блиндаж.

Хочется уже есть и курить, но этого нет всего. И тут сосед кидает мне пакет украинский, что-то вроде молока. Делаю два глотка, вкусно и похоже даже сытно. Кидаю этот пакет дальше, вправо своему товарищу по оружию. Все делим пополам. Так несколько дней и провели. У командира я спрашивал, чтобы пойти на штурм, но он сказал, что нужен резерв и есть кому штурмовать. По ночам выставляли посты, фишки. Дежурили по часу. Затем спать. Укладываешься так в земляной яме и спишь. А если дождь, то все промокает, и под спальником ползают черви, но на червей внимания не обращаешь. Не до них. Ребята ходили на штурмы, на кровавые схватки. Однако брали участок не перед нами, а где-то слева, за дорогой, проходившей вдоль нашей лесополосы. Лесополоса была заросшая, и справа целый массив всяких деревцев. Это хорошо. Обычно лесополоса метров пятнадцать. После штурмов приносили хоть какую-то еду. Уже темно, лежим. В нас очередь из автомата. На это бьем очередями по ним. Так и перестреливались. Долго в этих мелких ямах не были. Отошли метров на десять.

В один из дней по нам пришел сильный минометный удар. Бил по нам 82-й миномет противника. Это не сильная модель миномета, но все же бил интенсивно, и, кажется, были где-то прилеты из 120-го. Кроют нас, и мина рядом разорвалась возле меня. Дерево спасло. Помню, как сверкнуло рядом, но испугаться не успел. Слышу крик сзади. На том конце точки кавказец был, а окоп у него сидячий. Поворачиваюсь и кричу:

– Кто рядом? Перевяжите. – Молчат все. Ну я и бросился к нему через всю точку. Меня всегда медицина интересовала. Я к нему в окоп, срезаю, сдираю форму с него, а у него шесть ранений от 82-го миномета. Ладно хоть от 82-го, – это не так сильно, но шесть. Он просит помочь:

– Братишки, вынесите меня отсюда. Вынесите. Я больше не могу…

– Держись! Сейчас перевяжу. Все отлично будет, и в госпиталь, – отвечаю я ему.

– Больно, сильно больно. Вынесите меня отсюда.

Я успокаиваю его. Подбадриваю и накладываю жгут, который, в общем-то, не нужен был. Кровотечений не было сильных. Кровоподтеки только. Но накладывал жгут на автопилоте, как учили в Молькино. Перевязываю… А он:

– Вынесите меня отсюда.

– Держись. Жена и дети ждут, жить будешь.

В это время обстрел еще продолжается. Бьют из 82-го. Всего перевязал. Весь он у меня в повязках был. Раны были на теле и одна на ноге. А он все свое:

– Братишки, пожалуйста, вынесите…

– Сейчас на эвакуацию. Госпиталь! Молодец. Все хорошо будет, – и тут обстрел прекратился, я даже не заметил как. Подбегает ко мне замкомандира и приглушенным, но настойчивым и угрожающим голосом мне говорит:

– Прекрати. Что ты кричишь. Прекрати кричать.

Я решил отшутиться и сказал ему, что у меня шок. Шока не было, сознание по-другому работало, восприятие эмоциональное еще с начала войны отключилось, когда я начал еще раненых и убитых таскать. И был интерес, так как обстрел-то я выдержал, да еще и раненого перевязал!

После обстрела группа «мигрантов» из Проекта «К», человек пять, которые находились в тылу точки нашей, вышли к командиру, построились. Я на это смотрел с удивлением. Командир наш ходил перед ними и весело что-то им объяснял. Мне стало интересно, и я вылез из своего окопа, если это можно было назвать окопом. Пошел к ним, и встал рядом с мигрантами из «К». Командир явно над ними издевался. Я спросил:

– А что происходит?

На это командир мне весело ответил:

– Вот эти люди контужены после обстрела и хотят в госпиталь. – При этом он улыбался и весело перед ними расхаживал. Затем подошел ко мне и сказал мне в лицо, показывая им на меня:

– Вот тоже человек контужен, – на это я ответил, что нет у меня никакой контузии, на что он мне ответил, показывая на мигрантов из «К». – Надо же людей поддержать.

Я все понял. Мигранты из «К» испугались и хотят в госпитале отсидеться. Стало уже не интересно, и я ушел в свой окоп. На следующий день снова были на той же позиции. Приказ командира: «Держать позицию, может быть накат[4] на нас». Сосед, метров на семь от меня правее сзади, вырыл окоп и жил там, но не замаскировался. Мы позицию держим. И вдруг крик из окопа того соседа. Первая мысль у меня – помочь человеку, броситься в его окоп, оказать помощь. Однако есть приказ и возможен на нас накат со стороны противника. Это меня удержало в моем неглубоком окопе. Однако сосед быстро замолчал, и это меня успокоило. Сказали потом, что погиб и нельзя было спасти вообще. Умер быстро. Но наши ночью пошли на штурм и взяли точку противника, которая находилась перед нашей позицией.

Далее нам приказали отойти немного назад. Я и переселился в окоп того самого недавно убитого. Двухсотый, когда я пришел, уже был вытащен из окопа и лежал с одеревеневшей поднятой в локте рукой около бруствера. Он мне не мешал почему-то, и я решил не тратить силы на то, чтобы его оттаскивать от моего нового жилища. В окопе нашел его магазины и автомат, решил оставить себе. Пригодится второй автомат. Каска, а на донышке каски кровь, смешанная с дождевой водой. Вылил кровь, а каску положил за левый край бруствера, который был защищен деревьями. Окоп хоть и не был глубоким, но все же похож на окоп, то есть он был мне по бедро. Это уже что-то. Откапывать, углубляться? Буду. Однако на дне окопа грязь, жижа грязная. Хуже нет копать жижу, но буду. Теперь его необходимо накрыть пленкой от дождя и летающих разведчиков.

Почему двухсотых часто не выносят сразу? Все просто. Эвакуационная команда, состоящая из медиков и штурмовиков, сбивается с ног. Здесь и там нужно быть. В первую очередь выносят раненых, а потом занимаются мертвыми, и потому двухсотый пролежать может и неделю, и две недели, и даже три. Работа в эвакуационной команде требует психического и физического сверхнапряжения. У моего мертвого друга я сам потом срезал жетон с буквой и номером. Это необходимо для того, чтобы его могли наши вагнеровцы зарегистрировать как убитого, для того, чтобы родственникам героя выплатить деньги за смерть и награды. Героя? А там все герои. Там негероев нет. Хотя мы и не считаем сами себя героями. Просто это наша работа. Есть такая работа – решать проблемы страны. Вот и все.

Я обустроил для окопа крышу. Бывало, что она и протекала, и тогда я ее латал. Но крыша нужна была от украинских птичек. Еще замкомандира нашей точки принес мне защитную сетку, которой я накрыл верх окопа и закрылся от двухсотого. Также зам приносил сам мне пайки и просил раздавать пряники или вкусности, которые доставались от штурмов, а также пайки, мужикам, которые рядом. А рядом с моим окопом, недалече, были командир взвода, два пулеметчика и еще автоматчики. Командир почему-то подходил ко мне поговорить бывало.

– Ну как ты здесь? Как дух? – спрашивает командир, подойдя к моему окопу.

– Дух высокий, командир. Выдержим.

– А я вот на войну пошел ради того, чтобы мозги поставить на место. Иначе живешь так, и все вокруг как мишура…

– Понятно, – улыбаюсь я. – Здесь все переворачивается в голове.

– Как думаешь, батя, а вот говорят, Донбасс к России присоединят. Что-нибудь изменится у нас с этим?

– Не изменится. Так и будем воевать, – отвечаю я ему.

Командир кивает головой. Иногда вот так подойдет ночью и по плечу меня своей рукой в кожаной перчатке постукает. Мол, не спи, батя, и вроде как по голосу улыбается. Ему приятно было, видимо, что я есть у него. А вид у меня был бравый, хоть и выглядел я уже как бы постаревшим. Понимаю их всех, ведь я не подведу. Это видно бывает по человеку. Потом, далее, я расскажу, как нашел настоящего друга, с позывным «Сухов», чем заслужил затем «за глаза» прозвище Абдула. Мой друг тоже был старый воин и тоже ничего не боялся, он просто работал. Вообще, русские мужики стойкие. Видел я, как пулеметчик, который подальше от меня был и ближе немного к передку, сидел в окопе, а поверх длинная очередь с той стороны обламывает ветки над ним – он не шелохнулся. Как занимался своими делами, так и занимался. Как-то на нашу точку, помню, вышел украинский военнослужащий с поднятыми руками. То ли потерялся, то ли сдаться решил. Его сразу взяли на стволы, положили брюхом на землю, целясь из автоматов в голову. Связали строительным пластиковым креплением, перемотав затем клейкой лентой. Быстрый допрос: звание, часть, командир его, где стоят? – он поднять пытался голову, за что получил пинок в бок и строгий приказ: «Лежать!» Отправили в штаб с сопровождающим, разумеется. Если есть возможность в штаб, который потом передаст пленного в особый отдел Конторы, то обязательно отправляли. Однако окопы окопами и посты постами, но пришло время идти на операцию. А дело было так…

Приходят два командира к моему окопу и замстаршего точки наш и говорят, чтобы я собирался и с собой ничего не брал. Выхожу. Идем по зеленке долго друг за другом. Идем, вокруг зелень, а потом входим в места, где только палки торчат из земли, это бывшие деревья. Так выглядит местность после обстрела артиллерии. Такая местность похожа на ад, и, наверное, ад так и выглядит. Представьте себе лес из торчащих из земли палок, палок тонких и толстых, а другие деревья срезаны вообще – 120-й миномет срезает и достаточно толстые деревья. Потом снова зелень, и значит, здесь крупные калибры не били. По пути присоединяются к нам еще двое бойцов. Одного помню, он медиком был раньше. Идем далее по нашей лесополосе. Останавливаемся.

– Здесь. Здесь и перейдем дорогу, – говорит один из командиров.

Переходим дорогу бегом. Дальше уже двигаемся по ту сторону дороги по зеленке, тоже по лесополосе. Кстати, скажу читателю, что вдоль дороги часто можно было встретить окопы и рядом с ними разложившиеся трупы своих и чужих, а то и сгоревшие машины и БМП. Дошли, то есть вышли фактически к открытке. Это считай местность от дороги до лесополосы метров так двадцать пять. На этой местности окопы ВСУ. Где-то там дальше от окопов, если стоять лицом к дороге, вправо метрах в десяти труп. Занимаем окопы. Я поближе к дороге. Двое других начали с пулеметом возиться, который почему-то в рабочем состоянии был на этом участке. Командиры стоят, обсуждают что-то. Я спрашиваю их:

– Продовольствие будет, если мы здесь укрепляемся?

– Ну, это потом, сначала закрепиться надо, – отвечают мне.

Ладно. Так и ушли командиры, оставив нас втроем на участке. Пулеметчики с этого участка ушли в зеленку. Оборудовали пулемет и поставили его так, чтобы можно было бить из лесополосы через поле, где в зеленке украинцы находились. Откуда-то я тогда знал, что нас троих привели вызывать огонь на себя, чтобы штурм наши ребята в нужном месте провели. Вечер уже. У меня магазины, штук десять и гранат штуки четыре. Я почти у дороги нахожусь. Я тогда полагал, что дорога нами контролируется. Как я ошибался! По этой дороге ездили мы и они, во как! Нонсенс, но все правда. Когда к ночи дело подошло, начал догадываться обо всем. После полуночи наши пулеметчики открыли интенсивный огонь по зеленке хохлов. Здорово. А огонь пулемета прерывался только на время. Видимо перезаряжались. А ближе к часу ночи или позже чуток со стороны дороги справа показалась БМП и еще машина.

«Свои?» – подумал я.

Нет, не свои оказались. БМП съехала с дороги на обочину, встала и с ходу начала бить по точке.

«Хоть бы командиры предупредили», – мелькнула в голове мысль. Иногда секретность просто вредит.

Да, по нам открыли огонь. С ходу. Очень хорошо, что дерево толстое было посреди бруствера моего окопа. Начали трещать автоматные очереди откуда-то правее меня со стороны дороги. Я, подняв автомат кверху, открыл огонь, причем длинной очередью. У БМП фары светят и рядом пехота, видимо, с машины высадились. Что там правее приехало, уже не разобрать, – или БТР, или еще какая хрень. Сменил магазин и короткими очередями бью вправо, туда, где находиться пехота должна, по моему разумению. Темно. Еще сменил рожок, начал бить из автомата, и тут вроде тупого гвоздя в дерево, а я на участке один совсем, пулеметчики-то в зеленке на той стороне, у поля. В глазу колет, слезится, и далее продолжать бой с этой сворой – самоубийство. Сел я в окоп на колени, а у стенки окопа гранаты мои. БМП совсем близко, вот она гудит, и опять полетело все в мою сторону. Чувствую, что высунуться из окопа не могу, и нахожусь-то я примерно на линии огня, между сворой украинской и нашими пулеметчиками.

– Черт побери, а что делать?

Летело в нашу сторону все. «Видимо, на убой нас послали. Умрите героями! Тактически все правильно! Однако… Если на участок влезут и захотят пулеметчиков зачистить, один выход у меня – гранаты. Буду кидать гранаты поближе. Себя осколками прикрою, может быть и им не дам продвинуться дальше. Автомат есть, и подойти к себе не дам. Пускать дальше их нельзя и умирать нельзя».

Фары светят, и что-то крупное летит, вверху жужжит все. Организмом чувствуешь, когда стена плотного огня. Такое же будет со мной потом при штурме, когда сам организм тогда сработал и дал понять: «Стена, ложись!» – но об этом позже. А сейчас… летит все в нас. Ночь, и они не суются на участок, думают, что пулемет с участка бьет, потому участок и прочесывают. Пулемет замолчал. Нет, снова работает. Опять замолчал. Нет – снова работает. Опять замолчал. Убиты? Нет, работает. Замолчал, долго молчит. Убиты! Нет – снова пулемет работает. Все это продолжалось часа три, пока БМП не уехала. Утром мой правый глаз уже совсем не видел, закрылся, и в виске правом острая боль. Левый глаз слезится. Я рад, что живой и что на зачистку этой точки они не сунулись. Иначе был бы уже представлен к Герою России и Платиновой Звезде, только посмертно. Слышу шаги. Голос пулеметчика, бывшего медика:

– Жив?

– Жив, – отвечаю, – вот только что на ваши трупы хотел сходить посмотреть.

На это пулеметчик поворачивается к своему второму номеру и со смехом говорит:

– Слышь, он нас похоронил! – Оба как заржут.

Вот такие на Руси мужики бывают. А ведь в ту ночь по нам работало все, все летело, что головы не поднять. Здорово они тогда участок тот обрабатывали.

Выбрался я из окопа, осмотрелся. Пулеметчик, который медик, говорит мне:

– А пошли-ка со мной.

Пошли, уселись подальше к зеленке. И он давай осматривать мой глаз.

– Веко у тебя… там фигня блестящая, и я сейчас бы вырвал ее, но не буду.

Он стал вызывать по рации руководство и договариваться отправить меня на эвакуацию. На глаз мой наложил повязку. Проводили они меня до старого участка моего и сдали командованию. Смотрели на меня бойцы как на вернувшегося с того света, ведь огневые удары противника были слышны им, и никто не ожидал увидеть меня живым. Второе рождение. Затем я был сопровожден до эвакуации. Шел я, честно сказать, как слепой котенок по лесополосе, еле различая тех, кто ведет меня впереди. А затем, когда дошли до дачного поселка, дорога стала ровнее, но идти мне было совсем просто. Через дачный поселок по проселочной дороге к дороге главной, а там и эвакуация. На эвакуации сдал свою разгрузку, бронежилет, каску, автомат. К раненым там относятся всегда бережно. Каждый раненый уже герой. Пришла машина, УАЗ медицинский. Для читателя гражданского поясню, что возят раненых примерно на такой же машине, как скорая помощь, это чтобы понятней было несведущим в этом деле людям. Раненых там со мной было человек шесть и еще седьмой лежачий, который потом всю дорогу мучился.

– Садись батя, осторожней, – помогают мне подняться бойцы. Не важно, какое ранение у тебя, бережное отношение, повторюсь, ко всем раненым, и никого в «Вагнере» не бросают, это для сведения.

Сначала мы прибыли на ту самую «Гайку», где нас осматривал наш врач. Врач этот был здоровенный мужчина, ходил в защитного цвета форме, под которой видна была вэдэвэшная тельняшка. Вот он и вынул мне эту блестящую железяку из правого верхнего века:

– Теперь висок не болит?

– Теперь нет, – отвечаю я ему.

– Так всегда бывает, маленькая, а вреда много.

Сделав соответствующие его положению врача записи в документах, он меня отпустил. Я стал ждать того, когда он осмотрит остальных моих товарищей по ранениям. Далее мы поехали в Первомайку. Первомайск. Там находился военный госпиталь. Ждали в коридоре, потом осмотр. Потом кушетка – и глаз осматривал мужчина и еще женщина в белом халате. Может, тоже врач, а может, медсестра. В этом госпитале мне констатировали рану и ожог правого верхнего века. Затем Луганский госпиталь ветеранов, где я пробыл три дня. Делали уколы для расслабления мышц и закапывали что-то в глаз. Быстро восстановили, врачи хорошие.

Врачи? Половина из них за нас и нами восхищаются, а другие могут просто выразить свое мнение такой фразой: «Езжай лечиться в рашку». Разные люди и разные мнения. Меня лечил хороший глазной врач, мужчина, который положил меня чуть ли не в отдельную палату, и это при том, что все палаты были почти заполнены. Со мной был еще один товарищ по оружию. Он был ранен, когда раненого тащил. Разговорчивый парень, лет так примерно двадцати пяти. Он был с Проекта «К». Ходил я и в курилку на коридорную лестницу, где мужики рассказывали каждый о своем. Оказывалось, что у всех почти одно и то же – война, одним словом. Помню молодого мужчину, который почти не видел ничего, но был рад тому, что выжил и побывал там. Внизу, на первом этаже, дежурили особисты. Они решали наши проблемы. Ну, там позвонить домой или денег выделить на неприхотливые продукты: сладости, чай или сигареты. Хотя там работал наш вагнеровский склад и утром все шли туда в очередь. Я, лично, пользовался только продуктами со склада. Здесь каждый день выдавали немного чая, пачку сигарет или печенья, или могли дать какую-нибудь одежду. Я там, в этом госпитале, вымылся впервые за начало командировки. Душ, горячая вода – как приятно после окопов стоять под горячим душем, рай. Каждый день ходил в душ и не раз. Кормили сносно. В этом госпитале я смог впервые дозвониться до любимой своей спартанки, ждущей меня дома:

– Это я, Танюша…

– Дозвонился, ты где?

– В госпитале?

– В госпитале?!

– Не беспокойся, просто царапина маленькая.

– Какая царапина? Говори, что у тебя?

– Говорю же – царапина.

А потом мы говорили с ней о доме, о дочери, о многом еще. Однако время ограничено, и всем хочется домой позвонить. Очередь копится. Одним словом, все хорошо, и выписали меня на четвертый день. Прибыл я снова на ту самую базу – «Гайку». Кстати, нормальное название этой базы, а вернее шахты, звучит так: Шахта имени А. И. Гаевого. Это Донецкая Народная Республика! Так вот, прибыв на базу, я был поселен в подвале, в котором находилась уйма народа. Если скажу сто человек, совру, намного больше. Спали в подвале на настилах из досок, стоящих на всякого рода ящиках. Вот кладешь на доски каремат, спальник на него и на этом спишь. Тут же можно было чая заварить, на полу. Или паек подогреть на сухом спирте. Все на полу прямо перед своей «постелью». Никого ничего не смущало – война. Рядом со входом обычно сигареты в ящике лежали или даже вкусности разные. По-разному в разное время. Как-то лежу на своем ложе, и заходит знакомый мой из Молькино. Спецподготовку вместе проходили. Я, увидев его, встаю и подхожу к нему. Он же имел озабоченный вид и, увидев меня, сразу попросил:

– Помогите разгрузить, там…

– Что?

– Двухсотые, помогите… Привезли вот.

Я понял и в просьбе отказать не смог. Повернулся к мужикам, которые отдыхали каждый по-своему, и сказал:

– Ребята, помочь надо, двухсотых выгрузить.

Откликнулось сразу без слов человек пятнадцать. Выходим. Мой молькинский товарищ тоже вышел. Гляжу, а он в сторону, и давай блевать. Я не понял, почему он блюет. Но когда подошли к машине, на которой двухсотые лежали, и самое интересное – даже не в черных пакетах, что обычно бывает, все стало ясно. Это были трупы, состоящие из кожи и костей, как будто они побывали в духовке или в печи. Трупов было с десяток. Не понадобилось пятнадцать человек, мы вдвоем с одним из своих товарищей по оружию из подвала справились. Выгрузили их минут за пять или даже менее того. Двухсотые были легкие очень, не весили ничего. Кстати, я понял тогда, почему мой молькинский товарищ нас просил выгрузить… Дело все в том, что он уже на них смотреть не мог, – насмотрелся там, в сгоревшем БТР.

Там же, на «Гайке», встретил еще одного своего знакомого по Молькино, с которым был в хороших отношениях на спецподготовке. Позывной его «Голб». Он увидел меня, сразу подошел и говорит:

– Здорово! Как ты?

– Вот, из госпиталя… – отвечаю.

– Снова на передок?

– Да. Жду вот отправки. Хоть в душе побывал в госпитале. А ты где сейчас?

– Я на «Урале». И как там у вас?

– Ну как? Наших много выбило. Много и раненых ашников.

– А мы вот вчера только на «Уралах» привезли пополнение – кашников не меньше четырехсот человек, а позавчера везли триста. За два дня семьсот считай. Так что состав будет.

– Ничего себе, их везут… Получается, скоро с ними вместе только воевать и буду, – улыбаюсь я.

Так и расстались с ним.

Как-то ночью нас подняли и убедительно попросили загрузить со склада БК. Нас человек тридцать собралось.

Это были снаряды. Вскрывали древние ящики, вытаскивали снаряды и подавали тем, кто стоял на машине. Снаряды были 1981 года выпуска. Оружие отцов. Помните строки из песни Владимира Высоцкого: «Если путь прорубая отцовским мечом…» Так и получалось, что отцовским мечом мы прорубали свой путь. И минометы отцов, и гранатометы отцов, и порой даже автоматы отцов.

Однако пришел день, а вернее ночь, когда нас собрали на первом этаже «Гайки» и сообщили, что группами будем уходить на передовую. Построились все повзводно, провели перекличку. Перекличку проводил наш молькинский сотрудник, который на базе работал. Я был назначен старшим группы Проекта «К», и в мою задачу входило доставить группу до штаба командира Саратова. Я помню еще, когда была перекличка моей группы, мне пришлось искать одного человека из нее. Он, оказывается, во время приказа о построении убежал в туалет.

Нашел. Все в строю и готовы. Группы уходили одна за другой, и потому пришлось ждать долго отправки. Сидели на полу или прохаживались по первому этажу, но все были в полной экипировке и при БК. Группа моя насчитывала восемь человек и я, старший, девятый. Группы все уходили, а мы все ждали своей очереди.

За время ожидания я познакомился с одним интересным человеком. Он был из Проекта «К». Здесь не принято спрашивать, за что человек был привлечен к уголовной ответственности. Никому из них не приятно о прошлом говорить, и все желают видеть себя не зеками, а воинами, и всем кашникам хочется сказать своим матерям, женам и детям: «Я сражался, бился насмерть с врагом, я воин». Так вот, о том интересном человеке… Он бородатый, в общем-то как все мы, но что-то в нем было такое особенное, интеллигентное, что ли. Рядом на полу мы сидели, а потому и разговорились. Оказалось, что он бывший предприниматель, бывал в Европе, путешествовал по зарубежной Азии в свое время. Я спрашиваю, продолжая с ним разговор:

– Шамбала?

– Да, да, Шамбала… Я на Тибете ее искал.

– А что тебя туда влекло?

– Всегда интересовался такими вещами. Представляешь, там есть гора Кайлас. Я там у горы был. Там сильная энергетика. Общался с шаманами. Но там не каждый может находиться. Я, когда там у горы остановился с ночевкой, то ночью меня просто выворачивало.

– Как выворачивало?

– Просто не могу и все. Это как похмелье, хуже.

– А дальше? Что есть Шамбала по-твоему?

– Шаманы говорят, что вход туда в долине Ярлу находится. Да, еще в горах там был.

– А какие они?

– Там снег лежит.

– Понял. А еще что знаешь? – спрашиваю я его, ведь так скучно ждать БТРа и хочется поговорить.

– Туда попасть может не каждый. Только чистый душой человек может быть пущен туда. Вход в Шамбалу охраняется. Так шаманы говорят, но я туда стремился очень. Это была мечта моей жизни, можно сказать. Войти туда не просто, там защита, как стекло, и это стекло не разбить. Шаманы сказали, что в Шамбале спят в позе лотоса сверхлюди или даже не люди, а гуманоиды.

– Еще поедешь туда на Тибет после войны?

– Поеду. Обязательно.

Наш разговор был прерван тем, что прозвучал мой позывной – Провиант! – и закрутилось. Я собрал группу, и мы пошли на выход. Слева у входа нас уже ждал зверь, БТР. Начали грузиться. Уходила наша группа одна из последних или почти последних. Ночь и раннее утро позади, уже «сумрачно светло». Ехали долго. БТР остановился, впереди скомандовали на выход. Мы выпрыгнули и… черт побери эту секретность, это не штаб – это кладбище.

– В зеленку, – командую я, то есть на кладбище, получается.

Вбегаем на кладбище, а кладбище уходит вверх, то есть это холм, на котором они, наши «друзья с Украины», хоронили своих усопших. Забираемся повыше. Пять человек рассосались около могил повыше от нас метров на семь, а мы, четверо, метрах в пяти от дороги, чтобы дорогу видно было нам, или вернее мне. Я думаю: «Черт побери, не у штаба высадили и местность незнакомая. Но решать нужно быстро все. Встречать явно не собирались нас. Это секретность или глупость? Если я сейчас ошибусь со стороной, куда мне идти, людей погублю, и меня расстреляют точно. Но, судя по всему, сколько я слышал… кладбище… кладбище… это кладбище, за ним нет командных пунктов у нас. Наверное. Значит налево. С богом!

Командую своим:

– Сейчас первая группа выходит на дорогу и по краю бегом до штаба. Вторая пойдет, как дам команду.

Сзади меня не согласны:

– Нас встретят. Заберут.

– Я сказал так, как есть, – отвечаю им. – Я командир и исполняйте.

Сзади еще предложения кашники делали, но я уже скомандовал:

– Пошли!

Трое, которые были со мной, спустились вниз, и я увидел, как они побежали влево. Минуту спустя я повернулся ко второй группе и снял автомат с предохранителя, подумав, что вот «сейчас одного пристрелю, остальные пойдут». Однако по моей команде вся группа как один все же двинулась вниз. Я спустился за ними. Мы бегом уходили влево по обочине. Более всего я опасался птичек, все же это был день уже, светло, и, если что, накроют нас. Пробежав метров двести, мы увидели двух наших сотрудников, которые кричали первой ушедшей группе:

– Придурки! Быстрее… Выродки! Быстрее.

Добежали и мы. Я не ошибся. Нас быстро направили влево в полуразрушенный дом, рядом с которым был подвал. Все мы, девять человек, в результате оказались в подвале… То есть в штабе Саратова, который долго ждать себя не заставил. Пока мы рассаживались на настилах из досок, командир Саратов и его длинный и бородатый старшина спустились к нам в подвал. Командир Саратов был в добром расположении духа, улыбался и с иронией сказал:

– Прибыли. Хорошо. Так, девять человек. Да, люди нужны. Сейчас распределим всех. Да, видите вот этого человека? Это мой старшина. Он убийца, и за это его посадили.

При этом старшина заулыбался. То ли правду говорил Саратов, то ли шутил, не понятно было, и нам, в общем-то, даже все равно, так как нас более интересовали наши будущие дела. Но старшина сильно улыбался, и потому, наверное, все же у меня возникли сомнения в том, что старшина вообще убил кого-то на гражданке. Но Саратов с юмором продолжал:

– Так вот, бойцы! Каждый из вас должен убить не меньше десяти врагов. И тогда норма выполнена будет. Теперь по позывным распределимся, и, наверное, кто и где ранее у какого командира был, туда и направим. Посмотрим.

Затем, после юмористического вступления, Саратов начал распределять людей. Кто-то попросился в свое подразделение, а я просто подождал того, куда меня определят.

Какая разница, думал я, где воевать, главное воевать и воевать на передовой, только не в тылу с Лобзиком сидеть, из-за которого меня чуть комбат не пришил.

Да, кстати, распределяли не только нас, но и тех, кто уже здесь находился, а это еще человек пять. Наши же, кого я привел, кто впервые здесь оказался, а кто и из госпиталя был. Меня и еще пятерых определили наконец-то, и вести нас должен был до нового места дислокации мужчина лет сорока с позывным «Карим», хотя он был русским. Вида Карим был серьезного и внушал вроде бы как и доверие.

Так вот, недолго мы были в штабном подвале, и этот Карим повел нас шестерых на позиции. Шли по проселочной дороге до того самого дачного поселка, через который я и уходил когда-то на эвакуацию.

– Птичка, – кричит Карим.

Мы в сторону, в зелень. Потом начали работать украинские минометы. Бил 120-й миномет. Кариму бы на месте сидеть и переждать обстрел, тем более птица в небе. Так нет же… Не ожидал я такого от целого старшего – он поднял нашу группу и приказал бежать за ним. Мины сыплются то там, а то здесь, а мы бежим. Я бегу вторым, а замыкает группу кашник Мамба, который и на войне-то не бывал. Он только что прибыл из учебного центра из-под Луганска. Отвлекусь и объясню читателю… Дело в том, что сотрудники шли из Молькино в командировки, а кашников, то есть тех, кто из мест лишения свободы, везли из их лагерей в учебные центры под Луганск. Под Луганском они проходили спецподготовку. Так вот Мамба только прибыл из такого учебного центра из-под Луганска. Местности он не знал и был не обстрелян. Это важно в моем повествовании. И вот, бежим, разрывы мин, и не каких-нибудь, а из миномета 120-го. Нам бы залечь, но придурок Карим всех тащит за собой. Пробегая мимо одной зеленки, гляжу, а там двое сотрудников наших лежат и кричат нам:

– Придурки! Птица! В зеленку!

Пробежав еще десятка два метров, я свернул в зеленку, и Мамба за мной, а остальные помчались дальше. Скажу сразу, что Карим довел до позиции своей только двоих, а другие двое стали двухсотыми. Если Карим читает эти строки, пусть знает, что мы все помним: на его совести убитые люди.

Переждав обстрел, мы пошли искать группу. Но где ее найдешь в замысловатых дорожках дачного поселка? Не найдешь, тем более группа должна была уйти на позиции в лесополосу за дачный поселок. Гляжу на Мамбу, а он совсем приуныл, растерян, оглядывается – местность для него не знакомая. Присели отдохнуть… А я про себя думаю: «Так, надеяться не на кого. Группу не найти. Потерялись. Напоремся, черт побери, на укропов и тогда бой-то примем, но живыми навряд ли уйдем. Опасно бродить. Надо идти на старую позицию, ведь дорогу-то я знаю, сам на эвакуацию через этот поселок шел. Другого выхода нет».

Так и решил. И говорю Мамбе:

– Идем за мной, я выведу, знаю, куда идти. На старую точку мою пойдем.

– Идем, – отвечает Мамба, и кажется, что он даже духом как-то приподнялся.

По дороге на старую мою точку еще трое потерявшихся к нам пристало. И потому четверых я туда привел. Сразу пошел к своему окопу. Мой «двухсотый друг» все так же лежал у бруствера, я прикрыл ему лицо зеленым пакетом, который лежал рядом с окопом:

– Ну, здравствуй, друг. Вот я и вернулся из госпиталя.

Меня заметил замкомвзвода, улыбнулся и поднял руку в знак приветствия. Я кивнул головой. Я рад его был видеть и рад, что добрался. Эти четверо, что пришли со мной, разобрались по имеющимся окопам, коих хватало. Когда настал вечер и стало уже темно, ко мне подошел командир. Оказалось, что прежний командир ранен и отправлен на эвакуацию, и теперь новый командир, которого звали Бобер. Бобер мне сказал, что нас все разыскивают. Ладно. Мой окоп сейчас хоть немного, но тыл, если у штурмовика вообще есть тыл, и потому можно поспать. Лег спать.

Утро. 5 октября 2022 года. Сижу в окопе и думаю: надеть мне мягкую теплую куртку или нет… Она лежит у меня в рюкзаке, мне ее подарил перед отъездом из госпиталя особист, чтобы я на передовой не мерз. Почему подарил?

Он как-то услышал мой телефонный разговор с женой, которой я говорил, что сейчас гражданские проблемы решать не могу и все на ее плечах, и что сейчас у меня только война. Он тогда стоял около меня, телефоны-то для переговоров их использовались. Тогда он сразу куда-то ушел и вернулся с курткой, ничего не говоря мне, протянул ее. Спасибо ему, но куртку его я так и оставил на точке вместе с рюкзаком…. Почему? Рассказываю дальше.

Пока я раздумывал, командир отделения, окоп которого был метрах в десяти, окликает меня, мол, пошли. Я за рюкзак, а он мне:

– Брось, не вернемся уже сюда…

Бросаю рюкзак, автомат со мной и все при мне. Иду с ним. К нам на тропу еще люди выходят, и образовывается колонна. Движемся молча по тропе, идущей в лесополосе в сторону, откуда я вчера пришел. Мне по дороге вручили рюкзак с кучей магазинов, где-то 25 магазинов. Я его надеваю на себя. Этот рюкзак, а вернее магазины в нем, спасли меня потом при штурме. Вернее, никто не знал, кроме командиров, что на штурм идем. И эта секретность была оправдана, как я потом понял. Просто молча людей подняли, и мы двинулись.

Сразу скажу, что нас было две группы. Первая группа 8 человек, включая командира, а вторая группа составляла 7 человек, включая командира. По тропе шли долго, потом группами и бегом пересекли дорогу, вошли в лесополосу. Часть людей осталась в лесополосе, а другая часть, и я в их числе, залегла под редкими кустарниками и деревьями за лесополосой. Я лежал и жаждал боя, рядом со мной справа был знакомый мне еще по Молькино сотрудник. Лежим и ждем команды. Проходит пять, десять минут, – лежим. Молча. Еще пять минут. Видимо, мы были обнаружены с воздуха, поскольку по нам начался обстрел минометов. Раненых среди тех, кто оказался в редколесье, так назовем ту местность, где мы залегли, не было. Однако потери были среди тех, кто залег в лесополосе. Был тяжело ранен командир, ему оторвало ногу, и он там же истек кровью. Кто-то был ранен в ногу или руку. Только потом я узнал, что мой замкомвзвода, раненный в руку, нес на плече своего раненого товарища в тыл.

Да, потом их встретила эвакуационная команда, которая прибыла без носилок. Значит так, это уже до штурма было минус три человека из группы. Тогда две группы объединили в одну. Вот команда нам дана, и мы пошли колонной по одному вправо по тропе.

Идем минут двадцать от силы. Часть наших уже выбились вперед и уничтожили передовые окопы: украинцы не ожидали наката, и легендарные сотрудники Юст и Сухов уничтожили их два передовых окопа.

Мы же в это время зашли в лесополосу с другого края и по всей ее ширине начали штурм, но вынужденно под напором огня противника залегли. Дело все в том, что уперлись мы в поляну, за которой был густой кустарник, и вот оттуда противник и вел огонь по нам из своих автоматов. Я находился позади своего командира отделения, но он вдруг взвыл, перевернулся на спину и бросил мне бинт и жгут:

– Я ранен. Перевязывай.

Расстегиваю его ремень, смотрю под бронежилетом – пятно маленькое, синяк. Видимо, пуля ударила, но не пробила броник, нанеся ему малое повреждение. Я ему говорю:

– У тебя там ничего. Синяк. Но иди на эвакуацию. Дай пролезу.

Он отползает назад, я на его место и немного подаю вперед. Начинаю бить из своего калашникова в сторону противника короткими очередями. Сменил магазин и дал длинную очередь. Оглядываюсь. А командир отделения еще тут. Я ему говорю:

– Уходи!

А он мне гранату протягивает. Я взял.

Наши бьют очередями, хохлы огрызаются из автоматов. Пока перестрелка идет. Я еще очередь длинную. Меняю магазин и бегом к впередистоящему дереву. Залег. И давай из-за дерева бить по ним. Вроде оттуда нет стрельбы. Значит, думаю, надо дать вперед еще. Еще перебежка, и я оказываюсь за деревом, справа впереди меня кустарники, слева открытка, которая уходит вперед метров на пятнадцать. Вот эта открытка и остановила наших. Я из-за дерева бью из калашникова с правого и левого плеча. Огрызаются впереди автоматы украинцев. Где-то, значит, у них окопы за кустарниками справа. Бью в ту сторону. Еще и еще. И тот рюкзак с 25 магазинами кстати пришелся, ведь из разгрузки магазины истратил почти. Перезаряжаюсь. Сзади выбегает наш гранатометчик и на… – полетела граната мимо меня в кустарники за открыткой. Разрыв. Я перебираюсь правее на два метра. Поднимаю свой АК и бью короткими и длинными очередями. Еще магазин, еще магазин. Снова перебираюсь к дереву и с правого плеча, и с левого плеча. Сзади длинная очередь. Оглядываюсь – бородатый украинец в синей каске с желтой полосой и в натовской разгрузке добивает гранатометчика. Секунды – я переворачиваюсь на спину и даю долгую очередь по нему в упор:

– Падай же, сссууукааа!!!!

Стоит гад и смотрит. Смотрит на меня злыми, звериными глазами.

Понял, у него глаза мертвые, он ничего не видит, но стоит.

– Ну упади же, сууукаааа! – Жму на спусковой крючок, и вот он медленно валится вперед. Там сзади, где резерв, за кустами где-то наши ведут бой. Потом только я узнал, что нашего командир в этом бою убили, и у нас не было больше командиров на тот момент. Черт его знает, откуда эти вот вышли на наш резерв. Видимо, не всех зачистили на их передовых позициях. Я уже бью снова с левого плеча и с правого плеча.

«Ну где же вы все там?! Я же один здесь! Кто-нибудь…» – проносятся у меня в голове мысли.

Снова бью…. И тут замкомвзвода Косой с криком «Вперед ребята, за мной!» бежит по открытке. Я поднимаюсь и бросаюсь в атаку. Замком идет слева, я забегаю за тот кустарник, что был под сектором моего обстрела. Да! Два окопа. Один вэсэушник уперся головой в бруствер, в каске его зияет красная дыра, другой лежит на спине в своем сидячем неглубоком окопе, и лицо его в крови. В доли секунды проносятся мысли: «Результат моей работы!»

Пачка сигарет около убитого на краю окопа, и я машинально эту пачку забираю. Давно не курил. Бегу дальше. Замком орет:

– Кто со мной, пошли! Пошли!!! – Он бешеный.

И вот мы уже в зеленке за той самой открыткой, которая остановила продвижение наших штурмовиков на время. Я не знал тогда еще, что поставленную руководством задачу мы уже выполнили, я не знал тогда и никто не знал, что «Галина-28» взята, поскольку командиры убиты. Но был замком, который орал и повел всех дальше. И я хотел двигаться дальше. Впереди, оказалось, была уже «Галина-29», новая точка противника. Я не помню как, но замком оказался с правого края лесополосы, а я – с левого края. Поменялись местами в ходе всего этого сатанинского действа. Бежим вперед, атакуем, на ходу ведем огонь и меняем магазины. И тут плотный огонь по нам, как будто передо мной выросла стена. Стеклянная или бетонная, не знаю, но стена. Всем своим организмом ощущаю, что град пуль в нас летит. Противники не просто огрызаются, они пытаются нас сдержать, убить, не дать далее продвинуться. Организм мой сам уронил меня на живот, и я на брюхе пячусь назад… Там сзади украинский окоп, метрах в двух, я его пробегал. Как вода, не поднимая головы, сливаюсь в этот окоп. Господи, да тут в цинке открытом в бумажных обертках патроны. Есть еще у меня за спиной в рюкзаке немного, но нужно взять. Поднимаю вверх свой автомат и бью длинной очередью… Затем начинаю набивать магазины, коих здесь также уйма. Все оставили, суки. А там замком Косой бьет из своего автомата, и вот еще подошли наши ребята – сражаемся. И я быстро набиваю в магазины патроны. Магазины в рюкзаке пригодятся. Сейчас набью штук пять еще… Думаю: «Надо быстрее».

Пуля, черт побери, проходит совсем по краю основания указательного пальца, не задев кость. Кровь и обжигающая боль. Ерунда. Везет же так.

Набил. Кладу магазины рядом с бруствером. Снимаю рюкзак, вынимаю все магазины и забиваю ими свою разгрузку, теперь можно еще раз штурмануть, а штурмануть их надо!

– Нате вам!!! Суки!!! – Бью по ним из своего АК, пригнув голову и взяв автомат выше, как учил инструктор в Молькино… «Автомат как электроинструмент, берите его как вам удобно и работайте с ним как вам удобно», – говорил инструктор.

Работаем. Они по нам, а мы по ним… Бешеная перестрелка. Меняю магазины и снова, и снова бью по ним. Наконец-то огонь с той стороны стих. Справа голос Косого:

– Пошли-и! Кто со мной – пошли-и!

Вылезаю из окопа и вперед – к дереву. Стоя простреливаю кустарники то здесь, то там короткими очередями, по три патрона выкладываю. Справа Косой, а сзади еще ребята, но я еще не знаю кто, но за нами есть ребята. Идем от дерева к дереву в паре с Косым, простреливаем участки… От дерева к дереву… Вот здесь я не уверен – и значит, кладу сюда снова и снова, и сюда тоже из своего АК. И сюда длинную очередь. Бегу к следующему дереву. Косой идет в паре со мной справа. Вот секунду уловил, оглянулся, а там добрый армянин Тигран. Я ему:

– Где резерв?!

– Я же иду! – отвечает наивно так Тигран со свойственным ему акцентом.

А за Косым тоже кто-то прет. Четверка наша, как ударная группа…

Где же они? – проносится в голове.

Идем дальше. Прострелы. Дальше. Прострелы, к другому дереву, прострелы. Вот окопы, и явно они отступили. Входим на точку вэсэушников и начинаем, осторожно подбираясь к окопам, простреливать их. Вот окоп, автомат немного подан вперед и дулом вниз – прострел. Еще прострел. Заглядываю в окоп, никого. Точка наша. Вот и кавалерия наша, то есть резерв, подтянулись. Взята «Галина-29». Сегодня, 5 октября, мы взяли сразу две точки противника. Впереди открытка, а за ней изогнутая лесополоса. Вот туда они и ушли. Мой окоп явно командирский: глубокий, бруствер толстый, вокруг защищен деревьями, и все по всем правилам сделано. Этот окоп теперь на самом передке и находится на самом левом крае лесополосы. Это у них он был сзади, а теперь он первый, этот окоп. В нем я и остановился. Косой занял окоп чуть дальше вправо и сзади от меня метров на десять. Его окоп чуть ли не в середине точки находится теперь. Лесополоса метров двадцать шириной, так, наверное. Примерно, плюс или минус метры.

Вот стою я после боя. Я пьян. Не от вина. От боя пьян. По-настоящему пьян, и мне хорошо. Стою и есть хочется. Закурил сигарету из пачки, которую в бою добыл. Здесь, в окопе, и шоколад есть, так что не пропаду, пока пайки не подвезут. Стою и думаю: «Ну и?.. Умыли мы вас, суки. С кем вы драться решили? С нами? Слабо вам с нами драться. Отличный день сегодня. Не зря я все же читал в свое время книгу «Человек-оружие», и спасибо за все Вадиму Шлахтеру, отработали мы четко, и установка у нас жестче на победу, чем у противника». Вот все это думаю, а сам рад, что жив и победил. Через какое-то время ко мне подошел тот самый Сухов и сказал, что мой окоп у самого передка, и потому они его без контроля не оставят:

– Твой окоп теперь под контролем командования. Он на передке самом. У тебя еда есть или надо что?

– Есть здесь украинский шоколад. Вернее, то ли немецкий, то ли американский, то ли голландский. А вот сигарет мне принесите, – говорю я.

– Принесу. Я здесь же на точке буду. Сегодня, как нам сказали, мы потеряли четверть личного состава при штурме, но опять же, ведь минометами на подходе человека три только выбило. А значит, реально штурмовали нас только двенадцать человек. Там трупов их уйма.

– Это мы здорово… – отвечаю я ему, а сам будто пьяный стою в окопе, и организм еще не успокоился, адреналин бурлит. Так и расстались с Суховым, но ненадолго. Начал я только обустраиваться, как под вечер ко мне снова является Сухов и говорит, что его послали в мой окоп, так как здесь одному нельзя. Да, окоп этот мой, или уже наш с Суховым, находился намного дальше всех остальных окопов на этой точке, на самом передке. То есть наш окоп был на точке передовым. Так и обустроились вместе. Решили, что один на посту, а другой отдыхает. Из нашего окопа видна была через кустарники не только открытка, но и справа. Поле было покрыто остатками подсолнуха, именно остатками, не выше колена торчали там отростки этого растения. За открыткой перед нами за кустарниками участок лесополосы, который принадлежал вэсэушникам, и эта лесополоса косой уходила к полю. Получалось, что нам открывался обзор и на лесной массив за открыткой, и на лесной массив за полем. Здесь только и смотри за ними… Получалось, что мы должны были наблюдать за полем справа от нас, за которым находилась коса лесополосы, принадлежащей укропам, и также контролировать открытую местность (открытку) перед точкой и лесополосу за ней.

Вся группа, которая в штурме участвовала, осела на этой точке, «Галине-29». За нами точки были заполнены уже другими подразделениями, которые подтянулись после штурма. Дежурить с Суховым уговорились по шесть часов, а все равно в одном окопе вдвоем. Припасов украинских обнаружили много. Сухпакеты каши, супов, соков разных и… драгоценный кофе, целый пакет. Гранат штук восемь в окопе обнаружили. Все побросали подлецы. Ладно, ночь прошла, мы по очереди продежурили, а утром Сухов ушел к командиру точки. Кстати, командиром точки был назначен такой же аш-ник, как я. Был он с Алтая, в свое время закончил военное училище. На гражданке работал начальником цеха и решил пойти помочь стране через «Вагнер». Здоровенный мужик и умный очень. Так вот, Сухов утром ушел к командиру насчет боекомплекта, а я остался в окопе. Курю, так как светло уже. Справа поле открывается. Туман. Гляжу вперед и на поле…

И из тумана, по полю, как в кино, вдруг… К нам гости! – украинская БМП, и справа от нее легкой трусцой бежит цепь пехоты. Все в латах. Пехоту я уже видел вчера и сам ее бил, а потому пошли вы на хрен, разберусь, сколько бы вас ни было, не один я здесь. А вот БМП меня озадачила, и потому облокотился я на бруствер и думаю: «Тебя здесь только не хватало… А если ты в лесополосу заедешь? У меня гранатомета нет, черт побери. Где гранатометчик? Где-то справа на точке. Он его не сожжет сразу, начнет выбирать позицию для удара. А если БМП встанет около лесополосы и начнет огонь, то я как раз перед ней».

Начинаю оглядываться естественно, в случае чего как выпрыгнуть из окопа, чтобы потом в глубь точки нашей перейти. Но жду. Напряжен. Интересует украинская БМП. Наши окопы справа молчат. Так и жду, облокотившись на бруствер. Что же экипаж БМП задумал?

И тут, господи, машина разворачивается и зад нам показывает. От сердца отлегло, стало весело-весело. Мой АК готов! Беру их на ствол и по ним: очередями по пехоте – вот вам, еще магазин, короткими, короткими, и длинная тебе – на. Они вместе с БМП уходят, назад бегут легкой трусцой, не показывая нам спин своих. Заколотили автоматы из наших окопов справа. Кто там на поле остался из вэсэушников лежать – у нас даже и в ум не приходило проверить. Не интересны трупы хохлов. Однако интересно другое… Видимо, гости приходили проверить, тут мы еще или ушли. Или же, скорее всего, выявляли огневые точки. Но это еще не конец. Выбегает гранатометчик наш чуть ли не к краю лесополосы, целится из своей трубы и бьет из нее. Отбегает затем к моему окопу, тут и Сухов запрыгнул к нам. Гранатометчик с гордостью объявляет:

– Попал. Командир бээмпэшки вылез из люка. Я в башню попал, убил его. Он на башне лежит.

Ну хорошо. С Суховым этот факт долго и не обсуждали. Сказал только Сухов, что боекомплект будет для нас, и много. Затем кофе варить начал, все же согреться надо после ночи. Благо бруствер не только толстый, но и высокий, место есть, где поставить подставку с сухим спиртом для кружки с водой. Только кофе попили, и ладно хоть оба стояли в самом окопе, а не сидел кто-то из нас у бруствера, как это делали, когда на пост выходили, как прозвучал взрыв, и мы, естественно, вниз окопа упали. Нас землей присыпало, да так присыпало, что сразу поняли – это не миномет.

Далее пишу, читатель, но пойми, что все это не мистика… Выглядываем из окопа, а метров на шесть от нас край большущей воронки. Такого диаметра я и не видел никогда. Если бы ближе к нашему окопу метра на три, то с землей смешало бы меня. Что прилетело к нам, мы так и не поняли, но, конечно, кого осколки задели, так того гранатометчика. Погиб он прямо в окопе. Окоп его глубоким не был. Так и лежал, с разорванным бронежилетом в своем окопе. Отомстили за убитого командира БМП? Так получается. Мистика, но все это правда.

На этом участке, или вернее точке, мы стояли много дней. На этом участке отдали свои жизни и были ранены почти все. Дело было так… Наш командир, офицер запаса армии, с позывным «Амбра», расположился в блиндаже, почти в конце нашего участка. В этот же день, когда был убит гранатометчик, нам принесли мешок с патронами и магазины. Пришлось самим сходить еще за магазинами, чтобы добить патроны. Получилось хорошо: рюкзак с сотней магазинов, еще рюкзак, в который поместилось, грубо говоря, магазинов пятьдесят. Плюс-минус рассчитывайте. В этот же день нам принесли рацию и сказали слушать ее, чтобы быть в курсе событий. Сухов напрягся и рации был не рад, ну откуда он знал, что его готовят в командиры. Сижу, пишу и улыбаюсь.

В этот же день по точке нашей начали бить минометы противника. Работал и 120-й миномет, и 82-й. Лежали на дне окопа, и если разрыв был рядом, то содрогалось все нутро. В этот день не раз, а в общем-то и как в другие последующие дни на этом участке, летали вражеские птички. Под вечер снова разрывы мин на участке. Так и дожили до ночи. Стояли на посту ночью по очереди. Спальник у нас был великолепный, стелили его к ночи, а тот, кто на пост выходил, сидел на ступеньке окопа, прикрытый толстым бруствером. Необходимо было наблюдать за всем, все же окоп на самом передке.

Седьмого октября утром, чтобы согреться, пили кофе с Суховым, и состоялся у нас такой разговор с ним:

– Какая-то шекспировская ночь… Тучи, ветер, да еще и враг рядом, – говорю я Сухову, а Сухов неожиданно начал стихи читать мне, и так выразительно:

Друзья, римляне, граждане – услышьте:

Я Цезаря не славить – хоронить Пришел сюда. И вот что я скажу: Людское зло людей переживает, Добро же с их костьми уходит вниз.

Я обалдел. И ведь выразительно так читает, и движения в такт своим словам делает.

«Какие таланты у нас в местах лишения свободы находятся», – думаю. И спрашиваю его:

– Ты в театре не работал? – Сухов мне на это только улыбнулся. А я его допрашивать продолжаю: – Вот поведение у тебя как у генерала.

– А может быть, я и есть генерал, – отвечает он мне.

– А я инженер по охране труда по образованию и роду деятельности на гражданке.

– Я так и понял, – говорит Сухов и добавляет: – Главное, что ты не обыватель, здесь обывателей нет.

– Не обыватель. Согласен, да и ты тоже, и это видно.

– Ты кто по гороскопу и когда у тебя день рождения?

– Я стрелец, родился 28 ноября, – отвечаю.

– Я так же примерно родился в конце месяца и тоже стрелец. Это самый воинственный знак, управляется Марсом, богом войны. Огненные знаки мы. Война – это наше дело.

Через некоторое время, разговорившись, Сухов вышел на тему мест лишения свободы:

– Я и во Владимирском централе был, где только меня не таскали. Не могли доказать ничего. Но я потом пошел на сделку с судьей. И дали мне двенадцать лет. Шесть отсидел. Увлекался там фэншуем и потому научился все раскладывать по полочкам. Каждая вещь должна быть на своем месте.

– Ая категория «А». Доброволец. О доме не думаю. Мешает. Здесь только работа. А так, увлекался философией. Тебя дома жена ждет?

– Конечно, ждет. Я давно уже на северо-западе Москвы живу, считай, всю жизнь, но родился в Ростове. Раньше каждый день бегал по утрам. Знаешь какие у меня накачанные ноги были…

– Кофе отличный. Сегодня опять, наверное, минометы работать будут.

– Окоп копать будем. Каждые десять сантиметров важны. Хоть на полштыка в день, но надо углубляться.

– Согласен.

Итак, начали углублять окоп. Один копает, соскребая глину, а другой принимает глину и на бруствер кладет, не ослабляя внимания. Мы за полем должны следить и за тем, что впереди нас, там за кустарниками после открытки в зелени враг смертельный, а еще за полем вправо также лесополоса, где они, скорее всего, и укрепились сильно. Откуда-то оттуда БМП ходит ведь. Минометный обстрел начался к обеду. Опять на дне окопа сидим, прижавшись к стенкам окопа. Вот закончился обстрел. Снова наблюдаем за лесополосой противника. Кстати, пайки нам приносили утром или в первую половину дня, каждый ел свой паек, а вот вода у нас общая была. Воду мы экономили. Две полуторалитровые бутылки на сутки…

Это много или мало? Это на чай только, чтобы согреться, или же на кашу, чтобы развести сухпай. Да, помню, что Тигран, тот самый, что на штурме шел вместе со мной, на правом фланге нашей точки в окопе сидит, за полем также смотрит, и мы его обязательно тоже утром кофе поим. Чтобы согрелся. Тигран нам почему-то стал очень дорог. Тигран – армянин, а посадил в тюрьму его такой же армянин – его начальник. Тигран нам сказал, что начальник воровал сильно, а отвечать стал он. Тигран добрый и автомат носит не как все, не спереди и стволом вниз, а как в Советской армии, на правом плече стволом вверх. Так и на постах стоит.

В этот же день нам приказ поступил – поддержать наших минометчиков огнем из автоматов. Я бью из автомата по лесополосе, что за открыткой, а Сухов бьет из своего АК по лесополосе, что за полем. Кладем очередями короткими, по три патрона, и длинными. Сто магазинов выпущено. Все отлично. Командир хвалит. И снова идем за патронами. Набиваем магазины, складываем все в рюкзаки.

Настало 8 октября. Утро. Ночь прошла спокойно. Пьем кофе, Тигран с нами пьет, согревается, так как утром холодно же, октябрь все-таки. Хотя здесь на Донбассе погода теплее, чем у нас в Средней полосе. Только вот дождя бы не было, иначе крыша у нашего окопа еще не починена. Тигран смотрит на нас своими добрыми глазами, он благодарен нам, а мы ему благодарны за то, что он просто есть и на него можно положиться в случае чего. Сегодня у нас побывал наш командир, Амбра. Разговорились. Сказал, что скоро сюда прибудет «Утес». В первую половину дня снова скребли глину на дне окопа и укрепляли бруствер с Суховым. К обеду началось… Били по точке снова 120-й и 82-й минометы противника. Ранило двух бойцов. Один ушел на эвакуацию, а другой наотрез отказался идти в госпиталь. Он ранен в ногу и сказал, что ранение у него не сильное и останется на позиции. Так и остался. Окоп его был за окопом Косого. Нас стало меньше. Нужно отметить, что минометчики противника не сидели на одном месте где-то замаскированными, они передвигались на автомобилях или «Патриот», или «Хаммер», скорее всего. Машина их, неся минометы со специалистами к ним, останавливалась в определенной точке, наносила удар и уезжала на другую точку или «домой». То есть эти гастролеры доставляли нам много неудобств, убивая и раня наших людей. Умно, конечно. Вот такой «экипаж» и бил по нашей «Галине-29».

Сегодня 9 октября. Ночь прошла спокойно. Утром снова пьем кофе с Суховым, Тиграна пригласили согреться. В первой половине дня пошел я к блиндажу командира… Там рядом с блиндажом пакеты для двухсотых были, и они нам с Суховым необходимы были для того, чтобы крышу окопа накрыть. Ждали дождей. В это время, пока я у блиндажа командирского возился, началась тревога.

– БМП!

С поля к лесополосе начала подходить украинская БМП. Один из командиров, который по каким-то делам пришел к нашему командиру, сам схватил гранатомет, вставил туда морковь и побежал к району нашего с Суховым окопа. Я бегом за ним, вдруг пехота там есть… Гляжу, он смело встал метра за четыре от края лесополосы и прицелился в БМП. Выстрел. БМП поражена в башню, она уходила. Логику украинцев и сейчас не пойму… Зачем лазить там, откуда бьют из гранатомета? Этот вопрос пусть обсуждают ветераны В СУ, это не мой вопрос.

Ладно. Крышу мы все же перекрыли с Суховым, а к обеду, как по расписанию, снова минометный обстрел начался. Опять мы с Суховым на дне окопа и прижимаемся к стенке. Снесло посуду у бруствера осколками. Бьет опять 120-й миномет. После обстрела часть деревьев уже была без листвы, а некоторые деревья стояли как обрубки. 120-й миномет ломает и толстые деревья. После обеда я, командир и еще два бойца пошли за боекомплектом, к дороге. Идем по тропе по чужим точкам, которые находятся сзади нас. Это и «Галина-28», и «Галина-27», и «Галина-26» и далее. Окопы, наши в них сидят. А вот в тельняшке ВДВ копает окоп длинной лопатой молодой паренек. Увидел нас, встал, смотрит на нас и отдыхает.

– Привет, десант! – кричит кто-то из наших.

– Десантник! – говорит боец, идущий за мной следом.

Десантник красивый. И стало даже как-то радостно и тепло, что и ВДВ с нами здесь, хотя в нашей Конторе, если так подумать, собрались представители всех родов войск российской армии. Идем дальше и, не доходя до маленького овражка, который мы все перепрыгивали, слева от нас лежат украинские военнослужащие. А вернее, то, что от них осталось. После штурма их стащили всех в одно место. Тел вэсэушников много, точно не меньше пятнадцати трупов. Хоть и черные уже на лица, но угадывается как-то, что большинство из них молодые. Сваленные в одну кучу молодые люди, которых не дождутся невесты, матери, а кого-то и дети. Между трупами лазит наш боец, который кричит нам:

– Мужики… Нож есть у кого?

На это я останавливаюсь и говорю ему:

– Есть.

– Бать, дай мне. На обратном пути пойдешь, я отдам.

Достаю без разговоров лишних свою финку «Адмирал», отличная финка, швейцарская сталь, и подаю ему. Читатель спросит, зачем наш боец там лазит? Все просто. Он срезает бронежилеты вэсэушников и достает из них плиты. У укропов плиты легкие, пластиковые, что ли, а наши тяжелее намного, а ведь в бою скорость движения – это жизнь. Вот и лазит он среди убитых украинцев, срезает их броню, и лицо у него недовольное, с признаками отвращения. При виде всего этого в голову приходят мысли: «И надо им все это было? И ради чего они здесь лежат?»

Сходили. В этот же день принесли на нашу точку «Утес». Поставили его чуть подальше от края лесополосы, в глубь нашей точки. Командир Амбра сказал, что вот он, «Утес», «стоит и пусть стоит», и стрелять из него никому он не даст по лесополосе, которая находится за полем и принадлежит ВСУ. Дело все в том, что это грозное оружие необходимо нам только для работы по технике противника, если, к примеру, нас атакует украинская БМП. И есть здесь еще одно «но»! После того, как они, вэсэушники, обнаружат, что у нас на участке находится «Утес», или же пусть даже «Корд», то массированный удар арты украинской по нам был бы неизбежен и не отделались бы мы минометными ударами противника, которые они проводят по нам каждый день. Поэтому пусть этот «подарок» для украинской БМП стоит пока здесь втайне.

Ночь прошла спокойно, и вот утро – 10 октября. Снова пьем кофе с Суховым. Сухов отменно готовит этот напиток, а еще где-то он и сгущенки достал. Тигран с нами утром, греется нашим кофе. Что-то и на кого-то кричит Косой, он с самого утра копает окоп свой, углубляет его. Время ближе к обеду, и снова мы с Суховым в окопе, в полусидячем положении и прижимаемся к стенке окопа. Все тот же 120-й и 82-й бьют по нам. У нас опять раненые. Легкораненые, которые уходят в этот день на эвакуацию сами. Косого также сегодня отправляют на эвакуацию, так как еще после прошлого штурма у него легкое ранение. Он просто держался, думал, что рана не важная. Однако рана у Косого начала загнивать, беспокоить его. Куда его ранили при штурме? Это мистика, но все правда: пуля прошла под бронежилетом Косого вдоль спины ниже лопаток, оставив след, царапину, которая теперь у него начала загнивать. Видимо, срикошетила о броню бронежилета. Командир, войдя в положение Косого, отправляет его в тыл. И сегодня, 10 октября, нас уже на участке семь человек всего. Впереди нас в кустарниках, перед самой открыткой, есть окоп крытый. Он уходит под бугорок. Туда командир сажает двух пулеметчиков. Мы с Суховым их предупреждаем, что если мы начнем стрелять, они находятся на линии нашего огня, – пусть не высовываются. Хоть они и находятся в низине, но если привстанут немного, то получат пулю в затылок, да и пулемет их очень открыт для украинцев, находящихся за открыткой в той лесополосе. Да, это решение командира я и тогда считал ошибочным, но об этом потом… А сейчас, а сейчас дело к вечеру.

Ночь прошла спокойно, украинцы тоже хотят спать или просто решили, что не надо им будить лиха, если они загнаны в маленький лесок – с одной стороны мы стоим, а с другой стороны у них целое долгое поле. Да, они решили сидеть пока тихо. Им не выгоден бой с нами.

Наступило 11 октября. Утром снова пьем кофе, и Тиграна пригласили к себе, пусть согревается и потом… кофе приводит, так скажем, в стабильное состояние организм, бодрит. Это важно в таких условиях. Минометный обстрел начался в обычное время, ближе к 12 часам дня. Все как обычно, и мы опять с Суховым в окопе. Кладет совсем рядом с нами, сука. Вдруг слышим… Кричит Тигран. Точно он, Амбру зовет.

– Командир! Командир! – истошно кричит Тигран.

А 120-й миномет украинцев не унимается. Бьет по нам и 82-й их миномет. Сегодня у них праздник, наверное. Еще удар, прилетела мина из 120-го, и разрыв слышен там же, около командирского блиндажа. Тиграна уже не слышно. После того, как обстрел нашей точки закончился, мы узнали, что Тигран погиб. Ему мина из 120-го переломала сначала ноги, а потом и добила следующим попаданием в живот. Сухов пошел к командиру, а я остаюсь смотреть за позициями противника: кустарники и открытка за ними, а также поле и лесополоса за полем, откуда может прибыть их пехота или БМП. Сухов вернулся через полчаса, принес с собой автомат Тиграна. Автомат у Тиграна с деревянным цевьем и деревянным прикладом. От долгой стрельбы автоматы «выдыхаются», «захлебываются», что потом даже затвор не отвести рукой, и приходится ударом ноги его отводить. Еще один калашников лишним точно не будет. Спустился в окоп Сухов и говорит:

– Вот утверждают, что в одну воронку два раза снаряд не попадает. Попадает, еще как попадает. Тигран ранен был, ноги переломаны, и командира звать стал, думаю. Осколки от мины из 120-го миномета в ноги. Еще потом разрыв, и осколками его добило. Там еще два убитых. Сегодня эвакуация не нужна. Двухсотые подождут, получается.

Ближе к 15 часам приходит приказ нам и пулеметчикам поддержать наши минометы огнем. Я занимаю позицию ближе к брустверу, правая нога моя находится на ступеньке в окоп, а другая поджата. Слева у меня рюкзак с магазинами и справа около дерева тоже рюкзак с магазинами для Сухова. По команде «огонь!» начинаем бить очередями по лесополосе противника. Пулемет также начал свою работу. Бью по кустарникам, что впереди меня, беру вправо, поднимая автомат над собой, а Сухов прочесывает длинной очередью лесополосу за полем. Его автомат глушит меня, я уже ничего не слышу и долго еще не буду слышать после такой работы по противнику. Поясню, что Сухов работает своим автоматом тут же, в окопе, и находится от меня на полшага чуть позади и правее. Его калашников, считай, около моего уха работает. Пулеметчики отрабатывают лесополосу за открыткой, а я снова и снова бью по лесополосе за полем, меняю опять направление удара и бью по кустарникам перед открыткой. И вот, работу закончили… Сегодня мы расстреляли порядка 80 магазинов. Теперь надо набивать снова магазины, и хорошо, что россыпью остались патроны в мешке, который стоит по нашу сторону бруствера под крышей окопа. Потом будем по очереди чистить автоматы. Сначала я свой чистить буду, а потом Сухов. Но сейчас у нас есть еще автомат Тиграна, и это хорошо, так как два наших автомата для такой работы это мало. Прошло не более получаса, как мы прекратили беспокоящий огонь, и снова по нам ударил украинский миномет. После удара, когда все закончилось, пулеметчики, что впереди нас стояли в окопе, начали звать на помощь. Оказалось, что оба ранены в ноги. Я бросился к их окопу и помог одному вылезти из него. Добрались до края нашей точки, передал его другим бойцам с «Галины-28». Наш командир, прибыв к окопу пулеметчиков, вытащил второго. Видимо, на «Галине-28» будут ждать эвакуацию, сами не дойдут. Здесь, на 29-м участке, делать им нечего…. Здесь смерть витает. Ближе к 17 часам слышим по рации:

– Сожгли их машину, минометчиков украинских.

– Точно?

– Крики слышны. Раненые. Стонут. Слышим. Сухов аж повеселел.

– Ну, вот и сожгли этих специалистов, которые по нашему окопу били, это они.

– Думаешь, они? – спрашиваю я недоверчиво. – Мало ли какую машину сожгли с минометчиками…

– А вот это завтра по почерку узнаем. Обстреливать нас не прекратят, а почерк узнаем. Если класть не будут так же рядом с нашим окопом, то этих спецов сожгли. Конечно, они враги, но за профессионализм их надо все же уважать. Спецы настоящие. Так класть, и чтобы за два метра от нас.

– Так мы их кровь пьем какой уже день.

– Думаю, координаты сняты были сразу с этих окопов украинских ими. Наверное, сразу координаты снимают. Отходят. Вроде бы отступили, вроде бы мы заняли позиции у них штурмом, а потом начинают выбивать нас из минометов своих.

– А вот представь, Сухов, что так бы дралась именно Советская армия с противником.

– Советская школа!

– Генетически, по биологии они нас слабее, а знания-то еще с советских военных училищ у них.

– Верно. Мы с тобой уже здесь одни остались. Говорят, что Амбра сегодня последний день с нами. Его на другое направление отправляют.

– А кто будет?

– Я старшим точки буду, сказали. А сюда эфэсбэшника пришлют.

– Какого эфэсбэшника?

– Он из лагеря. Раньше в ФСБ работал.

– Понятно. На штурм скоро? Не слышно ничего там в руководстве?

– Это не знаю. Пока сидится, сидим здесь. Успеем поштурмовать еще.

– Скорее бы все здесь зачистить и в Бахмут. Мы же в Бахмут идем…

– Нет, Провиант, мы идем в Москву, – и тут, при этих словах Сухова, я понял, что он продвигается с помощью оружия к себе домой, в Москву. Устал он в тюрьме, устал он в лагере, и домой ему хочется, к жене. Он, Сухов, дерется как настоящий мужик за свою свободу с оружием в руках, и деньги ему не нужны даже. Его девиз «Оружие и Свобода!» – благородно. И ведь добросовестно Сухов сражается и понимает, что его «внуки на него сейчас смотрят», и потому нет у этого человека, который лет на семь старше меня, права проявлять малодушие и быть безответственным. Я живу в одном окопе с настоящим воином, так я и сам воин. Разве я боюсь потерять свою жизнь? Нет. А разве я боюсь отнять чужую жизнь? Нет. Каждый из нас здесь за идею, ну и, конечно, за деньги, так как мы все же, джентльмены, солдаты удачи. Улыбаюсь, когда пишу эти строки. Джентльменом быть здорово! Умный поймет.

Читатель, я немного отвлекусь и порассуждаю. Если рассуждать о группе «Вагнер», то изначально задачи этой Конторы были несколько иными, чем те, которые пришлось решать на Донбассе. Каперы на службе короля! Применен английский опыт прошлых веков: госперевороты и борьба с вооруженной оппозицией, контроль за целыми странами и правительствами третьих стран мира. Здесь же, на Донбассе, Конторе пришлось столкнуться с настоящей регулярной армией, которой командуют профессиональные военные, прошедшие советскую военную школу. На Донбассе было задействовано советское оружие: пушки, минометы, гранатометы, «Корды», БМП, «Грады», танки и многое другое, что вытащили со складов с той и с другой стороны. Примерно так наши отцы и должны были воевать. И даже в этих условиях, когда в первые месяцы войны сотрудники «Вагнера» категории «Б» и «М» понесли большие потери (как пример, Попасную брали сотрудники старых категорий, переброшенные из Африки на Донбасс), когда понесли большие потери в последующие месяцы и сотрудники категории «А», то ситуацию спасли те, кто пришел по Проекту «К». Центры по набору сотрудников в «Вагнер» в регионах открыли слишком поздно, и они, конечно, могли бы решить ситуацию, но поначалу таких центров не было… и потому вопрос решили за счет лагерей, мест лишения свободы. Проект «К», кто не знает, это те, кто отбывал свой срок в местах лишения свободы и уже оттуда пошел воевать. Некоторым «кашникам» оставалось сидеть в лагере месяц, но они все равно пошли на СВ О. Как сказал один из них: «Лучше умереть в бою, чем гнить в лагере, да и надоело уже, когда моего сына обижают в школе из-за того, что его папа сидит в лагере». Так было дело. Никто не делал различий там, на войне, бэшник ты, или ашник, или кашник, а потом и вэшник – все были в одном строю.

Сила же группы «Вагнер» не только в ее великолепной организации и сведению бюрократии к минимуму, хотя там все записывалось и отслеживалось, но и в том, что сотрудники группы были ориентированы на жесткую конфронтацию с противником. Противник желает пострелять? А мы не пострелять желаем, а уничтожить вас, отстрелять вас и во что бы то ни стало захватить ваши позиции – такая установка была в «Вагнере». И эта установка была намного жестче, чем установки военнослужащих В СУ. Чем жестче ваша позиция, тем ближе вы к победе. Установка на истребление противника, «а не пострелять», приносит победу. Не сдаются? – Убей! А сдаваться к нам нужно идти до штурма, ведь штурм сносит все на своем пути, – там, при штурме, в плен нет возможности взять, хоть сто рук пусть поднимут вверх. Бывало ли такое, чтобы украинские солдаты взрывали себя гранатами или стрелялись, покончив жизнь самоубийством, когда наши штурмовали их? Да, было и такое, хотя, может быть, сдавали нервы у противника. Сдавали нервы? Сдавали, еще как сдавали, так как если у тебя есть полные магазины к автомату или гранаты, ты не кончать жизнь самоубийством будешь, а обороняться. Однако нужно признать, что с той стороны тоже много тех, кто имеет «железные яйца». Это я пишу для того, читатель, чтобы ты понял, что воевать пришлось с подготовленным противником. Хотя, конечно, вагнеровцы совсем «не подарки». И еще раз повторюсь, что наша установка на победу была гораздо жестче, чем у наших противников из В СУ. Накаты вагнеровцев выдержать было невозможно, наши атаки – это то же самое, что приход за тобой смерти. А разве со смертью договориться можно? – Нет.

Вагнеровцам пришлось драться почти со всеми родами войск противника, и не важно то, кто стоит перед Конторой в укрепе, – мотострелки украинские, нац-батальон или спецназ украинский, но если поставлена задача взять украинский укреп, то взят он будет однозначно. Однако, а какие такие идеи у украинцев есть, за которые погибать стоило бы или воевать с нами? Может быть, это доходы Зеленского или благополучие украинских олигархов? Глупость, и потому мальчики украинские, оставшиеся гнить под Бахмутом, – это большая трагедия обманутых людей. Воевать за страну с выдуманной историей глупо.

Так что же такое группа «Вагнер»? Можно сказать и так еще, что группа «Вагнер» – это своего рода рыцарский орден со своими задачами и своим внутренним уставом. А самая героическая страница этого ордена – это страница Донбасса, крестовый поход рыцарей ордена на Донбасс покрыл неувядаемой славой всех сотрудников Конторы. Впереди про нас напишут романы, будут снимать фильмы, из сотрудника Вагнера родится новый русский герой. И не важно, как он будет представлен в будущей русской литературе, – капер ли это на службе короля, или же это будет тот самый рыцарь-крестоносец. У американцев ковбои, у японцев ниндзя, и у каждого народа или нации имеются свои мифы о героях, а у нас теперь есть свой миф, своя легенда, и этой легендой является легенда о «Вагнере». «Вагнер» уже никогда не умрет, он будет жить в сердцах наших будущих поколений, укрепляя их духовные силы. Но и это не все… Не все, ведь каждый из нас, каждый из ветеранов «Вагнера», сколько бы лет нам потом ни было, пусть даже 80 или 90, мы будем ждать звонка по телефону «Готов?» – спросят нас, и всегда будет ответ один: «Готов!»

Итак, ночь прошла спокойно. Отстоял на своем посту. Пьем кофе с Суховым вдвоем. Тиграна нет, да и никого больше нет на точке, кроме нас двоих. Сегодня 12 октября. Сухов собрался после кофе сходить к командиру и ушел. Смотрю за позициями противника, слушаю рацию. С полчаса не было Сухова. Долго. Наконец-то является и говорит:

– Вот что. Амбра переведен на другое направление командиром. А здесь у нас сейчас этот эфэсбэшник будет. Позывной его «Регби». Нам предложили отойти отсюда на «Галину-28», а мне предложили сходить в штаб, чтобы я смог позвонить жене.

– Когда пойдешь? – спрашиваю Сухова я, полагая, что он от такой возможности не откажется.

– Не пойду я никуда. Тебя здесь не оставлю и вообще, не к месту сейчас звонки. Воюем. Я вот тебя хочу спросить… Отходить будем? Мы же кровью брали эту точку… И что же, после минометов украинских побежим отсюда?

– Я лично отходить не хочу. Смысла не вижу. Окоп у нас хороший. Вот только бы минами нас обложили, иначе, если танки подойдут, к примеру, нам конец. БМП уже ползают.

– Насчет мин я им скажу. Так, значит, не отходим, если ты согласен?

– Остаемся, – киваю я Сухову.

– Значит, я сейчас так и скажу командиру. Совесть надо иметь – отводить нас отсюда. Точку на кого оставим? Или хохлам подарим?

– А договоришься?

– Договорюсь. И насчет мин скажу. Да, еще… Командир новый сюда подойдет, но на точку комбат запретил ходить бойцам и командирам даже. Мало хороших командиров, говорит, и их беречь надо, и потому запретил к нам ходить. Здесь, сказал, опасно.

Сухов затем принес еще с «Галины-28» мешок с патронами. Побывал у нас и новый командир Регби. Познакомились. Оказалось, мужик хороший. Нам разрешили остаться на точке, Сухов был утвержден старшим точки. А через некоторое время Сухов вышел по рации на командира и пожаловался, что пайки нам на передок приносят в последнюю очередь. Услышал это комбат Якут и приказал, чтобы пайки на передовой окоп сначала доставлялись, а потом уже остальным раздавали. И с этого дня мы получали пайки утром, и воду утром, все нам приносили, только стойте здесь. В этот день все как обычно: минометный обстрел со стороны противника к обеду произошел, и это понятно, но клали мины уже не около нашего окопа, а чуть дальше. Значит, минометчики наши молодцы – сожгли вчера минометный украинский расчет с машиной именно тот, который так профессионально клал свои мины около нас. Именно тех и сожгли. После минометного обстрела, пообедав, мы снова перекрыли с Суховым крышу у окопа, накрыв ее дополнительно еще и старыми спальниками, которые нашли на точке. И не зря, так как к вечеру дождь полил. Сильный дождь был, заливая окоп наш со стороны входа. Вода лилась в окоп наш по ступеньке вниз. Пришлось после дождя еще и уборку делать… Хорошо хоть пол у окопа глиняный, и месива грязного потому не было. Кстати, сказать, питались мы не только из пайков наших, которые нам приносили. У нас был котелок солдатский, который мы нашли на взятой нами позиции. Украинский котелок. В нем мы часто на обед и ужин в горячей воде разводили из украинского пайка каши и супы. Каши украинские, а вернее немецкие и голландские, были очень вкусными, с мясом и разными приправами… Так что мы совершенно с Суховым не голодали, тем более тушенка-то из пайков наших российских у нас была. Воду, правда, экономили. Ладно… Дело к ночи, и Сухов заступил на пост, а я лег спать.

Ночь отстояли спокойно. Утро, 13 октября. Все как обычно. Ближе часам к десяти приходит к нам здоровенный мужчина, сапер, и с ним еще трое бойцов с «Галины-28», как я понял. Мины принесли. Сухо поздоровавшись с нами, сапер начал таскать мины противотанковые к кустарникам, что были по нашу сторону перед открыткой. Потом ставил мины у кромки лесополосы со стороны поля. Поставил, видимо, и сказал нам, что там техника их не пройдет. Спросили его: «Точно?» Ответил, что точнее не бывает, и насчет этого можем не беспокоиться. Однако серьезно предупредил нас:

– Мужики, если танк там подорвется, вам конец. В мине больше семи килограммов тротила, и мины рядом стоят от вас. Вы не поняли, я даже не о контузии говорю…

– Понятно, – говорит ему Сухов, – значит, уходить нужно, как только на горизонте они появятся.

– Уходите сразу, – отвечает сапер, лежа возле бруствера нашего окопа.

Снова начался минометный обстрел нашей точки. Сегодня раньше начали обстрел. Видимо, новый расчет украинских минометчиков не по старому графику сожженных их коллег работал. На точке разрывы, а сапер лежит у нашего бруствера и о чем-то пытается нам сказать. Сухов уже ему громко:

– В окоп падай. Заденет ведь!

– Да ну, устал уже от всего, – отвечает сапер, и видно, что вид у него усталый, очень сильно усталый. И не о физических нагрузках речь, а морально человек устал, и уже не страшно ему ничего. Там позади его по правую сторону лесополосы нашей рвутся мины из 82-го, а он лежит возле бруствера нашего и устало на нас смотрит сверху вниз. Такое бывает с людьми на войне. Я сам помню про себя, как стоял как-то и ломал ветки с дерева, чтобы применить их для маскировки окопа. От птичек[5] маскировал окоп. Так вот, стою и ломаю ветки у кромки лесополосы, и тут очередь с той стороны открытки по мне. Очередь рядом совсем прошла, обломав ветки около меня, и я только услышал свист пуль в воздухе. Вместо того, чтобы метнуться сразу куда-нибудь и сесть, я повернул голову в сторону, откуда стреляли, поморщил нос и тогда только отошел за деревья, присев там. Сижу и думаю: «Черт тебя возьми, Лев… Что ты делаешь? Устал, что ли, старый? Обнаглел? Нельзя так. Убьют ведь. Надо командировку доработать, живым вернуться. Не делай так больше».

Так было дело. То ли привычка, то ли усталость, которая напрочь убивает чувство самосохранения. С этим необходимо бороться. Необходимо приказать себе действовать так, как учили, так, как надо. А сапер? А сапер ведь на войне не только мины ставит, он идет впереди штурмовой группы часто, когда штурмовики в зеленке собираются накат делать на укрепы противника. Он прочищает дорогу штурмовой группе. Он же идет и с разведгруппой какое-то время по опасным участкам… И когда этот сапер-детина отдыхает, никто не знает. Но об этом потом расскажу… А сейчас… А сейчас обстрел закончился. Сапер ушел. Мы с Суховым снова углубляем окоп, скребем глину и укладываем ее на бруствер. Через два часа, когда рыть закончили, Сухов вдруг мысль мне подает:

– Провиант… Знаешь, затворы у автоматов после работы с ними только ногой приходится в состояние нужное приводить.

– Что предлагаешь? – спрашиваю.

– Давай-ка соберем на точке в окопах автоматы и на бруствер здесь поставим… – предлагает мне Сухов, и ведь точно, думаю, на участке нашем Калашниковых оставлено ранеными много, а еще автоматы убитых. Так и сделали. Собрали пять штук, прочистили их и поставили на бруствер в сторону позиций противника. Вот так вот: на точке мы только с Суховым остались, окоп наш передовой, пять автоматов стоят на бруствере, магазинов много, гранаты есть, и уверены мы в своих силах. К вечеру подошел командир, присел у окопа, поздоровался с нами и говорит:

– Завтра утром, часам примерно к семи, будем последнюю честь убитым товарищам отдавать.

– Что делать? – спрашиваем его.

– Договорился я. Эвакуационной команде все некогда, и они совсем не успевают двухсотых забирать, но я договорился, и завтра за ними транспорт придет. Всех двухсотых поднимем на точке и отправим. Нужно просто до 28-й донести, а там примет эвакуационная команда.

Мы покивали, и командир быстро с участка ретировался. Значит, рассуждаем, завтра Тиграна поднимать будем, и еще там лежат. Нести не далеко, и помогут нам ребята с 28-й. Итак, ночь простояли спокойно, и настало утро, 14 октября. Все, как запланировали с двухсотыми, сделали. Теперь наши мертвые товарищи, наверное, тоже не сразу поедут домой. Наверное, они еще какое-то время будут лежать на обочине дороги в черных пакетах, когда их, да и не только их, в какой-то день приедет забирать наш БТР или другой транспорт. Таких черных пакетов иногда много можно встретить вдоль дороги, на обочине. Эвакуационная команда сбивается с ног, забирая раненых то там, а то здесь. Двухсотых потом, сначала раненые.

В этот же день «Утес» наш отправили также на «Галину-28». После минометного удара по нам, который в этот день начался как обычно к обеду, на участок прислали пулеметчиков. Они установили пулемет в том самом окопе, который ранее занимал Косой. Хорошая позиция для пулемета. Получалось, что ни мы пулеметчикам, ни они нам не мешали работать по противнику. Их сектор обстрела – это кустарники по нашу сторону перед открыткой и все, что за открыткой чуть правее нас, а также они могли взять на свой ствол еще и поле с лесополосой за ним. Помню позывной одного из пулеметчиков. Звали его Агама. Агама относился к категории «А», то есть по-нашему ашник. Сегодня же намечалось «приветствие» с нашей стороны для украинцев: то есть нужно было, как приказ придет, поддержать огнем наших минометчиков. Теперь мы бьем с двух автоматов, и еще и пулемет целый есть на хорошей позиции – ПКМ. Любую атаку пехоты такими силами отбить можно, разве что у вэсэушников дела плохи и им не до атак, и так загнаны в угол, как крысы. Но тем и опаснее они сейчас, ведь крыса, загнанная в угол, будет яростно защищаться, а штурмовать их все равно придется. Рация в нашем окопе, и потому пулемет начинать работу должен был только тогда, как условились, когда начинает работу по противнику наш с Суховым окоп. Кстати сказать, насчет минометчиков поддержать… Где эти минометчики работали, я не знал и не знаю. Видимо, они где-то и работали, и мы, если они начинают обстрел противника, должны вести беспокоящий огонь. Это как совместная операция по выведению из равновесия вэсэушников? Наверное. Хотя наши труды с Суховым не пропали зря, что и показал следующий штурм, о котором пойдет речь позже. Однако замечу, что существенной поддержки наших подразделений артой никогда не осуществлялось. Это всегда нас озадачивало.

До начала обстрела противника мы успели еще с Суховым поесть. Ели кашу из зеленого пакета украинского пайка. Кашу заварили в котелке и с большим удовольствием отобедали. Еще раз просмотрели наши запасы: получалось, что у нас имеется порядка 150 магазинов в рюкзаках. Потом покурили с Суховым немецкого «Мальборо». Отличные сигареты:

– Сухов, а ты курил на гражданке?

– Никогда такой дуростью не занимался. А закурил я в тюрьме и то, курил очень редко. Вот приеду домой и обязательно брошу. Тебе тоже советую бросить курить. Это баловство. Не серьезно все это. А вот ты куришь много. Мало того, что свои за сутки искуриваешь, так еще и мои берешь.

– Так, ну это не твои сигареты, Сухов. Эти сигареты принадлежали ВСУ, и потому они наши, общие с тобой. Вот, например, «Мальборо» немецкое то же.

– Охренеть, – смотрит на меня Сухов серьезным взглядом.

– Так вот. Зачем мы курим? Курим мы потому, что сигарета согревает, ведь живем мы на улице как бомжи. Сигарета, она здесь и душу согревает. Возможно, нам только так кажется. Иллюзия. Конечно, курить нехорошо, и я постараюсь бросить по приезде домой это занятие. Могу. Раз выдержал девяносто дней без сигарет.

– А зачем закурил снова?

– А я и не планировал бросить курить окончательно. Решил просто попробовать, возможно ли в принципе бросить курить. Оказалось, возможно. Ровно девяносто дней. И потом, собрав всю свою волю, сунул себе в рот сигарету и закурил.

Сухов вроде как улыбается.

– Так, наверное, нужно было вообще бросить? – спрашивает он меня.

– Задачи такой не стояло тогда. Мне тогда нравился сам процесс, когда вот стоишь и медленно так дым выпускаешь изо рта, сигарету держишь в руке… Это нечто из эстетики. Ну, ладно с этим. Расскажи о фэншуй?

– Фэншуй? Это учение такое. Я увлекся им в тюрьме еще. Все предметы, которые вокруг тебя находятся, должны занимать свое естественное место. Все должно находиться на своем месте. Если жить по фэншуй, то человека не обмануть, а мы с тобой по фэншуй здесь живем. Ты заметил, что я все раскладываю по полочкам. И вода вот в ящике лежит, и пайки наши только вот на том месте, и спальники убираем вон в тот угол.

– Мне интересно. Можно поподробнее?

– Да. Примерно… примерно только это выглядит так… Здесь читать надо. Расскажу немного. Предполагается, что, понимая фэншуй, можно организовать пространство вокруг себя, чтобы найти благоприятные потоки ци. Эти потоки необходимо уметь использовать для своей пользы. Эта энергия все живые существа пронизывает в мире, и чтобы так же благоприятную энергию получить, необходимо правильно расположить предметы у себя дома, это к примеру. И дом твой тоже должен стоять в благоприятном для такой энергии месте. И даже могилы должны быть устроены соответственно. Если жить по фэншуй, то нас просто обмануть не сумеет никто.

– Во как? Здорово. Не слишком ли запутано? Я вот материалист и понимаю мир как материал для своего познания. В потоки энергии разные я не верю, в чакры и колдовство не верю, но понимаю, что у человека, насколько мне известно, восемнадцать рецепторов. Мы знаем самые простые рецепторы, такие как обоняние, зрение, слух, кожей чувствуем прикосновение к предмету, к примеру, или же вкусовые рецепторы. И это еще не все. Говорят, что и электромагнитные импульсы человек может ощущать. И становится понятным, почему из двух тропинок в лесополосе боец выбрал самую безопасную, а пошел бы вон по той, и убило бы его миной, выпущенной из 82-го миномета. Все это относят к мистике, но это наука. Человек опасность чувствует рецепторами. Но материализм не говорит о том, что после того, как рецепторы выключатся и в мозг поступать из внешнего мира не будет импульсов, то все кончено для тебя. В принципе и так, но и не совсем так. Объясню. На границе смерти и жизни возникнет галлюцинация, или виртуальный мир, в котором можно жить бесконечно. Теория относительности, высшая математика – тебя нет, ты разлагаешься, а еще неделю назад время для тебя остановилось в твоем мозгу в какую-то секунду во время прихода смерти. То есть ты получаешь виртуальный мир, пусть даже мир галлюцинаций, но такой же реальный, как здесь, и там, в своем мире, который ты сам себе сконструировал, ты живешь вечно. Как тебе? Об этом хорошо говорит Вадим Шлахтер. Он кандидат психологических наук. Он говорит о последнем сне разума, или виртуальной вечности. Одним словом, получается, что нам и на войне нечего бояться. Даже весело становится, когда об этом думаешь.

– Разумеется, нечего. Нас могут только легко ранить, и это как максимум, – констатирует или подводит итог разговора Сухов. Однако на итог я не согласен и тему продолжил.

– Это, разумеется, что могут только ранить легко, ведь если иначе мы будем думать, то и воевать не сможем. Так вот что интересно. Смерти, как таковой, не стоит бояться. Стоит бояться другого – бояться нужно того, что не все успеешь сделать в жизни. Надо успеть достичь своих поставленных целей, это как условия игры, а жизнь и есть игра. А насчет смерти, так ведь и она тоже иллюзия. К примеру, мы находимся в черепной коробке и получаем информацию об окружающем мире через всякого рода рецепторы. Слух, зрение, через кожу, прикасаясь к предмету и так далее… Хорошо. Эти рецепторы информацию нам доставляют. Нам? Мозгу. И мозг уже сам как бы выстраивает понимание того, как мир выглядит. Если рецепторы отключаются, и наступает вот-вот смерть для тела, мыслящие элементы мозга впадают в галлюцинацию, в виртуальную реальность. Она такая же реальность, но только строится не через рецепторы, а с помощью тех образов, которые в ходе жизни мозг все время создавал. Получается, что и время там может остановиться. Теряешь сознание или лежишь на столе у хирурга, и проживаешь внутри у себя годы целые. Виртуальная реальность? Она даже не виртуальная! – просто реальность, которая создается мозгом не через внешние рецепторы тела. Понял? – улыбаюсь я.

– Совсем охренел, – улыбается мне Сухов. Кстати, интересная вещь, но каждый день Сухов молился. У него были четки, он их перебирал и тихо что-то шептал. Да, каждый в такой ситуации, наверное, ищет свою опору в чем-то. Для меня, вот, например, было достаточно того, если перед тем, как я умирать буду, в ту самую секунду перед моей смертью в мою часть мозга, в которой и образуется мой мыслительный процесс, хлынет много крови, и я уйду в «вечный сон разума». В этом «вечном сне разума», в этой виртуальной реальности я поднимусь до пятого этажа своего дома на лифте, зайду в свою секцию, постучусь в свою дверь, и моя жена мне эту дверь откроет. Скажет мне: «Вернулся», а потом я зайду в свою квартиру, обниму жену, и мы пойдем в комнату, где я ей расскажу о том, как добрался. Мне хватит и моей виртуальной реальности, и пусть она будет вечной. Так что, я хитрый и обмануть смерть собирался тоже, в случае чего, хитро. То есть умирать я не собирался вообще, от слова совсем, как сейчас принято говорить. Да, я хитрый материалист, который не умрет никогда. А может быть… а может быть, я и погиб там, под Бахмутом, и все, что сейчас со мной происходит, в то время, когда я пишу эти строки, это все «вечный сон разума», это все виртуальная реальность… Кто его знает… кто его знает, как все это…

Может быть, я и правда погиб, ведь слишком странно, дерзко и очень наивно и самонадеянно было бы думать даже, что там, под Бахмутом, когда в тебя каждый день что-то летит, можно было выжить.

Потом мы еще с Суховым разговаривали о разных интересных вещах, пока наш разговор не прервала рация… – поступил приказ открыть беспокоящий огонь по позициям противника. Моя правая нога снова на ступеньке окопа, вторая подо мной, я поднимаю тело чуть выше нашего высокого и толстого бруствера, который мы каждый день укрепляем, и начинаю бить из своего АК… Сухов чуть правее и сзади меня на шажок: его автомат так же работает длинными очередями по лесополосе за полем. Я молча крою их короткими очередями по три патрона, бью за открытку через редкие кустарники… Беру левее, середина, правее. Сухов меняет магазин, я тоже меняю магазин. Открыли огонь пулеметчики. Пулемет наших ребят работает короткими очередями, прошивая опасные места. Работаем! Все долго! Сменил автомат, бью из АК Тиграна. Хороший у него АК, идет мягко… Из него как по маслу. Почему-то, как мне всегда казалось, автоматы 1983 или 1981 года работают лучше, чем автоматы какого-нибудь 1991 года выпуска. Возможно, что калашниковы 1991 года уже бывали в бою, мало ли горячих точек было за последние десятилетия, и заклепки на них говорят о том, что, наверное, и в ремонте они были. А вот автоматы 1980-х, наверное, со складов и потому считай как новые. Ну, это я так подумал тогда, это мне мысль такая пришла, но могу ошибаться. Не утверждаю. Сегодня расстреляли все так же около ста магазинов. Надеюсь, что минимум кто-то из наших иностранных «партнеров», или «коллег» по военному делу с той стороны ранен или лучше – убит. Ничего личного, просто работа.

К вечеру, перед тем как одному лечь отдыхать, а другому заступить на пост, мы снова с Суховым говорили.

Сухов поделился со мной разными мыслями или воспоминаниями:

– У нас в учебке там, в Луганской, все строго было… Если что не так, в контейнер сразу и так отделывали особисты, что живого места на некоторых не оставалось. Ну, это за дело, ведь некоторые все не хотели от лагерных правил отходить. А вот молчание, это все же золото. Нельзя язык распускать не в том месте. Помню, как один рассказывал, что у него дома двадцать миллионов рублей сохранилось и что после того, как отвоюет, вернется домой и жить будет на всю катушку, как бог. Видимо, его и посадили за эти деньги.

– И что? Правда или врал, как думаешь? – спрашиваю я.

– А что думать, – отвечает мне Сухов. – Он после этого исчез вообще из учебки.

– Как исчез?

– Исчез и все, – поясняет мне Сухов. – Но потом его привезли через неделю. Построили нас всех в шеренги. Перед нами трое, повязки на их рукавах красные, особисты, и он рядом с ними, этот «миллионер», который язык распускал о своих богатствах. Только он связанный. Руки у него сзади связаны. Нам объявил особист, что он сбежал и задержан был при переходе границы. Тут же те, что двое с ним были, особисты, с автоматами, поставили его к стене, отошли от него и по команде старшего дали по нему очередями из автоматов. Упал он. Но не умер. Он, этот миллионер, сильный был, и не из робкого десятка, и духом не пал, и даже раненый привстать смог на локти. Привстал так на локти и сказал только им злобно: «Паскуды».

– Добили? – спрашиваю.

– Нет, не добили. Полуживого в багажник иномарки запихнули и увезли. Вот так. Мораль проста: деньги любят тишину. А если бы молчал о деньгах, то отвоевал бы, потом вернулся домой и жил бы в свое удовольствие, только тихо, не привлекая внимания. Да, деньги любят тишину, – констатировал Сухов.

– Деньги любят тишину, – повторил я. – Верно, как верно и то, что жил бы он потом отлично на гражданке, если бы, конечно, выжил здесь…

– И получается, что смерть и там, и здесь, кругом она, вокруг нас. Но мы с тобой избранные, мы выживем.

– Молишься, смотрю, часто?

– Молюсь каждый день, – достает из кармашка разгрузки Сухов свои четки с деревянным крестиком и показывает мне их. – Я каждый день молитву совершаю во славу Божью, во славу ангелов Божьих и во славу ангела-хранителя.

– Театральное что-то во всем этом, – улыбаюсь я. – Ты в театре не работал?

– Не работал, – мотает головой Сухов.

– Я вот театралов не очень люблю, – говорю я Сухову. – Больше того, я их терпеть не могу, этих актеров. Мужчины еще куда ни шло, а вот женщины являются плохой партией. Помню школу, четвертый класс. Учительница у нас была, Котова. Преподавала нам историю, а муж у нее был тогда опером в КГБ. Она была человеком идейным и политически подкованным, умела разговаривать с детьми правильно. Так вот, эта историчка один раз по какому-то поводу, не помню по какому, нам приводила пример самоотверженности и любви к Родине. А пример был такой, что один преступник, скрывающийся за личиной тихого хорошего советского человека, почему-то хотел похитить ребенка. Зачем ему ребенок понадобился, я не помню, а из ее рассказа запомнил только суть… Речь шла, в общем-то, даже не о ребенке как таковом, а о том, что простой гражданин, решивший спасти этого ребенка, ринулся прямо на преступника, вооруженного боевым пистолетом.

– А при чем здесь актеры? – спрашивает Сухов.

– А при том, что преступник заманил мальчика в укромное место тем, что представился режиссером, который снимает фильмы, и пригласил его сниматься в кино. Говорит, хочешь быть актером? Тогда приходи туда-то… Так вот, учительница эта, Котова, смотрит на класс и спрашивает нас: «Ну, вы тоже все захотели бы ведь стать актерами и согласились бы прийти на съемки фильма? Поднимите руки, кто захотел бы стать актером?» Весь наш класс кивает головами, кричит «Да» и руки поднимает вверх в знак согласия. Один я сижу безучастно и подозрительно смотрю на всю эту глупую ситуацию… Дело все в том, что с детства меня в семье научили тому, что лицедеи, актеры и артисты являются грязью, плохой партией для брака. Я так и воспринимал актеров, как грязное что-то или как грязный балаган, от которого дурно пахнет. И сейчас также их воспринимаю и не понимаю, когда люди обсуждают мысли, которые высказывает какой-то там лицедей. Какие у них могут быть мысли? Они же тексты только заучивают и кривляются на сценах. Их работа – это мысли других повторять, и потому своих мыслей у них быть не может, так как специалистами они могут быть только театральными. В других сферах жизнедеятельности общества они бесполезны. Какие из них политологи или депутаты? А ведь все туда же – мысли о стране, о законах, о политике высказывают, жить учат других. А ведь профессия – то у них сведена вся только к тому, чтобы заучить наизусть чужие тексты и правдоподобнее их высказать на сценах. Спрашивается, если ты хорошо чужие мысли заучиваешь, то теперь можешь другим людям давать советы или выражать мысли по поводу внешней политики государства? Ой, как скромно-то… Или вот ты петь научился хорошо, и разве тебе это дает право советовать руководителям производственных предприятий, как работать или какие станки для производства закупать?

Или, может быть, ты знаешь, как армию строить? Или как бюджет формировать в государстве теперь? Нет, конечно. Но они, эти артисты и актеры, по всем поводам теперь высказывают мысли свои, и их мысли серьезно обсуждает все общество, как нечто выдающееся, высказанное талантами или там высшей интеллектуальной инстанцией. Тут как-то смотрю по телевизору, как актер Броневой высказывает свое мнение насчет Мюллера, которого он играл в «Семнадцати мгновениях весны», а также мнение насчет разведки Германии. Ужас! Ты же простой лицедей, а не разведчик, и не знал ты никогда шефа Гестапо, так как же ты можешь о таких вещах судить? Бред какой-то. Терпеть их не могу. Ну, разумеется, хвалить их надо, но только за хорошую актерскую игру…

– А дальше что было?

– А дальше меня учительница очень даже заметила. Она очень внимательная была. Например, она вглядывалась в глаза ребенку и считала, что если она там, в глазах ребенка мысли какие «участные» к теме не прочитает, то ребенок и не думает. Говорила, что по глазам можно прочитать то, думает человек или нет. Кретинка, с высоким о себе мнением. Да, кстати, уставилась на меня и ждет, когда я тоже головой закиваю, руку вверх потяну, подтверждая то, что я тоже артистом хотел бы стать и поперся бы на встречу с этим похитителем детей. А я сижу и молчу, и мне неудобно, что она взглядом требует от меня поднять руку. Она меня и спрашивает: «Лева, а ты разве не хотел бы актером стать?» – я же мотаю головой в знак того, что не хотел. Ну не хочу я быть актером. Тут ей неудобно перед всеми стало. Все хотят, и она права, а вот сидит один и он не хочет и подвергает сомнению ее доводы. А она смотрит на меня, сверлит глазами меня и как бы всем своим существом мне говорит: «Подними руку, маленький гаденыш».

– Не согласился? Не поднял руку?

– Нет, не поднял руку, не хочу быть грязью. Плохая партия, – улыбаюсь я Сухову.

Ночь с 14-го на 15 октября отстояли, как положено на постах. Ночью все же холодно, да и понятно, ведь середина октября. Вот и дожди пошли. Здесь, на Донбассе, конечно, природа другая, нежели у нас в Средней полосе России. Здесь теплее. Почему я не рассказываю о том, как стояли ночью на постах на той точке? Все просто. Все посты ночные были одинаковые. На передовой, да и на охране полевого штаба, стоять на ногах часовому не принято. Если часовой стоит на ногах, то он заметен очень для противника. Могут не только очередями накрыть такого часового, но и выстрелить в его сторону из чего-нибудь потяжелее, а это может быть миномет или гранатомет. Потому часовой замаскирован, он сидит в укромном месте. Я на «Галине-29», например, сидел почти на краю окопа, за высоким и толстым бруствером, который окружал окоп наш в сторону позиций противника на один метр от края. Кроме того, у бруствера еще и два дерева толстых росли. Холодно, и бывало, ноги выше колен растирал руками, чтобы согреться. Внимания не терял за той стороной, где враг находился, слушал шумы, если они были. Клонило ли меня в сон? Нет, не клонило, так как ум четко, ясно понимал то, что вот усни и не проснешься, запросто убьют – ножом или пристрелят из стрелкового оружия с глушителем. Враг не должен знать, где находится часовой, где находится наш наблюдатель. Это залог безопасности для всех.

Так же дежурят и при полевых штабах, а не только на передовой. И на других точках, что находятся позади нашей точки, тоже дежурят бойцы. Никто там не спит, никто не теряет внимания за происходящим вокруг, и смены часовых происходят в точные назначенные часы. Обычно, как правило, стоят часовые по одному часу, так как это время подразумевает то, что человек не ослабит своего внимания и сохранит бодрость. В армии России стоят почему-то по два часа. Я считаю это неправильным. За два часа ослабевает внимание у часового, и он начинает относиться к своим обязанностям халатно. Это же биология обычная, это же организм, и бороться с помощью записей в уставах караульной службы с самим организмом, с самой биологией бесполезно. Необходимо саму службу или саму военную работу подстраивать под организм человека, а не наоборот. Возможно дежурить и по шесть часов к примеру, но если такой график установлен, то бойцу и надо дать выспаться перед этим не менее шести часов. И такой график у нас бывал. То есть, если есть возможность упростить работу, ее надо упрощать, а не искать особых трудностей ради трудностей, как это делали те самые бестолковые молодые комсомольцы из старого советского анекдота.

Утром, 15 октября, убрав спальники на свое место в правый угол рядом с бруствером, что находился под крышей нашего окопа, мы начали варить кофе.

– Сейчас я тебя поить буду кофе. Со сгущенкой. Вкусный кофе я варю? А, Провиант?

– Вкусный, вкусный.

Это у нас уже похоже на что-то наподобие ритуала утреннего.

– На штурм когда, не слышно?

– Нет. Мне кажется, что еще неделю, а может, и больше стоять здесь будем. Просто так, кажется.

– А тебя жена ждет? – интересуюсь я у Сухова.

– Конечно, ждет. Понимаешь ли, какая вещь, чтобы о тебе думали другие люди, необходимо быть нужным для этих людей. Они должны быть в тебе заинтересованы. Ну, мысль мою понял…

«Понял, – думаю я. – Наверное, Сухов много имеет на гражданке и думается, что не все он отдал правоохранителям, хоть те и прессовать его прессовали. Но, видимо, часть присвоенного где-то добра пришлось все же сдать, если с двадцатки на двенадцать лет скостили срок. Умный Сухов, конечно. Кто он? Спрашивал – не отвечает, осторожный. Гендиректор крупной компании? Театральный деятель из администрации театра? Или руководитель банды? Сам Косой психоэмоциональное состояние Сухова на подсознательном уровне каком-то прочитал, и пошел с ним на дружбу, хотя Косой еще тот уголовник, ведь все же в лагере своем барак держал в руках и блатных давил».

Мои размышления прервал боец, который принес нам пайки и воду. Распаковав свой паек, я сразу съел шоколад. Я всегда шоколад съедал сразу. На гражданке я не очень-то увлекался шоколадом, был к нему равнодушен. А здесь я его ел для укрепления сил. На войне шоколад обязателен, и хорошо, что его нам давали каждый день. Шоколад дает силы, энергию, на шоколадных батончиках или плитке горького шоколада можно держаться долгое время, не теряя активность свою в трудных бытовых условиях войны.

По ту сторону нашей лесополосы, ближе к открытке, за которой находился враг, возвышались столбы, которые некогда были цветущими деревьями. Минометы снесли не только листву, но и верхнюю часть этих деревьев вместе с ветками. Такие же серые столбы стояли и чуть в глубину нашей точки, такие же столбы стояли и дальше, если идти по лесополосе в наш тыл. Так, например, идешь по лесополосе и кругом зелень, и тут вдруг заходишь в нечто такое, что можно было бы назвать адовым местом, что ли… Вокруг тебя одни серые столбы с редкими ветками на них. Серая действительность окружает тебя в таких местах, и мозг сам выдает, что ад выглядит, наверное, именно так. Иначе, как же он еще может выглядеть, этот ад? Смерть и серость вокруг, уныние и опасность, и здесь, проходя по таким местам, невольно рассуждаешь о том, как же тебя угораздило в такие адовы места угодить: ведь ты добровольно выбрал свой путь. На нашей же стороне лесополосы, около нашего окопа, все же больше было листвы… А утро сегодняшнее мне явно не нравилось, так как небо несло темные тучи и обещало дождь. Хуже минометного обстрела этот дождь, заливающий окоп, и вроде бы и крыша ладная, а капли дождя все равно проникают внутрь нашего жилища в виде струек воды, которая скапливается на крыше. Если дождь сильный, то получается лужа на крыше, и эта лужа продавливает пленку и находит бороздки, по которым вода стекает в невесть откуда взявшиеся и затаившиеся от наших глаз дырочки. Мы их, эти дырочки в потолке, не замечаем тогда, когда дождя нет, и очень возмущаемся или даже удивляемся тому, когда из неведомых дырочек на потолке на нас течет струйка дождевой воды, и ведь не одна струйка. Вроде бы и крышу перекрывали недавно? Но часто это занятие бесполезное, ведь обстрелы нашей точки идут каждый день, и летит всякая всячина, и не только осколки, пробивая вроде бы ладное строение, которое мы так добросовестно сооружали над окопом. Однако я помню слова своего друга Сухова, которые он как-то сказал после сильного минометного обстрела нашей точки. Он сказал тогда:

– Пусть стреляют! Пусть… Да, опять крышу продырявили, опять черти все засыпали. Но мы снова все отстроим. Пусть каждый день гадят, а мы снова и снова отстраивать и вычищать будем. И крышу, если надо, будем каждый день чинить. Им нас не взять!

До обеда с Суховым опять углубляли окоп. Работа эта, выскребать глину с пола окопа, нудная, и ведь внимание нельзя терять за позициями противника. И часто команда звучит: «Птичка!» После такой команды всякие движения даже в самом окопе стараемся не производить. Потому зарываемся в землю или уже в глину очень долго. В день по полштыка или по штыку лопаты саперной выходит. Но зарываемся, так как каждые пять или десять сантиметров могут спасти нам жизнь. Бруствер, насколько толст он бы ни был, не спасет от мины, выпущенной из 120-го миномета противника. Да, вопьется осколок такой в бруствер, прошибет его насквозь и потеряет силу свою, остановившись на другом краю окопа, где такой же бруствер сделан. А потом, когда земля осыпается с бруствера или еще как, падают вместе с землей осколки в сам окоп. Мы не раз находили осколки от 120-го в окопе. Размером пять или даже восемь сантиметров такой осколок, и думаешь так, что, если такой влетит в тело или ногу, своим ходом до эвакуации не доберешься. Это еще в том случае, если выживешь после такого ранения, ведь Тиграну ноги переломало именно такими железками. Именно такие железки влетели Тиграну в живот.

И снова к обеду обстрел нашей точки начинается. Привыкли уже, ждем этого минометного удара противника по нам без каких-либо эмоций. И хорошо, что кладет мины их специалист подальше от нашего окопа. Разрывы мин там, где-нибудь за восемь или десять метров от нас, не воспринимаются остро организмом. Что поделаешь, если нам выпала честь жить во всем этом. Как-то слышал я разговор мужиков наших, которые рассуждали о войне. Один из них сказал тогда:

– Вот говорят, что здесь мясорубка и выжить трудно, а мы привыкли, и если правила войны соблюдаешь, то очень много шансов уйти домой живым. Адекватное поведение и опыт – все это сохраняет жизнь.

Тогда другие мужики, что рядом с ним стояли, покивали в ответ его словам. Да, все так. Соблюдай правила войны – если птичка, то замри и спрячь открытые части тела, не вылезай из окопа по пустякам, не шляйся по точке, передвигайся быстро, а в бою применяй знания, полученные от инструкторов, будь адекватен, прекрати внутренний диалог с самим собой и думай только о военной работе. На войне не должно быть мыслей о доме, родных, жене или о каких-то гражданских проблемах. И многое еще другое предполагают правила войны, и соблюдение этих правил сохраняет жизнь даже в самых порой сложных ситуациях.

На «Галине-29» мы с Суховым и два наших пулеметчика доработали до 27 октября. За это время мы вели беспокоящий огонь по позициям противника каждый день – через день, не давая им закрепиться в лесополосе за открытой местностью, которая была перед нашим с Суховым окопом. Если ранее еще с той стороны открытки огрызались на нас автоматы противника, то затем и это прекратилось. Большую роль здесь сыграли и наши пулеметчики. Казалось, что подтвердилось позже, противник ушел дальше по лесополосе, закрепившись в зеленке за полем. Получалось, что вэсэушники закрепились на оставшемся клочке зеленки, которую с одной стороны окружало долгое поле, а с другой активно обстреливаемый нами разросшийся лесной массив бывшей лесополосы. И это при том, что наш окоп автоматами доставал их точку, где они закрепились. Положение у них тоже было не из лучших. Но каждый день 120-й и 82-й минометы ВСУ посылали по нашей точке свои мины.

Война – это часто тоже рутина, и здесь у нас была рутина, но рутина особенная, так как мы не давали противнику расслабиться, а он нам не давал о себе забывать, тем более что всегда нам приходилось быть начеку, так как враг совсем рядом. Наш новый командир, руководивший несколькими точками здесь, нет-нет да приходил к нам, давая нам ценные указания. Он же нам рассказал, что где-то наши штурмовики захватили укрепления украинцев, проползя к этим укреплениям на животах целое заминированное поле. Частично мы были в курсе событий, которые идут не только на «талинах», но и на других направлениях рядом с нами, ведь у нас была рация. Хотя многое и по рации передавалось в не понятных для нас вариантах. Секретность была повышенная, и многие вещи шифровались под кодовыми названиями и паролями. Рядом с нами проходили такие направления, как «Светлана» и «Фаина», находящиеся также, разумеется, в лесополосах.

К бытовым же условиям на войне мы давно уже привыкли. Например, заброшенный окоп, находящийся чуть подальше от нас в глубь нашей точки, мы превратили в место для мусора. Сбрасывали туда коробки от пайков, консервные банки, бумагу и другой мусор, следя за тем, чтобы лишних предметов не валялось на нашей точке. Дело все в том, что остатки от пайков, разного рода коробки очень заметны с воздуха, и потому их нельзя разбрасывать вокруг себя. Все это сваливается в кучу, и все это маскируется ветками от деревьев и кустарников. В туалет ходили за свой окоп, чтобы в случае экстренной ситуации можно было быстро добежать до своего окопа и принять соответствующие меры: все что угодно могло произойти в любую минуту – атака противника, артиллерийский удар по нам и другое… К постоянному напряжению привыкаешь и живешь с этим напряжением как будто так и надо, не замечая уже его.

26 октября после минометного удара противника по нашей точке Сухова вызвали к командиру. Отсутствовал он порядка получаса. Наконец-то приходит и сразу говорит мне:

– Завтра на штурм идем, будем брать «Галину-30».

Начали готовиться. Убрали спальники и рюкзаки с продовольствием, нажитым за время стояния на точке, в укромное место, надеясь вернуться потом за всем этим «добром», если сможем. Одним словом, закопали все в том самом окопе, что служил у нас местом для скидывания мусора. Под хламом разным и закопали: под коробками, старой обувью, мокрыми спальниками и под жестяными банками из-под еды. С собой приготовили маленькие рюкзаки, в которые положили самое необходимое. А самым необходимым для такого дела являются такие вещи, как трусы и пара носков, да и самое главное – магазины к автомату. И вот, следующий день начался как обычно. То есть как обычно нас обстреляли из минометов, как обычно мы вели наблюдение, но уже не беспокоили противника своими автоматами и пулеметами, и как обычно мы с Суховым пообедали. Кстати, во время начала обеда Сухов мне заявил:

– Может, э-э-э, много есть не будем, иначе вдруг пуля попадет на штурме в живот? Говорят, нельзя есть перед боем?

– Много ты и не съешь. Не объедимся. А вот после штурма мы уж точно долго, скорее всего, есть не будем. И потом, характер ранений, сколько я видел здесь, это точно мало кого в живот на штурме, хотя, наверное, бывает, – отвечаю я ему.

Одним словом, поели. Сухова часам к двум вызвали к командиру. Не было его полчаса. И вот он приходит, спускается в окоп и говорит мне, что «сейчас пойдем на штурм».

– Минут через пятнадцать начнется все.

– Сколько идет нас? – спрашиваю.

– Две группы. Ведет Регби. Амбра тоже будет с нами. Знаешь, ты от меня не отходи, вместе будем в случае чего.

– Хорошо, – говорю я Сухову и вижу, что он немного беспокоится, хоть и виду не показывает. – Я тебя из виду постараюсь не потерять.

– Сейчас ждем пока, – поясняет Сухов.

– Как идем? – спрашиваю.

– Решили так, значит… – подтягивает ремни Сухов на разгрузке и объясняет мне: – Сначала Регби со своими идет, а мы с Амброй потом. Открытку бегом, группами преодолеваем до того леска. Главное, это открытку быстро пройти. Не беспокойся, – уверенным тоном говорит мне мой старший, – с нами ничего не случится, нас могут только легко ранить, а легкое ранение – это лишь госпиталь и все, убить они нас не могут, это по определению невозможно.

– Разумеется, – отвечаю я, кивая головой. – Магазинов у нас достаточно, возьмем их. Главное, чтобы нас на открытке не положили, а пройдем ее, значит, все хорошо будет.

Замолчали. Ждем. Внутренний диалог в голове у меня прекратился, организм весь настроен на работу, и я очень серьезен, сосредоточен на предстоящем событии. И в то же время где-то в груди и в затылке ощущаю тот самый интерес, как на прошлом штурме. Интерес, который заставляет играть с противником в опасную игру «Они овцы, кабаны, а я охотник – убей их, они мишени!».

Вот и подошел Регби с бойцами на нашу точку и, не задерживаясь около нашего окопа, сразу продвинулся к кустарникам, что были перед открытой местностью, за которой находился кусок разросшейся некогда лесополосы, уходящей хвостом к полю. Вот и Амбра с бойцами, и нам надо идти с ними. В нашей группе будет восемь человек вместе с командиром. Мы с Суховым вылезаем из окопа и вместе с людьми Амбры подтягиваемся к группе Регби. Все присели. Наш командир, экс-эфэсбэшник Регби становится на одно колено, наклоняет голову к груди, закрывает глаза, кладет ладонь правой руки на грудь себе, что-то шепчет про себя, а потом… А потом тихая, но твердая команда: «Пошли».

Первая группа с Регби уходит. Ждем. Через некоторое время, как они достигают той стороны открытки, уходим и мы за ними. Бежим по открытой местности. «Надо добежать, лишь бы проскочить», – проносятся мысли. Проскочили. И далее в колонну по одному двигаемся сначала по выжженной земле, на которой после минометных ударов не растут, а торчат палки из земли, которые некогда были деревьями. Амбра подает команды рукой, идем молча. Садимся. По знаку Амбры снова встаем и идем, пригнувшись, и снова садимся на корточки. Первая группа, возглавляемая Регби, уже в зеленке, в зеленых кустарниках и среди деревьев, которые одеты в листву. Мы же еще находимся на выжженной земле. Проходит семь или десять минут, и мы снова по знаку командира продвигаемся дальше в колонне, друг за другом. Сухов где-то рядом с Амброй. И вот колонна наша заворачивает вправо, в зеленку. Проходим еще метров десять, справа ровные углубления в земле, глубиной так сантиметров двадцать. Вот окоп недокопанный, вот еще один и дальше вот еще. Видимо, вэсэушники сначала хотели закрепиться здесь, но решили отойти все же в глубину лесополосы. Наверное, решили не размазывать свои силы по лесополосе, а собрать их в один кулак где-то там… дальше.

«Где-то там они, – думаю я, сидя на корточках среди листвы кустарников и деревьев. – Если напоремся, то надо будет растянуться в боевой порядок по всей ширине лесополосы, и мне надо как-то выйти вперед».

Снова встаем и медленно продвигаемся дальше. Еще прошли метров восемь. Сели. За мной четыре человека, один из которых оказался Агама, наш пулеметчик. Впереди боец, которого я не знаю, он пришел с 28-й точки. Я поднимаюсь и, пригнувшись, начинаю медленно продвигаться вперед. Там у кустарника полулежа сидит какой-то цыган… Да, он наш боец, но он цыган, которого, как я понял, «добровольно мобилизовали» из мест лишения свободы в «Вагнер». Да, и так вот бывает… Цыган мне показывает знаками, чтобы я присел, мол, дальше нельзя, и он знает, что там опасно, – вот такие знаки мне и подает руками, что-то шепчет и строит гримасы. Одним словом, цыган, что с него возьмешь… Я же, с лицом, выражающим полное омерзение к нему, нахмурив брови, перешагиваю цыгана и направляюсь туда, где наш командир и Сухов.

«Мне еще цыганских баронов и гадалок здесь не хватало, понаберут мальчиков по объявлению, – проносятся в какие-то доли секунд у меня мысли в голове».

Продвигаюсь вперед, обходя лежащих в траве бойцов. Вот и вторая группа. Медленно, на полусогнутых ногах, нагнувшись, прохожу по протоптанной траве дальше. Здесь уже пошли заросли настоящие, продвигаться труднее. Пролезаю среди сплетенных между собой веток деревьев и кустарников. Заросли. Смог пролезть между двумя деревьями, куда ушли командиры и мой старший точки. Гляжу, человек пять наших, среди них Регби и Амбра, а также Сухов и еще двое неизвестных мне бойцов, лежат в траве и о чем-то советуются. Работают с рацией. Укладываюсь на живот слева от них.

«Если пойдут дальше, то я вперед выйду, – проносятся мысли в голове. – Тут где-то, похоже, хохлы, рядом».

Дело все в том, что выживаемость при штурме, черт его знает почему, но не зависит от того, идешь сзади ты или впереди. Штурм «Галины-28» и «Галины-29» показал, что и резерв может быть атакован противником, и атакован внезапно. Люди там, в резерве, на миллиметр, пусть чуток, но расслабленней, чем впереди. Впереди концентрируется все твое внимание на работе, весь организм твой работает как отменные швейцарские часы, и ты из пешки, которой управляет командир, превращаешься для противника в один миг в опасную шахматную фигуру, тогда сам решаешь свою судьбу Ты сам решаешь впереди то, какую тактику выбрать – как наступать, когда поменять позицию и как бить из своего оружия, с учетом складывающейся ситуации. Здесь команды ты уже не слышишь – только шум автоматных очередей.

Итак, руководители наши работают с рацией, подзывают к себе из группы Регби какого-то ценного специалиста, который приползает к ним на четвереньках и начинает отвечать на их вопросы. Далее, по команде Регби, мы рассасываемся по ширине лесополосы, а я ухожу влево. Регби выходит вперед и, пригнувшись и как бы сжав все свое тело в единый кулак, из которого торчит только автомат, идет вперед, уходя то к одному, то к другому дереву… Я не теряю его из вида и иду чуть сзади Регби, метров пять от него слева. Вдруг он резко останавливается, уходит в мою сторону и, приблизившись ко мне метра на три, матерится в мой адрес:

– Назад уходим, мать… твою, быстрей…

Я даю ход назад и слышу сзади только тихий и угрожающий мат Регби. Ушли, теперь, сгруппировавшись все вместе, получили новые указания. Кто-то оставался в лесополосе, а я должен был занять позицию у края поля, что за лесополосой слева, и незамедлительно выдвинулся туда. Цыган уже сидел на краю поля за кустарником. Я занял место около него. Место он выбрал хорошее – ветки дерева, одиноко растущего здесь, пусть и с редкими листьями, но все же укрывали нас. Здесь же пришлось выслушать от цыгана слезливый рассказ о том, как он штурмовал тот самый известный «Перекресток» и сколько там сотен раненых было. Видимо, он полагал, что я расплачусь, но кроме неприязни к этому человеку у меня никаких чувств не возникло. «Ты воевать пришел или как? И нечего мне здесь сантименты с соплями размазывать», – думал я тогда. Передвинулся чуть левее от цыгана и стал ждать, наблюдая за полем, за своим сектором.

Получалось, что эта точка, которую мы шли штурмовать и которая на наших картах обозначена, как «Галина-30», была разумно оставлена противником, отошедшим дальше по лесополосе на «Галину-31». Вот эта самая «Галина-31» и была тем самым хвостом лесополосы, который заворачивал к полю и который мы обстреливали с Суховым из нашего старого окопа с точки «Галина-29». Этот «хвост» лесополосы на этом участке был последним пристанищем вэсэушников, так как за ним уже начиналось только долгое поле, и чтобы выйти им из этого куска лесополосы, необходимо было бы преодолеть открытую местность – поле. А это можно сделать было только ночью. Вот они и оказались в ловушке, в роли загнанных в угол крыс. Отчаяние, смертельная опасность и чуть ли не безвыходная ситуация заставляет противника сопротивляться с особым упорством – и этого следовало ожидать от них.

Скажу сразу читателю, что мысли о том, что противник может сдаться, на той войне не приходили – слишком уж упрощенный взгляд на проблему был бы… У них задача убить нас, а у нас задача – убить их, сдаваться никто не собирается. Сдача в плен страшнее кажется, чем сама смерть, ведь в бою, пусть даже ты будешь ранен, всегда есть шанс на то, что повезет и что придут на помощь свои, что сможешь отстреляться, что просто произойдет чудо и так далее… А в плену решать свою судьбу будешь не ты сам, а свора наглых мерзавцев, которые запросто обольют тебя своей мочой, прежде чем убить, и умирая в плену, ты потом сто раз пожалеешь о том, что поднял руки вверх.

Меня с поста сняли. Сухов был назначен старшим новой нашей точки, «Галины-30». На точке нас осталось порядка 12 человек. Начали окапываться. Мы с Суховым выбрали место, защищенное деревьями справа и слева. Сухов, отдав ценные указания людям, подошел ко мне и заменил меня. Сижу у дерева с автоматом и всматриваюсь в сторону, в которой где-то там за зарослями должен быть враг. Сухов копает окоп. Да, мы по очереди копали окоп этот, стараясь успеть до темноты закончить работу, ну хотя бы выкопать по пояс в глубину, чтобы успеть накрыть наш новый земляной дом клеенкой, так как чувствовалось, что собирается дождь. И дождь намечался, судя по ветру и тучам, сильный. Земля хоть и мягкая в лесу, но много попадается корней от деревьев, которые приходится разрубать саперной лопаткой. Вот тут корень толстый и рубишь его, рубишь, а вот здесь пожиже корень, а вот здесь снова корни, и вот так вот и копаешь, мучаясь. Но копать надо, хорошая глубокая «могила» – это здесь жизнь, как ни странно. И чем глубже эта «могила», тем больше шансов у тебя выжить на этой войне.

– Не успеем, – констатирует Сухов, стоя надо мной. – Дождь пойдет… Сейчас я схожу и посмотрю, что там, и вернусь, чтобы заменить тебя.

– Хорошо, – киваю я головой Сухову, а сам думаю о ночи под дождем. – Надо бы успеть, ведь ливень если грянет, то промокнем все и обсушиться никак.

Вещи наши еще не распакованы. Рюкзаки и спальники нам доставили на точку бойцы, с этим вот всем хоть проблемы нет, уже хорошо. Минут через пятнадцать Сухов является с большими черными пакетами, в которые пакуют двухсотых. Такие пакеты здесь нужны нам, ведь именно ими мы и собираемся накрывать наш окоп от дождя. Копаем по очереди снова и снова. Сосед наш, окоп которого находится чуть дальше нашего, в глубь точки, копать закончил. Подхожу к нему, он сидит около окопа и отдыхает. Молодой парень. Мне все молодыми кажутся, юными, кому тридцати пяти лет еще нет. Ну, ему по виду лет тридцать, значит, юнец еще… Я его спрашиваю:

– Закончил?

– Зако-ончил, – отвечает он, и его добродушное лицо мне почему-то очень нравится своей непринужденностью и расположением к разговору.

– Не маленький окоп? – спрашиваю.

– Нет. Как раз, а ноги можно согнуть, когда спать буду, и осколки не попадут.

Да, окоп у него был в ширину метр, а в длину где-то… порядка метра с небольшим. Наверное, и полтора метра не было в этом окопе в длину, но вырыл он его по самое бедро. И сбоку ступенька в окоп. Именно сбоку. Все по правилам выкопал, и бруствер не столько высокий, сколько широкий. У нас-то окоп по бокам между деревьями и попадается много корней, а потому копать труднее. А окоп соседа не окружен деревьями, но и с воздуха его не видно, так как высокие кроны сосен раскинулись широко в небе и хорошо соседа укрывают от вражеских птичек. Я-то сам, понятное дело, простой сотрудник «Вагнера», и мне положено на передке быть, и окоп я рыть начал сразу на передке точки этой, а вот Сухову бы подальше уйти, ведь командир все же… Но ему, похоже, все равно, он уже привык на старой точке сидеть в передовом окопе, и как будто так и надо… Тоже бешеный, этот Сухов, бессмертным считает, видимо, себя.

Не успели мы до дождя все же выкопать окоп так, чтобы его накрыть. Полил сильный ливень, и черная мягкая земля превращаться начала в нечто вроде теста. Мокрая такая стала, сочная, и ступи на нее, и сразу нога твоя в это тесто уйдет. Наши спальники и рюкзаки рядом с окопом лежат, и мы с Суховым к ним. Присели радом с вещами. Сухов еще по делам ходил, а потом гляжу – сидит Сухов на бревне, чуть дальше нашего окопа метрах в пяти, лицом к точке и спиной к позиции вэсэушников. Я ему:

– Ты чего сидишь так? Там же хохлы недалеко?

– А мне похрен на хохлов!

– Сейчас одна очередь от балды с их стороны и убьют тебя, – говорю я ему и тут же понимаю, что человек устал, что человек теряет чувство самосохранения, что человек на грани этого и того мира находится. Да, это усталость, усталость от войны, от жизни на улице, от тревог и забот, и здесь дождь, это как последняя капля в психике человека. Капля, которая побуждает все на свете послать ко всем чертям…

«Ладно, – думаю. – Посидишь и придешь», – сам же я уселся возле рюкзаков и спальника на траву. Искать лучшее место для «отдыха» уже не имело смысла, так как сильная темень настала, а передвигаться в ночи опасно, так как у вэсэушников могут быть тепловизоры. Пришел и Сухов, рядом сел. Темно совсем стало, льет как из ведра. «Ну и пусть льет, дождь дождем, а поспать надо, – думаю я. Я, как ранее уже отмечал в книге, могу вырубать себя, если мне очень надо. – Кругом ничего нет, есть только я и мое сознание, которое сейчас, в эту минуту желает отдыха, сна», – и вот такая установка мой организм уводит в сон. Это я делаю на естественном уровне и потому засыпать могу при любом шуме и при любом свете. То есть, сидя около рюкзаков на траве и ощущая под собой то, как текут ручьи, я вошел в полусонное состояние, которое можно охарактеризовать как грань между сном и явью. В таком состоянии организм тоже отдыхает. И только временами я «просыпался» от подталкивания меня в руку Суховым – он не спит, уснуть не может, и нельзя ему, караул несет. Почему толкает меня в руку? А он в такой ситуации пытается согреться сигаретами, и они у него идут на поток, – сам курит и мне предлагает. Я не отказываюсь. Вот так посплю и просыпаюсь от прикосновения Сухова, зная, что он уже в кулаке, чтобы не замочить под дождем, тянет мне сигарету. Холодно ему, но ни стона, ни жалоб, ни недовольства не проявляет мой друг – понимает, война есть война, и мы обязаны выдержать все это. После очередной сигареты я ловлю себя на мысли, что до нитки уже промок, и никакие кроны деревьев не помогают укрыться от этой сатанинской погоды. Там, где-то за зарослями, сидят наши смертельные враги, и они тоже мучаются от дождя… А может быть, у них все обустроено там, под крышами сидят. Они люди расторопные, с крестьянской украинской ухваткой, ведь недаром же мы после штурмов находим на их точках пилы, топоры и другой инструмент, которым они обустраивают свой неприхотливый быт на войне. Это мы кочующие «бомжи», которые и могут-то только что прогонять этих крестьян с насиженных ими мест, штурмами выгоняя их из своих временных домов. И там, на «Галине-31» они, скорее всего, по-хозяйски обустроились, сидят под теплыми крышами и жуют свое сало. Однако ждите нас, не долго вам там жить припеваючи.

Дождь стих, утро. Уже светло. Сегодня 27 октября 2022 года. Утром сосед рассказал мне, как под дождем ночью заблудился и только благодаря тепловизору вышел на Сухова.

– Чуть к хохлам не ушел в темноте, – рассказывал мне сосед. Понятно, что он в темени ночной в «трех соснах» заблудился. Такое бывает, когда на незнакомой местности в ночи человек ходит вокруг своего окопа, тыкается в разные предметы – деревья, чужие окопы, старые остатки бетонных заборов или хозяйственных строений, а свой окоп найти не может, а окоп при этом у него под самым носом находится. Вот и блуждает он вокруг своего окопа. Кстати, если придется кому-то попасть в подобную ситуацию, то не нервничайте – успокойтесь, поднимите голову к небу, посмотрите на верхушки деревьев и по ним ищите свое место в лесу, ведь даже ночью часто фигуры строений или деревьев на фоне неба видны, и по ним можно ориентироваться в пространстве. Да, конечно, перед этим, днем, пока обустраиваетесь на новом месте, старайтесь запомнить и местность, и конфигурацию строений – крыши, верхушки деревьев, покалеченных осколками от крупных калибров мин и потому часто отличающихся от нетронутых войной деревьев. Запоминайте все, что вокруг вас. Это может все очень даже пригодиться. Также необходимо постараться запомнить отдельные предметы, которые вы на ощупь, руками сможете опознать в темноте и которые будут для вас ориентиром ночью: остатки от бетонных сооружений, деревянных строений или сломанное дерево – все может быть использовано в этом случае.

Одежда на теле высохла быстро, ведь тело лучше любой батареи сушит белье. Проверено. А вот окоп докопать так и не вышло у нас. Нас с Суховым и еще человека три, в том числе и нашего пулеметчика Агаму, сняли с «Галины-30», отправив всех в тыл. Ну, слово «тыл» здесь как бы только условность, так как то, что называется у штурмовика-вагнеровца тылом, у обычного министерского военного называется настоящей передовой. Да, отправили метров за триста от «Галины-30» в сторону тыла. Шли мы долго по тропе, что вела нас к назначенному нам месту по лесополосе, пока не дошли до заброшенного бетонного забора, высота которого достигала макушки человека среднего роста. Такие заборы обычно бывают вокруг каких-либо сельхозугодий или производственных предприятий. Местами забор этот был разрушен, а местами не только цел, но и видны на нем некие даже узоры, напоминавшие эпоху советской власти. Вот и шли мы сначала вдоль такого забора, а потом свернули в разрушенную часть, представляющую собой проход в какой-то иной, более спокойный мир, чем был у нас до этого. Пройдя шагов так десять, мы увидели блиндажи.

Здесь я и остался, а Сухов, Агама и другие бойцы были отправлены дальше. Выделили мне на этой точке земляной дом – то ли окопом его назвать, то ли блиндажом, не очень понятно. Выглядел он так: лаз, выкопанный в земле, вел вниз в помещение, а помещение же представляло собой норку, как у какого-нибудь барсука или хомячка, и нора эта была покрыта сверху бревнами и щитами из прессованной древесины. Стоять в помещении нельзя, только сидеть, и то пригнувшись. Однако места здесь хватало и чтобы вытянуть ноги полностью, поспать и поесть, а хорошая крыша защищала от дождя. Два на два метра – это уже квартира целая. Противоположной же стеной от входа служил тот самый забор бетонный, вдоль которого мы сюда и шли. Рядом с моей норой тоже были жилые помещения, представлявшие собой блиндажи. В этих блиндажах жили по два-три человека. Я же теперь был хозяином целого помещения, что меня даже очень радовало. Пайки нам доставляли вовремя и пачку сигарет на день выдавали, «Бонд» украинский, и этот «Бонд» можно было курить только иногда, так как дыхание от таких сигарет перехватывало. Плохие сигареты, но хоть что-то. Старший точки жил в соседнем блиндаже, их там три человека было. Старшему точки было примерно 23 или 24 года. Был он кашником, с Ростовской зоны. Видимо, на молодого все обязанности и взвалили. Позывной его был «Ложка». Однако этот молодой командир, или как у нас было принято называть такую должность, старший, выполнял свои обязанности по организации быта и работы точки очень даже прилично, старался. Назначен я был постовым по работе на точке. Шесть часов я находился с самого утра в окопе на краю лесополосы, а это от наших блиндажей с бетонным забором где-то примерно метров за двадцать пять. Пайки мне туда приносили бойцы. Здесь я у края лесополосы следил за полем, так как за полем находился в зеленке враг. Меня предупредили:

– Осторожнее, к краю не выходи, так как снайпер часто работает по нам. И сам знаешь, что птички.

Вечером же, к шести часам, меня сменяли, и я отдыхал. Балдел в своей норе, где варил чай и кофе в железной кружке, ел тушенку и размышлял о событиях войны, мечтая о том, как напишу обо всем этом мемуары. О жене и дочери я не думал, а вернее, приказал себе не думать: там дома все хорошо и баста на этом – такую установку я дал себе еще на спецподготовке в Молькино и выполнял ее и сейчас. Справа, за роскошными кустарниками и деревьями был также блиндаж. Жили там двое бойцов, и одного из них я даже научил мотать портянки, так как носки его совсем пришли, как он сказал, в негодность. Подошел ко мне этот боец, позывной которого был Смарт, и говорит:

– Батя… Ты вот в армии служил. У меня ноги совсем никакие, и носки не могу уже носить. Ноги сбил и обувь теперь трет. Ты можешь научить меня портянки мотать?

– А портянки-то есть? – спрашиваю.

– Есть, – отвечает он мне и показывает разноцветные лоскуты крепкой ткани, но не портяночной ткани. Лоскуты эти зеленые в цветочки красные. Я аж внутренне рассмеялся.

– Научу, конечно, – говорю я ему.

Кстати, этот Смарт потом героем стал и очень хорошим командиром. Но об этом далее будет речь…

Бывали в этом условном «тылу», по которому часто также падали мины или снаряды украинские, хоть и не так часто, как это было на самом передке, случаи очень даже смешные. Наш старший точки один раз, когда я стоял на посту (пост назывался «фишкой» в «Вагнере»), держа в руках саперную лопатку, подошел ко мне и спросил:

– Старый! Ты не знаешь, кто там на тропинке навалил?

– Не знаю, – отвечаю ему я.

– Так там навалил кто-то, и командир мне приказал разобраться с этим, – поясняет мне Ложка, показывая саперную лопатку и состроив недоумевающее лицо. – Значит, и не ты тоже, так ведь кто-то же навалил и никто не признается, а нас здесь всего-то восемь человек.

– Не знаю, – говорю ему я и уже откровенно хохочу.

– Так нет же, никто не признается. Это что же получается, с соседней точки к нам, что ли, в туалет ходят? Теперь сам пойду закапывать. А что делать? Вот люди! – на этом Ложка закончил возмущаться, встал и обреченно побрел к тропе. Я же еще долго улыбался насчет того, что виноватых по этому поводу никак не удалось найти среди восьми постояльцев на нашей точке.

Как-то раз, на второй день пребывания здесь, пришел за мной человек из полевого штаба. Мы с ним до штаба шли по витиеватым кабаньим тропинкам, пока не дошли до полуразрушенного здания из красного кирпича. Заходим внутрь… В помещении ящики зеленые стоят из-под снарядов у стены справа, а посередине ящики такие же в два ряда, а ближе к стене слева стол широкий. Вверху крыша скатом, а потолка нет. Здесь же вижу Юста и еще двух наших сотрудников, разговаривающих с бойцом. Боец, держа в руке купюру в пять тысяч рублей, спрашивает сотрудников:

– И что теперь я здесь в лесу делать с этими деньгами буду?

– Не знаю, – пожимает один из сотрудников плечами. – Пусть у тебя будут, нам сказали раздать, вот мы и раздаем. Твои деньги. Это же окопные, и ты их получить должен.

Здесь я поясню читателю. Дело все в том, что сотрудники «Вагнера» категорий «М», «Б», «А» и так далее, кроме категории «К», получали так называемые у нас «окопные» деньги. В армии скорее всего такие деньги зовутся пайковыми, а вот у нас они называются окопными. Такие деньги вручаются сотруднику в командировках на карманные расходы. Я не знаю, какие суммы и в какой валюте получали те сотрудники, кто был на дальнем зарубежье, но у нас получали в рублях по пять тысяч каждый месяц. Слышал только от «африканцев», что платили им окопные в каких-то там франках. Но не важно… Итак, дошла и до меня очередь. Получил я свои окопные, сунул в карман их подальше и подумал: «Если уж окопные выдавать в лесу стали, значит, скоро на ротацию уйдем, отдыхать нас отведут отсюда».

Однако прежде чем мы ушли на ротацию, случилось еще одно событие в моей жизни…

На четвертый день пребывания в тылу, когда я стоял на своем посту, приходит ко мне мой сменщик и говорит, что меня вызывает старший. Хорошо, вылезаю из своего окопа и направляюсь на точку по тропинке. Прихожу, и мне с ходу так объявляет Ложка:

– За тобой пришли, старый, – при этом указывает он рукой на человека из штаба.

Подхожу к штабисту, а он мне и выдает:

– Собирайся. Броник, разгрузка, каска, БК, идешь в разведку.

Я даже от таких слов приободрился, так как нора мне с этим постовым бездельем надоели изрядно, хоть и не успел еще привыкнуть к такой жизни тыловой. Быстро направляюсь к своей норе, ныряю в нее, заправляюсь магазинами из своего рюкзака, заправляю свой спальник, чтобы вид у него был аккуратный. Далее ставлю пустые коробки ровненько в угол, чтобы вид у помещения был приличный, и расставляю ровно в ряд коробки с недоеденными пайками на видное место справа у входа под крышу возле насыпи-бруствера – вдруг не вернусь с операции, так пусть все здесь будет прилично в помещении, в моей маленькой норе. Вылезаю наружу и направляюсь к штабисту. Снова идем витиеватыми дорожками к штабу, вот и то самое кирпичное красное здание с заколоченными окнами. Дверь в здание чуть приоткрыта. Входим.

В помещении семь человек. Узнаю Юста, Регби, сапера, который на «Галине-29» ставил нам противотанковые мины, и вижу Сухова, который сидит на стуле вполоборота от меня. Идет между мужиками какое-то обсуждение… Прохожу к столу, здороваюсь. Регби и Юст кивают мне головами. Один из сотрудников сразу подходит ко мне и инструктирует:

– Разведка. Сейчас идете вчетвером. Идти долго, и придется, скорее всего, ползти. Гранаты есть?

– Гранат у меня нет, оставил на старой позиции, – объясняю я.

– Хорошо, – вполголоса, приглушенным тоном говорит мне сотрудник. – Сейчас две гранаты дам.

– Давай, – киваю я ему.

– Вот гранаты, – достает он две гранаты оборонительные из ящика, что стоит под столом, и кладет их на стол. – Сейчас я тебе их сам пристегну.

– Провиант! – чуть не кричит мне Сухов, повернувшись ко мне. – А ты пришел и молчишь!

– Здравствуй, Сухов, – отвечаю я своему другу ровным голосом, чуть улыбаясь. – Так вы здесь все такие занятые…

– Вместе идем, значит, – констатирует ситуацию Сухов.

– Значит, идем вместе, – добавляю я.

Сотрудник-штабист подходит ко мне с двумя подсумками и бережно так начинает прикреплять подсумок на мой разгрузочный жилет. Потом другой крепит. Всовывает гранаты в подсумки. Молчим. Регби ходит вдоль ящиков и рассуждает о предстоящей операции:

– Значит, окоп.

– Окоп. Сколько их там? – спрашивает Юст, поправляя на груди ремень АКСа, который плотно у него прилегает к спине, и рассматривая свой РПК.

– Двое было, но я их из СВД снял, – отвечает Регби.

– Сня-ял? Так зачем туда идем тогда, скажи? Может быть, сразу туда группу штурмовую вызвать и пусть укрепляются… – предлагает Юст Регби.

– Нет. Там дорога, и возможно, что этих заменили уже, – объясняет ситуацию Регби, который и поведет нашу разведгруппу как командир. – Так что подходим и в случае, если там хохлы, убираем их тихо.

– По возможности, – утвердительно говорит Юст, вытаскивая из ножен, прикрепленных к его разгрузке, бандитский нож. Как бы в ответ ему Регби тоже вытаскивает свой боевой нож и смотрит на его лезвие. Глаза Юста и Регби встречаются, они понимают друг друга без слов. Итак, гранаты на мне, а боекомплекта в разгрузке и в маленьком рюкзаке, что у меня за спиной, достаточно, и я тоже, значит, готов. Сухов встает со стула – молчит. Подходит поближе к нам сапер, он тоже идет с нами. Они тоже готовы. Вот так стоим впятером и молчим.

– Задача: занять позицию хохлов и дождаться нашей штурмовой группы, – мягким голосом объясняет нам Регби. – Готовы? Тогда идем…

Мы направляемся к выходу, сотрудник штаба нам вдогонку:

– Возвращайтесь, ждем…

Выходим на улицу, в моей голове внутренний диалог снова прекращен от слова совсем, и весь организм направлен на выполнение поставленной задачи. В этот момент я знаю, что, возможно, предстоит бой, и пусть бой, я готов отобрать жизни у этих свиней. Только прямая, безапелляционная, жесткая установка на убийство врага дает тебе шанс выжить здесь… И здесь твоя установка на победу должна быть намного жестче, чем у твоего противника. Только агрессивность, хитрость, жестокость и непримиримость к врагу может принести тебе победу, и значит, все только это и сохранит тебе жизнь – таковы законы войны… Только к своим ты должен быть добр, а к чужим же бесконечно беспощаден…

«Вернусь лия? Не важно, вернусь, конечно», – проносится мысль в голове, и более никаких рассуждений мозг не допускает. Теперь мозг просто сканирует предметы, попадающиеся мне по дороге.

Выйдя на улицу и завернув сразу вправо за здание полевого штаба, мы идем по разбитому асфальту к зеленке. Здесь, видимо, раньше была маленькая деревенская площадь, а здание штаба, думается, было каким-то сельсоветом или колхозной конторой. Входим в зеленку – быстро идем между частыми кустарниками и высокими деревьями по плавно уходящей куда-то вправо тропе. Кстати, читатель, отвлекусь еще раз и скажу, что о природе на войне не думаешь, и если ты когда-нибудь читал книги о войне, в которых автор, «участник военных» событий», красочно описывает природу, то не верь ему – врет. Нагло лжет для красного словца. На войне нет для тебя природы, там есть только и только констатация факта жары, холода, снега или дождя, нормального состояния температуры, а о другом думать нет ни времени, ни интереса. Сама война сливается с любой действительностью, окружающей тебя, и мозг твой механически просто отмечает предметы, людей и события.

Доходим до края зеленки, здесь начинается асфальтированная проселочная дорога, ведущая вдаль. Там, вдали, эта дорога сливается с главной дорогой. Вдоль дороги по левую и правую сторону от нее растут часто высокие деревья, сосны, а между ними кустарники. Регби и Юст теперь пойдут по левую сторону дороги, а мы по правую. Регби знаком руки показывает нам – вперед, и мы бегом уходим к правой стороне дороги, к кустарникам. Впереди нас идет сапер. Стою на одном колене возле кустарника, Сухов сзади меня, сапер уходит вперед, а слева, через дорогу, параллельно нам, в стойке сидя для стрельбы уже находится Регби, на три шага сзади от него Юст также сидит у дерева и целится вперед из своего ручного пулемета. Вот Регби встает и делает перебежку метров на пять вперед, за ним следует Юст. Я быстро перебегаю, пригнувшись и весь сгруппировавшись, до нашего сапера. Сажусь в стойку для стрельбы. Сзади, шага на два от меня, садится Сухов. И так, от дерева к кустарнику, от кустарника к следующему дереву мы и наши мужики на той стороне дороги продвигаемся вперед. Бежим, садимся, ложимся, снова встаем и бежим, снова садимся, ждем, а затем бежим. И снова, и снова садимся, бежим, садимся, ложимся и ждем, и так, кажется, будет бесконечно. Сапер показывает нам руками, что дальше мы пойдем одни, а он уходит назад. Я киваю ему головой: «Понял тебя». Теперь мы идем с Суховым по этой стороне дороги, теперь я ведущий. Проходя каждый метр, занимая каждую позицию у дерева или кустарника, я готов принять бой, готов убить, я собран, и все мое сознание занято этой работой. Встречаем два брошенных окопа, обходим их – дорога все не заканчивается, а впереди на дороге лежит толстое дерево толщиной в обхват обеими руками. Ветки этого дерева не дают просмотреть, что там за ним, за этим деревом.

«Возможно, где-то здесь пост хохлов», – проносится у меня в голове. Потому здесь двигаемся предельно осторожно. Если нас заметят, то устроят засаду или сразу откроют огонь по нам. Справа за деревьями у самой кромки поля виднеются какие-то бетонные сооружения, похожие на огромные бочки, в высоту метра три. Таких штуковин там виднеется две, и они вызывают у меня естественное чувство опасности. Я перебегаю ближе к следующему дереву, чтобы присесть за ним и в деталях рассмотреть эти бетонные штуковины.

«Никого, – констатирует мой мозг. – Надо обойти их слева».

Обхожу слева, и здесь следов пребывания людей нет, так как высокая трава возле бетонных конструкций не вытоптана и даже не примята. Из бетонных цилиндрических конструкций торчат железные штыри, и видно, что они все проржавели уже. Кидаю взгляд на ту сторону дороги – Регби стоит на одном колене и целится вперед, а сзади него все так же Юст со своим пулеметом всматривается в зеленку.

«Дождусь, когда они пойдут, а затем и мы пойдем, – думаю я. – Надо пройти дерево, что на дороге лежит».

Вот Регби сорвался с места и мягко пошел вперед. Он сгруппирован, и из него, как из живого комка, торчит только автомат Калашникова, этот комок мягко катится вперед, садится. Шага за три от него ложится Юст и держит на стволе своем пространство впереди себя. Но я чувствую каким-то другим, особым чувством, что эти ребята видят все, и думается, что и на затылке у них глаза. Я также встаю и мягко ухожу вперед, добегаю до высокой сосны, что растет перед поваленным на дорогу деревом, и ложусь на живот за сосной. Чувствую, что Сухов также занял позицию где-то там сзади меня. Дерево оказалось не опасным. Далее, уйдя за упавшее на дорогу дерево, мы еще прошли метров пятьдесят вперед. Вижу, как Регби мне показывает знак рукой – мол, стой. Сажусь, жду. Сзади в стойке сидит Сухов. Регби куда-то спускается вниз, и я понимаю, что это окоп. За ним прыгает и Юст. Регби подает нам знак рукой, и я, повернувшись к Сухову, говорю:

– Идем.

Сухов кивает мне головой, и мы быстро перебегаем дорогу. Вот обочина, дерево толстое, и за ним точно окоп. Регби с Юстом быстро вылезают из окопа, а я запрыгиваю в него. Окоп глубокий, по самый пояс мне. По ту сторону окопа, где поле, стоят трехлитровые банки с соленьями. Огурцы, капуста и еще что-то, много всего. Да, хохлы воюют с особым гастрономическим комфортом, при них часто в окопах находится домашняя еда, которую, наверное, им посылает «благодарное» население из-под Киева. Ну, не с собой же из дома они трехлитровые банки с капустой везут на войну… Юст сидит чуть дальше этого окопа в той стороне, откуда мы пришли, а Сухов сидит рядом со мной на корточках. Дорога мимо нас уходит дальше, и видно уже, где она вливается в главный тракт. Там опасность! Там В СУ! Регби работает с рацией:

– Понял, – слышу я голос Регби, и он начинает на смартфон снимать окоп и нас. – Лица уберите в сторону или наклоните, снимаю, – говорит нам Регби, снимая нас на телефон и поворачивая камеру то на дорогу, то на нас снова.

– Все, – слышим голос командира, – теперь здесь держитесь, с вами пулемет будет. Если с той стороны по дороге машина, то бейте из пулемета по ней. Вам продержаться надо до подхода нашей группы, а мы уходим. Смотрите, они сюда на машинах приезжают. Сегодня были, увезли своих недавно.

После этих слов командира Юст подает мне свой пулемет. Я ставлю его сошками на бруствер в сторону главной дороги и направляю ствол на проселочную дорогу, автомат свой кладу справа на бруствер. Сухов занял позицию за деревом, встроив ствол своего автомата между сучьями на уровне своей груди. Юст и Регби быстро уходят. Остаемся с Суховым вдвоем. Я обдумываю ситуацию:

– Если машина, то в кабину бить буду. Там как придется… Съедет или далее двигаться будет. Сможем.

Сухов вяло смотрит вдоль дороги. Ждем. Он спрашивает:

– Огурец или капуста?

– Не хочу я капусты и огурца тоже не хочу, – отвечаю я и думаю о сале. – А сала там нет?

– Не видел, – говорит Сухов. – Мне вот интересно, они что, ездят как на пикник. Что на точках у них, что здесь, все одно и то же, пикник и лагерь отдыха: шоколад иностранный, супы и каши с приправами, сигареты немецкие и американские, соки разные и спальники хорошие очень.

– Что есть, то есть, – отвечаю я. – Вся Европа им помогает, и США тоже. Как ни птичка в небе, так вражеская, где бы ты ни был. У них эти птички как расходники. Сухов?

– Что?

– А медаль «За отвагу» нам дадут?

– Дадут, конечно, – уверенно отвечает мой друг. – Мы штурмовали? Штурмовали. Мы одни остались на позиции, когда весь состав с точки выбило.

– Не знаю, – с сомнением говорю я. – Это работа наша, хотя от медали не откажусь, будет что внукам показывать.

Вот так и сидим с Суховым вместе и ждем, глядя на дорогу и по сторонам. Совершенно не понятно, сколько прошло времени, но штурмовая группа пришла к нам, и мы с чувством выполненного долга поперли к своим в тыл. Операция удалась, ведь такие операции можно считать удачными не тогда, когда ты пострелять смог, а когда все прошло гладко, когда с врагом ты не встретился. Задача выполнена. Добравшись до зеленки, мы, уставшие совсем, прибыли в расположение, где жил Юст. Здесь был и Регби. Нас с Суховым за такой дальний поход с гимнастическими упражнениями наградили внеочередным пайком. Дали не менее двух килограммов сала на каждого. Толстые такие куски, все в соли. А еще нам дали брынзы, и много, целые ломти, что я даже был весьма удивлен такой щедрости. Забрали мы пайки и зашли к Сухову на точку, где разложили все свои пожитки, в виде сала и брынзы, на стол. Вернее, это был бывший стол. Ножек у него не было, и потому он как широкая доска лежал возле окопа Сухова. Рядом колодец. Налили колодезной воды в бутылку. Вот и великолепный ужин готов. Хлеба, правда, не было, а свои галеты Сухов съел. Потому ели мы с ним там сало и закусывали его брынзой, запивая колодезной водой. О желудке своем я потом буду думать, а тогда мне было очень даже замечательно, как и Сухову. Уставшие и сытые, мы разбрелись по своим местам, а вернее, Сухову и идти-то не надо никуда было, а вот мне еще добираться предстояло до своей точки. Благо, точки у нас с другом рядом были там, и мне идти совсем ничего до своего окопа, вернее, норы хомячьей. Однако, добравшись до своего расположения, я сразу не пошел в свою нору, а зашел в блиндаж нашего старшего.

– Привет, – говорю я им, – вот и вернулся.

– Здравствуй! Привет, старый, – послышалось от моих коллег.

– Вот паек получил. Сало здесь и брынза, – говорю я им, садясь на скамью.

– Спасибо, батя, – обрадовался Ложка и попросил своего соседа подать коробку для сала и брынзы.

– Вот вам сало, и брынзы дам, – кладу побольше сала и брынзы куска три хороших таких, все равно сыт я, и много не съешь здесь.

– А мы уж думали, что ты не вернешься, старый, и хотели твои пайки поделить, и вещи тоже, – говорит, весело улыбаясь, Ложка, и видно по нему, что рад салу, ведь приелась уже одна и та же пища нам всем.

Затем я зашел в блиндаж, что находился от моей норы за деревом по правую сторону. Смарту тоже подарил два больших куска сала и брынзу. Вернулся я в свою нору, пробрался к спальнику, который у меня находился возле бетонной стены забора, и сладким сном заснул. На следующий день мы с Ложкой разговаривали. Он рассуждал:

– Вот, в лагере я сидел. А что лагерь? Вот блатует он там, блатует, а попробовал бы он выбежать и ударить из гранатомета по БМП, к примеру. Сможет он из гранатомета сжечь БМП? Вот то-то и оно, что это еще суметь нужно, здесь храбрость истинная нужна, это тебе не блатовать на зоне.

– Понятно, – говорю я. – Сам-то я ашник.

– Ашник? – удивляется Ложка. – Ая думал, что ты не с воли…

– С воли, с воли, контрактник, доброволец, – поясняю я Ложке и понимаю, что он меня по годам и по виду моему принял за сидельца с зоны.

Ложка аж изменился весь в лице. Я не раз видел такие изменения в лицах кашников, когда они узнавали, что я с воли. Понимаю теперь, ведь в их лице я был надеждой на их хорошее будущее. Поясню, читатель. Представьте себе, что вас забирают из мест лишения свободы на войну, и считаете вы, что вы штрафник и все кругом штрафники и черт его знает, как там впереди.

Вдруг обманут и после войны свободу не дадут, – думается вам, думается также, что вот там где-то эти бэшники и ашники есть, и они по тылам сидят, а вот мы, кашники, на убой идем. И когда кашник рядом с собой на этой передовой видит ашника, то, понятное дело, что на сердце у него становится светлее, ведь не один он здесь, и никакой он не штрафник, а такой же боец, как и все вольнонаемные, контрактники. Здесь, в этом случае, имеется большая психологическая тонкость, помогающая человеку верить в свое будущее и жить этим будущим, ради этого будущего. Важно на войне чувствовать себя не каким-то там изгоем общества, отщепенцем, а частью большой боевой семьи, частью большого народа, интересы которого ты выражаешь и защищаешь. По большому счету, свою иллюзию или миф о борьбе ты создаешь сам в своей голове – кто-то бьет украинских нацистов, а другой сам русский нацист и бьет варваров-инородцев, а другой сражается за идею величия России во всем мире, а четвертый пытается своей борьбой создать «новый СССР». А вот и пятый… и этот пятый дерется за русские интересы на Донбассе.

Есть те, кто обретает в этой борьбе духовные силы, так как любая победа над противником дает человеку жизненную энергию, – так было у меня. Я дрался за награды, за доблесть, за биографию, за общественно-политическую карьеру и своей борьбой хотел сказать всему миру о том, что я могу с оружием в руках биться насмерть с вооруженным противником, и могу этого противника побеждать. Кашники же, кроме всего, сражались еще и за свою свободу, как когда-то делал это Спартак со своими товарищами. А борьба за свободу делает человека поистине сильнейшим из сильнейших. Потому большой процент кашников в наших подразделениях в разы увеличивал наши силы и наше превосходство над врагом на полях сражений. И здесь дело не только в численности. Однако много среди нас, добровольцев-вагнеровцев, было тех, кого можно по своим убеждениям отнести к русским националистам. Этот факт бесспорен. А отвлечемся-ка еще и поговорим с читателем о том, за что люди вообще воюют…

Начнем рассуждать издалека. Так, например, в 907 году князь Олег устроил поход на Византию и взял в итоге дань с Константинополя. Кстати, русские князья и до Олега совершали походы в эту страну, так как им была нужна военная добыча, а также договоры, по которым возможно было бы открыть для своей торговли путь «Из варяг в греки». Вы гордитесь Олегом? Гордитесь… Да что там Олег… Вы восхищаетесь грозными викингами, славившимися своими разбойными набегами. Вы рукоплещете римским диктаторам Сулле и Цезарю, которые участвовали в завоевании многих земель, и вас не интересовал никогда тот момент, были ли их войны справедливыми или несправедливыми. Вы просто восхищаетесь непобедимыми легионами Рима. Вы читаете поэмы Гомера и восхищаетесь подвигами Ахиллеса – вас мало интересует то, что он участвовал в ограблении и уничтожении Трои. Вспомним также Итальянский и Швейцарский походы Александра Суворова. Кстати… эти походы, хоть и были героическими, но не привели к достижению поставленных целей. Здесь историки винят австрийцев, союзников русских. Не важно, вас же интересуют Альпы, перевал Панике! Вы гордитесь суворовскими солдатами. И замечу, что все походы Суворова были за пределами России. Вспомним так же красных «генералов», бывших царских офицеров, прошедших две мировые войны. Это Шапошников, Василевский, Жуков, Рокоссовский, Тимошенко, Будённый, Говоров, Толбухин, Малиновский, Баграмян, Кулик, Чуйков – все они когда-то в составе армии Российской империи воевали в Первую мировую войну. А за что воевал будущий славный маршал СССР Малиновский, когда состоял в рядах французского иностранного легиона? Так вот, эти люди воевали за доблесть – они мужчины, они воевали за награды – немало значит это все, и они воевали также и за материальные блага – не врите ни другим, ни себе в этом. Кровь, доблесть, честь и отвага, новые перспективы в жизни, биография и спортивный интерес влекут мужчину на войну. Все одинаковы в этом – и дружинники Олега, и легионеры Древнего Рима, и суворовские офицеры, и известные маршалы! А часто, очень часто люди дерутся на войне за свою свободу.

Сегодня 1 ноября 2022 года. День прошел как обычно – утром заварил крепкий чай, позавтракал тушенкой, галетами с салом и затем отправился на пост, менять часового. Никаких событий. А вот под вечер меня с поста сняли и отправили вместе со Смартом и еще одним бойцом, который жил со Смартом в одном блиндаже, снова в полевой штаб, в тот самый дом из красного кирпича с заколоченными окнами. Встретили нас три сотрудника, один из которых нам сообщил, что необходимо продержаться не более суток, а то и меньше до того, как нас придет заменить новый состав. Намечалась ротация, и наши старые подразделения отводили в тыл на отдых. Вот и поставили нам троим задачу занять позиции в лесополосе, на пересечении «Галины» и «Светланы», в том самом месте, где овражек и рядом с этим овражком покоились еще трупы украинских военнослужащих – я хорошо помнил это место. Старшим назначили Смарта. С нами был его товарищ – бородатый и не очень-то и русский, что-то кавказское в нем было, но не чисто кавказское, метис, наверное. Смарт хороший человек, хоть его и направлять иногда надо, и подсказывать ему, но он далеко не самодур и думать может. Этим Смарт мне и запомнился. Так вот, добрались мы до места нашей новой дислокации еще засветло. Правда место это настолько изменилось, что ни я, ни Смарт, ни наш товарищ не узнали его. Мы-то знали это место на пересечении «Галины» и «Светланы» как место, которое было все в листве, все в зелени. И запомнил каждый из нас это по каким-то своим приметам – вот здесь поворот около дерева, вот такое-то дерево такой-то формы там, а здесь кустарник такой-то, но ничего этого не было уже. Все вокруг было до неузнаваемости изменено минометными ударами противника. Лес палок, голые палки и где-то сучья голые и все, что осталось от той листвы, от тех зеленых крон деревьев. Пепелище. И узнали мы это место только по тому самому овражку, что отделял направления друг от друга.

Смарт со своим товарищем заняли один блиндаж, а я – другой. Блиндаж я занял великолепный – век живи в нем. Глубокий, метра два длиной и полтора шириной, а крыша бревнышками покрыта и поверх бревнышек еще и застелена бронежилетами. Все это замаскировано ветками от деревьев. Там я и расположился. Договорились по часу нести ночную вахту с рацией, на посту. Свой час отстоял, а потом, гляжу, наш метис, которому я рацию передал, в ночи Смарта водит туда-сюда, мимо моего блиндажа. Ничего понять я не мог, пока мне метис не объяснил, что Смарт никак понять местность не может и в ночи ориентироваться не в состоянии. Мне аж смешно стало. Однако ночь шла спокойно, пока тишину не нарушила первая группа, которая следовала колонной по одному на «Галину». Вот так целый строй, целой колонной по нашей точке прошел.

«Ну, – думаю. – Началась ротация, сейчас и нас менять придут».

И точно. Через час или полтора снова колонна на нашу точку входит, и голос Регби слышу среди бойцов. Темень уже стоит капитальная. Регби командует, какой группе куда строиться и кому отправляться на ленту Лента – это дорога. Долго они там возились, и Смарт со своим метисом куда-то потерялся. Подхожу к Регби, а он мне:

– Ты еще здесь… марш на ленту, некогда мне.

Я на ленту, добрался до группы, которая примкнула к гриновским. Так будем обозначать людей командира Грина. Читателю на этих названиях и позывных не надо заморачиваться, так как я все равно часть позывных и названий в книге изменил. Так вот, наша группа, уходящая на ротацию, в кромешной тьме дошла наконец-то до тропы, ведущей куда-то вниз. Вниз? Это мы с высот спускались к «Велосипеду», к условленному месту, на дорогу, откуда нас должны были забрать машины или машина. Идем в этой тьме кромешной по тропе друг за другом, под ногами грязь, вот проходим озеро, или бассейн, тут главное в темноте туда вниз, в воду, не упасть. Хорошо хоть у меня автомат только. Иду, калашников у меня наперевес на уровне чуть ниже груди, а обе руки на автомате лежат, так легче идти, я как бы опираюсь на свое оружие. Где-то впереди, недалеко от меня, мужики несут вдвоем «Корд», и чуть слышен от них мат по поводу грязи под ногами. Сегодня, в эту ночь, наши спускаются целыми колоннами к дороге по всем тропам. Хохлы молчат. Удивительно, но ни одного «прилета» с их стороны.

«Наверное, – с юмором думаю я, – решили нашему старому составу дать спокойно уйти на ротацию, ведь знают, что уходим…»

И вот, идем по тропе друг за другом. Выходим на дорогу, покрытую грязью непролазной. Идти по дороге невозможно нормально и потому двигаемся по обочине, идем там, где трава. Утомительно, но идем и идем. Долго идем. Молча. Где-то вдали, внизу, показался свет фар. Мужики, которые несли «Корд», соскальзывают с обочины дороги и попадают в грязную, вязкую лужу.

– Да, черт побери, сапог мой! – громко говорит один из кордистов. – Да ну и черт с ним, пошли.

Видимо, кордист свой сапог резиновый потерял в грязи. Наверное, сапог увяз, и нога его просто выскользнула из сапога. Решил не останавливать движение и так добраться до машины, в носке. Спустя минуты две я заменяю кордиста, подхватывая из его рук «Корд». Несем. Вязнем в этой грязи, так как с обочины пришлось сойти, и одна только мысль: «Добраться до машины и там все! Там мучениям нашим конец, там отдохнем в машине». Свет фар все ближе, и вот мы наконец-то доходим до асфальта. Подходим к «Уралу», кузов которого покрыт брезентом. Забрасываем туда «Корд», и заботливые руки наших товарищей принимают его в кузове. Нас много, и я, упираясь ногами в борт, подтягиваюсь вверх и залезаю в кузов. Народу уже и до нас набилось так, что ни сидеть, ни стоять невозможно. За мной еще набивается в кузов много человек. Я сажусь в грязь. Да, пол кузова измазан грязью, и кто-то сидит также, а кто-то стоит. Залезли вроде бы все. Стоим минуту-две, а вот и пять минут прошло.

«Лучше встать, – думаю. – Не усидеть здесь, так как ноги уже затекают».

Мой советский подсумок, набитый четырьмя магазинами, мешает мне встать. Если тело свое я поднять еще смогу в этой тесноте, протиснувшись вверх, то подсумок просто как стопор не дает даже привстать. Вместе с подсумком не протиснуться вверх. Тогда я отстегиваю на себе тактический ремень, на котором крепится подсумок, и сбрасываю все с себя. Встаю, протаскивая свое тело вверх. Я как бы просачиваюсь всем своим существом вдоль и поперек всего, что здесь вокруг меня есть. Многие уже разрядились, а у меня патрон в патроннике – привык так, ведь не выехали еще с этого чертова места, чтобы просто взять и разрядить себя. В мерах предосторожности и не разряжался. Всегда так ездили в «Урале» здесь, всегда патрон был в патроннике.

– Кто еще не разрядился? Все разрядились? – слышен голос из середины кузова. – Разряжайтесь, пока стоим.

«Ага, разряжайтесь, – думаю. – И сколько здесь стоять на дороге? Пока в нас не прилетит от хохлов?» Хотя хохлы сегодня ведут себя тихо. Еще вчера навряд ли «Урал» стоял бы на дороге, а сегодня стоим. Странно показалось все это. Оказалось, что колесо пробито. Снова хлопает дверь кабины, кто-то ходит снаружи – видимо, водитель начинает с кем-то менять колесо. Вот прямо так, на дороге стоит «Урал», набитый людьми. И ты возьми да ударь из арты по нему, и если даже не в цель, то раненых будет куча.

– Кто желает вылезти, вылезайте, – слышим голос водителя. – Время есть еще, минут десять.

Первые, кто были ближе к краю кузова, повыпрыгивали из него, и я начал продвигаться к борту. Лучше снова потом залезть в кузов и обрести место лучше, чем так стоять. И потом, разрядить автомат нужно все же, хотя с этим я был внутренне не согласен. Выпрыгнул из кузова, отошел к обочине, отстегнув от автомата магазин и сунув его в разгрузку, снял АК с предохранителя, упер приклад автомата в правое бедро, отвел затвор – патрон вылетел из патронника куда-то вправо, в сторону, резко отпустил затворную раму, сделал контрольный спуск и поставил на предохранитель. Еще раз повторил такую комбинацию, чтобы быть уверенным во всем. Всегда так делал по два раза, чтобы в голове отложилось, что с оружием все в порядке.

«Теперь все – ехать надо, – думаю. – Теперь пока все…»

Снова запрыгнули в кузов, стоим. Однако теперь я все же нашел себе сидячее место. Уселся на чей-то рюкзак. Да, кстати, мой-то рюкзак был очень мал, и в нем находились только самые необходимые вещи, так как после 29-й точки я решил вообще не таскать с собой ничего лишнего. Надоело возиться с барахлом, которое только мешает мне здесь. Я заметил, что барахло разное не раз оставалось у меня на точках, которые мне приходилось покидать по тем или иным описанным выше причинам. На войне с собой таскать надо только самое необходимое. Все остальное отвлекает от поставленных задач. Не обживаться мы сюда приехали, а воевать. Стояли еще минут семь или десять и вот наконец-то тронулись, поехали. Напротив меня сидел взводный, он смотрел в свой смартфон и водил по экрану смартфона пальцем. Частью я видел, что там, на экране смартфона командира. Он смотрел кино про ЧВК «Вагнер». Обычный фильм про стрелялки. Частью такие фильмы выпускались, как учебные пособия, а частью для пропаганды внутри нашей организации. Едем, дорога еще та, трясет. Но к этому «трясет» мы уже привыкли все, и как бы по-другому и не бывает. Кто-то закурил, начались разговоры ни о чем, люди довольны, так как за два месяца нахождения в окопах, в лесу или лесополосах все устали, и хочется всем простого отдыха, пусть даже без комфорта, но отдыха, чтобы без тревог и напряжения не в окопах засыпать и чтобы спать в теплых помещениях. Всем хочется в баню или под душ хотя бы, и чтобы, повторюсь, без напряжения и тревог засыпать.

Часть третья

Новым нашим местом дислокации на какое-то время стал город Дебальцево. Здесь мы встали на базе группы «Вагнер». База представляла собой большое двухэтажное здание, окруженное со всех сторон забором. Ворота базы выводили на улицу, банальную улицу, и если повернуть направо, выйдя из ворот, то можно было дойти до обычного маленького магазинчика за три минуты спокойным шагом. То есть стояли мы в самом городе. С другой стороны базы, сразу через узкую тропинку, начиналась школьная спортивная площадка, на которой часто играли дети в футбол и другие спортивные игры. А если зайти от спортивной площадки сразу вправо нашего здания, то можно было попасть в парк с ухоженными дорожками, фонарями и кустарниками. Забор нашей базы со стороны детской площадки и парка почти отсутствовал и представлял собой частично где-то металлическое сетчатое невысокое заграждение, или попросту конструкции из еле сбитых досок. Потому именно здесь и выставлялись наши посты. Дежурили мы и у ворот базы с внутренней стороны. Здание было когда-то, видимо, производственным предприятием. Основная масса наших бойцов поселилась на первом этаже в просторных помещениях, некогда бывших производственными цехами. Оборудования здесь никакого не было. Я и пулеметчик Агама расположились в одном из таких цехов, уложив свои карематы и спальники прямо на пол у стены. В этом помещении и Сухов расположился, только его спальник лежал слева у стены от входа. Обнаружив там друг друга, мы с Суховым снова сошлись, и он мне выдал новую порцию театрального представления.

– Провиант, о Провиант… Так хочется чего-нибудь сладкого, хоть сахарку. Может, когда пойдешь в магазин, возьмешь мне? Ну, вспомни… вспомни», – взывал наигранно Сухов. – Я же заботился о те-ебе-е, я поил те-ебя-я каждое утро горячим кофе…

– Так! Прекращай театр, Сухов, – твердо говорю я своему другу.

– Провиант, приходи кофе пить. Есть у меня хороший кофе. Сейчас заварю, – говорит Сухов уже серьезно и уходит к своему спальнику.

Мы же с Агамой, а с нами еще недалеко и Ложка расположился, решили закупиться продуктами в магазине. Нам нужны были сигареты получше, пряники, шоколад, кофе, ну и еще что-нибудь из сытных продуктов. Кашников в магазин отпускали только в сопровождении сотрудника категории «А» или «Б», и даже пусть «М», но категорию «М» я встретить смог только во второй командировке. В этот раз они мне не встречались вроде бы. Не помню такого. Одним словом, грубо говоря, если идут три кашника в магазин, то с ними в обязательном порядке должен идти и сотрудник, иначе их не выпустят. Так и ходили. Один раз я и еще три человека со мной пошли в этот маленький продуктовый магазинчик, что был у нас тут за углом, сразу направо от ворот наших. Приходим в магазин. Только хотели в очередь встать, как эта очередь сразу раздвинулась для нас, чтобы мы прошли к прилавку.

– Берите, берите, что вам надо. Мы успеем, а вам надо. Проходите, – слышим мы голоса покупателей в магазине. Наши мужики берут сигареты, кто колбасу, а кто и сало, кофе, чтобы не выходить потом снова сюда. Запасаются сразу на несколько человек. Я стою, жду, когда они все возьмут, а потом я брать буду. Разговорились с женщиной, лет сорока пяти, которая стояла в очереди прямо за мной.

– У меня свояк тоже воюет, он давно у нас воюет, – говорит мне женщина. – Сколько они нам беды принесли, пока здесь были.

– Не беспокойтесь, – отвечаю я ей, – теперь мы здесь стоим, и вас никто не тронет, если надо, мы весь мир победим.

Примерно в таком ракурсе происходил наш разговор с этой женщиной. И когда я брал продукты уже у прилавка, то краем глаза заметил то, как она тихонечко, чтобы я не заметил, крестит меня правой рукой на уровне моего пояса. Крестит, крестит так по-доброму, преданно и с любовью человеческой. Дело все в том, что если в Луганске насчет нас, может, были разные мнения у жителей города, то здесь, в Дебальцево, население явно за нас. Видимо, они никак простить не могли зверств тех мерзавцев из украинских народно-патриотических карательных организаций, которые устраивали в Дебальцево показательные расправы над его жителями прямо у всех на глазах. Эти подонки желали устрашить народ, но получили только лютую ненависть к себе от жителей этого города. Поэтому, если мы говорим о Дебальцево, то это всецело наши люди, и эти люди надеются на нас. Я заметил ту вещь, что, конечно, русские люди являются весьма жесткими, часто суровыми, но нет в нас этой жестокости, свойственной маленьким зверькам, готовым терзать раненую или плененную жертву. Многие сейчас говорят о русской справедливости и понимают ее неправильно. Якобы русский добряк Иван должен кого-то там освобождать, рискуя своей жизнью, а освободив, еще и облагодетельствовать из своего кармана. Такую конструкцию враги русского народа внушают русским, заставляя их верить в ложные истины, в иллюзию. Если же русский человек сможет сбросить с себя это наваждение, сбросить с себя навязанные ему ложные понятия о мире, то он станет поистине опасен для своих врагов и с помощью своего интеллекта, своей силы и своей природной жесткости отстоит границы «Русского мира».

Здесь же, на этой базе, в отдельной секции жил и наш командир батальона. Мы с ним кивком головы, бывало, здоровались, когда сталкивались в коридорчике, где складировали оружие. Из этого коридорчика также можно было попасть и к нам в большой зал, и в секцию, в которой жил комбат со своими заместителями. У них, комбата и командиров, и на ротации не прекращалась работа. Кстати, в этом же коридорчике стояло тяжелое оружие. Здесь было два «Корда», один «Утес», пулеметы, лежали минометы 82-е и АГС, помнится. Все это в одно время по прибытию сюда чистили те, кто заведовал всем этим оружием. Мы, кстати, штурмовики-стрелки, автоматы свои не сдавали, и оружие наше было всегда при нас, так же как и БК к нему. У меня, к примеру, в рюкзаке еще две гранаты лежали и, наверное, так было не только у меня, уверен в этом.

Я раза четыре выходил в магазины, так как мне надо было сопровождать группы кашников. Ко мне уже потом кашники подходили и предлагали с ними сходить до магазина. Поэтому немного смог увидеть этот город, Дебальцево. Краем глаза посмотрел на него, и мне хватило понять то, какая жизнь здесь. А жизнь там похожа очень на ту самую жизнь, которая у нас началась сразу после падения советской власти. Город замер после падения СССР. Так, проходя мимо домов и магазинов, с их картонными вывесками, на которых значились слова «Продукты», «Хлеб», «Магазин», я не мог избавиться от того ощущения, что я попал в город-призрак, или в «город воспоминаний». Вы смотрели когда-нибудь художественные фильмы, в которых герои попадают в советское прошлое. Здесь тоже было советское прошлое, но прошлое далеко не веселое. Сбиты уже давно советские лозунги со стен домов, нет красных полотнищ на зданиях, не звучит музыка времен СССР, но дома-то и вывески на магазинах все те же. Все те же серые дома, с их балконами, за которыми не видно окон, потому как там на веревочках висит белье.

Вот стоят кирпичные двухэтажные дома с деревянными рамами, у подъездов деревянные скамейки, а по бокам дорог – те самые советские столбы. Когда наступает ночь, город погружается в темноту, и только где-то еще виден свет в одиноком окне, и высокий фонарь освещает перекресток дорог. Здесь нет ярких витрин, из которых льет свет наружу, здесь нет этих самых «Пятерочек» и «Магнитов», здесь не увидишь торговых центров. Здесь все замерло как в усыпальнице фараона. Представьте себе усыпальницу фараона, его гробницу, стены которой несут изображения праздников и сидящую за столами знать, или плодородные поля, на которых мирные египтяне убирают урожай, или же какие другие события из жизни Древнего Египта. Представили? А подумайте только, что все эти картинки на стенах отлично сохранились спустя три тысячи лет, хотя цивилизации египетской давно уже нет. Нет ни ее религии, ни ее народа, ни ее фараонов, ничего нет, есть только картинки на стенах гробниц. Так вот здесь то же самое с этими городами на Донбассе. Такое чувство возникает, что вокруг тебя картины из прошлого, картины давно ушедшей советской цивилизации. Только картины живые. Наверное, поэтому сюда едут многие, чтобы встретиться со своей молодостью, которая отсюда еще не успела уйти. С другой стороны, жителям этих городков также представляется посмотреть на своих внуков, пришедших к ним из будущего. И если Киев завис в ельцинской действительности девяностых и выбраться уже оттуда не сможет без нашей помощи, то Донбасс еще только перешагнул черту исчезновения СССР и никуда более не двинулся, остановился во времени. Донбасс уже не в СССР, но и еще не в ельцинском разврате и угаре, там время остановилось. И может быть, это и не плохо сейчас. Именно сейчас пока…

Как я уже обозначил, Дебальцево было только временным нашим пристанищем, и нам отдых и учебу предстояло провести в другом месте. Здесь мы пробыли четыре дня. За это время я встретил своего знакомого, бывшего замкомвзвода со старой точки, который шел вместе с нами на штурм, а потом по ранению попал в госпиталь. Это он тащил несколько километров на себе раненого бойца, будучи сам ранен в руку. Он, заметив меня, рассказывал про меня веселые истории, которые меня нисколько не злили. Правда привирал, так как в его историях я выходил совсем уж выдающимся героем, каким не был, я просто выполнял свою работу, как ее выполняли и другие. Однако моя жизнь тогда на точке, где он был одним из руководителей, видимо запечатлелась в его мозгу. Чего только стоят его рассказы обо мне, как я с десяток дней жил рядом с двухсотым или как я потерялся, а потом нашелся и привел с собой еще четырех потеряшек. А может быть, просто он радовался тому, что встретил в моем лице знакомого человека.

Стены зала, где мы отдыхали на спальниках, были местами исписаны. Эти надписи представляли собой рунические знаки. Один раз боец, поглядев на такие знаки, сказал, что это, наверное, украинцы писали, я ему ответил, что руны сейчас популярны и в России также, и скорее всего, это писали наши вагнеровцы, которые до нас здесь останавливались. Да, я помню надпись на стене рунами. Она выглядела так: «RF£F», что и обозначает, если на современный русский перевести, – «Раса».

Одним словом, рунические знаки были популярны как у нас, так и у тех, кто сражался с нами на той стороне. Это нормально. Почему люди должны отказываться от рун, которые являются нашей историей? Или нам теперь предлагают вечно с красными звездами ходить? Это теперь наши традиции? Я не согласен с этим. Я еще раз повторюсь о том, что как в подразделениях ГРУ, так и в наших подразделениях, бойцы часто носили на своей форме и на тех же касках рунические знаки. Это обозначает, что у людей в наше время проявляется большой интерес к старым, древним русским традициям дохристианской Руси, а ведь течение родноверов, которое и придерживается таких традиций и также использует такую символику у себя, является частью русского национального движения. Мировоззрение родноверов можно более тесно связать с воинским ремеслом, и потому рунические знаки и используются подразделениями спецназа всех родов войск и ведомств, а также разными военными компаниями.

Здесь же был с нами и командир с позывным «Саратов». Он часто ходил в патруле по Дебальцево и загонял на базу те группы бойцов, которые очень уж загуливались по городу. Да, наши руководители четко контролировали свой личный состав, так как если что… с них спросили бы жестоко. Но пришла пора уезжать с этой базы, и мы начали уходить партиями, грузясь на «Уралы». Я уезжал с базы вечером, со мной вместе в одну партию попал и Агама. Ехали вместе. Сухов уехал раньше.

Прибыли мы ночью на объект. Миновали ворота, потом где-то машина поворачивала и наконец остановилась. Выгрузились. Вокруг здания, похоже на завод. Да, это был завод по производству бетона, а точнее если, то слово «был» как раз в тему. Теперь этот некогда завод представлял собой пустующие корпуса с разбитым ржавеющим оборудованием. Мы расположились в глубоком бункере, с длинной бетонной лестницей, спускающейся вниз. Глубина бункера была не менее десяти метров. Маленький земляной холм, в котором была дверь, ведущая к лестнице, скрывала то, что находилось внизу. А внизу… После того, как вы спустились по лестнице вниз, попадаете на площадку два на два метра, справа от лестницы вход в само помещение бункера. Вход перекрывался стальной дверью, толщина которой была внушающая, наверное, сантиметров двадцать или двадцать пять. Тяжелая дверь. Внутри помещение делилось на два зала, каждый из которых в ширину метров по десять, а в длину метров так пятнадцать. Были там и маленькие комнатки. У потолка видны старые проржавевшие системы для подачи воздуха, вентиляция. Однако все это уже не работало. Помещение пришло в упадок. Туалет отсутствовал. И умывальник сделали просто в одной из комнатушек. Вдоль стены поставили длинный стол, чтобы там кипятить чай или готовить еду. Установили обогреватели, пушки такие, нагнетающие горячий воздух.

Мы с Агамой расположились на настилах из досок в дальнем зале. С нами здесь жил и Регби, только он занял маленькую комнату и соседствовал там с кем-то из своих диверсантов. Да, теперь он стал инструктором по подготовке диверсионных групп и разведгрупп, он же будет здесь нас натаскивать в корпусах завода, как штурмовиков. Я свой спальник положил с краю, рядом со мной был проход, за которым стоял кухонный стол. Отсюда, с моего места, очень хорошо можно было смотреть телевизор, который прикрепили к стене над кухонным столом. Рядом со мной расположился Агама. За Агамой улегся Ложка, а за Ложкой разместилась целая компания цыган, человек пять. Видимо, их как добровольцев забрали с мест лишения свободы. Эти цыгане держались, насколько я помню, всегда вместе и отстраненно от всего коллектива. Они как бы были инородным телом, волею судьбы встроившимся к нам. Настилы из досок, на которые устилали спальники, шли в нашем зале в два ряда. Ряд у нашей стены и ряд у стены противоположной, и посередине между этими настилами проход. А в другом зале, что ближе к выходу, настилы были расположены тоже по такому же принципу.

Всего нас здесь было не менее ста человек. Да, не меньше. Остальные расположились в других корпусах бывшего завода. Обычно это были первые этажи корпусов. Руководители наши жили и работали в немаленьком гараже, рядом с КПП, который располагался у ворот объекта. Там был и Саратов, и Якут, и многие другие. Но Якут, комбат «Тройки», на объекте постоянно не находился. Видимо, и без нас дел достаточно. Однако поставки нам продовольствия он контролировал часто сам лично. Бывало, приедет машина с бочками, в которых каша, суп и другое, а он уже сидит в своем «Патриоте» рядом с бункером. Сначала сюда доставляли обычные пайки, наборы с едой, укомплектованные в коробки, но затем перестали это делать. Стали нам привозить каши, супы, чай или компот в бочках, и вместе с этими бочками доставляли и хлеб. Каши всегда были с мясом, как и супы. Хлеб белый и черный. Привозили и булочки, и масло сливочное, и другую еду. Откармливать начали. Сначала дали отдохнуть, привести себя в порядок. Сводили в баню, которая работала здесь же, в городе. Город какой? Стаханов – да, город Стаханов. Я, кроме бани, еще и ходил вместе со своими соратниками по оружию один раз в частную сауну. Вымылись, погрелись и назад. Нас было много, и рассиживаться некогда. Одна партия бойцов вымылась, идет за ними другая, так и мылись. Устроили баню из всего что было, на самом бывшем заводе. Однако эта самодельная баня походила более не на баню, а на этакое теплое помывочное помещение. Однако и здесь мы вели дежурство по графику. Каждый боец обязан был один час в сутки отстоять на посту Кто-то был расписан в охранение бункера и стоял у входа в бункер, а другие приписаны к складу с оружием, что находился рядом с бункером, через дорогу Я вот как раз и охранял этот склад с оружием. Склад представлял собой небольшое помещение, в котором ранее бетон производили. Здесь, в этом помещении, разделенном на большую комнату и маленькую, стояли АГС, пулеметы, лежали гранатометы разных модификаций, противотанковые системы, «Корды», «Утес» и много БК ко всему этому. Часто сюда приезжал грузовой «Урал», и тогда с десяток человек выходили из бункера выгружать из кузова ящики с БК. Выгружали и сразу заносили ящики на склад. Иногда наоборот, БК загружали из склада в машину. Дело все в том, что мы не просто здесь должны были отдыхать от окопов, но еще и тренироваться. Отсюда, с бывшего завода, мы выезжали часто на полигон. Полигон представлял собой большую площадку или поле, окруженное высокими холмами. Расскажу, как выглядели тренировки.

Так, еще вечером расписывался состав тех, кто поедет утром на полигон. Утром собирались, по форме – бронежилет, разгрузка, каска, оружие. Загружались в грузовую машину и ехали до полигона. Затем выгружались. Здесь, на полигоне, разбивались на группы. Вот представьте себе: на одном конце полигона работают люди с «Кордом». Показывают командиры и инструкторы устройство «Корда», боекомплект его и также ведут затем из него огонь по мишеням, которые находятся по ту сторону поля, внизу высокого холма. Вся группа, которая работает с «Кордом», стреляет из этого оружия. То есть каждый боец должен выстрелить из пулемета. Затем, после «Корда» боец может перейти в другую группу, которая занимается работой с автоматом Калашникова. И в этой группе люди работают – стреляют по мишеням из разных положений, учатся атаковать в составе группы. Затем боец может дальше перейти в другую группу. Например, в группу, которая работает с пулеметом Калашникова, и здесь изучи устройство этого пулемета и научись из него вести огонь. Здесь же работает и группа снайперов, которые уже отрабатывают свое умение на холме. Там, на холме инструкторы показывают устройство снайперской винтовки, БК к ней и учат вести огонь из нее.

Мне, лично, очень понравилась СВД. По целям попадал и принцип работы с ней усвоил хорошо. Конечно, здесь навыки нужны, но если она ко мне в руки попадется, то по противнику смогу вести огонь. Интересно показалось в СВД то, что принцип работы с ней совершенно иной, чем, к примеру, с автоматом Калашникова. Понятно стало, почему этим оружием работают люди особенные, склонные к одиночеству, наверное, или к индивидуальности. Сам способ применения этой винтовки предполагает особый, серьезный подход к делу, внимательность, осторожность и понимание самой природы. Природы? Если при штурме с автоматом не важен ветер, то с СВД ветер имеет значение. Это как пример. Кроме того, снайпер должен быть хорошим тактиком и немного стратегом, он обязан просчитывать ситуацию на несколько ходов вперед. Но как работали с СВД, я на страницах книги рассказывать не буду. Идите в армию и учитесь это делать сами. Но что значит поработать с оружием в разных группах? А это значит, что вагнеровец обязан был знать и уметь применять разные виды оружия. Здесь же, на полигоне, мне удалось изучить и пистолеты. Это пистолет ТТ и пистолет Стечкина. Здесь же Регби занимался созданием диверсионных групп и разведгрупп. Я видел на полигоне тренировку одной из диверсионных групп. Один раз, проходя мимо такой группы, я остановился послушать инструктаж Регби.

– Все зависит от того, как вы двигаетесь… В двигающуюся мишень очень трудно попасть. Двигайтесь, не стойте и не лежите на месте. Наступая, уходите вправо и влево. Как иначе без потерь брать украинские укрепы, атакуя в поле. Был случай, когда хохлы окопались у лесополосы, и мы в группе из восьми человек накатывали на них по полю. Лавировали. Вот именно так накат делали, как мы с вами здесь отрабатывали сегодня. Без потерь взяли их окопы. Они просто отошли. Поняли, что не остановят нас. Попасть просто не могли в нас, когда мы наступали. В общем, можно брать их укрепы и без потерь, – объясняет Регби свою тему бойцам.

Кстати, Регби взял к себе в диверсионную группу и того самого молодого парня, Ложку. Ложка был рад, да так, как будто его пригласили не в диверсионную группу, а отдохнуть где-нибудь, на каких-нибудь Багамах или посетить Париж, с остановкой в лучшем отеле этого города. Он уже в бункере радостно рассказывал мне эту новость.

– Меня Регби к себе взял, – с воодушевлением и непритворной радостью рассказывал о своих делах Ложка. – Теперь правда и спать меньше придется, ведь у нас и ночные тренировки будут. Уже скоро на ночные тренировки пойдем, – говорит мне Ложка, и вижу я, что у этого молодого парня горят глаза, у него появился смысл в жизни, и, наверное, теперь его судьба пойдет уже другим путем. И возможно, я когда-нибудь услышу о том герое России, который начинал свою работу еще в группе «Вагнер». Возможно, я узнаю в этом герое, получающем из рук руководителя государства высшую награду страны в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца, того самого парня, с очень простым позывным «Ложка». Все может быть…

Ложка спал рядом, за Агамой. И иногда рассматривал его. Вот так сядет он на свой спальник и сидит, о чем-то думает. Все уже в возрасте вокруг него бойцы, а он молодой еще по годам своим. Двадцать два, насколько я помню, ему тогда было. И что-то в нем такое ощущал я, что есть и в моей дочери, Екатерине Львовне, которая была сейчас дома, училась в своем колледже на педагогическом отделении. То ли по характеру они одинаковые были в чем-то, или черты лица где-то у них были схожими, например, прямой нос, что у той, что у этого… Или, может быть, в Ложке, как и в Екатерине Львовне, я ощущал те же бойцовские качества, смешанные с любопытством к жизни, желанием все узнать и все узнанное обсудить. И подумал я тогда, что если вдруг так придется моей дочери побывать в подобной ситуации, и вот одна она будет, то кто ей советом хотя бы поможет… Потому к Ложке я испытывал особое чувство, сходное с чувством, которое проявляет отец к своим детям.

Как-то разговаривали мы с Ложкой.

– А кто у тебя дома сейчас остался? Мать и отец ждут тебя, верно? – говорю я Ложке.

– Никто меня не ждет дома, – отвечает мне он. – Мать у меня – женщина очень жестокая. Бывало, ем суп и пролью на стол каплю супа, так тут же получу рукой по голове, причем сильно, еще и оскорбит. Все время мы так с матерью жили. Ругались. В детстве особенно била она меня. А когда меня посадили, дали мне пятнадцать лет срока, то по телефону она на меня кричала и говорила мне, что я больше ей не сын, так как целых пятнадцать лет меня не будет, и потому ухаживать за ней некому теперь. Я сижу там, а она меня оскорбляет, кричит на меня в трубку. Два года прошло, и с тех пор и не разговаривали мы с ней.

– А кем хочешь быть? Учиться когда-нибудь хотел? Может быть, после войны тебе на работу поступить и потом еще и на заочное отделение куда-нибудь, в колледж или в институт? – интересуюсь я у него.

– Я хочу в колледж поступить, – говорит мне Ложка. – Думал об этом я, мне техника нравится, хотел бы пойти на машиностроение.

– Знаешь что, Ложка, ты, когда вернешься назад, то деньги не трать зря, а положи их в банк надежный. Сними себе квартиру. Денег у тебя будет около трех миллионов, наверное. Найдешь как работу, поступай обязательно в колледж. Тебе учиться надо. А как найдешь работу и квартиру снимешь, то к матери зайди все же. Жить с ней не живи. Разные вы, и человек она, похоже, трудный. Но контакты установи с ней, после войны у тебя с ней все наладится. Но держись от нее пока на расстоянии. Помогай ей, если что попросит, но не переусердствуй с помощью тоже. Потом поймешь, о чем говорю. Если найдешь хорошую девушку, женись, только на серьезной девушке женись. Лучше на учительнице, которая в школе работает. Дело в том, что эта профессия подразумевает особое поведение в обществе и сам коллектив учительский держит в рамках женщину-учителя. Но это сам смотри. А если что не получится в жизни, то не огорчайся, духом не падай и возвращайся снова в «Вагнер». Только деньги не трать зря, они в жизни имеют особое значение. Они как твоя твердыня, как твой фундамент, на котором ты будешь строить свою жизнь. Переведи рубли в золото или в евро. Так надежнее. А возможно, если вернуться сюда снова захочешь, и военным, может быть, станешь. Лет тебе совсем ничего, и потому успеешь все в жизни, – говорю я Ложке и пытаюсь ему донести этими словами, что жизнь у него только начинается и теперь обещает быть очень интересной, даже очень перспективной.

Бывало, я уже засыпать начинаю, как слышу, кто-то тихонько ко мне подходит к настилу, я же с краю сплю. Этот кто-то садится рядом со мной на корточки и трогает пальцами осторожно мой спальник, чтобы я открыл глаза… Да, это Ложка. Он иногда так подойдет ко мне и скажет заговорщически: «Старый, а старый, у тебя нет ли чего вкусного, конфет там…» Я киваю головой ему: «Есть все». Встаю, роюсь в пакете своем и подаю ему печенья или конфет. Да, кстати, Ложка потом и в ночные тренировки уходил, бывало, только под утро возвращался, и по нему видно было, что нравится все это ему. Нашел он себя в этом. Все-таки быть диверсантом или разведчиком это не для каждого, это, своего рода, элита любых родов войск и военных компаний. И, разумеется, что внутренне себя здесь человек соотносит к особому положению, или, так скажем, к особой военной касте. Это хорошо.

В один из дней к нам в бункер пришла целая группа раненых. Они расположились на пустующих местах. Гляжу, а по ту сторону через проход у стены раскладывает не спеша свой спальник какой-то мужчина. Поворачивается в мою сторону. Оказалось, что это тот самый Самбо, с которым мы вместе начинали боевой путь. Он обрадовался, когда меня заметил. Рассказал мне о себе.

– Когда ты ушел с группой, я потом долго там не пробыл при штабе. Меня в зеленку перебросили. Стояли там. Окопы. Я пулеметчиком был. Укры тут же рядом около нас стояли. Даже слышно было, как кричат или громко разговаривают иногда. Или там стучат молотком, топорами, строили что-то, блиндажи, наверное. Стреляли друг в друга мы потом постоянно.

– Пострелять-то успел? – спрашиваю я его, улыбаясь.

– Конечно. Я из пулемета по ним бил, – говорит мне Самбо. – Но меня ранило. Так рвануло, что бронежилет разорвало. У меня ведь легкое задето осколком и живот весь вывернуло. Мне в живот вот такая втулка влетела, – показывает руками Самбо, и я определяю размер втулки сантиметров в пятнадцать. – У меня втулка эта в животе, а жара началась, стрелять начали, и командир мне говорит, чтобы я эвакуационную команду не дожидался, а сам уходил своими ногами на эвакуацию. Вот я с этой втулкой такой в животе и с осколком в легком и бежал как мог на эвакуацию. Дошел. Лежал долго в Первомайке. Ходить поначалу нельзя было. Перевели в госпиталь в Луганск. Потом вот вроде зажило, но мне кофе крепкого нельзя теперь и курить нельзя, но я покуриваю все равно. Там в госпитале я встретил человека, в которого ты стрелял тогда ночью, он оказался командиром и сказал, что пуля около его головы прошла. Я рассказал ему, что это ты, Провиант, в него выстрелил. Мужики и он хохотали над этим долго. Теперь я хожу плохо. Мне залечить все надо. Я потом все равно вернусь в «Вагнер», не в охране же мне работать дома. С матерью говорил по телефону. Я позвонил и сказал, что все у меня хорошо и что я в другом лагере под Ростовом сижу. А она мне говорит: «Что же ты врешь-то мне, я же знаю, что ты на войне и что ты ранен». Рассказали ей про меня. Ждет теперь меня домой, – рассказывает о себе Самбо, и понятно по нему, что еле ходит. И понятно также, что раньше срока его не отпустят домой. Потом мы с Самбо часто вместе чай пили и курили.

Но остановлюсь я здесь на рассказе Самбо о матери и ее реакции по поводу того, что ее сын не сидит в лагере, а воюет. Так вот, дело все в том, что любые родители хотят гордиться своими детьми. Любые. И, конечно, горе для матери, если ее сына посадили в тюрьму, в лагерь, а больше горя еще и доставляет родителем тот факт, что общество осуждает их детей, и их же, самих родителей, осуждает за эту тюрьму и лагерь. Людям трудно жить в таком состоянии всеобщего осуждения. Родители нет-нет да думают о своих детях, которые где-то на чужбине отбывают свое наказание. С одной стороны, думы о ребенке, сколько бы лет ему ни было, а с другой – родитель чувствует к себе неприязненное отношение в обществе. И ладно, если это город хоть большой, а если же это поселок или маленький городок, где все друг про друга все знают и обсуждают любые новости? Сердце матери разрывается, и часто ей приходит мысль о том, «что же это за горе такое у меня родилось, что ничего-то у него в жизни не получается…» И сам сын непутевый, оказавшийся вдруг в заключении, в тюрьме или лагере, страдает от того, что не смог оправдать доверие родителей. Страдает сын от того, что не стал тем, кем могли бы гордиться его отец или мать, – не стал профессором, не стал инженером, не стал знатным комбайнером или умелым мастером, а стал сидельцем. Думает человек обо всем этом, хоть и не сознается в том. Тихо думает, молча думает. И тут война. А на войне этот человек начинает проявлять себя поистине героически. И проявляет он себя, не щадя своей жизни, мстя жизни прошлой, непутевой, и воюя за жизнь новую, достойную. Воюет теперь сын за Россию, но Россию свою, и в этой «новой России» его уважают люди, им восхищаются дети его, и родители в «его России» гордятся им. Вот за такую Россию он, этот сын, готов проливать свою кровь и готов даже умирать. А теперь представьте ситуацию. Сын в лагере сидит, мать дома находится. И вот раздается звонок в родительском доме, мать берет в руки телефон.

– Здравствуйте, Марья Ивановна. Ваш сын, выполняя на СВО боевое задание, героически проявил себя. Награжден. Сейчас он ранен и находится в госпитале. Благодарим вас за такого героя, им можно гордиться, – говорит твердый и спокойный голос из трубки, и все это мать слушает про своего сына Представили?

Да, пусть я утрировал немного ситуацию со звонком, но не очень-то и утрировал… Дело не в этом. Главное, представьте все это в своем воображении. Представили? Вот что значит звонок домой для многих и многих кашников. И понятно, что слезы радости и гордость за своего сына ощущает теперь и мать его, и отец его, и дети его, и жена его. А если им, сыном, гордится кто-то, кто-то верит в него теперь, то он, сын, будет стремиться укрепить веру в себя. Только поверь в человека, скажи ему, что он может все, и этот человек тогда по одной вере вашей сможет горы свернуть. Надо людей тащить вверх, а не угнетать и стараться их затоптать, – нам необходимо общество господ, а не общество униженных рабов. Вы или господа, или рабы – другого не дано. Нет середины. За девяностые годы мы «потеряли» миллионы людей, так давайте вытаскивать тех, кого еще можно вытащить наверх, спасти. Не все еще «погибли» за те перестроечные и девяностые годы в той необъявленной войне – вытаскивайте всех, кого еще можно вытащить. Подумай, читатель, о чем я пишу. И потому, когда вы думаете, что вот они вдруг снова преступление совершат, вернувшись назад домой, вспомните о том, что они прошли и какой ценой купили свою новую жизнь. Они-то знают точно цену новой жизни. Да, кто-то и дурак такой, что неисправимо глуп, но таких мизер, а подавляющее большинство готово строить свою жизнь правильно, и строят ведь…

Кроме выездов на полигон, дежурств на постах, проводились здесь и занятия в корпусах бывшего завода. Приведу пример. Согласно составленному вечером списку, отбирались люди по группам, кто у какого инструктора будет заниматься. Вот я попадаю в список к Регби, который сегодня, к примеру, ведет занятия, на которых будем отрабатывать учебные штурмы здания. Вот здание перед нами, Регби ставит задачу атаковать противника, который засел в этом корпусе завода, и по команде Регби мы начинаем учебный штурм. В ходе этой игры обозначаются недостатки при действиях сотрудников, даются советы, как избежать тех или иных ошибок. Регби учит преодолевать территорию между нашим расположением и самим зданием, учит заходить в здание, зачищать его помещения от противника и занимать этажи, проходя лестницы, занимать позиции в здании. Я помню, как на таком учебном занятии, когда мы уже отрабатывали разные приемы войны на втором этаже, задали бойцы Регби вопрос о том, как можно все же преодолеть с меньшими потерями территорию перед зданием. Он с улыбкой, глядя на меня, сказал:

– А я вот там, на крыше… – показывает Регби на соседнюю крышу здания, которое видно нам из окна, – посажу двух сионистов, которые вас при штурме прикрывать будут, – говорит он, улыбаясь мне, и я только понимаю, что он меня с Суховым имеет в виду. Стою и тоже улыбаюсь, и думаю, что запомнил меня и Сухова Регби теперь насовсем, после «Галины-29».

Да, кстати, диверсионные группы Регби и ночью тренировал, как я уже сказал, и один раз, когда мы стояли на усиленном посту, вдвоем, на складе с оружием, к нам подошел Регби.

– У вас точно магазины пустые? – спрашивает он нас. Мы отвечаем, что патронов в магазинах нет, хотя, конечно, они были. – Вы смотрите, если вас сегодня спи… то получите от меня того же, – предупреждает нас Регби. Дело все в том, что его группа тренировалась и на охраняемых объектах, и он все же должен был предупредить нас, чтобы реакция наша была в случае чего адекватной, если вдруг его человек попадется нам здесь в ночное время. Они проникали на охраняемые объекты, делали фото оружия и уходили. Фото, сделанное на охраняемом объекте, обозначало, что курсант-диверсант задачу выполнил. Одним словом, они тренировались. И работа их была не из легких тоже, проползи-ка четыреста метров по грязи от точки А до точки Б, чтобы еще и не заметили тебя. Потому я и говорю, что разведка и диверсии – это дело для молодых людей.

Видел я здесь и человека, про которого мне сказали, что он из «Ахмата». Этот человек два раза что-то делал возле нашего склада с оружием. Говорили, что ахматовцы стоят где-то тут рядом. Однако меня более всего удивил его вид. На нем была черная пятнистая камуфлированная форма, которая, чувствовалось, если и была не новая, то явно мало ношенная, вернее, не потертая. За спиной у него был УАКС.

«Форма у него совсем новая. Как он с этой штуковиной, с УАКС, не опасается ходить здесь… А если напорется на диверсионную группу украинскую? Или они здесь совсем расслабились, раз в тылу находятся… УАКС в серьезном бою не оружие. Он на передовой был ли, интересно? Или он здесь, в тылу, сменил АК-74 на УАКС? Или он никогда и не имел АК-74, и им положен только УАКС?» – думал я тогда, разглядывая этого человека в черной пятнистой форме и задавая сам себе вопросы, на которые не мог найти ответов.

Выскажу и ту мысль здесь, что война и вправду сильно меняет людей. Вот один пример из жизни в том самом бункере. Телевизор здесь всегда был включен. Большой телевизор, плоский, или, как говорят горизонтальный, который принесли откуда-то, и не важно, откуда. Главное, что он был там. Купили, наверное, так как по-другому его было не приобрести. Мародерство каралось вплоть до смертной казни, и это реалии «Вагнера», и никто тебя бы не пожалел, и отбросим все лживые фантазии либералов, рассказывающих о том, как вагнеровцы, видите ли, «унитазы советские домой по почте отсылают». О смешных и мерзких вещах либеральной оппозиции и совсем не оппозиции я здесь говорить не собираюсь и время ваше на это тратить не буду. Так вот, я напомню, что телевизор у нас висел на стене, и большинству его было видно с их же спальных мест. Кто не мог со своего места видеть экран телевизора, приходил в наш зал и смотрели его у нас. Показывали нам по нему учебные фильмы, а также и новости с телеканалов российского телевидения. Шли здесь разные и боевики, и фильмы про светлую любовь, и кинокомедии, и даже, помнится, мы смотрели художественный фильм, который назывался «Монах и бес». Да, этот фильм понравился всем своими добрыми нотками и какой-то наивной чистотой. Но я помню, был один момент, когда включили… и на экране вдруг появилось порно. Порнофильм кто-то решил поставить. Смотрим, а там, на экране телевизора показывают женщину голую, которая орет как бешеная от того, что с мужчиной занимается сексом, все во всей красе… Так вот, сразу же все опустили глаза или отвели лица в сторону, как будто не видят этого и «отстаньте, мы здесь занимаемся своими делами», мол… И пяти минут не простояло это порновидео на экране телевизора.

– Выключи эту дрянь! – крикнул кто-то очень громко, и порно с экрана пропало. И как только появилась новая картинка в телевизоре, кино какое-то из 1980-х годов, все снова с интересом уставились в экран. Никогда больше порно не включали. О чем это говорит? А вы говорите кашники, вы говорите Проект «К», преступники, мол. А большинство подавляющее, почти все здесь в бункере, были с Проекта «К». К чему это я? А к тому, что война меняет людей очень сильно и порой безвозвратно. Вот только на этом примере если рассудить… Всем надоела окопная грязь, все устали от животного состояния войны, когда противника в бою без сожаления надо рвать на куски. Кровь, раны и смерть, окопная грязь – от всего этого люди устали, и они желают хоть здесь, на ротации, уйти подальше от любой грязи, и хоть пусть через телевизор, но соприкоснуться с чем-то чистым. Порнуха? А порнуха, голые девки, проститутки со своими стонами это и была грязь, в этом люди здесь увидели грязь. Не наигранно они отвернулись от порнофильма, а всем своим существом его не восприняли, они его отринули на нравственном уровне, на уровне органическом. Потому, я думаю, что человек, пройдя войну, становится нравственнее, чище и даже добрей, так как понимает теперь цену мирной жизни, цену чистым, добрым отношениям. Потому война не только очищает человека, она делает мудрым даже 22-летнего парня. Я помню слова этого же Ложки, который высказал ту мысль, что, дословно, «подобраться ближе к украинскому БМП и выстрелить из гранатомета по нему – это надо дух иметь, и это тебе не на лагере блатовать…» – в этих словах мудрость. Ложка понял, кто и чего стоит в жизни и как проверяется ценность человека.

Здесь же, в этих более спокойных условиях, у нас было больше возможностей ближе познакомиться друг с другом. Я узнал историю нашего пулеметчика Агамы. Мы часто с ним разговаривали о жизни.

– Я живу около Астрахани, – рассказывает о себе Агама. – Восемь лет в лагере отсидел и вышел потом. Вернулся домой, побыл немного дома, и все не так мне там было, к жене уже не вернусь, хотя она меня уговаривает жить вместе. Но не вернусь. Один буду жить. Куплю себе квартиру в Астрахани и жить там буду. Хозяйством заниматься надоело, и отвык я уже от хозяйства. Я до лагеря, в котором отбывал, занимался фермерством. У меня хозяйство очень большое. Лошади, овец только пятьдесят голов и птица. Коровы, быки. Все время думаешь о кормах. Это дело серьезное, хозяйство. Вот тут все в форме военной ходят, так у меня дома на ферме много такой формы было, ведь все родственники мои военные. Все в войсковой части работают. Войсковая часть рядом с нами стоит. Родственники мне много такой формы привозили, она нужна мне была как спецодежда для работников. У меня двенадцать человек работало тогда на ферме, но я при том еще и нанимал, бывало, людей на временную работу. Когда меня посадили, то я родственникам отдал хозяйство вести. Они своими деньгами ферму обеспечивали, вкладывали в нее, следили за всем. Теперь мне им по совести отдать надо. Заработаю денег в «Вагнере» и отдам. Хотя я знаю, что не возьмут, скажут, что «вот ты воевал, а мы деньги у тебя брать будем, что ли», они такие у меня. Но надо сходить и отдать все равно. Ферму мою они сохранили все же. Я ее продам. Скот весь продам. И уеду в Астрахань жить. С женой уже не могу, отвык от нее совсем, хоть и детей ко мне приводит, чтобы вернулся только. Но дети – это дети, а с женой никак не хочу. Чужими людьми мы стали друг другу. Я вот тут смотрю на наших и удивляюсь некоторым. Чуть что и ругаться иногда начинают или выяснять кто прав, а кто виноват. Нельзя так здесь. Здесь не лагерь, здесь война, а на войне, как на войне. Если что, терпеть надо. Жить вместе приходится и в разных условиях, и в окопе порой вместе находиться. Ну, ладно еще там, на передовой, но здесь тоже война, она еще не закончилась и на ротации нельзя расслабляться тоже. Богатый я человек. Очень. Так получилось только, что в лагерь сел. А пулемет мне нравится, в нем мощь чувствуешь огромную, – заканчивает свой рассказ Агама.

На ротации, в бункере, встретился я и с нашим бывшим командиром Амброй, который у нас начинал на «Галине». Я его спросил тогда о настроении, и он с довольной улыбкой ответил, что у него «настроение как всегда лирическое». Сухов иногда заглядывал к нам, и мы с ним успевали немного поговорить. Он остановился далеко от нас, напротив склада с водой, в бывшем административном корпусе завода на первом этаже. Мы с ним, бывало, встречались и на этом складе, когда я вызывался за водой сходить. Побывал я у него и в новом его «жилище», где он обустроился, однако у нас все жилища и спальные места очень уж похожи были друг на друга.

Здесь, на войне, попадаются люди удивительные и из разных регионов России. Но никто не делает разницы между волгоградскими и ростовскими, или там ростовскими и астраханскими, или татарстанскими и ивановскими, или московскими и нижегородскими. Все здесь мы в одном корыте, корыте войны, и от нашей сплоченности зависит наша жизнь и удача в боевых операциях. Все мы здесь русские, и название наше – русские, это как марка, как единое обозначение нас всех. Встречал я здесь на ротации и человека из Казахстана. Это был молодой парень, лет двадцати пяти, бодрый и всегда занятый чем-либо. Мать у него была казашка, а отец русский. Он потом к минометчикам был переведен и там командиром расчета стал. Возвращаться он после «Вагнера» никак домой не хотел.

– Мне в Казахстан обратно нельзя, меня там судить будут за наемничество. Я после этой командировки паспорт российский получу и отправлюсь в командировку в Африку. В России жить буду, – говорит он нам. – Они там, в Казахстане, другие совсем все, да ну их всех… В культурной стране хочу жить, среди культурных людей… – так и сказал.

О политике здесь говорить не принято было, так как взгляды могли быть разные у людей, и все понимали, что такие разговоры только будут вызывать конфликтные ситуации. Или если не конфликтные ситуации, то некоторое недопонимание между людьми, а потому старались вопросы политики обходить. Доходило иногда до смешного. Один раз слышу веселый смех. Мужики смеются над одним своим товарищем.

– Ты посмотри на него… он хохол сам и воюет теперь с такими же хохлами. Ты стороны не перепутал, случаем, – чуть не хохот слышен в проходе в другой зал. – Как же ты можешь воевать теперь со своими родственниками?

– Я не хохол, – доказывает им боец. – Я украинец! Есть хохлы, а есть и украинцы, вот я украинец, – доказывает свою правоту вагнеровец украинского происхождения.

Так вот, о политике здесь открыто не рассуждали. Для всех и так было понятно, что есть мы и есть враг. Они и мы, так делился мир. Однако политические программы по телевизору или, вернее сказать, политические шоу мы все же смотрели с интересом. Часто телевизор работал на Российском канале или на Первом, или на НТВ, где происходили разного рода обсуждения на передачах по поводу СВО и других новостей. Часто смотрели по телевизору передачи, в которых показывали, как в студии разворачиваются обсуждения проблем СВО, а также передачи, в которых показывались кадры с передовой, прямо из окопов. Вот кадры из окопов вызывали недоумение и улыбки. Помню, как по телевизору показывали окопы и бойцов российской армии, которые в этих окопах и блиндажах ходят прямо в тапочках, а потом шли кадры украинских окопов и блиндажей, залитых водой.

– Украинцы не подготовились к войне, – говорит голос за кадром, и тут опять идут показы наших окопов. Печки, сухие апартаменты, устроенные в земле, часы на стене блиндажа и в углу иконка, все по-человечески.

– На полигоне каком-то снимали, – делает предположение кто-то из бойцов. – То-то Смарт тогда быстро и радостно сбежал из своего грязного, сырого окопа на ротацию… – слышен смех мужиков из нашего зала.

Затем переключаемся на другой канал. На этом канале идет политическое шоу. Выступают кандидаты наук по политологии, доктора наук по… общественные и политические деятели, и все обсуждают СВО. Один умнее другого, а этот другой красноречив и говорит лучше, чем третий, а третий хоть и молчит, но молчит с умным видом. Здесь же сидят зрители в студии, которые задают свои вопросы знатокам и сами выражают по поводу СВО свои мнения. Ругают Украину и приводят факты, которые тут же подтверждаются фотографиями и видео, ругают Зеленского и тут же показывают его фото. Затем, когда с Украиной они покончили, перешли к разбору американских политиков. Начали обсуждать Байдена, потом перешли вплотную к американской военщине. Появилось видео, на котором Байден говорит о мире, и что Россия еще не обращалась к мировому сообществу о мирных переговорах. И все вот в таком духе.

Мы с Агамой смотрим эту передачу, а рядом сидит боец, который пришел попить с нами чая. Засиделся с нами и начал тоже смотреть эту передачу по телевизору. Я выразил тут свое мнение насчет одной мадам, которая, как я подумал, высказала не совсем умную мысль по поводу отношений между США и Россией. Этот боец повернулся ко мне и сказал, что там написано было, что эта мадам является доктором политических наук, а потому она лучше знает.

– Вот эта дура лучше меня знает? – говорю я бойцу. – Ничего она не знает. Ты хоть представляешь, как они кандидатами и докторами наук становятся? Дипломная в университете шестьдесят страниц, усиль ее до трехсот страниц, и вот тебе уже кандидатская диссертация. А кандидатскую догони до шестисот страниц текста, и вот ты уже доктор наук! Вот и все. И одну и ту же тему разрабатывают, а в других темах не разбираются. Не разбираются, но высказывания из них так и льются.

– Так почему же она там, а мы с тобой здесь? – задает мне вопрос боец.

– А потому, что мы можем все! Мы можем быть и здесь, и там, на этом телешоу выступать, если надо, – объясняю я ему. – А кто их сюда возьмет, в группу «Вагнер»? Они по физическим данным и по морально-психологическим данным не пройдут на работу в батальонную тактическую группу «Вагнер». Их попросту не возьмут сюда, даже если они захотят очень. Потому мы здесь, а они, как ущербные люди, находятся там, так как здесь только умные и сильные нужны. Там, на этом телевизионном шоу, ты нести можешь любую чепуху безответственно, а здесь этого делать нельзя, так как здесь работа очень серьезная. Попробуй чепуху ляпнуть в рацию? Не так сказал или не те данные передал, и на тебе, могут погибнуть твои товарищи. Атам что хочешь, то и неси… В этом и отличие нас с тобой от них, мы люди серьезные, а они болтуны. Они об СВО рассуждают, а мы с тобой на этой СВО находимся! Так кто серьезнее, ты, боец «Вагнера», или она, которая рассуждает и здесь никогда не была? – чуть ли не кричу я уже этому бойцу, пытаясь ему всем этим сказать, что он умнее многих и достоин многого. Да, сорвался я здесь, и это со мной произошло впервые за все время пребывания в командировке. Однако надо все же иногда и так доносить людям ту мысль, что они имеют право на многое по определению, потому что кровь проливали за интересы России, а не просиживали в студиях, только рассуждая о войне.

Однако на этом я не успокоился, и когда шоу закончилось и боец ушел к себе на спальное место, я продолжил политический разговор с Агамой. Он с удовольствием меня слушал, так как устал, видимо, думать о чем-то о своем.

– Вот послушай, Агама. Деремся мы тут на Украине с ними советским оружием, и даже снаряды на «Гайке» грузили 1981 и 1991 годов выпуска. А если война надолго? А если война большая, с НАТО? А ведь эта война здесь может перерасти и в большую мировую войну. Значит, они будут укрепляться в военном положении, технически. Снова на Западе заводы военные заработают, и будут с нами воевать украинцы новейшими самолетами, танками, и ракетами по нам бить будут, а не из советских минометов и пушек. Возможно, и натовские войска вступят с нами в войну. Мы должны подготовиться к такому повороту событий. И значит, мы также должны создать развитую промышленность и начать выпуск новейшего оружия. Необходимы новые системы массового поражения, чтобы наши ребята не штурмами брали их точки, а сначала чтобы их сжигали ракетами или другими зарядами, и всех сжигали на точке, а затем уже мы спокойно эту точку без потерь занимали бы. Живем в двадцать первом веке, а воюем как в каких-нибудь 1970-х годах, – рассказываю я о своих мыслях Агаме.

– Это да, а почему думаешь, нет нового оружия? По телевизору показывают, как самолет сжигает все внизу ракетами. Показывают залпы реактивного оружия. Я здесь ничего такого не видел, – отвечает мне Агама.

– Так и я не видел. Похоже, что наверху все всех устраивает. Чтобы начать производить новое умное и сильное оружие, необходимы научные коллективы, которые будут создавать его сначала на бумаге и полигонах. Затем эти разработки должны вводиться в производство. Необходимы большие промышленные активы, это заводы. А у нас даже нет собственного станкостроения, все станки завозятся или из Китая, или немецкие, или американские. А те, кто вывозит наш газ, нефть и другие природные ископаемые, ввозят в страну товары, которые производятся в том же Китае, Германии и в США. Мы воюем, а они торгуют. Нам победить надо, а для того, чтобы победить, строить собственную промышленность – промышленность военную и гражданскую, и строить армию новую на новых принципах. А прообразом новой армии может быть наш «Вагнер». Чтобы выиграть большую войну, нужна развитая промышленность, это как закон войны. Там же, где возникает развитая промышленность, там возникает и средний класс, который всегда будет стремиться к установлению своей диктатуры в обществе через свои общественные и политические организации. А средний класс для либерального сообщества, лицом которого является сейчас Чубайс, опасен. Да, стране нужна сейчас промышленная партия нам во власти, суть партия русская национал-демократическая. Такая партия и должна создавать всю промышленность здесь. Спекулянты не могут создавать промышленный потенциал.

– Демократия? – спрашивает Агама.

– Да, нам нужна демократия. Знаешь, что такое демократия? Демократия – это не про свободы и волю вольную. Нельзя понимать демократию, как ее объясняют, подают народу всякие там Чубайсы. Чубайс враг, как и многие те, кто с ним рядом находится, и политическое движение его – это движение проамериканское. Это наши враги. Есть враг там, в окопах, который в нас стреляет, а есть враг внутри страны. Тот враг, что внутри страны находится, в разы опасней внешнего врага, так как он может влиять на политику всего государства, – объясняю я Агаме свое видение ситуации в стране.

В один из дней мы ходили, также разбившись на группы, смотреть устройство АГС и противотанковых систем. Когда я смотрел на противотанковую систему, которая состояла с виду из толстого ствола с лафетом, с четырьмя ручками по бокам и с колесиками, – конструкция советских времен, то подумал, что воевать этим оружием мы можем еще лет пятьдесят.

«Способы разведки изменились, это да. Карты теперь на электронике, и это да. Удобные рации, и это да. А все остальное мы решили из советских складов использовать? У нас даже птичек не хватает, а противник использует их вовсю, как расходники. Минометы 82-е и 120-е, оружие прошлого века. Почему наши берут людьми украинские точки, если эти точки необходимо просто сжигать с воздуха или ракетами, или другими системами массового поражения. В свое время, в 1969 году на Даманском могли жечь противника, теперь же работа делается штурмами. Хотя «Грады» тоже устарели…» – так я размышлял в тот момент. Я много об этом думал и потом.

Иногда мне не хотелось спать, и я лежал на спальнике с закрытыми глазами, думал. Думал о разном. Например, думал о словах Сухова, когда он сказал мне, что война выкашивает лучших. Мне это умозаключение казалось слишком громким и красивым для истины. В реальности в мире идет естественный отбор, природа не устает производить все новые формы жизни, она этим занимается постоянно. У природы свои мотивы оставить одних жить, а других отправить на переплавку, чтобы они обрели новую форму в этой жизни. Да, если начинается смертельная борьба между двумя стаями, то вперед выходят альфа-самцы, сильнейшие, чтобы встретиться с такими же альфа. В этом смысле, да, гибнут лучшие. Однако даже в борьбе лучших выживают лучшие из лучших. И потому Сухов прав только частично. Он по краю истины в своих рассуждениях ходил, но не все так просто… Есть и те в обществе, кто не собирается сражаться вообще, если даже враг оказался бы под Ростовом. Таких только с помощью угроз можно загнать в военкоматы. Эти хотят, чтобы их кто-то защищал, а они будут жить и поменьше платить за свою мирную жизнь. Есть те, кто хотел бы устраниться от этого мира в свою нишу, в которой тихо, спокойно и хватает еды и секса, да еще и есть, кем командовать в этой нише. Они создали для себя такой рай на Земле, в котором имеются маленькие радости и маленькие неприятности. Эти, создавшие для себя уютные гнезда, часто возмущаются тем, что их могут втянуть, пусть даже косвенно, в военные события или в какие-либо роковые события в стране. Эти «реалисты» больше похожи на фантазеров. Если подойти ко всему этому более серьезно, то их мир выдуманный и очень хрупкий, ведь они не поняли одного, а именно того, что все в мире нашем взаимосвязано. И потому и их тихая гавань, с их едой, с их сексом, с их маленькой доминантностью над кем-то, тоже маленьким, и их фантазии про права и свободы являются всего лишь производной от мира политической борьбы и кровавых сражений за блага. Мир борьбы может и не заметить, если вдруг повернет свое тело неосторожно вправо или влево, как снесет нечаянно все их тихие гавани. Кто борется в этой жизни, тот не гость здесь, а хозяин, пусть даже он погибнет в кровавой схватке за блага этого мира. Тихий обыватель же, мечтающий или стремящийся провести все свои годы в своей тихой нише, стремящийся спокойно дожить до своей кончины, для природы совершенно не интересен. Для природы важны только те, кто меняет формы материи, бросает эти формы в горнило самой природы, чтобы эти формы вновь и вновь оживали в новом своем обличье. Природа – это вечное колесо жизни, в котором ничто не умирает, но перерождается все в новых вариациях. Потому для природы важнее философ и ученый, а также воин и революционер. Первые, философы и ученые, создают условия или способы изменить мир, а воины и революционеры его непосредственно изменяют – все они просто необходимы для природы, они выполняют ведущую роль в природе и являются ее двигателем в человеческом сообществе. Каждое утро в бункере, кстати, начиналось всегда одинаково. Кого еще вечером не записали на занятия, те оставались в залах и, проснувшись, начинали утро с горячего чая или кофе. Затем здоровенный мужчина, белорус, начинал всех звать на завтрак. Этого белоруса, с которым мы познакомились еще в Молькино, назначили старшим по раздаче еды. Почему? А потому что он был ответственный и все быстро организовывал, а нас здесь аж сто человек, и справиться с таким количеством может только человек подготовленный, серьезный, каким и был этот белорус. Представьте себе сто взрослых детей, которым от 35 до 55 лет, но все равно это дети. Все мужчины, когда собираются вместе и когда жены от них далеко находятся, превращаются в детей. И вот этот детсад, если его не накормить вовремя, сразу и не поймет, что не поел, и потому потом реветь будет. И здесь необходим хороший воспитатель детям. А ввиду того, что этот белорус являлся майором армии Белорусии в отставке, то и воспитателем он был превосходным. У белоруса этого и два помощника было, и еще людей ему по какому-то списку в наряды расписывали. Еда всегда оставалась и после завтрака, и после обеда, и после ужина, и часто потом можно было услышать громкий командный голос белоруса: «Кому еще хлеба и чая? Кашу доедайте и масло берите! Печенье разбирайте!» Кормили хорошо, сытно.

Про детей заговорил я здесь… Да, мужчины, когда они вместе собираются, детьми становятся. Вот один раз возвращаюсь в наш бункер, уже стемнело. Открываю дверь, ведущую на лестницу, и там два часовых стоят с автоматами, как и положено. Только на касках у них выше лба прикреплены фонарики, как у шахтеров, только совсем маленькие фонарики, и ранее я таких часовых с фонарями и не видел никогда здесь у бункера. Так вот, прохожу на площадку перед спуском вниз, а они не отходят по сторонам, и таким стальным голосом эти артисты меня спрашивают:

– Назовите цель вашего прибытия, идентифицируйте себя, назовите ваше имя.

Тут я не удержался и начал улыбаться. Спускаюсь уже вниз и слышу за спиной продолжение игры:

– Проходите… Цель вашего прибытия… идентифицируйте себя, назовите свою планету и ваш номер, – разносится металлический голос теперь где-то вверху, на лестнице. Ну и кто они, если не дети? А мужикам-то этим было по сорок пять лет, не меньше. Пишу эти строки, вспоминаю все это и по-доброму улыбаюсь.

Да, вспомнил еще про цыган. Так вот, ни с того ни с сего, цыгане вдруг заявили о том, что, видите ли, «не царское это дело, стоять на постах», а потому они отказываются выходить на дежурства. Они обосновали это тем, что воевать приехали сюда, а не на постах стоять или там работой какой еще заниматься. Понятно, ребята эти требовали, чтобы им патрончики подносили, а они только постреливать будут. Вопрос с ними решили очень быстро и просто, раскидав всю их команду по другим подразделениям, стоявшим здесь на бывшем заводе. В боевых условиях такие выкрутасы пресекались вплоть до расстрела. Одним словом, табор был расформирован, а его участники распределены для познания культурных традиций государствообразующего народа.

Вечером 9 декабря нас поздравил командир батальона с Днем героев Отечества и сказал, что все, кто здесь находится сейчас, и есть те самые настоящие герои. Нам раздали картонные коробки, в которых имелся стандартный набор, состоявший из большой плитки шоколада, орехов, печенья и конфет. Было все же приятно получить это, и не потому, что хотелось печенья и конфет, а потому, что кто-то там не забыл нас поздравить. Хорошо.

Мы все чаще рассуждали о том, куда нас после ротации отправят. В Красный Лиман или еще куда, где может быть горячо? Странно, но я стал скучать по обычным пайкам, по обычным консервным банкам с говядиной или рисом, скучал по маленькой плитке шоколада и по романтике сухого горящего спирта, на котором я готовил себе чай и кофе в условиях, далеко не мирных.

Чувствовалось однако, что скоро в путь, тем более приходили командиры в бункер и начинали формировать списки по составу Меня записали к Леснику, которого назначили старшим группы. Кстати, потом его, за день до нашего отъезда отсюда, сняли с этой должности, так как он был ранен и не долечился, а его ранение мешало ему быть старшим. Затем меня к себе приглашал Юст, хотел записать, но я уже стоял в списках Лесника. Потом приходил Сухов и сразу подошел ко мне, чтобы в свой список вставить меня, но я ему сказал, что уже определен в другую группу. Кстати, Сухов все же без своего личного состава останется, его людей куда-то перекинут, а он потом мне скажет, что с облегчением выдохнул, когда командирских обязанностей не стало. Если одним словом – началось. И вот как-то вечером нам объявили сбор, пришел Саратов, который теперь стал замполитом батальона. Собрались все в первом зале, который был сразу у входа в бункер. Кому не хватило места в зале, стояли и слушали в проходе. Саратов объявил нам, что мы все выдвигаемся на днях в Курдюмовку. Он попросил по прибытии в Курдюмовку поддерживать там порядок.

– Да, Курдюмовка взята нашими штурмом, теперь она наша, но противник стоит рядом совсем, а состав в Курдюмовке совсем расслабился. Как прибудете туда, всем соблюдать порядок, дисциплину. Помните, что вы на войне! Карать за спиртное и другие просчеты будут жестоко. Хохлы там вплотную стоят к нам. Всем быть в готовности, – сказал нам замполит и ушел.

О погрузке на «Уралы» нам объявили часам к четырем вечера. Все правильно, доехать мы должны были до места нашей высадки из машин к полной темноте. В идеале ночью. Начали собираться. Попрощался я с Самбо и пожелал ему скорого выздоровления и возвращения домой.

Часть четвертая

Ночь. Уже темно. Наша машина наконец-то остановилась, и до нас сразу доходит, что это конечная остановка. Да, так часто бывает, что сам организм угадывает ситуацию. И здесь также. Объясню. Вы можете проехать в закрытом кузове, к примеру, хоть пять километров, и за эти пять километров раз пять ваш «Урал» будет останавливаться, но вы почему-то точно угадаете именно только ту самую остановку, на которой вам нужно будет покинуть кузов автомобиля. То есть вы точно угадаете, что вот именно на этой остановке будет команда «на выход». Наверное, здесь, в такой ситуации, мозг работает на сверхвозможностях, просчитывая или угадывая часто то, что невозможно вообще просчитать было бы в мирной жизни, в ситуации мирной повседневности.

– Выпрыгиваем! – слышится команда командира, и первые, кто занимал места ближе к краю кузова, встают и, не опуская борт кузова, начинают выпрыгивать наружу. В свое время я так же встаю, держа впереди себя свой АК за цевье на уровне живота и таща за собой с левой стороны свой скромный рюкзак. Медленно продвигаюсь за своими товарищами к борту. Продвигаемся друг за другом вроде бы и медленно, но те, кто дошел до борта, там не задерживаются – нельзя медлить, выгрузиться надо быстрей. Вот я прыгаю на асфальт – это дорога. Ухожу сразу влево к обочине и бегом в зеленку. Вбегаю в кустарники и сажусь под дерево, а вокруг меня угадываются темные силуэты наших бойцов. Вот выгрузились все, машина уходит, а мы сидим в зеленке, ждем. Наши командиры сидят на обочине, о чем-то совещаются. Тишина. В небе тоже тишина, вроде все сделали быстро и замечены не были противником.

– Пошли… – командует командир не громким, но твердым голосом, и мы за ним, выбегая из зеленки, перебегаем дорогу и, переходя на шаг, движемся в колонне по одному по краю лесополосы. Справа от нас лесополоса, слева поле, и мы двигаемся по неширокой тропе. Где-то впереди должна быть Курдюмовка.

– Сколько идти нам? – спрашивает кто-то позади меня, и чей-то голос ему отвечает:

– Сказали километра четыре идти.

Идем. Я несу, кроме своего автомата и маленького рюкзака, к которому пристегнут спальник, две коробки боекомплекта к пулемету. Там впереди я различаю ствол «Корда», чуть возвышающийся над касками бойцов и иногда уходящий то влево, то вправо. Многие нагружены громоздкими рюкзаками, а у некоторых по два рюкзака – один с вещами, а другой набит под завязку пулеметными лентами. Кто-то несет пулемет, а кто-то трубу, как здесь называют гранатомет. А у кого-то и не по одному гранатомету за плечами. Двигаемся. Молча идем друг за другом. Уже полчаса молча идем, а под ногами земля, похожая по ощущениям на тесто, несмотря на то, что уже декабрь, зима. Здесь и зимой грязь бывает, и зимой часто дожди. И от этого месива под ногами кажется нам, что идти еще тяжелей.

– Стой…

– Стой, стой… – слышится в колонне, и каждый из нас не громко дублирует эту команду, идущую из авангарда колонны в ее хвост. Я также передаю эту команду тому, кто движется за мной.

– Продолжить движение.

Услышав эту команду, мы снова ее дублируем все и продолжаем двигаться вперед. Час идем, не отдыхаем. Люди устают, ведь на них оружие, боекомплект, а тела наши несут бронежилеты и разгрузку с БК, и каждый грамм кажется здесь все тяжелей с каждым шагом. Часто замечаешь, как бойцы сбрасывают вещевые рюкзаки на обочину тропы в сторону лесополосы. Здесь, в этом марш-броске, уже не кажутся важными вещи или продукты, здесь главное оружие. Оружие, эту святыню, необходимо во что бы то ни стало донести, и колонна несет оружие, сбрасывая с себя все «лишнее» и пытаясь таким образом сэкономить свои силы. Каждый грамм важен. Нужны силы, ведь мы не знаем еще, что нас ждет впереди. А вдруг впереди бой? – думается и такое. Снова останавливаемся и снова идем, но и в такой ситуации мы не теряем бодрости духа.

– Стой, – снова звучит команда, которая уходит вдоль колонны в хвост. И тут сзади, с хвоста колонны слышится вопрос:

– Спросите их, а чего стоим? Что случилось?

– Что случилось? – передаем по колонне вопрос в авангард, а оттуда ответ:

– А хрен его знает…[6]

– А хрен его знает, – дублируется команда впереди, и я ее передаю тому, кто стоит за мной. – А хрен его знает.

При этой моей команде, которую я передал от спереди стоящего, задние ряды весело, но не громко рассмеялись, дублируя команду дальше в хвост колонны:

– А хрен его знает… А хрен знает… А хрен его знает… А хрен его знает, – только раздавалось где-то там в хвосте. Нам стало совсем весело. И подумалось, что вот эту веселую, буйную команду, пробирающуюся к Курдюмовке, чтобы познакомиться с хохлами, никому не победить. Мне, лично, очень хотелось быстрее дойти и по возможности выспаться. «И побыстрее бы в бой», – думал я. Небо над нашими головами было чистым, полным звезд, и луна освещала нам путь. Хорошо это или плохо, бывает по-разному, но если идем по краю лесополосы, то значит, противника рядом быть не должно. Простая логика. Хотя украинские, а вернее натовские птички становились все более совершенными. Так, если еще ранее нам говорили, что при птице в небе необходимо замереть и спрятать открытые участки тела, такие как лицо и кисти рук, медленно присев или уйдя под покров листвы, то потом эти летательные аппараты начали реагировать и на тепло, и на алюминий. И даже ночь для новых видов этих разведчиков уже не была проблемой.

Что опасней: птица с гранатой или птица-разведчик? Дело все в том, что птица-разведчик передает своему оператору данные онлайн, в секунду, а затем оператор координаты наших подразделений или техники отправляет своим артиллеристам или минометчикам, которые, в свою очередь, могут устроить нашим подразделениям ад минут на тридцать. Так что тут как подумать… И потому стрелять из автоматов в птичку, как это часто делают армейцы, является сверхглупостью и даже преступлением перед своими товарищами, которые находятся рядом с тобой. Выстрел из автомата, – и ты замечен оператором разведчика. Замечен ты, значит, и подразделение твое выявлено противником – ждите удара украинской арты.

Итак, оказалось, что не четыре километра до Курдюмовки нам идти, а все семь. И вот наконец-то местность меняется вокруг нас, мы заворачиваем направо, идем до полосы деревьев, за которыми находится дорожка, выложенная из плит. Это тротуар – что-то из того прошлого мира, в котором люди ходят на работу, водят в детский сад детей, а школьники идут в школу… Вот по этому самому тротуару они когда-то и ходили. Теперь он здесь как-то даже и неуместен, но идти по нему гораздо удобней, чем месить земляное тесто под ногами. Проходим еще метров пятьдесят и заворачиваем направо, двигаемся рядом с трехэтажными домами. Выходим на улицу, это частный сектор, и, пройдя метров так сто пятьдесят или двести, уже потеряв от утомительного перехода чувство самосохранения, валимся под высокими деревьями рядом с дорогой. Рядом частные дома из кирпича, огороды. К нам подходят трое ребят, одетых в защитную форму.

– Вы только прибыли, наверное, сюда? – спрашивают они нас, и мы молча киваем. – Не останавливайтесь здесь, пулемет хохлятский бьет уже дня два, он вас здесь достанет.

Ребята уходят. Мы, разделившись по группам, полусидя отдыхаем под деревьями у дороги, а командиры наши ведут рассуждения:

– Так и куда теперь?

– Выходи на них. Пусть объяснят, куда дальше двигаться.

Командир наш, взводный, позывной которого «Пепел», оглядываясь по сторонам, выходит по рации. Идет разговор.

Пусть решают, думаю я, главное, что дошли, остальное дело техники, и хорошо, что не окопы, а дома здесь кругом. Прошло минут десять, а может и больше, и мы построились. Начали распределяться по группам. Нас в группе 12 человек. Командир нашей группы с позывным «Белый», за спиной которого было три командировки в Чечню, повел нас куда-то к школе. Вернее, вел нас не командир к школе, а проводник, который специально пришел за нами. Шли мы с полчаса по дороге, вдоль частных одноэтажных домов. Оказалось, что Курдюмовка состоит в основном из частного сектора, представляющего собой кирпичные одноэтажные дома. Как у нас в селах или в деревнях, только у нас больше деревянных домов, а здесь принято все строить из кирпича. Желтый такой кирпич. А редкие трехэтажные и двухэтажные здания потом я видел только на самом краю Курдюмовки, что в сторону железной дороги. Как мне сказал один житель Ростова, который хорошо знал здешнюю жизнь, «украинцы здесь строят все из кирпича не потому, что богатые очень, а потому что тупо, банально леса у них нет». Так вот, сойдя затем с дороги, срезав путь по каким-то ухабам и пройдя через дворы, мы вышли к деревянному одноэтажному зданию. Да, так обычно и выглядит сельская школа – широкие и высокие окна, посередине крыльцо с двухстворчатыми дверьми, ведущими внутрь здания. Заходим внутрь. Коридор ведет куда-то в глубь помещения, от входа шагах в пяти влево большая комната без дверей, а справа дверь, куда нас проводник и отправил.

Заходим, слева настил, куда сразу запрыгнули человека четыре, а мы рассосались кто куда. Напротив входа в помещение, чуть правее наискосок, маленькая печка из железа, в которой огонь горит. Рядом с печью щепки, рубленые доски. Я, лично, устроился сразу справа у стены, сев на перевернутое ведро. Другие тоже нашли себе место. Старший нашей группы на стул сел возле настила с правой стороны печки. Вот так и устроились: пока сидится спокойно, надо сидеть и отдыхать. Заработала рация, старший группы связался с командиром взвода Пеплом и ненароком назвал не цифры нашей дислокации, а слово «Школа» – разрыв украинской мины рядом со школой не заставил себя ждать. Дело все в том, что вэсэушники перехватывают наши разговоры по рации, слушают нас, а наши слушают их. Потому все места дислокаций носят номера. К примеру, 148 или там 167. Мы знаем, к примеру, где эта 167 находится, то есть какой дом и на какой улице подразделение расположилось, а противник не знает. То же касается и техники, наличия людей – все шифруется под кодовыми названиями. «Карандаш» – это боец, или «коробочка» – это БМП, а может быть это «злая собака» – это значит, разведчик противника появился в небе, и все вот в таком духе.

Да, кто-то из несведущих читателей может задаться вопросом, ведь карандаши или коробочки часто употребляются в разговорах по рации, и все вроде бы и понятно… Нет, не все так просто. Пока они данные перешлют дешифровщикам, в разведку свою, чтобы те расшифровали полученные данные, уйдет время. Они, украинцы, тоже должны знать наверняка, чтобы не ошибиться. Ошибка любая может унести жизни своего подразделения или из-за ошибки можно потерять выгодную позицию. Потому им необходимо время на то, чтобы проверить данные. А время – это выигранные сражения, это жизни людей и многое другое, время для нас важно. Кроме того, во всей этой бойне часто все так же, как в банальной гражданской конторе, многое держится на отчетности. И хорошо, что у нас меньше отчетности, чем у противника. Вот пример, ударили они один раз по школе, где мы сидим сейчас, когда открыто старший назвал слово «школа» по рации, и на этом прекратили удары. То есть влепили одну мину по нам и отчитались вверх своему командованию о «проделанной работе». Я потом часто встречался с таким отношением у хохлов к войне, что не раз спасало мне жизнь. А если бы не одну для отчета, а на совесть лепить по нам мины начали?

Рассвело. Раннее утро. Наша группа выдвинулась на точку, что находилась за 150 метров до края Курдюмовки. Это частный сектор, улица, состоящая из частных домов. В одном из таких домов мы и остановились, а вернее, в подвале этого дома. Объясню. Дело в том, что рядом с каждым домом в том краю находится добротный подвал, и это как правило у них. Бетонные ступени, добротный проход вниз, и такое же добротное помещение подвальное. Эти помещения почти все одинаковые и похожи друг на друга своей кладкой и бетонными перекладинами-плитами, которые являют собой потолок. Стены выложены или камнем, или кирпичом. Обычно камнем. Пол или глинобитный, или же залит цементом. Наш подвал оказался уже обжитым, тут ранее стояла другая группа до нас. Аккумулятор от автомобиля стоял у входа слева, к нему вел провод, заканчивающийся лампочкой, висевшей у стены справа. Под лампой стол длинный в полтора метра. На столе остатки пайков и кастрюли. У левой стены помещения находился широкий настил. А напротив входа установлена была аж кровать, на которой лежал матрац. Эту кровать командир занял, а мы расположились на настиле. Здесь нас уместилось человек семь, а остальные же расположились в соседнем доме. Старшим назначили там очкастого, человека серьезного, в меру упитанного и делового, носящего очки, которые придавали ему интеллигентный вид. Наши соседи обустроились не в подвале, так как подвал там был, как они сказали, мало приспособлен для жизни, а в самом доме. Если не привлекать внимания, то можно и в доме жить, соблюдая правила конспирации, правила войны. Во дворе дома установили пост, дежурить необходимо было каждому из нас по одному часу. В этом подвале мы провели порядка трех дней, не больше. За это время я успел сходить по делам группы даже в штаб взвода, располагавшийся также в частном доме.

Пепел, наш замкомвзвода, находился в глубоком подвале. Помещение штаба было не маленьким и разделено на две комнаты кирпичной кладкой. В одной люди отдыхали, в другой комнате, как только спускаешься в помещение, напротив входа у дальней стены стояли стол и кресла. В одном из кресел и сидел Пепел, который нам уделил внимание, выслушав нас и дав ценные указания, а затем снова начал работу с рацией. Рация, смартфон, на котором карты – он работает, и на нем висит очень большая ответственность. Отсюда, из этого подвала, даются команды штурмовым группам, или точкам, которые стоят в обороне, отсюда идут все команды.

Так вот за эти три дня на нашей точке жизнь текла равномерно. Здесь обстрелов не было, громыхало где-то дальше, ближе к краю этого населенного пункта. В один из вечеров мне запомнился разговор, который начался невзначай, чтобы скоротать время. Кто-то задал командиру нашей группы вопрос:

– А в Чечне как было? Похоже на эту войну?

– Нет. В Чечне было честнее все же, чем здесь, – отвечает командир и продолжает: – Там, помню, вот как-то мы встретились с одним чеченцем, из банды. Знатный чеченец у них в тех краях был. Договорились сражаться друг с другом в рукопашную. Положили автоматы. Он кинжал достал, а я саперную лопатку. Я пригнулся и дал ему по ногам, он наклонился, заорал от боли, а я ему по шее лопаткой. Только и видел, как голова его с черной бородой покатилась по склону. Как сейчас помню. Я сам даже толком ничего не понял – ударил и гляжу, голова катится у него. На адреналине сил прибавляется. А здесь, на этой войне бьют по тебе из миномета и отомстить не можешь, порой не знаешь откуда и бьют. Здесь по-другому все.

– Еще поедешь сюда? – спрашивают его.

– Нет, не поеду, три раза в Чечне был. Это можно сказать уже четвертая командировка у меня. Вот через лагерь сюда попал. Хватит уже кота за усы тянуть, и так везло всегда, а везение может и закончиться. Да, я раньше воевал. Контрактником был. Потом фирма у меня своя строительная была. Хорошая фирма и доход хороший приносила. Увлечен своим делом был, пока ситуация не изменилась на рынке. Пришлось закрыть свое дело. Работал в ЧОПе в Москве. Я ведь всю Европу изъездил – бывал во Франции, в Германии, Испании и Италии.

– А жена?

– Была жена. Один раз прихожу домой, а она с мужиком в пастели. Не ожидали, видимо, что приду. Думали, что я на дежурстве. Я тогда в ЧОПе работал. Я гляжу на них, и у меня кровь в голову хлынула как будто, а с собой два пистолета. Еле сдержался, хотелось обоих пристрелить. Развелся. Все хорошо было, пока вот беда не случилась.

И какая беда у командира тогда случилась, ни у кого не хватило совести спросить, и видно, что человек переживает из-за этой беды, из-за которой он, понятное дело, и попал в тюрьму и затем в лагерь. Да, там не принято у нас спрашивать людей о том, за что сидел тот или иной твой товарищ по оружию. Все дело прошлое, а здесь война и у всех одна задача. Но я подумал тогда про командира, что, наверное, что-то по работе в ЧОПе произошло, ведь за грубые ошибки в таких организациях кто-то должен отвечать, и крайнего следователь всегда найдет. Не похож наш командир был на киношного урку или там какого-нибудь бандита, нормальный человек. И, в принципе, никаких маньяков я там не встречал среди тех, кто был из Проекта «К», – бытовики в основном, да и те, кто по работе своей, так скажем, преступную халатность проявил. Да, были бандиты, но эти бандиты думали о войне, а не о законах криминала – там все мы были в одном корыте, которое называется «война», или «кровавая мясорубка». И да, я мало видел там, среди кашников так называемых «профессиональных» преступников – один напился и в тюрьму по глупости попал, устроив драку, другой с бытовым преступлением на почве ревности, и таких много, а другой в ходе служебных обязанностей допустил ошибку и ему преступную халатность вменил следователь, и все примерно так… Да, были и авторитеты бандитские, но эти авторитеты гордились на войне не тем, что они авторитетами были в лагере, а тем, что воюют и проливают кровь вместе со всеми, служат стране. А иногда смотришь на молодого человека, так он скромный и выражается очень культурно, грамотно, и поневоле думаешь про него: «Тебя-то за что посадили?»

Жизнь на этой точке текла равномерно и выражалась в формуле, которую можно выразить, как «подвал-пост, пост-подвал». Шарахаться по Курдюмовке нам нельзя было, так как птицы противника в небе кружили, и лишних раненых и двухсотых никому не надо. Наши соседи также несли свою работу размеренно, и иногда я видел их очкастого командира, который прохаживался время от времени около дома, в котором проживала его группа.

– Мы там все обустроили в доме, – рассказывает сосед наш.

– И как? Спать есть на чем? – спрашиваем.

– Есть где спать, – отвечает. – Там и кровати две, и диван, а двое в спальниках на полу расположились. Стол поставили в комнате большой. У вас, конечно, безопаснее в подвале, а у нас все же просторнее.

Время от времени рядом где-то раздавались звуки разрывов украинских мин. Минометчики-украинцы не отдыхали, работали. В один из вечеров, ближе к ночи, я уже улегся на свой спальник. Слышим шум, кто-то спускается по лестнице вниз к нам, в подвал. Разговоры. Юст и с ним еще двое бойцов.

– Собираемся, у нас штурм, парни, – говорит приглушенным, негромким голосом Юст.

Мы сразу все как по команде засобирались. Я начал натягивать на себя бронежилет, потом разгрузку, вот и каска… Складываю спальник. Другие тоже молча готовятся.

– Куда сейчас? – спрашивает наш командир группы у Юста.

– Пока не знаем точно, – отвечает ему Юст. Он спокоен, как всегда. Он выходит из подвальной комнаты к лестнице и о чем-то там разговаривает. – Пока сидим здесь, парни! – говорит всем Юст, чуть выглянув к нам в комнату из прохода, что ведет к лестнице.

Мы, уже собранные и по полной боевой ждем. Кто из нас сидит, а кто и прилег, ждем. Я же лежу на топчане, прислонившись спиной к стене, и рассматриваю своих товарищей по оружию. Внутреннее состояние мое? Оно никакое, пространное, и только организм понимает, что сейчас какие-то переходы будут и, возможно, «играть в смерть» с противником придется, потому чувствую внутри состояние игрока, смешанное с легкой тревогой. Вот и Юст заходит в помещение. Садится на топчан, лицом к столу. Я вижу его спину и сидящего рядом вполоборота нашего командира. У лестницы боец, который пришел с Юстом, работает с рацией. Этот боец оказался не совсем простым бойцом, а каким-то там штабистом. Он заглядывает к нам и объявляет, что «комбат сказал, другая группа идет на штурм, а мы пока в резерве…» Юст на это ему замечает:

– Настаивай на том, чтобы нас в резерве оставили или по участкам разбросали.

– Я на этом и настаиваю, – раздается голос штабного.

– Поживем еще, – с какой-то мудростью как бы про себя говорит Юст. – Не надо раньше времени туда стремиться… Мы даже вот не знаем, что с нами через полчаса будет…

– Не знаем, – повторяет за ним боец, сидящий от Юста справа, медленно кивая головой в такт его словам.

Я вижу спину Юста, одетую в черный бронежилет, и затылок его модной черной каски. Юст уставил взгляд куда-то в стену сидит неподвижно, думает о чем-то. «Наверное, устал Юст, – думаю я. – Этот человек, верно, не спит вообще… Где я его встречал в последнее время, то он всегда куда-то спешил и не задерживался даже посидеть и обменяться новостями. Известно было только, что он часто ходит в разведку и участвует в каких-то особенных операциях. Одним словом, он неутомим, он как человек-машина и постоянно занят идеей поиска жертвы, как хищник. Хищник он и есть, горе для хохлов. Если есть на свете «смерть хохла», то эта смерть не с косой и в черном балахоне, а в черной каске и в черном бронежилете, и второе имя этой смерти Юст. Ночной штурм если, значит, бардак, ведь в зеленке координации ночью между бойцами никакой, темно и не понять порой, где свой, а где чужой. Днем птички мешают, а ночью темень и весь расчет на удачу. Ну, раз так решили, так и будет, что делать», – так я думал, прислонившись спиной к стене и наблюдая за своими товарищами. В любом случае, наша волчья стая готова к охоте, и мы ждем.

– Выходим, – раздается голос у лестницы. – На 134-ю идем.

Мы все устремляемся к проходу. Слезаю с топчана, продвигаюсь к лестнице, поднимаемся вверх. Ночь, луны нет. Темно. Со мной маленький рюкзак и спальник, из оружия взял с собой из сарая, в котором у нас был устроен склад, две коробки БК к пулемету. Кто-то берет из сарая гранатометы, кто-то «морковки», а вот двое взяли деревянный ящик с патронами к калашникову. Другие разбирают свои вещи – спальники и рюкзаки. Понятно, что передислоцируемся и, возможно, что штурма для нас не предвидится сегодня. В колонне по одному выходим на улицу и уходим по дороге влево. В темноте идем друг за другом куда-то в глубь Курдюмовки, затем сворачиваем к частному дому, проходим по огородам вдоль хозяйственных строений, двигаемся так же в колонне по саду, иногда цепляясь за сучья плодовых деревьев, и вот, наконец, выходим на дорогу Здесь асфальта нет. Наша колонна сворачивает вправо и, пройдя еще метров двадцать, сворачивает с дороги влево во двор одноэтажного полуразрушенного строения. Здесь, под крышей, которая соединяет помещение для жилья и хозяйственную часть дома, уже стоят и сидят люди. Их порядка десяти человек. Мы располагаемся вместе с ними.

– Где хохлы? – спрашивает кто-то в темноте.

– Там, – рукой показывает боец в сторону поля, за которым видна гряда деревьев.

– Метров сто до них, – поясняет другой.

Вот начали рассчитывать людей в группе, которая до нас уже находилась здесь, под крышей. Рассчитались.

– Теперь бегом до лесополосы, – объясняет командир группы бойцам. Бойцы собираются у края строения и по два и три человека уходят из-под крыши ближе к забору, состоящему из длинных двух перекладин поперек и редких досок на этих перекладинах. И слышно только тихое шуршание у этого забора. Становится понятно, что группа покидает участок, уходит к лесополосе. Мы остаемся одни. Затем Юст объясняет нашему командиру, что поступила команда уходить нашей группе на 155-ю точку и там ждать дальнейших распоряжений. Группа наша выдвинулась к 155-й точке вместе с Юстом. Шли по дороге вдоль одноэтажных домов, куда-то заворачивали и снова двигались вдоль длинных улиц, ориентируясь в колонне по тем, кто шел впереди, по чуть видным на фоне неба каскам.

– Здесь мины, – слышим голос Юста, и я стараюсь не уклоняться от идущего передо мной бойца. Идем. Сходим на обочину и через каких-нибудь пять минут, не более, останавливаемся. Боец, что впереди меня шел, чувствую просто, где-то пролезает… Нащупываю ногами и руками, что там впереди… Оказывается, это железные профили забора. Пролезаю между ними, наклоняясь и переставляя ноги над нижним профилем, и вот я уже в огороде или во дворе дома. Иду на шум впереди. Вот вход на веранду, ступеньки… Так же, как слепой котенок, идя на шум впереди, прохожу дальше по веранде на еле видный свет в проеме. Это вход в дом. Проходим. Длинный коридор, чуть освещаемый светом, идущим из комнаты, что находится справа от входа. Заходим в комнату, это оказывается большая красивая кухня. Здесь сразу как входишь на кухню, справа стоит кухонный гарнитур с газовой плитой, а слева кухонный стол. На стене у окна висят часы. Далее стол, шкаф маленький, с рост человека, а у стены напротив гарнитура кухонного и у окна, что напротив входа, расставлены длинные скамьи. Однако остались здесь не все. Юст с «очкастым», тем самым, который был старшим в соседнем доме, где мы ранее стояли до этого, и его людьми, ушли. Нас же, семь человек, остались на 155-й точке. Дежурный, который свой пост занимал на кухне, показал нам места, где мы могли бы расположиться. К моему удивлению и пребольшому удовольствию в доме оказалась целая свободная комната, окна которой были плотно занавешены ковром и не плотно задернуты шторами. У стены комнаты, сразу как входишь в нее, справа стоял огромный шкаф, и ближе к окну за шкафом находился стол-тумба. Слева у стены были расстелены три широких матраца, на одном из которых, ближе к стене к входу, я и расположился. На матрацах были и «верблюжьи» одеяла. Здесь же, у этого матраца у изголовья у стены стояла пепельница – закурил. Пепельница под хрусталь, сигареты, тусклый свет фонарика, и, если надо, чай, который имелся в избытке на кухне, а также мягкий матрац, – все это меня несколько радовало и расслабляло. Было хорошо.

Кстати, чувствовалось, что хозяева этого дома, которые эвакуировались с началом штурма Курдюмовки, только что сделали ремонт. Обои в комнате были не просто новыми, а новейшими, и даже каким-то иным чувством я ощущал от них запах новизны. Странно было думать, что во всей этой военной грязи и бардаке, к которым мы уже привыкли, может быть вот это все… В нишах стола-тумбы находились какие-то бумаги, альбомы. На подвесной полке, что была прикреплена над столом-тумбой, стояли книги. Все нетронуто, во всем оставался тот порядок, который, по всей видимости, существовал до нашего нашествия в этот дом. А ведь наш состав пришел спустя месяц после штурма Курдюмовки, так как мы меняли старый состав, который, в свою очередь, уходил на ротацию. О чем это я, а все о том же, что страшные варвары мы только в бою, а так люди все культурные, и даже вот в этих домах, где мы стали невольными непрошеными гостями, никто не собирался даже в мыслях устраивать бедлам. В этом есть наша особая высокая русская культура, и вернись завтра хозяева этого дома назад, в свой дом, они с удивлением обнаружили бы, что все их книги, семейные альбомы и вещи, с их хрусталем, находятся на своих местах. А что касается постели, всех этих одеял и матрацев, так нам же надо где-то и под чем-то спать.

Утром командир нашей группы и его заместитель, армянин и человек интересный и с юмором, взяв с собой двух бойцов из группы, ушли в ту самую школу. Так, скажем, передислоцировались и оставили нас на 155-й точке втроем вместе со старым составом точки. Командир наш сказал нам:

– Мы в школу. Остаетесь также в нашей группе, но теперь еще и подчиняетесь старшему точки здесь.

Вопросов по этому поводу у нас не было. Старший 155-й точки жил не в доме, а в подвале, недалеко от входа в дом. Здесь, кроме нас, еще было человек восемь. Двор дома представлял собой площадку перед сенями или маленькой верандой дома, а по правую руку перед входом находились хозяйственные постройки. Эти хозяйственные постройки сделаны из кирпича, покрыты скатными крышами и были низкими. Три входа со двора вели в эти строения. Каждый вход вел в отдельное помещение, и думается, что когда-то эти помещения служили складами. Не похоже, что там держали скотину. Не было остатков от навоза или сена, но было много разного барахла, которое складировали в этих помещениях по углам, чтобы оно не мешалось бойцам нести там постовую работу. Да, там стояли посты ночью. Если тревога, то именно в этих помещениях тоже бойцы занимали, как нам объяснили здесь, свои места у амбразур. Амбразуры? – это маленькие окна, в каждом помещении по два окошка, из которых можно было просмотреть внешний мир, состоящий из множества деревьев, поднимавшегося резко вверх земляного склона и сетчатого зеленого забора, который стоял от самих построек метрах в десяти. То есть с той стороны хозяйственных построек неожиданный штурм со стороны украинцев был невозможен. И вообще невозможен, так как, чтобы организовать с той стороны штурм нашей точки, им пришлось бы спуститься с холма и попасть под кинжальный огонь наших автоматчиков, которые били бы по врагу из окон-амбразур, и, кроме того, сетчатый забор штурм такой делал вообще невозможным мероприятием. Ведь штурм – это натиск и натиск быстрый, безапелляционный, мощный и молниеносный. А здесь… забор и склон.

Да, мы стояли в этом месте на передке, но передок этот условный, так как он был настолько выгодным для нас, что только безумец мог к нам сунуться с той стороны, где в изобилии росли деревья и кустарники. А вот со стороны улицы враг нас атаковать мог, и потому бойцы с точки уделяли воротам и забору что выходили к улице, особое внимание. Дело все в том, что дом наш стоял вроде бы и в Курдюмовке, и напротив нас тоже был дом, и справа от него дом, и потом все дома и дома шли, но наш забор выпирал к зеленке и сбоку слева от нас открывался вид на элеватор, который принадлежал хохлам. Вот потому на углу забора, там, где был маленький пролом в железном щите забора, стоял пулемет Калашникова, за которым дежурил пулеметчик. Вдоль самого этого забора во дворе были сложены еще старыми хозяевами, похоже, длинные железобетонные конструкции, представлявшие собой параллелепипеды или бруски массивные, которые были сложены друг на друга, и штабель доходил человеку до плеча. Рядом с этими параллелепипедами, в сторону двора, стоял выше человеческого роста холодильник. Двери у холодильника отсутствовали, но внутри него сохранились полки. Слева двор представлял собой площадку, уходящую мимо самого дома до забора. Забор собран из металлических серых щитов, которые крепились на двух железных профилях. Забор с правой стороны от двора был фактически цел, а вот справа от ворот и калитки, которые вели на улицу, разобран почти весь. Два или три металлических профиля на этом заборе уцелели. А далее участок был огорожен только двумя железными перекладинами-профилями, упиравшимися в железную трубу-стойку на углу участка. Вот через эти профили ночью мы и пролезали, нагибаясь и поднимая ноги.

Если стоять лицом к хозяйственным складским постройкам во дворе, то слева от них был еще и дровяник, который равнялся самому жилому помещению. Дровяник был набит маленькими деревянными тюльками, которые рубили и кололи бойцы имеющимся здесь же колуном и топором. Дом отапливали, ведь на кухне была маленькая железная печь. Задний же двор дома представлял собой сад, в котором росли плодовые деревья, а перед садом, не доходя до него, был туалет. К туалету вела дорожка, выложенная из дорожных плиток и проходившая между самим домом и дровяником. Туалет сделан все из того же кирпича желтого цвета, а внутри стоял обычный унитаз. Канализация не проведена, но унитаз облагораживал внутреннюю часть этого строения. Пол в туалете состоял из керамических плиток, а стены обшиты пластиком. Чувствовалось во всех строениях этого хозяйства, что хозяин всего этого добра был человеком трудолюбивым и чистоплотным. Командира 155-й точки я не запомнил, но он мне показался человеком очень спокойным, даже меланхоличным. Он иногда обходил посты и все время главным образом проводил в своем подвале. То ли там с рацией работал, то ли отдыхал, то ли строил великие планы «генеральных наступлений» – не важно, а важно то, что он не вносил ненужную суету в работу людей.

Я спросил у бойца, который жил в доме:

– Давно стоите здесь?

– На точке две недели стоим, а так с самого начала штурма Курдюмовки. Да, тут еще… Днем у нас пост ведется в том вот сарае, – показывает он рукой на сарай, что начинается прямо от угла дома. – Но мы здесь днем все находимся, если что во дворе или на веранде, а еду у нас варит Гена, мы с ним эту кухню долго обделывали вместе. Здесь, когда пришли, кухня грязная вся была. Отмывали ее, чтобы человеческие условия хоть какие-то были.

– Хохлы беспокоят часто? Накаты? – интересуюсь я у него.

– Накатов при мне не было. А вот те элеваторы, что там сбоку от нас, вот они беспокоят. Осторожнее здесь с этими элеваторами. Там окошко есть, – показывает рукой боец на кирпичную башню, что возвышается вдалеке, – оно чуть ниже, отсюда не видно, и оттуда часто снайпер украинский работает. Элеваторы сейчас опять им принадлежат. Они часто там лазают. Раньше мы их контролировали, теперь они опять.

Все разговоры на войне скоротечны, многие знакомства временны, потому многие образы сохранились в памяти иногда ярко, а иногда как тени, и я уже не могу рассмотреть их через призму времени. Иногда мне кажется, что все, что было там со мной, сон – какой-то триллер из давно прочитанной книги. Триллером и была эта война. Во многом так и воспринимает эту войну мое сознание. Потому я и не смотрю по телевизору больше боевики или военные фильмы. Зачем смотреть по телевизору или по видео серую копию того, что ты видел сам в действительности в разных вариациях наяву. Ты сам был участником боевика, кровавого триллера, ты сам был героем той истории, которая происходила с тобой в реальности.

На 155-й точке я пробыл дней семь. Время текло равномерно, и никаких особых событий со мной здесь не происходило. Вот ночь. В свое время выхожу на пост. Меняю человека на посту, который несется в ночное время в складском помещении, находящемся как раз у угла дома. Сажусь на табуретку прямо чуть ли не в проходе на этот склад, чтобы мне видно было двор и не видно меня со двора. Здесь у меня рация. Мы делаем доклад через каждый час своему взводному по рации. Все ночи на этом посту фактически одинаковые. Разрывы украинских мин или автоматные очереди слышны только вдали от нас. К нам прилетов не было. Участок наш спокойный. В один из дней сижу я на кухне, а Гена, который здесь еду готовит, мне и говорит:

– Думаешь, эта кухня всегда такой была? Нет. Мы ее в порядок долго приводили. Хорошо здесь?

– Да, домашняя обстановка, – киваю я головой по поводу царящей здесь атмосферы.

– Я тут еду готовлю, сам все достаю. Соседние дома обошел, в подвалах припасы были тогда еще. Приготовлю, а они едят. Они как цыгане, придут и уйдут, а то и бардак здесь мне устроят. Не проконтролируешь если, так все кастрюли обчистят. Все сожрут, – объясняет мне Гена про жизнь на его кухне.

– А где же ты продукты достаешь, вон, гляжу, мясо у тебя на столе, – показываю ему на большущие куски мяса, что лежат на кухонной столешнице.

– А-а, это я подсуетился. Бабка здесь одна старая живет. Она не ушла отсюда со всеми вместе, вот и живет. Так вот, она говорит нам, сынки, у меня бычок и кормить его нечем, так его заколите, и вам, и мне мясо будет. Я с радостью его прирезал. Это куски от того бычка. Везде все достать можно, – поясняет мне Гена.

– Достать? – вопросительно смотрю я на Гену.

– Да, достать. Вот что другие? Как они живут? Они не думают о завтрашнем дне, как я. Они как кочевники, как цыгане, а я, когда сюда пришел, сразу же обыскал всю округу на предмет того, как я буду обставлять свою кухну, свой быт. Много разных вещей есть. Вот, к примеру, часы… – показывает Гена на настенные часы, что висят рядом с навесным кухонным шкафом возле окна. – Эти часы здесь не всегда висели, я их принес с соседней улицы. А еще я обжился спальником новым и вот этим свитером, – показывает мне Гена, приподняв военную легкую куртку у себя на животе.

Тут я остановлюсь и читателю поясню тот момент, что и на войне, в этой непростой ситуации, натура человека часто и, как правило, все равно берет верх над обстановкой, окружающей самого человека. Чуть дни затишья выпадают у барыги, и он перестает играть роль воина, и из него льется целой рекой энергия предпринимателя, устремленного к поиску материального. И этот барыга начинает обживаться, стаскивая все предметы, до которых он только может дотянуться, к себе, в свою норку Можно и воину играть роль барыги или предпринимателя, но рано или поздно, как только грянет чуть заметный кризис в экономике, такой воин разорится. И барыга, играющий роль воина, в критической обстановке войны будет думать не о бое, а о том, как выйти из боя и при первой же возможности поменяет быт штурмовика на жизнь тыловой крысы. Это натура. Так устроен человеческий организм.

Дело все в том, что человеческое сообщество, так же как и сообщества животных, делится на разного рода страты, или как говорят в Индии, на варны и касты. Эта теория проверена и войной, и жизнью в социуме в мирное время. Все проверено практикой. Строго, грубо говоря, люди делятся на четыре варны, которые в себе подразделяются на страты или касты. Вы, наверное, уже читали про варны философов, управленцев-воинов, предпринимателей и рабочих? Все так и есть. И в такие подразделения, как группа «Вагнер», идут, как правило, воины и философы. Однако, если мы говорим о Проекте «К», то во всей этой среде часто попадались и барыги тоже. Эти барыги желали скостить себе срок на войне. Ладно, все бы ничего, но как мне сказал один боец как-то, Гена ведь в бою улегся и лежал, пока трескотня автоматная не прекратилась. Это не обозначает того, что барыга не может стрелять и убивать. Может, еще как может, но часто ему не понятно, зачем это делать на войне. Если убивать за имущество, тогда барыге понятно, а вот на войне и за идею, этого он понять не может. Не способен. Барыга где-то сойдет с пути воина, скорее всего там, где хоть краем своего глаза увидит прибыль или красивую вещь, которую можно присвоить или же на что-то обменять. Это касается и его жизни. Если встанет дилемма перед барыгой так, что жизнь с товаром, с деньгами или смерть, или же борьба ради идей, то он выберет жизнь с деньгами и товаром.

И именно поэтому тоже нам нужна профессиональная армия, которая соберет всех тех, кто видит свою жизнь в качестве воина. В армии по призыву остаются на контракт люди, порой далекие от мировоззрения воина, и часто в военные училища идут только за льготами и хорошей зарплатой, которая будет светить в будущем офицеру. Потому считаю, с абитуриентами, с курсантами должны работать отличные психологи, психиатры, которые бы определяли их способность быть воинами. Деньги, говорите, раз профессиональная? А разве офицер, прапорщик или контрактник из «министерских» не профессионалы? Профессионалы. Так и вопрос о профессиональной армии снимается, как вопрос сугубо денег. Воин должен быть как минимум состоятельным человеком в обществе. Каждый должен заниматься своим делом. Воин и управленец – воевать и управлять, а предприниматель организовывать добычу материальных благ для себя и общества. Думаю, так должен быть устроен мир. Это хорошее, правильное устройство мира. Не каждому дано воевать, и не надо тянуть человека на войну, если ему это не присуще и если общество на войне может обойтись без лишних в армии людей.

Сижу я за кухонным столом с Геной, пью крепкий чай. Заходит боец и сразу проходит к шкафу, что стоит за мной.

– Бинт нужен и таблетки бы… вот нурофен, – говорит он и смотрит на меня. – Нурофен хочешь? Он от всего помогает и успокаивает.

– Давай, – отвечаю я и вспоминаю, что супруга моя, Татьяна Владимировна, эти таблетки и пила, когда у нее голова болела. И потому в сознании моем при слове «нурофен» проснулось, что-то домашнее, родное и совсем непохожее на всю эту окружающую меня действительность. Да, вспомнил сразу супругу и подумал, что женщина и война являются предметами, совершенно несовместимыми. И когда я вижу на картинке женщину-снайпера или узнаю, что такая-то вот работает снайпером на войне, то мое сознание все равно сопротивляется этому и не может такую картинку встроить в выражение «это нормально». Красота, женственность, нежность – все это несовместимо с грязью, кишками и кровью, все это несовместимо с тем, что называется убийством. Как я относился к украинским женщинам-снайперам, ведь я слышал о них тогда? Как к врагам, как к мишеням, как к особому извращению. Существо, которое по природе своей должно дарить любовь и красоту людям, такое существо, превратившееся в орудие для убийства, уродливо. Хотя образ женщины-подпольщицы или женщины-партизанки, выпускающей из своего «браунинга» пулю в лоб бандеровскому полицаю или немецкому оккупанту, у меня в голове укладывается как нормальное явление, но всегда при условии, если это наша женщина. Просто сама война, с ее окопами, грязью и дикими нравами, на мой взгляд, несовместима с женской натурой.

В один из дней Гену забрали на какую-то боевую операцию. Этому не стоило удивляться, так как каждого из нас могли перекинуть с одной точки на другую внезапно и без предупреждения, и решение по этому поводу принималось командиром взвода. Он строил тактику и стратегию наших действий, исходя из установок и приказов, которые получал свыше, от комбата. Меня обрадовал факт того, что Гены не будет в доме, так как он все же претендовал на высокий статус хозяина этого дома, ведь он его когда-то приводил в порядок, обставлял и еще готовил еду для бойцов.

«Пусть сидит в окопах, – думал я. – Пусть хоть повоюет немного, засиделся уже на своей кухне».

Теперь, когда Гены не было здесь, я мог хозяйничать на кухне столько, сколько мне влезет, но мне кухня была не интересна. Хотя, наверное, в ней что-то и было привлекательное… Наверное, чай крепкий, горячий. Да, именно это и не более того. Так что на кухню я заходил чай попить и запросить поленья в печь, что делали мы все попеременно. Скажу больше, мне хватало еды из пайков, и я так к ним привык, что даже на ротации, помните ведь, как я писал ранее об этом, скучал по пайкам. И вообще, мне нравилась процедура открывания консервных банок, процедура подогрева пищи на сухом спирте, и вот это все мне казалось чем-то особенно сакрально-духовным, чем-то вроде боевого таинства, схожего с мистерией посвящения в воины. Да, в этом есть что-то особенное, что-то великое и таинственное, притягательное. Сама процедура приема пищи из военного пайка заслуживает, верно, целой отдельной главы. Но пусть это расписывают потом поэты и писатели в своих романах, а мне нужно идти в своем повествовании дальше…

Итак, к нам пришло пополнение, с которым на точку прибыл и Сухов. Пополнение привел заместитель нашего командира – армянин, который нас предупредил:

– Будьте готовы, скорее всего группа пойдет на штурм.

– Когда? – задаю я ему вопрос.

– Пока не знаем. Находитесь тут, но будьте готовы, – отвечает он.

Получалось, что судьба нас с Суховым снова свела вместе. Обрадовались друг другу. Я Сухова и еще одного бойца, который пришел в группе вместе с Суховым, проводил в свою комнату, так как там было еще два места. Там они и расположились на матрацах. Сухов посередине, а другой боец ближе к стене, что слева у окна. Повел их на кухню и все, что было Геной сварено в кастрюле, положил Сухову и бойцу. Почти все положил, что было. «Пусть едят, – думаю. – Давно, наверное, домашнего не ели». А там каждому по три здоровенных куска мяса попалось. Они чуть ли не обалдели. Не ожидали такого благоденствия. К вечеру, ближе к самой ночи, к нам пришла еще одна штурмовая группа. Эта группа была к нам направлена прямо из окопов, что находились около Курдюмовки. Все грязные, обогреться хотят, и им идти скоро на штурм ночной. Заняли они места в большой комнате, которая была поближе к кухне, и еще человек пять на кухне сидят. Галдят о своем, чай крепкий пьют, согреваются. Боец, что около меня сидит на скамье у окна, говорит:

– Сейчас идти на штурм, а автомат заклинило.

– Ты его смени, автомат свой, или прочисти сейчас же, – советую ему я.

– Сейчас идти уже скоро, сказали, не успею, – отвечает.

– Как там, на штурме без оружия? Чисти, сейчас дам масло, – настаиваю я на своем.

Вижу, что бойцу уже на все, как говорится, по барабану. Устал морально, видимо. Зима, окопы, и после короткой передышки у огня опять в лес, да еще и на штурм. А ночной штурм, это, извините, хрен знает что… Они, наши высокие командиры, с помощью этих штурмов планируют как можно больше продвинуться по лесополосе, закрепиться на новых участках. Днем-то нельзя спокойно передвигаться. Но ночью координации нет, ничего в лесу или лесополосе не видно, и можно нарваться на окопы противника и не понять того, свои перед тобой или нет, так как не понятно, где и какая группа уже заняла точки. Еще полчаса прошло, не больше, и группа ушла в ночь. Все успокоилось на нашей точке и ночь простояли на постах спокойно. На следующий день ходил я за боекомплектом, к Пеплу, там был в гараже дома склад. Принесли пайки и БК. Еще день пролетел и на следующий день я с самого утра занимался тем, что колол дрова. Занятие интересное, тем более что когда в окопах и в бункере посидишь столько, дрова кажутся занятием увлекательным, необходимым для всей физики тела. Тюльки и правда были совсем сухие и разлетались под колуном вмиг. Когда набралась целая куча, которую я образовал ближе к углу дома, с удовлетворением посмотрел на все это, и на душе стало хорошо и легко… Теперь на целый день и ночь хватит, – думал я, снимая рукавицы. Потом я пил крепкий чай, который всегда поднимает настроение и приводит весь организм в соответствие.

В этот же день, когда я был в своей комнате и отдыхал, подняли всех по тревоге. Командир объявил, что на нас хохлы собираются делать накат, и значит, нужно всем подготовиться. Мы с одним из бойцов решили занять оборону на веранде. С веранды можно было бить из автоматов по двору и доставать еще и по территории, что находится в задней части участка, за домом, там, где сад и туалет. Запаслись и гранатами. Другие заняли позиции в хозяйственных постройках, пулеметчик на углу дома слева. Кстати, мой напарник решил подойти креативно к проблеме наката и разложил на полочках холодильника, что стоял у забора во дворе, гранаты. Штук десять, не меньше.

– Если с улицы накат будет, то нас бетон защищает у забора, и мы через бетон и забор сможем гранаты метать, – пояснил он.

Получалось, что мы с ним и пулеметчиком контролировали улицу и двор. Я тогда еще подумал, что если все будет серьезно, то возможно, займу позицию там, где забор отсутствует справа от ворот. Все были готовы. Ждали долго. Пока нам отбой не скомандовали. Бесцветно, серо прошел следующий день, а вот потом, уже ближе к обеду, командир 155-й точки собрал всех и сказал:

– Выдвигаемся к тамбовским. Туда идем. Пять человек.

Командир назвал позывные, кто идет с ним, в том числе мой позывной и позывной пулеметчика, который также был из нашей штурмовой группы. За старшего на точке оставался зам. Я только спросил командира точки:

– Мы тоже идем с пулеметчиком? Мы из штурмовой группы и наши командиры в школе. Они в курсе?

– Вы тоже идете. Они в курсе. Я спрашивал по рации о вас, – отвечает мне командир.

Начали собираться. Слышал я только то про тамбовских, что потрепали их сильно, и что там танки у В СУ на их участке ходят. И что эти танки хохлятские так потрепали тамбовских, что из двухсот бойцов и командиров у них осталось порядка тридцати человек из состава. Тамбовские? – спросит читатель. Да, это те самые тамбовские волки, о которых ты, читатель, только слышал где-то. Шучу. Тамбовские – так называли тех, кто пришел из тамбовских лагерей, из мест лишения свободы, что находились в Тамбовской области. Ростовские, владимирские, с которыми я и работал здесь, а вот теперь еще и тамбовские. Это кашники. Так вот, собирались где-то час, пока собрали все необходимое. А необходимое здесь – это оружие. Из вещей взяли только самое необходимое, а самым необходимым является в такой ситуации маленький рюкзак с нательным бельем и носками. Понимали, что у тамбовских там жарко и сразу, скорее всего, попадем, как говорится, «с корабля на бал». Набил свою нагрузку магазинами, есть две гранаты, еще с разведки остались, и маленький рюкзак мой, в котором двадцать магазинов про запас. Лично укомплектован. Из общего же, что предстояло разобрать, мне достался большой рюкзак, набитый под завязку пулеметными лентами. Взял то, что подвернулось и что по виду и весу смогу, как я полагал, донести. Всегда так делал. Другие тоже взяли большие рюкзаки и складывали еще и цинки с патронами калибра 5,45, а бывший напарник еще две трубы взял с маленьким деревянным ящиком с БК. Понимали, что, наверное, и не вернемся больше обратно. Обычно, меняя дислокацию, люди увязали на новой позиции и на старую позицию уже не возвращались. В песне про нас пели, что мы «боевые бомжи», но я прибавил бы еще к этому, что мы были не просто бомжами боевыми, но бомжами и странствующими. Пулеметчик же наш молодой только и был самым ненагруженным, так как понести ему пришлось свое боевое имущество – пулемет и коробки к нему. К часам двум или даже в третьем часу дня, наверное, выдвинулись в путь.

Дорога. Сначала виляли по улицам Курдюмовки, затем вышли к трехэтажкам, что находились на краю поселка. Проходя мимо трехэтажек и смотря на них, отмечая взглядом окна и балконы, думаю о том, что когда-то здесь шла своим чередом мирная жизнь.

Вон там у подъездов дети гуляли, играли в свои игры. А вон там, наверное, у этих подъездов сидели старушки и о чем-то судачили. Наверное, обсуждали соседей своих или власть ругали. Люди здесь занимались сугубо своими делами, очень далекими от войны. Уходили отсюда на работу и возвращались вечером, чтобы в семье своей, где-то там в квартирах, готовить ужин, смотреть телевизор, обсуждать новости. Женщины, дети, мужчины, старики и старушки… Где они сейчас?

Вышли из Кудюмовки, завернули вправо, а потом долго шли сначала по дорожке, уложенной плитами, а потом вышли на дорожку, представлявшую собой тропу из утоптанной земли. Справа за густой грядой кустарников и деревьев сначала было поле, а затем мы завернули влево. Шли долго по дороге. Дорога была не асфальтированная, проселочная. Местами проходили брошенные маленькие деревни, ряды деревянных или металлических заборов и домов из желтого кирпича за ними. Затем снова выходили на дорогу, шли мимо деревьев и кустарников.

Я стер правую ногу в ботинке, но на это старался не обращать внимания. Рюкзак, набитый под завязку пулеметными лентами, хоть и тяжелил меня сверху, но я установил дыхание, как мне удобнее было, и сам рюкзак ладно очень лежал на моей спине. Одним словом, идти мне было удобно, ко всему приспосабливаешься, и я чувствовал в себе силы необыкновенные, богатырские.

«Дойду. Надо дойти и донести, а потом, если бой придется принимать, пожалуй, и бой смогу… Бой, это не рюкзак тащить, это легче будет», – размышлял я, пока шел. Пулеметчик наш, видно, выдыхаться начал и уже отстал от нас метров на шесть или семь, за что получил от командира нарекание:

– Смотри! Старый идет с лентами, а ты молодой еле тащишься. Не стыдно тебе? Подтягивайся!

Пулеметчик, как бы нехотя, нагнал нас все же. Идем. Чувствую, что под одеждой моей совсем сыро от пота «Зато тепло мне и даже жарко», – думаю.

Во всем нужно находить плюсы. Вот в нашей Средней полосе повоюй-ка, у нас-то дома совсем холода под минус тридцать или пусть даже под минус двадцать зимой. А здесь тепло, и если идешь с таким грузом, так вообще как будто в Африке или там в каком-нибудь Сочи. Пусть лучше жарко, чем холодно. Вот люди путешествуют за границу самолетами или на автомобилях, а я путешествую пехом. А путешествовать пехом – это круче, чем на яхте Ротенберга. Кто я был до СВО? Так… обычный публицист, а теперь я вагнеровец, а это круче любого олигарха. Тамбовские там, волки тамбовские, и слышал я о них только в кино. Злые они, наверное, посмотрим… Иду и размышляю я так сам с собой, и с мыслями разными мне легче идти даже. И все мои мысли служат мне здесь как бы дыханием размеренным. Мысли размеренные, дыхание размеренное, шаг размеренный и поклажа удобная – так и надо идти, и кажется мне, что силы не покидают меня.

И так приноровился я идти, что и отдыха мне даже не надо, так как в сознании своем я обозначил, что идти мне не меньше десяти километров без отдыха, и потому, верно, организм мой настроился на долгий переход. Обманул я организм свой, а он и поверил. И потом ведь не важно, что рюкзак большой с железом, и пусть на теле броня, и пусть еще на броне разгрузка с пятнадцатью магазинами, и пусть за спиной маленький рюкзак с двадцатью магазинами, ведь дело не в этом, а дело в ином. В чем? А в том, что пройти надо десять-двадцать километров, и нет никакой возможности остановиться, и не будет – такая установка дана сознанию, и сознание мне как всегда подчиняется. Потому и нет усталости во мне. Ноги идут, настроение отличное, ленты пулеметные складно лежат на спине, дорога не грязная, и все хорошо у меня.

Вот мы входим в лес. Лесная узкая дорога ведет сначала прямо, вдалеке видна развилка. С правой стороны развилки по нашу сторону дороги на обочине, ближе к деревьям, стоит какой-то транспорт. Обойдя большую лужу на дороге, подходим ближе к развилке. Теперь понятно, это сожженный БТР. Рядом лежат грязные тряпки. Трудно понять, это наша машина или противника. Сразу же за сожженным БТРом дорога уходит вправо. Заворачиваем и идем по ней. Затем еще поворот вправо. Иду и стараюсь запомнить дорогу. Вдруг пригодится. Не раз так случалось, что предметы, которые я запоминал ранее в лесополосе, помогали мне ориентироваться. А здесь идем в совершенно незнакомую местность, и кто его знает… Надо запоминать. Уже не определить, сколько времени двигались, но точно очень долго, пока не вышли на узкую тропинку, справа от которой были вырыты окопы. В первых попавшихся нам окопах никого не было. Затем, пройдя еще метров десять или пятнадцать, увидели бойцов, сидящих в них. Они нам и подсказали, куда и как далее идти.

– Вам к штабу. Там дом стоит зеленый, там спросите.

Мы, покивав им, пошли дальше по тропе. Вот и дом справа. Командир зашел в этот дом и был там совсем недолго. Наша задача теперь – выйти к деревушке, где ждать дальнейших указаний. Так и сделали. Пройдя еще минут пятнадцать и выйдя из леса, мы направились к селению, состоящему из одноэтажных частных домов. Улица с зелеными и синими деревянными, сетчатыми и железными заборами, вот поворот снова направо, теперь надо кого-то найти, чтобы нам подсказали, где здесь стоят наши. Увидев двух бойцов на улице, мы подошли к ним. Оказалось, что идти осталось недалеко. Дошли наконец-то до новой точки, где собирались отдохнуть от долгого пути. Это был обычный дом, кирпичный. Сбросили с себя с пребольшим удовольствием свои ноши. Легкая слабость, смешанная с удовольствием, которая известна многим, когда сбрасываешь с себя что-то тяжелое, и тут наступает небывалая легкость в теле, вот так было и с нами. Повалились на скамьи, что были во дворе дома, и на колодец. Наконец, взяв себя в руки, снова поднимаемся и затаскиваем внутрь первого попавшегося здесь помещения, представляющего собой маленький уютный сарайчик, оружие и рюкзаки. Здесь, в этом сарайчике, или лучше его назвать чуланом, стоят диван, широкий стол, комод и шкаф. Даже свет есть, только нет постояльцев. Видимо, бойцы, ушли куда-то, и чувствовалось, что здесь еще сутки назад или даже менее того кто-то обитал. Вещи неприхотливые, вот кем-то оброненная зажигалка, а вот и заварной чай в большом пакете. Но нам надо отдохнуть. Уселись, кто на диван, а кто и на кресло. Я развалился в кресле, поставив под ноги табуретку. Начал дремать, но не так, чтобы совсем из виду ситуацию упустить. Остываю от броска. Через приоткрытую в этот чулан дверь видно, что уже вечер.

«Сколько же мы сюда шли? Вышли или в два, или в три часа, а сейчас, наверное, уже шесть или может быть седьмой? Дали бы отдохнуть хоть немного, а потом хоть в окопы», – размышляю я, сидя в кресле и положив ноги на табурет. В ногах пульсирует кровь, и чувствую, как ноги отходят от ходьбы. В теле наступил покой, и только чуть сырая одежда, которая немного холодит тело, напоминает еще о долгом пути. Соседи мои тоже отдыхают. Освоились немного. Заварили чай в железных кружках. После чая стало совсем хорошо. Кто-то уже вышел на улицу. Командир с пулеметчиком на диване еще сидят. Им лень сейчас вставать, и я их понимаю. И тут вдруг рация, что на стол была командиром поставлена, заработала. Пепел вызывает…

– Белый, – отвечает командир Пеплу.

– У тебя два бойца из группы Белого?

– У меня.

– Где вы сейчас? – спрашивает Пепел.

– У тамбовских.

– Они какого… ушли с тобой? У них приказа не было, – не кричит, но настойчиво так, сдерживая себя, говорит из рации голос Пепла.

– Нам сказали выдвигаться всем к тамбовским.

– Ладно. Отправляй их назад. Это люди Белого, – объясняет Пепел.

– Лады, они уходят.

– Дотемна успеют дойти? Не заблудятся?

– Успеют. Да найдут дорогу. Отправляю, – чуть ли не оправдывается бывший старший 155-й точки.

– Отправляй.

Переговоры с Пеплом закончились, и мы с пулеметчиком понимаем, что теперь мы должны назад тащиться по той же дороге, а дело уже ведь к ночи. «Ага, дойдем, конечно, если успеем, – размышляю я и понимаю, что ни хрена не успеем до темноты дойти. Но идти надо. – Черт бы побрал, с этой субординацией, ведь спросил еще… все идем или нет… Командир на командире», – ругаюсь я про себя. Собираемся, теперь нам как бы налегке идти, но беспокоит только время пути. Дорогу-то найдем, думалось тогда, но все сложилось не так просто…

«Хорошо хоть, что пулеметные ленты донес, им здесь надо все это будет, а значит, не зря ходил сюда…» – размышлял я, собираясь уходить. Выходим с пулеметчиком из чулана и, не прощаясь ни с кем, направляемся к калитке. Вышли на дорогу, вот и лес, а вот и их полевой штаб, рядом с которым стоят те самые злые тамбовские волки – я их с интересом рассматриваю, когда я еще волков тамбовских увижу в жизни… Это же просто эксклюзив из триллера, отменного боевика. Проходим все те же окопы, что теперь уже по правую руку от нас находятся. Ускоряем шаг, не договариваясь даже друг с другом, так как понимаем, что надо поспеть до наступления темноты. А ночи на Украине какие-то не такие, как у нас, они темные, и если луны нет, то все, хоть на ощупь передвигайся. Наверное, мне так казалось. Долго ли, коротко ли, но дошли и до того самого БТР, до развилки. Уже смеркается, черт побери, и понятно, что не успеем до темноты, но ладно, теперь не паниковать главное. Останавливаемся около БТРа. Пулеметчик дергает направо и идет дальше по дороге. Я за ним и говорю ему:

– Постой. Послушай, если вот БТР стоит здесь, и мы ведь заворачивали, когда шли к тамбовским, направо, и получается, что нам налево теперь, – пытаюсь я объяснить пулеметчику.

– Думаешь? – спрашивает он меня, остановившись.

– Послушай, сейчас темно будет, и, похоже, мы просто так отсюда не выберемся. Значит, спорить друг с другом нам нельзя, не та обстановка. Иначе не выйдем без приключений, если спорить будем. Нам надо высказывать каждому свое мнение, выслушивать, обдумывать и решать вместе, как быть, как идти дальше. Иначе хана, здесь укры везде, – говорю я ему.

– Согласен, – отвечает пулеметчик, разглядывая местность. – А может, все же направо? Точно налево мы заворачивали?

– Точно налево, я специально запомнил, когда шли, что БТР обходим справа, и вон там лужа виднеется на дороге, а лужа там была, когда шли сюда, – говорю.

– Согласен, – снова говорит пулеметчик и кивает головой. – Попробуем туда тогда.

Мы двинулись в сторону лужи, то есть повернули налево, обходя БТР. Кто-то из читателей подумает, что все это легко запомнить было, однако это на первый несведущий взгляд так все просто. А вот когда несешь на себе железо и когда дорога длится и длится без края и конца, то боец часто перестает запоминать или обращать внимание на приметные вещи по пути, думает только о том, как дойти. То есть внимание слабеет от усталости, и в мозг уже ничего не заходит, кроме того, что надо вот дойти, доползти, дотянуть. И потом, места часто кажутся друг на друга очень похожими. Лес, он и есть лес, – так по крайней мере часто кажется. Потому и говорю часто, что запоминать на войне необходимо пытаться все, что тебя окружает. Сломленное ли это дерево, или ветка какая, или бугорок, или же это овражек неглубокий, или пусть это будет какая-то тряпка грязная, которая валяется на обочине тропинки, – надо запомнить. И необходимо также констатировать в уме то, по какую руку тот или иной предмет был, когда ты шел на запад, к примеру, или на восток, – смысл понятен, думаю: все надо отмечать в памяти. Это может пригодиться, это может спасти жизнь.

Дошли до лужи, обошли ее, двигаемся дальше, а нас как будто сумерками природа укрыть пытается, темнеет уже. И понимаем мы, что не успеем дойти до темноты. Уже и мысли всякие пошли в голове: «Надо было настоять на том, чтобы идти поутру, согласился бы Пепел, так нет же, поперлись…» Так текут мысли в голове, и все же не об этом старались думать мы, а о том, как дорогу не потерять, слишком быстро темнеть начало. Почему я говорю «мы старались думать»? В такой обстановке начинаешь читать мысли товарища, с которым попал в скверную ситуацию. В иной ситуации бывает и так, что два или три, или даже десять человек составляют не только один организм, одну физиологию, так скажем, но даже одну душу на всех и одно сознание на всех. И это правда. Вот и мы в той обстановке стали одним сознанием, ведь местность для нас была незнакомая, да еще и наверняка кишела группами вэсэушников, а значит, организм чувствовал смертельную опасность. И тревога наша порождена была даже не угрозой от мин или снарядов противника, а неизвестностью, ведь по глупости или неосторожности ой как не хочется получить пулю.

Вот и лес закончился. Идем с пулеметчиком и, если нам не понятно что-то, начинаем советоваться друг с другом по поводу того, где мы сейчас и на каком месте, и куда повернуть, так как темно совсем стало и местность нам неизвестная. Я иду и вроде бы даже не нервничаю, но чувствую, что напряжен, ведь ситуация неординарная. «Потерялись, наверное, а может быть, и выйдем правильно, главное сориентироваться у главной дороги», – думаю я. Наконец-то дошли до дороги и начали двигаться по краю лесополосы, а справа от нас находится поле. Пулеметчик впереди шел и тут вдруг остановился, поворачивается ко мне вполоборота и давай копаться в своем пулемете. Ствол пулемета же у него наклонен к земле под углом тридцать градусов. Копается, стоит и озирается то по сторонам, а то и на поле смотрит. И вдруг выстрел одиночный из его пулемета. Видимо, непроизвольный выстрел произошел, и понятно было по вспышке из ствола, что сантиметрах так в двадцати от моей ноги пуля прошла. Не успел пулеметчик испугаться того, что сделал, как мы выход из миномета услышали и разрыв совсем рядом около нас, 82-й ударил на пулеметный выстрел. Быстро хохлы отреагировали.

Мы сразу с тропы и улеглись на животы. Еще один прилет по нам, и еще один метрах от нас в восьми.

– Здорово среагировали, не спят, – говорю я пулеметчику шепотом. Вроде все успокоилось. Быстро встаем, к тропе и продолжаем движение, чтобы уйти быстрее отсюда. Слышу, пулеметчик со своим оружием вроде управился на ходу, и понимаю, что ему очень неудобно от такой совершенной глупости. Видимо, напряжение внутреннее так у пулеметчика проявилось. Ошибка – это всегда напряжение или неадекватность, а пулеметчик человек адекватный по своим действиям и по виду, а значит, он просто нервничает. Нервничает, виду вроде не показывает, а вот все же чуть ногу мне не пробил пулей. Иду за ним и думаю: «Ну, если ты, Лев Владимирович, адекватный человек, то и молчи, замечаний по поводу выстрела не делай. Обстановка не та, и не хватало, чтобы он виноватым себя еще больше считал и чтобы вот эта виноватость его более нервным сделала… А нервные мне здесь не нужны, так как с нервными точно только в пакет черный отсюда. Пусть успокоится. Забыли».

Да, все верно, в группе, пусть нас и двое всего, не должно быть напряжения между людьми или недопонимания. Здесь мы в одной связке с пулеметчиком, да еще в какой связке. Одни… ночью… где-то хохлы здесь… дороги точно уже не знаем и только воображаем или надеемся, что правильно идем. Вот и дошли до крутой насыпи, что впереди нас возвышается. На насыпи железная дорога идет. А куда двигаться, вправо или влево, не понимаем. Темень, и только как-то небо еще дает надежду, что хоть какой-то свет на земле есть. Дело все в том, что мы после леса точно сбились с правильной дороги и не понимали сейчас того, в каком месте к железной дороге вышли.

– Ну и куда теперь? – спрашиваю то ли пулеметчика, то ли себя, а то ли это просто мысли вслух.

– Здесь столбы железнодорожные должны быть, черно-белые такие, – говорит пулеметчик.

– Точно столбы? – пытаюсь я больше информации узнать, чтобы выводы сделать хоть какие-то.

– Да, и сторожка у железной дороги была, это переезд, а от переезда нам направо получается, если мы от него налево уходили вчером. Но мы до переезда свернули, по нашу сторону здесь шли туда, параллельно насыпи. Мы вышли в правильном месте.

– Так, пойдем наших искать, кто-то здесь должен быть из наших, – говорю я ему.

Так и сделали. Пошли налево по тропинке вдоль насыпи. Тропинка шла по краю лесополосы, и нас от насыпи отделяла полоса земли, шириной так метров двадцать пять. Показались деревья на той стороне, где железка проходила, это зеленые насаждения. Вот там мы и услышали голос.

«Чи-чи, чи-чи», – слышалось на той стороне в лесополосе.

Причем это самое «чи-чи» раздавалось достаточно громко. Понятно было, что это наши. Почему не хохлы? А дело в том, что им кричать этот пароль не стоит ночью, так как их свои, вэсэушники, могут за наших принять и завалить. Потому они не кричат так, если только… не диверсионная группа, целенаправленно направляющаяся к нам в тыл для совершения операций. И самое интересное, и самое скверное во всем этом, что в этой темноте мы, вагнеровцы, и они, вэсэушники, находились рядом друг с другом, где-то близко. Они опасались на нас нарваться, а мы на них, так как столкновение такое ночью не сулило обеим сторонам ничего хорошего, кроме боевого хаоса.

– Чи-чи, – обозначил себя пулеметчик, и мы двинулись к лесополосе в сторону насыпи. Идем, пулеметчик сигналы подает, чтобы свои нас за противника не приняли. К нам навстречу из лесополосы вышло двое бойцов.

– Здорово, братья. Куда? – спрашивают. Поздоровались и спрашиваем:

– Как добраться до Курдюмовки, идем от тамбовских, дорогу найти не можем.

– Вам надо в ту сторону, – показывает рукой боец в ту сторону, с которой мы только что пришли сюда. – Прямо идете, там переезд железнодорожный, его перейдете и дальше направо. Только вот я не знаю, куда конкретно вы придете с той стороны, но в Курдюмовку-то точно.

– А еще наши здесь есть? – спрашиваю я их.

– Есть наши. Там дальше агээсники стоят. К ним подойдите, они по рации свяжутся.

– Понятно, – отвечаем.

Получалось, что наши здесь есть. Стоят. Однако искать агээсников не хотелось, так как время теряли только, нам надо было до «дома» быстрей добраться. Пошли в сторону, куда нам показали бойцы. В потемках шли долго. Или просто так показалось нам. Добрались до проселочной дороги, повернули налево.

– Вот они, столбы, – констатирую я факт наличия примет. Перебираемся за переезд и поворачиваем направо, как нам объяснили бойцы. Идем, попадаем через какое-то время на дорогу, уложенную из железобетонных плит. Идем по ней и что-то внутри гложет. «Ну, все не так», – думаю.

– Мы точно здесь шли? Плит не было, мы ведь шли по асфальтированной дорожке и рядом дороги такой не было, – размышляю я вслух, как бы приглашая к разговору пулеметчика.

– Сказали туда, и похоже, что там вон строения какие-то есть. Курдюмовка-то Курдюмовка, но какая она там, эта Курдюмовка, черт его знает, – полушепотом говорит мне пулеметчик.

– Ладно, но если не к своим придем, вот это номер будет, – отвечаю. Здесь мы остановились, начали оглядывать окрестность. Стоим и думаем, присматриваемся к блеклым строениям где-то там дальше за долгим-долгим полем, благо луна появилась.

– Неправильно идем, – твердо заключает пулеметчик. – Не было дороги такой.

– Раз неправильно, значит, вернуться и снова начать надо. Не найдем дорогу, есть вариант до агээсников дойти, – говорю я.

Так и решили вместе. Развернулись и пошли назад. Дошли опять до железнодорожного переезда.

– Надо посмотреть место, где можно ночь переждать, – Говорю я своему товарищу по такому военному счастью, и он вроде бы, чувствуется, согласен. Понятное дело, что дорогу можем и не найти, а шляться так не дело, нарвемся на кого-нибудь. Вот два маленьких здания на переезде. Одно похоже на обычный склад. Ничего другого не придумали, как только на этом складе, что был у переезда, и остановиться. Окна заколочены досками, и не пробраться внутрь, так как шума наделаем, если разбирать доски будем. Дойдя до конца здания, завернули направо к его торцу, здесь вход есть внутрь. Перед нами огромные ворота, они закрыты замком и частью забиты брусьями и досками. Однако слева имеется пролом в воротах, представляющий собой лаз высотой по грудь человека среднего роста и шириной с метр. Чтобы пролезть в этот лаз, нужно еще и ноги поднять, так как поперек лаза проходит длинный деревянный брусок на уровне голени. Брусок, похоже, был наглухо прибит гвоздями. Отдирать ничего нельзя, так как шуметь здесь смерти подобно. Пролезли в проем. Осмотрелись. Мебели никакой, кроме ящика, стоящего сразу справа от ворот у стены, а также у дальней стены, напротив ворот, лежали доски от длинного ящика из-под снарядов. Ширина помещения не превышала пяти метров, а длина метров восемь. Я уселся на ящик у стены, а пулеметчик занял место на досках.

– Здесь оставаться нельзя, – говорю я своему соседу по военному счастью. – Если что, то мы не сможем обороняться нормально.

– Нельзя, – повторяет пулеметчик. – В зеленке нас тоже видно, если туда уйти, у хохлов ночники имеются.

– И здесь нельзя, и в зеленке нельзя, – обдумываю я ситуацию.

Мы вышли и еще раз попробовали найти дорогу в Курдюмовку, но шум двигателя и громкие крики остановили наши поиски.

– Кричат, – говорю я пулеметчику.

– Наши не кричат, – отвечает он.

Понятно стало, что это не наши, и похоже, раз слышим гул двигателей передвигающейся техники, а также громкие окрики, то это противник. У вагнеровцев не принято не только кричать, но и разговаривать громко на позициях, и это правило соблюдалось свято. Это правило не нарушали. Да, и технике-то откуда взяться было здесь нашей… Двигатели машин не прекращали гудеть, как не прекращали громко друг с другом общаться где-то там, от нас метров за сто.

«Совсем рядом они», – проносится в голове. Пулеметчик снова лезет в неудобный пролом ворот. Решили, что будем здесь до утра. Не спали даже попеременно, так как каждый из нас понимал всю ответственность этого момента. «Если что, то у меня есть гранаты, и если метнуть гранату в пролом ворот, то затем надо быстро нырнуть в этот пролом. Затем зачистить справа за углом склада их, возможно, что там они будут. А слева? И слева они позицию занять могут за углом. А бить за угол справа придется, не пробежать расстояние до оврага, что у насыпи железки. Сдаваться, конечно, не будем, не такие мы герои и не такие мы храбрые, чтобы в плен сдаваться… – думал я так и иногда поглядывал на своего товарища. – Если крыть сразу будут через пролом, то тут как повезет. Нельзя пропустить шум у склада. Вот в пролом бросить гранату и быстро в него нырнуть, это единственный шанс на спасение, если обложат нас».

Пулеметчик иногда вставал со своего места и снова садился. Нервничал.

«Теперь надо тихо здесь дождаться утра. Любой шум с нашей стороны убийствен. Их явно больше. Интересно и то, что мы здесь все около друг друга передвигаемся и вроде бы считаем тылом этот переезд и железку, но ведь вот они здесь внаглую ездят. Ездят около наших же агээсников, и там еще наши посты стоят. Нас наверняка свои потеряли, а это значит, что они сейчас подозревают кого-то в измене. Так что выжить надо и вернуться. Иначе ведь командира группы накажут, и нам свою честь надо спасать. Теперь, главное, без происшествий до утра дотянуть», – такие мысли проносились, пока я сидел на своем ящике, наблюдал за проемом в воротах, прислушивался к шорохам, иногда тихо подходя к проему и присматриваясь, прислушиваясь, что за ним делается… Я начал про себя молиться. Молился за себя и за пулеметчика, так как наши жизни сейчас накрепко связаны. Молился сначала Христу, потом Перуну… Одним словом, если обложат нас, то уж спасайте, боги… Ситуация аховая. Я поймал себя тогда на мысли, что за всю командировку такое у меня впервые, когда я не знаю, что делать, и от меня уже мало что зависит. Впервые со мной за всю командировку случилось такое, когда моя судьба решалась не мной, не моим организмом, а самим Провидением. Впервые за всю командировку я начал молиться. Ни штурмы, ни перестрелки, ни прилеты мин меня ранее не могли заставить это делать, так как я тогда надеялся на свою выучку, на свой автомат, на весь свой организм и глубокий или не глубокий окоп. Здесь же… я был в патовом состоянии, когда понимал четко, что находиться на складе нельзя, это не профессионально, но и выходить нельзя, как и шастать по лесу или открытке возле железки, а надо банально ждать рассвета.

«А может быть, им переезд через железку нужен? – задал я вопрос сам себе. – Возможно, что и нужен переезд им. Возможно, что наши поползновения здесь они заметили, но они не знают того, сколько нас здесь, в таком случае. А если не знают, то и не сунутся сюда со своей техникой, вдруг сожжем ее трубами. Может, так и думают. Хотя, если захотят зачистить, то зачистят. Надеюсь, не решатся сунуться. Зачем им потери или раненые… Ночью они обычно не активничают».

И вот я снова прислушиваюсь к тишине, и вот снова где-то там вдалеке окрикивают кого-то из своих. Да, в эту ночь я стал очень религиозен, обратившись ко всем богам мира, которые, наверное, меня тогда и хранили. Это состояние потом пройдет. Такое бывает тогда, когда человек себя ощутил песчинкой в мироздании, песчинкой, от которой уже ничего не зависит. Мозг в смертельной, критической ситуации, когда не в состоянии найти ответ, начинает искать того, кто этот ответ ему даст, кто за него решит ту задачу, которую человек вот в этот самый смертельный момент решить сам не в состоянии. Обычно этим существом, которое дает ответы и решает за человека все задачи, выступает какой-либо религиозный персонаж. Да, религиозный или другой мистический персонаж, который более всего нравится человеку или к которому его приручили семья или общество. Это как пример с утопающим, готовым ухватиться за любой предмет или за любую руку, что может оказаться возле него. Но если утопающему думать некогда, то у меня время есть, и это время тянется – минута за минутой, час за часом. Вот я смотрю на часы, на них уже два ночи. Двигателей от машин уже не слышно, и это несколько успокаивает, но не снимает напряжение, так как я понимаю, что, если двигатели не работают, это еще не значит, что хохлы ушли. Начинает светать, и еще выжидаем немного – и вот уже светло, надо выходить и искать дорогу. Однако не спим и ждем рассвета не только мы с пулеметчиком. Оказывается, наши «братья» с Украины тоже ждали рассвета, чтобы то ли переправиться через переезд, то ли… черт знает зачем, но двигатели украинской техники мы услышали весте с разрывами снарядов возле ворот здания, в котором провели ночь. Клали снаряды возле угла склада, попадало и подальше от ворот, метрах так от них за десять или более. Начались разрывы и слева от склада.

– Там гудит мотор, – говорит мне пулеметчик, показывая рукой в правую сторону от нас, к лесополосе, откуда мы вчера возвращались, после разговора с нашими бойцами. – И там тоже гудит, слышишь?

– Слышу, их здесь двое, – отвечаю я ему.

Разумеется, слышу все это я. Обстреливают. Видимо, вчера еще нас здесь заметили, когда мы сюда шли или когда выходили из склада. Ночники у них есть. Понятно, они думают, что здесь группа целая, а может и более нас, и что мы укрепляемся на переезде.

– Сейчас если успокоятся, то бежим до насыпи, – предлагаю я. – Успеем?

– Успеем, – говорит пулеметчик. – Я первый побегу, а ты за мной, не отставай.

Так и решили. Ждем. Справа обстрел прекратился, но двигатель еще слышен, а вот слева кроют нас. И тут удар по крыше – в крышу попал снаряд, пыль и хлам посыпались на нас сверху. Крыша полутрухлявая обдала нас своей полувековой дрянью, состоящей из опилок и пыли. Обстрел прекратился. Слышим только, как удаляется от нас их машина. Видимо, они тоже работают по отчетной системе. Наверное, их хохлятский командир БМП доложил своему командиру наверх, что, «вот точно попал по цели», то есть по крыше склада, а если попал, то цель, конечно, поразил… Молодец, хохол! И не важно ему, что поразил он только крышу, а нас не задел, тут главное отчет – поразил цель! А раз, поразил, значит, задачу выполнил. Выполнил, значит, можно уезжать. Иногда отчетная система, и не раз я убеждался в том, великолепная штука на войне, но если только ею пользуются враги. Итак, убедившись, что работающих двигателей более нет поблизости, мы решились на марш бегом сначала до железнодорожной насыпи, а затем и до лесополосы.

Пулеметчик подошел к проему в воротах, быстро переставил сначала одну ногу, затем вторую и рванул к насыпи, я за ним. Бежим. Оглядываюсь назад, никого нет. Но все равно тревога в организме гонит нас неистово вперед. Главное, чтобы нас не срезал кто, главное добежать. Прыгнули в овраг, проходим по оврагу метров десять в сторону дальше от переезда и, найдя в насыпи более подходящее место для того, чтобы можно было забраться на нее, лезем вверх. Перебираемся через железку и бегом вниз, а потом до деревьев.

– Ушли, – говорю я, отдышавшись. – Так, теперь где-то здесь…

– Здесь, здесь тропинка, – отвечает мне пулеметчик. – Найдем сейчас. Ночью мы рядом с ней бродили и все время проходили мимо нее.

Двинулись дальше, проходя лесополосу, беря чуть левее. Буквально минут через пятнадцать вышли на тропу. Идем по тропе, но молчим, так как еще не уверены точно, что вот это та самая тропа. Однако когда прошли метров тридцать, справа показалось кирпичное здание, на углу которого была маленькая башенка. Эта башенка как бы приделана к правому верхнему углу дома и служила более декорацией для строения, нежели жилым помещением.

– Правильно идем, – говорит пулеметчик, глядя на дом справа.

– Дом?

– Дом, – отвечает пулеметчик. – Я специально запоминал, когда шел, что нам по дороге попадалось.

– Точно? – спрашиваю я его.

– Точно, точнее не бывает, – утвердительно отвечает он. – Мы близко от базы, Курдюмовка здесь рядом совсем. Вчера около нее ходили, как слепые котята.

Идем далее. Уже веселей, раз кто-то около меня знакомые места здесь узнает. Мне вчера, по-видимому, было не до примет. Все же понеси-ка рюкзак размером с человеческое тело, да и еще набитый железом. Уперся вот так я и шел. А товарищ мой с пулеметом и с легкими коробками к нему, и ему сам бог наказал запоминать. И чем дальше шли, тем все больше пулеметчик констатировал факт того, что идем правильным курсом, узнавая с правой стороны маленькие строения, представляющие собой низкие домики, одиноко стоящие то там, то здесь, или какие-то развалины, которые ранее были памятниками или стелами. Через какое-то время наша тропа из утоптанной земли как-то естественно перешла в маленькие квадратные плитки. Теперь стало еще веселей, ведь с этого тротуара мы и начинали свой путь за Курдюмовкой. Справа все реже теперь начали идти кустарники и деревья, а слева от нас уже проглядывается за частыми голыми ветками деревьев поле. Вот показались и трехэтажные здания – Курдюмовка. Идем далее, дорога заворачивает вправо, и мы заворачиваем вправо, вот и двухэтажное длинное здание бывшей конторы.

– База, – говорит мне пулеметчик, и мне становится понятно, что он здесь уже бывал когда-то. Но выходили из Курдюмовки мы все же не отсюда. Заходим на территорию базы, окруженную сетчатым зеленым забором, местами который где-то повален, а где-то стоит. Идем вдоль здания, ища вход в него. Вход оказался с другой стороны здания. Входим, здесь проходная, а в конце проходной стоит стол, за которым сидят два бойца в обычных офисных креслах. На столе у них лежит журнал, на котором две шариковые ручки. Подходим к столу. Стол этот, понятное дело, контролирует вход в здание и коридор, так как находится в конце широкого коридора. Слева от стола видим деревянные темно-зеленые ящики из-под труб и ящики с БК, которые составлены друг на друга. Около стола стоят два бойца и разговаривают с тем, кто сидит за столом. Видимо, это старший, или старший дежурный здесь. Так мне подумалось тогда, судя по обстановке. Коридор был длинным, метров двадцать. После стола начинались спальные места, представлявшие собой расстеленные прямо на полу спальники и матрацы. Где-то на них спали бойцы, а где-то спальники и матрацы пустовали. По коридору с деловым видом курсировали сотрудники, а кто-то просто шлялся или курил в конце коридора, который заканчивался массивной высокой круглой железной печью.

– Кто такие? – спрашивает один из дежурных бойцов, осматривая нас усталым, обычным взглядом человека, который здесь сидит уже явно сутки и который и не таких еще видел, как мы…

– Мы со 155-й, вчера ушли к тамбовским на позиции, но нам было приказано вернуться.

– Потерялись, темно стало, пока шли, – поясняет мои слова пулеметчик. – Мы из взвода Пепла, командир группы Белый.

При этих наших разъяснениях боец встает и ведет нас по широкому коридору к столу, что у стены слева. Объясняет старшему, что сидит за столом, ситуацию. Тот же выходит на нашего взводного и докладывает о нашем прибытии.

– Ну, все… располагайтесь здесь. Ждите пока, – обращается старший к нам.

Мы с пулеметчиком садимся на ящики, что стоят чуть дальше этого стола к входу. Мы рады, что добрались. У стола старшего бойцы продолжают разговор, прерванный нашими делами. Гляжу, знакомый по ротации цыган метет пол в коридоре. Этот цыган тогда не желал ни в какую на посту стоять. Кстати, коридор-то широкий, метра четыре. Скорее всего, это не просто контора была, здесь еще и какое-то производство, наверное, размещалось. Слишком коридор большой. Из этого коридора в комнаты бойцы заходят и выходят… Да, этот цыган… Он метет пол. Старший встает со своего места из-за стола, подходит к нему и так злобно ему говорит:

– Я сказал лучше мети… Вон смотри у тебя грязь, отскребай!

При этих словах цыган начинает с еще большей энергией мести пол и что-то там скрести скребком. Старший на этом не успокаивается и берет цыгана за шкирку.

– Ты если не будешь нормально работать, я тебя в контейнер отправлю к особистам. Ты понял?!

Цыган кивает испуганно и пятится от старшего. Старший отпускает ворот одежды цыгана, и тот падает задницей на рюкзаки, стоящие тут же у стены, закрывается от старшего руками, прячет лицо. Старший, выплеснув из себя еще несколько угроз, с чувством выполненного долга удаляется и снова садится за свой стол. Я по этому поводу задумался: «Да, уж, этого цыгана на ротации в бункере жалели, но здесь, видимо, он так отметился, что всех против себя настроил. Воевать – это все же не тогда, когда тебе патрончики подносят, а ты эти патрончики только расстреливаешь по врагу. Воевать – это нечто большее часто, чем стрелять во врага, это еще и работа с окопами, это переноска тяжестей, и многое-многое другое, чего не понимает этот вот представитель свободного кочующего народа. Воевать и не каждый русский может. А цыгане… Цыгане по определению не могут быть воинами, и было большой ошибкой их набирать даже из мест лишения свободы. Хотя, может быть, и есть исключения, но ведь любые исключения только подтверждают само правило». Прервали мои размышления бойцы, которые вошли в коридор, неся в руках коробки с пайками. Они прошли мимо меня, и я встал, разминая ноги и решив пройтись по коридору. Дошел до печки, что стояла возле стены слева в конце коридора. Заглянул в комнаты, что здесь были. Да, все так же, спальники, матрацы лежали или на настилах из досок, или же на полу. У всех все одинаково, где я ни бывал. Достал сигарету, что у меня была в пачке, закурил… Сигарет осталось совсем ничего в пачке… «Э-эх, где ты, Сухов, сейчас со своими запасами ВСУ? Где твое немецкое “Мальборо”?» – подумал я с юмором. Пошел снова к ящикам и уселся там. Пулеметчик наш также рядом стоял и что-то там разглядывал на стене.

– А вы что отдыхать не идете? – раздался голос со стороны стола дежурного, где сидел старший. – Идите отдыхать, вон там на матрацах поспите.

– Там можно лечь? – спрашиваю я бойца, стоящего около стола. – Думали, места там чьи-то, занято.

– Нет, не занято, отдыхайте, – объясняют нам.

– Пошли спать. Поспим хоть немного, пока за нами не пришли. Спать охота, – говорю я пулеметчику.

Нашли матрацы, рядом с которыми не было вещей. Улеглись. Я даже не стал снимать с себя бронежилет с разгрузкой, понимая, что и здесь у нас времени не будет высыпаться долго. Повернулся на правый бок, положил себе руку под голову и ушел в полусонное состояние, когда человек вроде бы спит, а вроде бы и нет, находится на границе яви и сна. Полностью уйти в сон я не мог, так как сознание мое почему-то требовало сохранять внимание к происходящему вокруг. Спать хотелось, но расслабиться полностью не стоило. Думаю, что не прошло и получаса, как я был в таком состоянии, пока не услышал со стороны дежурного стола голос:

– Где они у вас здесь?

– Отдыхают, – отвечает голос дежурного.

– Вы представляете, ушли на штурм к тамбовским без разрешения командира… Ушли, не предупредив никакого, – поясняет голос вызывающим и негодующим тоном.

«Ага, ушли на штурм, или, лучше сказать, сбежали с позиции на штурм. Вот мы спятисотились, чтобы сбежать на штурм к тамбовским, – думаю я, возмущаясь сказанному где-то там. – Оказывается, мы с пулеметчиком самовольно покинули позиции, чтобы атаковать противника, хрен ты собачий!» – размышляю я, отходя от своего полусонного состояния.

– Вон там, на матрацах спят, – говорит дежурный тому, кто пришел за нами.

Встаю, сажусь на матрац. Пулеметчик тоже поднимается. К нам подходит боец, на котором зеленая шерстяная шапочка, обычный, как у всех, зеленый бронежилет и разгрузка под натовский цвет.

– Слушайте, вас всю ночь искали, думали, что вы сбежали, – говорит нам этот боец.

При этих словах я просто недоумеваю и отвечать что-либо по поводу такой глупости не считаю нужным. А вот пулеметчик начинает объяснять ситуацию:

– Нам всем сказали выдвигаться к тамбовским. Командир 155-й нам сказал, что с нашими старшими вопрос решен. А когда назад возвращались, стемнело уже, и мы заблудились. Переждали ночь на переезде на заброшенном складе. Попали под обстрел.

– Собирайтесь, мне сказали вас доставить в школу, к Белому.

Выходим на улицу, идем друг за другом. Впереди деловой боец, который за нами пришел и говорил возмутительные слова в наш адрес. «Что у них там такое творится, черт его знает, ведь понятно же было, что в ночь не дойдем», – размышляю я.

– Белого чуть не обнулили из-за вас. Сказали, если вы не найдетесь, его расстреляют, – объясняет нам по дороге этот посыльный или сопровождающий. Идем далее, а сопровождающий все гудит о своем. Видимо, растит свое самомнение о себе в собственных глазах, так как в наших-то глазах он не растет, а в своих глазах растет, когда пытается нас глупенько ругать. Несет всякую чепуху, как будто в ситуациях разных не бывал, а может быть, и правда не бывал… Доходим до гаража, а у гаража ворота распахнуты, и видим мы, что там внутри гаража лежит боец. Боец лежит к выходу ногами. На правой ноге у него берц на месте, а на левой ступне обуви нет, стопа без носков и голая. Лежит прямо в каске, разгрузке. Или туда убитого в бою затащили, или расстреляли этого бойца там, я так подумал сразу Ну, лежит он и лежит, нам-то дальше надо идти. Однако ведь специально остановился у гаража этого сопровождающий и нас спрашивает:

– Ну, как вы могли потеряться? Вас ищут все.

– Мы вышли поздно, потому что на рацию Пепел поздно вышел, и не знали мы, что не должны были идти с ними. Старший точки приказал идти, – объясняет ему спокойно пулеметчик.

– Вы подчиняетесь Белому, – крутит все свою заезженную пластинку сопровождающий.

– Так у нас сколько командиров? Сколько у нас командиров в таком случае, если мы подчиняемся Белому, который в школе сидит, и подчиняемся старшему 155-й точки? Нам сказали выполнять приказы старшего 155-й! – говорю я ему. – Он велел идти к тамбовским на позиции и сказал нам, что разрешение получено от нашего старшего группы.

Здесь еще ему несколько фраз втер пулеметчик, а сопровождающий мотает головой и делает вид, что нас не понимает, хотя все он понимает, лицемер. И остановился-то он около гаража с двухсотым.

«Расстрелять нас у тебя полномочий не хватает и не решишься, и не успеешь, у нас автоматы в руках», – думаю я и стою, смотрю на убитого бойца без берца. И в голове крутятся только мысли о том, почему у него один ботинок надет… «Кому понадобился ботинок этого бойца… совсем охренели, – думаю я. – И этот тоже охренел, стоит и думает, что нас можно испугать трупом, мы этих трупов-то здесь десятки видели уже. Смешной какой-то».

И вот наконец-то тронулись дальше мы все втроем. Идем. По дороге видим сгоревшую БМП.

– Это украинская? – спрашиваю я у сопровождающего, так как понимаю, что не было вот на этом месте никакой сгоревшей БМП ранее, и вроде бы нашей техники тоже не предвиделось в виде пополнения.

– Нет. Это наша БМП. Ее подбили вчера, только прибыл, сразу подбили, – отвечает мне сопровождающий.

Рядом совсем, метров за пятнадцать от нас, разорвалась мина. Минометы бьют украинские. Пригнулись, но идем дальше, ускорили шаг. Затем вышли на улицу, по которой двигались вдоль частных домов по тропинке, что шла по правую сторону вдоль основной дороги. Доходим до пустыря, который, по-моему, служил когда-то школьной спортивной площадкой или, может быть, футбольным полем. Садимся на корточки. Сопровождающий, не вставая с корточек, поворачивается к нам:

– Мужики… Вы устали, понимаю. Но сейчас бежать придется, – и смотрит на нас с видом чуть не умоляющим, я аж удивился этой перемене в его поведении. Оказался нормальным человеком. Видимо, поругав нас вдоволь и попугав двухсотым, он настолько духовно вырос там внутри себя в собственных глазах, что даже проявлять стал чувства чуть ли не сострадания к ближнему своему, так сказать, стал этаким толстовцем. Бежать нам и впрямь не хотелось, и чувствовалась даже вялость во всем организме. Сонливость хоть и прошла, но усталость осталась. И так он смотрит на нас и продолжает:

– Понимаю, что устали, но надо. Надо сейчас бежать. Кроют они здесь. Мы возле школы не ходим даже. Следят. Птички. Ну, я как побегу, так и вы бегите.

Покивали мы ему головами и приготовились. Сопровождающий дернул вперед, а мы за ним. Бежим. Вот и школа, та самая, деревянная. Запрыгиваем на крыльцо, накрытое крышей. Там нас встречает боец из нашей группы. Со всеми поздоровался за руку и назвал нас «братьями». «Ну, ладно, хоть здороваются и братьями называют, иначе не ровен час на подходе к школе еще и пристрелят», – рассуждаю я так и думаю о встрече с командиром группы. Зашли. Встретил нас Белый.

– Вы куда потерялись? Знаете, меня тут чуть не расстрелял комбат. Сказал, что если вы не найдетесь, то он меня обнулит… – говорит нам взволнованно Белый, и видно, рад тому, что вернулись.

– Вы подчиняетесь только нам, – перебивает Белого его зам, армянин. – Сейчас на 155-ю снова идете и никуда оттуда не уходите без нашего ведома. Вы на 155-й находитесь, а приказы отдавать можем вам только мы.

Киваем головами и рады, что вот этих всех людей снова видим. Одним словом, Белому все рассказали, как дело было с нами. Он только слушал, а потом снова произнес:

– Думал, что меня обнулят.

Рассказали мы ему и о том, что возле переезда железнодорожного ходят два БМП украинских. Белый об этой информации доложил комбату по рации, и не прошло и часа, как мы услышали голос комбата:

– У вас что там делают коробочки хохлов? Что хохлы делают на участке? Почему они в тылу лазят… – втирает по рации кому-то из командиров комбат.

Я тогда подумал, что не зря мы побывали на переезде, хоть информацию принесли своим, ведь никто почему-то об этой украинской технике не удосужился доклад сделать. Сообщили также Белому о том, что рядом с позициями тамбовских танки украинские ползают и что тамбовских мало там совсем. Но, главное, это информация о БМП. Если дошло до комбата, значит, меры будут точно приняты. Якута ослушаться никто не смел.

Пообщались с нашими мужиками из группы, рассказали и им о том, почему отсутствовали.

– Командир на командире, – заметил один из бойцов с юмором по поводу нашего рассказа. Хотя, если сказать честно и быть до конца объективным, то надо отдать должное все же эффективной системе управления в «Вагнере», но человеческий фактор в среде командиров также присутствовал, о чем и свидетельствовали последние события, описываемые сейчас в книге. Именно человеческий фактор, недоработка в организации присутствовала в действиях командиров – это касалось и старшего 155-й точки, и самого Белого. Сотрудник, боец или там пусть это будет даже военнослужащий подразделения министерства обороны, они все должны четко понимать свои задачи, поставленные перед ними их командованием, они должны понимать свое место в системе управления, они четко должны понимать то, чьи приказы обязаны исполнять. Иначе любой бардак приводит к хаосу, а хаос приводит к ранениям и к смерти. Еще замечу или даже повторюсь, что на должности командиров и старших по преимуществу необходимо в военное время назначать лиц, имеющих военное вузовское образование и с практикой. Такой практикой может быть не только участие в боевых действиях, но и служба в армии в мирное время… и даже факт учебы когда-то в военном учебном заведении должен быть принят в расчет командирами, когда они комплектуют руководящий состав подразделений. К чему это я здесь говорю? А к тому, что в военное время порой в командиры выбиваются лица, которые не имеют военного образования и практики, и бывает так, что и из них получаются хорошие командиры. Да, в военное время нужны хорошие командиры. Порой их не хватает. Однако, как я заметил, лучшими командирами в «Вагнере» являлись как раз люди, которые ранее служили на офицерских должностях в армии или же имели военное образование, то есть когда-то заканчивали военные учебные заведения. Есть, разумеется, и исключения, но исключения, как говорится, только подтверждают само правило. Да, можно, как сказал кандидат психологических наук Вадим Шлахтер, всю свою жизнь проносить военную форму и не стать воином. Воин и военный, или воин и солдат – это разные вещи порой. Воин может быть и солдатом, военным, но не каждый солдат является воином. Воин, это особая конструкция организма, это особое строение мозга, а значит, это и особое отношение к окружающему миру. Воин, если надо, идет до конца в своей дороге борьбы, и его не купить ни деньгами, ни обещаниями, если он решился на действия, если он уже выступил в свой военный поход. Купить можно барыгу, но воина никогда. Вот в чем суть.

В этот же день по прибытию в школу наша группа засобиралась в путь. Нас с пулеметчиком отправляли к Пеплу, а группа уходила на другую точку. Прибыли мы к Пеплу в штаб днем, примерно после полудня. Сначала нас в гараже накормили и чаем напоили. Был там при штабе такой человек, Грендель. Был он замом у Пепла, и всех, кто приходил туда, в штаб, он пытался напоить чаем, и это как минимум. Предлагал еду всем. А затем, еще и вооружал под завязку или выдавал продукты и воду. Всего у него там в гараже было вдоволь. Он был деловым и расторопным человеком. Выглядел как? Обычно выглядел, как и все. Мужчина примерно тридцати восьми лет, среднего роста, по лицу если судить, то характер, приближающийся к нордическому. Про него говорили, что он с дурцой, но за своих стоит сильно. Поели и чаю попили, а затем снова крутая и долгая лестница в подвал к Пеплу и Пепел, сидящий за своим столом, которому до нас дела нет – занят войной, командует по рации, работает с картами. Пепел минуты с две на нас отвлекся, убедившись, что мы целые и невредимые, и далее начал продолжать работу с рацией. Одним словом, мы возвращались обратно на 155-ю.

Покинули мы штаб, дошли до своей 155-й точки, пролезли через железный профиль, а там во дворе наши бойцы.

– Приветствую всех! – здороваюсь я с бойцами и поднимаю в знак приветствия руку вверх, как принято ранее было у римлян. Проходим с пулеметчиком в дом.

– Кто теперь за командира здесь? – спрашиваю у одного из бойцов, который печь топит на кухне. Этот боец, как и многие другие, кого я встретил во дворе, пришли на точку недавно, и я их совсем не знал.

– Интер старший у нас, – отвечает боец. – А Интер потому, что все время на воле в интернете сидел и нам в окопах рассказывал только про то, как он на «Ютубе» просиживал. Историй у него много разных ютубских. Он на интернете, на «Ютубе» этом помешан.

Объяснения бойца, который на вид имел возраст глубокий, лет пятьдесят пять, и носил черную шикарную бороду, меня ввели в некоторый ступор. «Как интересно все… это мы теперь с таким тут работать будем», – думаю я о ситуации. Сухова я нашел в нашей комнате, он отдыхал. Обрадовались друг другу. С новым старшим точки познакомились. Это был человек среднего роста, с черными волосами и живой мимикой на лице.

Причуды начались сразу. Ночью новый «командующий» скомандовал подъем.

– На нас накат! Быстрее, занимаем свои места. Нужно отбиваться! – командует Интер.

Выбегаем все. А хозяйственные постройки, складские помещения уже заполнены людьми, которые из окон ведут огонь. Спрашиваю одного из бойцов:

– Что там? Хохлы?

– Нет никого. Он сказал вести огонь, мы стреляем, – отвечает мне боец.

– Понятно, – говорю я ему. Прошло еще минут аж десять, пока боекомплект вбивали все в овраг и в деревья. Тут я понимаю, что БК у людей из нашей группы, подчиняющейся Белому, ограничен. Подхожу к Интеру и говорю ему насчет боекомплекта:

– Мы расходовать БК не имеем права. Нам на штурм идти. С чем мы завтра или послезавтра на штурм пойдем? Я не буду расстреливать в деревья и в землю свой БК, – объясняю я ситуацию Интеру.

– К черту тебя. Я же сказал, стрелять! – кричит на меня старший.

– Наката нет! У нас БК ограничен, и Белый сказал готовиться к штурму, – отвечаю я ему на повышенных тонах.

Разошлись мы с Интером. Присел я на корточки рядом с хозпостройкой и думаю об этом кашнике: «Откуда он взялся и кто вообще его на такую должность назначил…» Вдруг слышу голос Интера:

– Уходите отсюда! Всю группу свою забирай и в дом. Уходите.

Я крикнул Сухова, а он пулеметчика и еще кого-то из наших. Заходим в дом. Они спать, а мне не спится. Сел я на кухне и размышляю: «Что это было? Они ведь сейчас БК прикончат с таким рвением, а если накат на нас настоящий будет, то чем отбиваться?» Жду, чем это все закончится. Вбегает в дом Интер, влетает в кухню и держится руками за голову.

– О-о-о!!! Вот это да! Вот это адреналин!!! Здорово! – кричит он, и мне кажется, что этот человек сошел с ума. Он восклицает, радуется и быстро ходит по кухне туда-сюда. Лицо его красное, он взбудоражен. Я ему и говорю:

– Послушай меня… У вас БК нет, я же знаю. А если накат на нас?

– Надо стрелять, – отвечает мне Интер, присаживаясь за стол на табурет.

– Стрелять надо, если накат на нас есть или если надо поддерживать своих. Бывает, разумеется, когда отвлекающий, беспокоящий огонь ведется и в это время штурм наши начинают. Бывает, когда надо вместе с минометчиками обстрел противника вести. Но здесь-то зачем так интенсивно стрелять? Все очередями у тебя впаривают в землю и в деревья БК. А ты позаботился о том, чтобы БК доставить сюда со склада? Я же видел, сколько БК у нас сейчас имеется, – объясняю я Интеру ситуацию очень спокойным тоном, не повышая голоса, говоря чуть ли не полушёпотом, но чтобы слышно ему было.

– А вот как вы на штурм все пойдете, если штурм начнется? – задает мне странный вопрос Интер.

– Как ходили до этого, так и будем ходить. Ты сколько здесь уже? – спрашиваю я нашего нового старшего 155-й.

– Две недели здесь. В окопах за Курдюмовкой был, – отвечает.

– А я здесь уже четыре месяца скоро и знаю, о чем говорю. Люди не спят у тебя, наката нет. Ты людям ничего не объяснил даже. Идет непонимание в коллективе. Ты должен быть близок к своим подчиненным, они должны верить в тебя и доверять тебе.

Здесь Интер резко встает из-за стола и выходит из кухни. Слышу, что вышел на улицу. Думаю о том, что, наверное, понял все и огонь прекратит сейчас. Однако же через пять минут вбегает снова в дом и ко мне на кухню. В руках у Интера цинк с патронами калибра 5,45.

– Вот! Нужно вскрыть! – говорит он мне восторженно.

– Хорошо, – отвечаю я ему и забираю у него из рук цинк. Интер уходит, а я начинаю вскрывать цинк штык-ножом. Думаю про себя: «Нашел где-то цинк, уже хорошо, хоть мужики восполнят БК».

Через некоторое время Интер снова вбегает в дом, забирает у меня патроны. Огонь не прекращается, бьют очередями. Минут через семь или десять снова вбегает в дом и затем на кухню, держась руками за голову.

– О-о-о!!! Вот это да!!! Клас-с! – восторженно объявляет мне Интер, смотря на меня бешеным взглядом.

– Вы и этот БК расстреливаете? – спрашиваю я его.

– Конечно! – кричит мне старший и убегает на улицу.

Утро. На мужиках лица нет. Сидят все, кроме нашей группы, в хозпостройках. Задумчивые. Один говорит другому:

– Если сейчас он себя ведет так, что дальше-то будет?

Боец, что сидит с ним рядом, кивает головой.

– А что будет? Совсем бешеный, и не спали даже.

– Так вы… – заикнулся я, было, обращаясь к мужикам.

– Так мы… Мы потом всю ночь сидели здесь в складах. Он спать нам не давал, – отвечают.

В этот же день Сухова перевели на другую точку. Пулеметчик был встроен опять в проем у забора, откуда вел в постоянном режиме беспокоящий огонь по противнику. Я успел побывать у Белого, к которому ходил за пайками для группы. Белый меня спросил тогда:

– Что у вас там происходит? Накат сильный был ночью?

– Не было наката. Стрелять старший своих заставил в темноту, – отвечаю я своему командиру.

– Как это… Там рация просто разрывалась. Он кричал, что хохлы накатывают со всех сторон, снайперы бьют, – говорит мне Белый.

– Не было этого. Наших отпустил спать, а своих стрелять заставил. Я ему говорил и цинк вскрыл с патронами, чтобы БК восполнили, так он и это выпустил, похоже. Надеюсь, сегодня они за боекомплектом пошлют людей.

– Ну, судя по рации вчера, я думал, что вам совсем конец там пришел. И снайперы, и хохлы со всех сторон. Он помощи еще просил у Пепла…

При этих словах Белого я понял, что Интер сумасшедший. И хорошо, что я рассказал все Белому, так я тогда думал. В хитрый ход командования по поводу всего этого ночного буйства я не верил, но более всего мне было интересно, как сами вэсэушники отреагировали на крики Интера в эфире, ведь радиоперехваты осуществляли в постоянном режиме и наши, и украинцы. Наверное, «обзванивали» своих и искали тех, кто решил где-то и в каком-то месте штурмануть нас ночью. Не знаю. Знаю одно, даже беспокоящий огонь надо вести по целям, а не в холм из земли и вести тогда, когда имеется в наличии БК. Ладно.

На следующую ночь мы все, и я тоже в том числе, сидели в хозпостройках нашей точки. Интер приказал всем не спать, а ждать наката. Как хохлы, по его мнению, преодолеют сетку железную, спустившись на наши автоматы с холма, только ему было, наверно, известно. О чем он там думал, можно лишь догадываться. Сижу около маленького окошка, смотрю в дерево, а рядом, у стены напротив меня, еще двое сидят. Там у них окон нет. Просто сидят. Наверное, Интер их про запас туда посадил, если меня убьют, то они будут попеременно заменяться у этого вот окошка. Я же говорю, что сумасшедший. Досидели так тихо до трех часов ночи. Потом Интер выходит во двор и говорит:

– Кто на посту, остается, а остальные могут идти спать.

Ушел я спать, а про себя думаю о том, что вот ведь как приятно человеку власть получить и будет ему что рассказать дома. Если, конечно, доживет, придурок. На следующий день, утром, один из бойцов засобирался к тамбовским на усиление их позиций, и не только его решили направить к тамбовским, но и услышал я от пулеметчика, с которым на переезде был, что туда идут и Белый со своим замом-армянином.

– Во как получилось-то, – думаю я. – Получается, что командиры наши к тамбовским уходят, а там ведь жарко у них. И, значит, к тому же наша группа фактически не существует теперь, раскидают нас всех.

В этот же день вернулся на 155-ю точку и Гена. Жив-здоров и весел этот Гена, хотя настроение его испортилось уже сразу после того, как он решил проверить свои припасы. А припасы его я давно скормил Сухову и еще бойцам другим. Гена ругался, клял всех, а я молчал и ничего не говорил никому. Стою вот и смотрю на Гену молча.

– Что же это за люди-то такие! – кричит Гена возмущенно. – Оставил ведь вот мясо я здесь, и все сожрали. Супа была целая кастрюля с мясом, и мяса в супе хоть отбавляй. Здоровенные куски были! Сожрали цыгане! Они ведь сами достать не могут ничего, им готовое подавай. Им подай, а они все сожрут, – сокрушается искренне Гена.

Я же стою молча и поддакиваю Гене, улыбаясь внутренне всему происходящему. Думаю о Сухове, что хорошо хоть славный человек Сухов успел мясца поесть, ему силы нужны, вдруг опять командиром станет, а командиру завсегда силы необходимы. Стою я так и размышляю, смотря на страдания Гены. И не просто смотрю, но и киваю его словам в такт, поддакиваю.

– Сволочи! И не говори даже, Геннадий, им бы только прийти и уйти, а вот чтобы самим что-то достать, то они никак не могут, – возмущаюсь я наигранно, и кажется мне, что Гена меня подозревает, однако же молчит насчет меня.

Гена и Интер нашли общий язык сразу, как будто с первого взгляда, родственные души. Один сумасшедший, а другой барыга законченный – славный союз. Но не долго мне на них смотреть пришлось, и может быть и к счастью… Уже днем, после обеда, пришли на точку нашу зам – армянин и с ним еще один боец из нашей группы. Подходят сразу ко мне и говорят:

– Жалуются на тебя, Провиант.

– Кто жалуется? – спрашиваю.

– Говорят, что ты старшему точки не подчиняешься… Но мы бы хотели выслушать версию твою, как дело было. Его версию выслушали уже, но хотелось бы и твою версию послушать, – говорит мне зам.

– Ах, вот оно что… Уже нажаловался на меня. Успел нажаловаться на меня вам, а ведь при мне молчал, ничего не говорил, не возражал. Версия моя? Во-первых, я подчиняюсь только вам, тебе и Белому, а во-вторых, дело-то было так… – говорю я им и только вот начал свой рассказ, как вбегает на веранду к нам Интер. И весь вид у Интера такой заинтересованный, и что-то там он сказать силится про пайки и про что-то еще такое несущественное, и понимаю я, что ему надо как-то сбить тему нашу, помешать мне рассказать о нем. Такие, как он, всегда ухо востро держат. Понимает Интер, хоть он и сумасшедший, что, если я про него всю правду сейчас расскажу, то его могут и снять с должности, ведь эти ребята доложат наверх, комбату. И про накаты, и про то, как Интер ночью со снайперами борется, и про тысячи хохлов, которые на него в полный рост наступают, и про то, как у него люди сидят до трех часов ночи во дворе, – я же обо всем расскажу. Он думал, что жалобу кинет моему руководству, и оно меня накажет. Ан нет, оно пришло еще и выслушать мою версию по поводу происходящего. Демократия, однако же… Ладно, сбил все же тему Интер, и заместитель командира группы говорит мне:

– На 220-й участок к кордисту человек нужен. Заменяем там человека. Выбрали тебя. Тебя пошлем.

– Может, Сухова? – спрашивает боец, который пришел с замом.

– Нет, у Сухова с сердцем что-то плохо, – отвечает зам. – Так что Провиант пойдет на 220-ю. Там у кордиста что-то не вяжется с его помощником. Характерами не сошлись, видимо, – объясняет зам ситуацию.

– Пойду, – говорю я им. – Когда собираться? Сейчас?

– Да, собирайся сейчас.

Я ушел собираться. Бронежилет, разгрузка, каска – все на мне теперь, и понятно, что и Беспалый, и командиры мои тоже уходят на самый передок. «Только вот этот хрен, Интер, остается здесь», – думаю я обо всем этом. Новая моя точка, к которой меня привел боец из нашей группы, находилась также в Курдюмовке на самом ее краю, но отличалась от моей прежней 155-й точки тем, что расположена была в достаточно активном, опасном месте, сразу напротив элеваторов. Дошли мы до новой моей точки, обозначенной как 220, днем. Эта точка представляла собой кирпичный частный одноэтажный дом с хозяйственными постройками, включающими в себя гараж, дровяник и складское помещение. Дом был окружен с улицы еще уцелевшим забором из не имеющей цвета железной мелкой сетки. Калитка из дерева. Как заходишь на территорию двора, справа сразу гараж, в котором стоит полупобитый мотоцикл. Слева во дворе два плодовых дерева, и под ними валяются металлические предметы, старая железная печь, здесь же, ближе к забору, сложены кирпичи в три ряда в высоту и четыре ряда в ширину. Дом с виду приличный. Все тот же желтый кирпич, все те же ладные хозяйственные постройки из того же кирпича. Далее, пройдя двор, вход под некое подобие летнего портика, накрытого сверху пластиком. Стенами для портика служит сам дом и стена хозяйственной постройки под склад. Здесь справа у стены дома стоит большой, длинный и широкий стол, на котором стоят трех– и двухлитровые банки с соленьями, вареньем, чайник железный и кружки. Далее, за этим крытым портиком вход на веранду, сделанную из того же кирпича и являющуюся как бы продолжением самого дома. На этой веранде у стены напротив входа стоит длинный диван, справа от двери с улицы маленький столик, а слева стол, на котором также соленья и кружки железные. В конце веранды видна лестница, ведущая, видимо, в дом. Если же не заходить на веранду, а пройти мимо ее вправо, то тут же мы увидим вход в погреб, или в подвал, каких много в каждом здесь хозяйстве. Вот в этом подвале и жил кордист со своим помощником. Встретили нас кордист и помощник кордиста у веранды. Поздоровались. Помощником кордиста оказался ашник, с которым мы познакомились еще на базе, на «Гайке». Пока кордист по делам ушел в подвал, мы разговорились с его помощником.

– Как здесь у вас? – спрашиваю я бойца.

– Нормально. Только вот он «Корд» уже давно выдал. Я ему говорил, что «Корд» работает против техники, а он постоянно из него палит по людям.

– То есть хохлы знают, что на точке «Корд» есть, – говорю я своему собеседнику и понимать начинаю причину конфликта между этим бойцом и самим кордистом.

– Да, знают, конечно. Как нас еще не разнесли – это непонятно.

– У нас на точке, в зеленке еще, «Утес» стоял, но командир тогда приказал даже не трогать его. Разносят сразу, как только выявляют такое оружие.

– В том-то и дело. Я ему уже объяснял, но он неисправим. Стреляет из «Корда», как из пулемета, и каждый день. Если они решат атаковать техникой здесь, то прежде нас разнесут минометами.

– Понятно это, – отвечаю я.

Затем, закончив этот короткий разговор, боец начал надевать на себя рюкзаки, которые были здесь же, на веранде. Рюкзаки у него были выдающиеся, большие.

С кордистом мы познакомились поближе.

– Я из Оренбурга. Я тебе достану все, что хочешь, здесь у меня хорошая разгрузка есть и хорошие калоши, зимние, если надо. Я только продукты потерял, пока шел сюда в Курдюмовку. Вернее, не я потерял, а вот этот сыч, который со мной здесь был. Вместе шли в Курдюмовку. Он нес мой рюкзак и часть «Корда». Так нет же, устал и скинул мой рюкзак с продуктами по дороге. Свой не скинул, а мой скинул. Хоть бы отдал, так нет, скинул… А я ведь на ротации всем закупился, – рассказывает мне кордист свою историю.

– У вас конфликт, что ли, был с ним? – спрашиваю я.

– Да, он же спит постоянно и ноет, что вот не стреляй, не стреляй. А по рации говорят, что группу хохлы кроют и она не может выйти из-под обстрела, ну я и взял, поддержал ребят. Я не военный, не знаю, может быть, я и не прав, но если помощь людям нужна была, поддержал…

– Хохлы сейчас на элеваторе? – спрашиваю.

– Да, элеватор сейчас им принадлежит. И на той стороне за полем в зеленке они, и за зеленкой там, в деревушке сидят.

– Давно здесь ты?

– Два месяца уже, – отвечает мне кордист. – Я сидел в тюрьме, в лагере. Ну, в лагере есть тюрьма внутри самого лагеря, там я и сидел. Это как тюрьма в тюрьме, – поясняет мне, несведущему в таких вопросах, кордист. – Когда набирать в «Вагнер» стали, то меня закрыли отдельно, не хотели отпускать. Мне два месяца до воли оставалось. Сейчас бы уже вышел.

– А зачем же ты сюда пошел? – спрашиваю. – Ведь все равно же на свободу уже выходил, а теперь тебе здесь еще четыре месяца пахать надо.

– Пошел… Если бы мне один день оставалось до воли, то я все равно бы пошел, – говорит кордист и задумывается. – Дело в том, что мой сын учится в школе, в четвертом классе. С женой разговаривали по телефону, она говорит, что сына в школе достали уже тем, что его папа преступник, бандит, тюремщик, сидит… говорят. Как не звонит мне, так про сына одно и то же. И учителя, и дети в классе, все говорят ему, что я сижу и он сын тюремщика. Надоело это мне. Мой сын гордиться будет, что я воюю. Я решил еще там, в лагере, когда сидел, что пойду воевать, и пусть про меня сыну моему никто не сможет сказать, что он сын бандита. Сейчас отвоюю и приду домой, и все узнают, что отец его воевал. Поэтому и пошел.

– Понятно, – киваю я головой. – А если не отпускали, как смог попасть в «Вагнер»?

– Меня закрыли в камеру, а я взбешен был этим. Все уходят, всем можно, а мне нельзя, и вот я отодрал сначала раковину из-под крана, потом выдрал унитаз и разнес его об пол, бил ногами в дверь. В общем, меня сразу к начальнику и потом отправили подальше от себя. Так и попал сюда.

– То есть тебя оттуда выгнали, получается, – улыбаюсь я такому повороту событий.

– Да, куда девать буйного. Я до этого-то в крытой тюрьме сидел за все хорошее, а здесь просто взбесился. Всем можно, а мне нельзя. Я воевать хочу, чтобы сыну моему спокойно можно было жить там.

– Из «Корда» стреляешь часто? – спрашиваю.

– Стреляю. Покажу завтра. По элеватору в основном, они там сидят. И в котловане у элеватора.

– Хорошо. Калоши мне не помешают, иначе и вправду ногу стер. Быстро собирались, и обувь перепутали все. Да, а ты что делать собираешься на гражданке, когда войну свою закончишь?

– Я хочу бизнесом заняться, – смотрит в сторону кордист и как бы что-то обдумывает. – Мысли есть свое дело открыть и работать. Деньги у меня будут, что здесь в Конторе дадут.

– Так ты если из Оренбурга, ты казак, значит…

– Да. Я потомственный казак. У меня прадед казаком был, он с красными воевал! Или с белыми… – задумывается кордист. – Черт его знает, а может, и с белыми он воевал. Ну, он казак… и воевал.

Одним словом, познакомились с кордистом. Спали мы сначала в доме, там вдвоем в комнате и располагались, дежуря попеременно с ним по два часа ночью. Стул, стол, рация и автомат рядом – так и дежурили. Нас двое, и как сказал кордист, рядом через дом на втором этаже тоже стоит «Корд». От дома до элеватора первого, и, кстати, за ним второй элеватор был, расстояние не более ста метров. В нашу сторону глядело, скажем так, условно на уровне между вторым и третьим этажами маленькое окошко, из которого велся огонь снайпером ВСУ. Перед элеватором в нашу сторону был котлован, в котором, по словам кордиста, засели украинцы. Правее элеватора, за полем, внизу холма проходил нефтепровод. Это такое сооружение длинное, по виду как бы множество больших бочек, спаянных вместе, образовывали длинную кишку. Вверху, на холме видна лесополоса. Там, по словам кордиста, находился пост украинцев. А еще правее от нефтепровода на холме тоже находились деревья, за которыми жили в маленькой деревушке украинские военнослужащие.

А дом наш, спросите вы. Окна дома в комнате, в которой мы спали ночью, было занавешено толстыми коврами и шторами, чтобы свет не проникал наружу ночью. Хотя и ночью мы соблюдали конспирацию, зажигая свечу в жестяной банке на столе и не позволяя себе более никакого света. В доме тоже было опасно, но здесь лучше работала рация, и в случае опасности можно было занять позиции для боя, что исключал подвал. Из дома, кроме того, было два выхода. Один вел на веранду, а другой – к плодовым деревьям, что росли перед самым домом у забора. Напомню также, что нас там было только двое на точке. Допустим, если украинцы обложат наш подвал, то это неминуемая смерть. Если кинут одну гранату в подвал, быстро спустятся по лестнице вниз и очередями, не входя в само помещение, начнут вправо и вперед поливать свинцом из автомата, – нам не выжить. Потому и выбрали комнату в доме. Двое, это мало для точки, которая находится на опасном участке активных событий. Однако в доме тоже опасно, и если засветились, то могут накрыть и минометами. А кордист точку уже засветил. На автоматчиков на точке еще вяло будут реагировать, а вот на то, что «Корд» имеется – вопрос…

В доме шкафы были забиты одеждой, мебельная стенка стояла вдоль стены в зале. Эта стенка была еще советского производства, и название ей было «Воспоминание». Дело все в том, что в нашем старом родовом доме такая же мебельная стенка стояла. В этой мебельной стенке на ее полочках стояли книги, всякие безделушки, встроен телевизор, две хрустальные вазы в нишах стенки, а шкаф с зеркалами был весь уставлен хрустальными изделиями. Словом, как было все до ухода хозяев из дома, все так и оставалось, кроме того, что в зале от окна передвинут стол к середине комнаты и взяты в зал из спальной комнаты два теплых, зимних одеяла. И эти два ковра, что висели на окнах. По-моему, они были взяты даже не с пола, а принесены откуда-то из складских помещений, так как пол в спальной комнате и в зале покрыт паркетом.

Спали мы на обычном диване, укрываясь одеялами. Утром, когда рассветало, выходили на веранду и в портик, с которых можно было контролировать двор, проход между домом и хозяйственными постройками в заднюю часть хозяйства, а также отсюда виден был элеватор. Чтобы видеть элеватор, необходимо было выйти к нему на край хозпостроек нашей точки. От дома в сторону элеватора нужно было пройти как бы по коридору, справа от которого имелись остатки деревянного забора, за которым находились деревья, раскинувшие широко в стороны свои голые ветви, а слева – строения. В одном строении располагался глубокий подвал, а в другом когда-то, видимо, жили люди, но теперь это заброшенное помещение. Так вот, пройдя по этому-то коридору, можно было выйти к краю хозяйственных строений. Этот край представлял собой груду хлама, состоящую из досок, кирпичей и какой-то ваты. Сам хлам находился между заброшенным домом и остатками полуразрушенной стены. Здесь и стоял «Корд», вот с этого места хорошо виден элеватор, чуть левее от нас, наискосок впереди, через метров восемьдесят, и был тот самый элеватор. Этот элеватор и котлован перед ним из «Корда», автоматов или из пулемета можно было достать только с этого места, между хозпостройками или с поля. Но на поле нельзя было выходить, там открытая местность, и там стрелка мог снять снайпер, автоматчик или гранатометчик. Здесь было безопасней. Стреляли примерно так…

Вот выходит на нас по рации Пепел. Просит ударить по элеватору, прошить его. Берем «Корд» и быстро занимаем позицию на куче хлама, устанавливая пулемет на старой широкой деревянной двери от бани или склада. Я удерживаю сошки «Корда», кордист целится и начинает бить из него по элеватору короткими очередями. Шум здесь ужаснейший. Отбили. Встаем и бегом удаляемся с этого места, так как после таких ударов может прилететь мина. Затем выжидаем какое-то время на веранде и, если все спокойно, то бежим к «Корду», берем его в руки и бегом опять к веранде. Так могло быть один раз и два раза в день. БК к «Корду» у нас здесь имелся. Ленты я набивал. Вэсэушники лазили с той стороны поля. Там у них находился, кстати, и пост. Били по ним из автоматов, но достать до поста или лазающих по зеленки из калашникова дело почти бесполезное. Здесь СВД нужна. Снайпер приходил, но не заставал украинских постовых.

Нередко рядом с нашей точкой клали хохлы и свои мины, выпускаемые из минометов. Так, вечером, когда уже стемнело, мы находились в портике возле веранды – не успели вздрогнуть даже, удар за ударом и так раз пять или шесть по дому, что находился напротив нас по ту сторону улицы. Дом горел как костер, а там ведь тоже стояли наши люди, вагнеровцы. Их завалило, если они были в подвале, или убило сразу, если они находились в доме. Это ударил украинский «Град». Это не миномет, когда мины рвутся с интервалом во времени. «Град» посылает свои заряды как бы автоматически, раз за разом. Тут даже среагировать не успеешь, так как это реактивная система залпового огня – меньше пол минуты, и в цель попадает пять или шесть снарядов. Чтобы проще понять читателю, то надо сказать, что «Град» только за 1 минуту выпускает 40 снарядов. Вот они, украинцы, и сожгли соседний дом. Вычислили кардинаты и сожгли. Или птичка вычислила, скорее всего, или наблюдатели с той стороны из зеленки, или же с элеватора. Хотя не понятно было, зачем им понадобилось уничтожать именно то здание, напротив нас. Там тоже у них находился пост наблюдения за зеленкой. Позади элеваторов поле, открытая местность, а за ней зеленка – лесополоса. Замечу также, что все эти лесополосы давно уже ввиду боевых действий на этой территории разрослись и часто представляли собой, так скажем, маленькие такие леса, или лески.

Ночью мы здесь также обменивались автоматными очередями с противником, но это был скорее обмен ударами вслепую. Такие перестрелки друг с другом пользы не приносят, а скорее носят характер психологического давления на противника. Они нас психологически желают подавить, а мы их. Не более того. Да, этот случай с ударом «Града», который черт его знает по какой точке еще «целился»[7], заставил нас уйти из дома в ближайший подвал, что находился от входа на веранду сразу справа. Днем сюда затащили железную печку, что лежала под окнами дома у плодовых деревьев, и поставили ее на кирпичи. Провели трубу в отверстие в потолке. Дымила поначалу, затем перестала. Дров в дровянике было много, целый склад колотых дров. Ночь. Не спим. Рация работает, а вернее разрывается переговорами.

– Ты людей подними! – кричит или уже уговаривает старшего группы по рации Пепел.

– Не встают, пулемет работает, – голос из рации.

– Поднимай… Дотянитесь до него, убейте его. Там немного совсем! Гранатами забросайте его. Взять этот кусок и все. Возьмите этот кусок, дальше ничего нет, это ваша безопасность… Дальше открытка, парни. Убейте его, гранатами забросайте.

Вот уже другой голос, видимо с другого штурма, доносится из рации:

– Что делать? Кроют здесь нас. Головы поднять нельзя. У нас двухсотые. Делать что?

– Дотянись до кого сможешь и отводи людей… До кого сможешь как-нибудь дотянись и отведи, – отзывается командир в рации.

– У меня комплект БК, я сейчас его сделаю, – прорывается в рации еще чей-то голос.

– Юст, Юст… Юст Пеплу! Юст, Юст, Юст. Юст Пеплу. Ну, кто-нибудь, кто-нибудь возьмите рацию… Дотянитесь кто-нибудь до рации… Юст!

– Юст на связи, – вдруг раздается ответ из рации.

И не понятно здесь мне было, то ли правда сам Юст вышел на связь, то ли Юста уже нет в живых, или, может быть, сильно занят и ответить сразу не мог, ведь все же это штурм. «Возможно, и убит, хотя ему всегда везло, и значит, не будем делать поспешных выводов», – думаю я об Юсте.

Такие переговоры по рации на войне не новость, и к ним привыкаешь, воспринимаешь все это как данность. Но, находясь уже дома и печатая эти строки, я понимаю, что подвиг «Вагнера» там был велик. Штурм за штурмом, умирая и получая ранения в атаках или обороняя свои позиции, или же умирая и получая ранения под минометными ударами противника, вагнеровцы упорно делали свое дело. «Вагнер» тогда, в те суровые дни, без преувеличения скажу, спас Россию от разгрома, стянув на себя силы противника. Подвиг «Вагнера» теперь в веках, и каждый вагнеровец, погибший ли там, вернувшийся ли домой или уже умерший потом, в каком-нибудь в 2054-м или в 2064 году (прочь отрезки времени, они нам здесь уже не указ), уже войдет в историю и обессмертит в мировой истории свое имя. Мы уже все вечные. Все ушли в бессмертие. Так есть.

В один из дней к нам прибыла эвакуационная команда и – какой ужас! – поселилась в нашей подвальной каморке. Кстати, каморка эта в подвале, где мы печь поставили, была два метра в ширину и два с половиной метра в длину, не более того. А «врачей» этих, медиков прибыло аж четыре человека. Вот они у нас и поселились. Сначала-то они пытались разместиться в соседнем подвале, что был в том самом коридорчике, ведущем к позиции нашей, куда мы «Корд» выставляли, но подвал тот им совсем не понравился, так как был сырым. Мы с кордистом, взяв с собой железную телегу, в этот же день, когда медики к нам прибыли, пошли за БК к Пеплу. Кроме патронов нам зам у Пепла предложил взять гранатомет и БК к нему – морковки. БК к гранатомету там называют морковками, это я объясняю несведущим в военном деле. Гранатомет был семеркой, но морковки к нему разные: и осколочные, против пехоты, и бронебойные, против техники. Танк не возьмут, думаю, но БМП запросто. И потом, надо как-то достать их котлован, что находился возле элеватора. На следующий день медики ушли по своим делам. Понятное дело, дел у них было много. Раненых пошли выносить, и ведь позиции наши были не только в самой Курдюмовке, но и за Курдюмовкой, в лесополосе, там находились окопы наших бойцов. И подготовив пороха, вкрутив их в основной заряд и вставив затем все это в гранатомет, я решился на вылазку. Кордист курил сигарету и смотрел на меня, стоя в проеме входа на веранду.

– Ну, я пошел, – тихо и очень скромно я посвятил в свои планы кордиста. Тот еле заметно кивнул мне головой. Опустив гранатомет морковкой вниз, я спрыгнул с веранды, завернул влево и промчался вдоль строений, выбежав на открытку, в поле. Пробежав по полю метров пять, я повернулся к элеватору лицом, с ходу взял на плечо гранатомет, прицелился в стену элеватора, что была чуть выше котлована, располагавшегося возле этой же стены, снял с предохранителя оружие и выпустил боезаряд. Пригнулся, повернулся в сторону дома и побежал. У элеватора грохнул разрыв. Все это сделал в считаные секунды. Прибегаю на веранду. Гляжу, а кордист сидит и готовит мне морковки к бою. Пороха разматывает, вставляет один к одному и вкручивает в заряд. «Хорошо», – проносится у меня в голове. Вставляю гранату в гранатомет, разворачиваюсь и снова бегу в поле. Опять пробегаю пять шагов, поворачиваюсь. «А если снайпер?» – проносится в голове, и я давлю эту мысль, иначе, понимаю, работать нормально не смогу. Беру цель, три секунды.

– На-а, – выпустил гранату, поворачиваюсь и бегу обратно в постройки.

Пока бегу, думаю: «А что если в окно им дать?»

Прибегаю на веранду, а там уже много готовых гранат для меня. Беру, вставляю, снова бегу – поле, поворот, цель, удар – к дому! В следующий выход я взял на цель окно… Три, четыре секунды – это уже много… Пуск! Я не бегу, так как любопытство берет верх, а сажусь на корточки – граната моя попала в косяк окна и так разорвала там все, что осколки кирпичей полетели в стороны.

«Хорошо бы задело тех, кто находится там внутри, – думаю я, подбегая к хозяйственным строениям нашей точки. – Попал все же почти в окно, молодец ты, Лев Владимирович, ты настоящий гранатометчик!» – проносится у меня в голове, и настроение мое явно превосходное сегодня. Итак, семь гранат я выкинул из своего этого оружия по котловану. Сижу на диване на веранде, весь мир где-то там, голова моя как будто находится вне окружающего меня мира. Что-то мне говорит кордист, но я плохо его слышу, иногда ему киваю вяло. Мне хорошо, ведь я в окно им влепил и, наверное, осколками задел и тех, кто в котловане находится. «Надеюсь, как минимум ранил кого-то там, в котловане», – думаю я, сидя на веранде. Да, кстати, как мы спали там в подвале все вместе, я не помню, черт его знает, но как-то умещались. Минус один человек, который дежурил у входа в подвал. По часу дежурили у входа в подвал на улице, сидя на табуретке, что была поставлена в самом укромном, незаметном месте у стены дома. С этого места можно было наблюдать за территорией двора у калитки, за проходом к элеваторам. Иногда здесь часовой вставал, чтобы просмотреть дорожку, ведущую к полю.

На следующий день прибыл к нам заместитель взвода. Зам у Пепла. С биноклем и рацией пришел. Начали мы с ним вместе работать – я непосредственно бью по целям из гранатомета, а он в бинокль наблюдает за моими попаданиями или непопаданиями по целям. Первой целью была деревня, куда необходимо послать гранату. Деревушка находилась за деревьями, за разросшейся лесополосой, что была за полем на пригорке. Выйдя к полю от построек шага на три, убедившись предварительно, что волна из гранатомета сзади пойдет меж построек, я взял цель чуть выше условного дерева и выпустил гранату. Повернулся и побежал за новой гранатой. Пробегая по дорожке, вижу небольшую пластмассовую опрокинутую бочку и разлитую воду из бочки. «Не заметил, как волной бочку снесло, – проносится у меня в голове. Прибежал на веранду, закурил. Сижу. Входит через десять минут замкомвзвода на веранду и держит вверх большой палец правой руки.

– Ок! Попал. Подтвердили по рации! – говорит он мне.

– Кто подтверждал? – спрашиваю.

– Наблюдатель со 155-й, – отвечает мне зам.

На этом я не остановился. Заряд забил я в пушку туго и думал, угощу я друга, постой-ка, брат хохол… Снова пошли мы с замом на дело. Он на свое место наблюдать из бинокля, а я в поле бегом. Снова пробегаю пять метров от построек в поле, поворачиваюсь лицом к элеватору, беру цель, в голове секунды – две, три, четыре – выпустил, пригибаюсь, поворачиваюсь и бегу на всех парах в постройки. Пробегаю к углу склада, там в проходе направо стоит зам, у него обе руки подняты, и он показывает мне своими большими пальцами вверх, что я поразил цель. А цель – это котлован. Снова забиваю в трубу свою гранату, снова выбегаю на открытку, снова поворачиваюсь и беру цель – выпускаю гранату, и тут взрыв, это разорвалась граната, поднимая землю вверх, очень близко что-то от меня.

«Я низко взял, черт побери, совсем близко и тут же возле себя положил гранату?!» – я удручен. Бегу назад, а там замкомвзвода улыбается во весь рот и опять пальцы свои большие вверх держит.

– Попал? – кричу я ему. Он руками машет и кивает мне головой. – Попал! – читаю я по его губам.

Прибегаю снова на веранду и снова вставляю в гранатомет гранату, и тут до меня доходит: «Так по мне же из котлована ответку дали хохлы из своего гранатомета, но не достали до меня. Это получается, что у нас с ними была дуэль на гранатометах! Здесь же Пушкин с Дантесом позавидуют мне… Дуэль Пушкин – Дантес на гранатометах? Такого не было никогда в те времена, а я же Пушкина и Дантеса переплюнул. Ух, молодец ты, Лев Владимирович», – хвалю я себя.

Снова бегу в поле и снова бью по ним. Сегодня я выпустил пять гранат по украинцам. Снова сижу на веранде и снова ничего не слышу. Мир вокруг меня существует теперь от меня отдельно, но так даже лучше мне жить – наконец-то я один побуду, иначе все время люди кругом. А вот когда оглушен так, то тебе кажется, что ты где-то в одиночестве находишься. Вот ходит около тебя замкомвзвода, вот разговаривает о чем-то с ним кордист, а я теперь смотрю на них как на персонажей, далеких от меня, как в кино. Такое ощущение у меня, что я нахожусь от них в стеклянной колбе, за стеклом. Курю. Кордист налил мне крепкого чая. Пью и курю. Мне хорошо.

На следующий день, отработав из «Корда», мы поели и попили крепкого чая. Кордист ходил по делам к своему товарищу, который вел наблюдение за зеленкой, что находилась за элеваторами. Вернулся. После обеда в этот день я снова повторил всю процедуру с гранатометом. Поле, взять на прицел котлован и ударить по нему, а затем бегом в строения. Выкинул гранату и по деревеньке. Сегодня шесть гранат по противнику ушло из моего гранатомета. Кстати сказать, я понимаю, почему активных действий хохлы из котлована не предпринимали… Дело все в том, что они были оторваны от своих тылов. Под контроль-то они взяли элеваторы, конечно, закрепились там. А дальше что? Да, может быть, закрепились для того, чтобы потом при накате на нас оказать своим поддержку оттуда. С другой стороны, их силы находились от них далеко, поле их отделяло от своих, которые сидели в лесополосе. И если их активность с элеваторов нам будет досаждать, то мы можем и накатить на них, атаковать. Это понимали и украинцы. А выдержать наш накат они там не смогут, не выдержат, хотя говорили, что и пулемет у них там есть. Однако их положение было невыгодным по отношению к нам. У нас «Корд» здесь, гранатомет, а если еще штурмовые группы сюда подойдут, то им даже днем отойти не удастся. Смогут только геройски умереть или принять более здравое решение – сдаться нам, не умирая геройски за Зеленского и его украинских олигархов. Хотя в общей сложности дерутся насмерть ведь не за олигархов и не за Зеленского, и не за Путина, и не за абстрактные лозунги, а за свою личную иллюзию, за что-то свое личное, что дорого только тебе.

После последних моих выходов в поле с гранатометом в эту ночь, когда я как раз стоял на посту перед входом в подвал, к нам на точку пришли две штурмовые группы. В темноте, при слабом свете луны, я не различал лица командира, который эти группы к нам привел. Он попросил чая. Чай он получил. Ему подали кружку из подвала. Голос мне его показался знакомым, и я подошел ближе к командиру.

– Смарт! Смарт, это ты… – обрадовался я очень искренне тому, что встретил старого-старого приятеля. Смарт посмотрел на меня и ринулся ко мне навстречу.

– Провиант!

Мы взяли друг друга за плечи и уткнулись лоб в лоб друг другу начали бодаться. И хотелось мне посильнее обнять друга. Да, почему-то вся душа, все мое внутреннее состояние, весь организм говорил мне, что это друг, и я ощущал, что он также меня воспринимает. Так вот, оказалось, что в эту ночь Смарт ведет одну группу на штурм, а другая группа остается с нами на точке. Долго Смарт с нами не пробыл. Надо было идти им на ночной штурм, самый опасный, наверное. Он только бросил на прощание второй штурмовой группе, которая оставалась с нами, фразу:

– Не бойтесь! Не бойтесь, мы сами боимся! Все хорошо будет! – и ушел в ночь Смарт, более я его уже не встречал.

Штурмовая группа разместилась в нашем подвале, в этой каморке. Благо, или к несчастью, это уже вопрос лирический, но медики наши были на деле, ушли спасать раненых. Так что вся коморка была теперь в их распоряжении, а в штурмовой группе этой аж десяток человек. Кстати, я понял, что если не ушли хохлы из котлована сегодня в темноте, то их сметут. В эту же ночь доставили на носилках с той стороны, из зеленки, бойца, всего израненного. Он был повсюду прошит автоматными пулями. Ноги ранены, живот, руки. Он лежал в нашем портике перед верандой, и ему бойцы из эвакуационной команды оказывали первую помощь.

– Терпи… Все уже хорошо, брат. Отлично все, брат. Потерпи, братишка. Сейчас перевяжем, все закончилось уже. Все закончилось, теперь отдыхать, теперь в госпиталь поедешь. Знаешь, как хорошо в госпитале? Все закончилось, – разговаривает с раненым боец, который занимается его перевязкой.

Оказалось, что этот боец был из группы того самого «очкастого», что был когда-то в нашей группе Белого. Очкастый стал командиром группы и вел свою группу в ночной штурм этой ночью. Его группа, продвинувшись достаточно далеко по лесополосе, не заметила, как зашла в тыл к украинцам. Ночь, и не понятно было, где свои, а где чужие. И вот, видимо, как мне потом рассказали тут же, очкастый со своей группой, в которой тогда кроме него самого было еще четыре человека, проходить начал окопы, в которых сидели бойцы. Проходя мимо окопов, очкастый бросил им:

– Какой ШО, мужики?

– Двенадцатый, – ответил кто-то из окопа.

Пройдя мимо окопов несколько метров, очкастый вдруг остановился, остановилась с ним и вся группа. Ему бы занять позиции сразу, меры предосторожности принять, а он вместо этого пошел к этим незнакомым ему окопам. Напоминаю вам, что это еще и ночь. Вместе с ним, что делать было никак нельзя в такой ситуации, пошли все остальные бойцы. И вот так все и подошли к окопам. Очкастый вступил в диалог с бойцами из окопов, доказывая им, что двенадцатого ШО здесь не может быть по определению. В результате тот, кто стоял справа от бойцов очкастого, открыл по ним огонь. Окопы, как оказалось, были украинскими, в них сидели вэсэушники, и рядом с окопами по правую сторону от группы очкастого тоже стояли вэсэушники. Всех автоматными очередями положили, только один ушел чудом, вот этот, который весь прошитый сейчас ночью лежит на моей 220-й точке. Он смог пробежать достаточное расстояние и упал только тогда, когда до первых попавшихся ему наших бойцов дошел. Его потом и принесли к нам на носилках. Очкастый допустил непростительную ошибку. Если даже он решил подойти к незнакомым окопам, что тоже нельзя делать, но если все же решил подойти, то обязан был приказать своему личному составу занять позиции и держать окопы на прицеле. Он же проявил преступную халатность, которая погубила не только его жизнь, но жизни еще трех человек.

В окопах мы с украинцами почти неотличимы. Нет там опознавательных знаков, и все говорят по-русски. Необходимо быть предельно осторожным в такой ситуации, если придется кому-то из вас, читающим эту книгу, побывать на такой вот войне. Допускаю и ту мысль, что если украинцы и ответили нашим бойцам, проходящим мимо их окопов, что они из 12-го ШО, то это могло обозначать и то, что они не собирались вступать в боевой контакт. Этот момент интересен. Но когда очкастый подошел к ним, у них уже не было другого выхода, кроме того, чтобы выстрелить. Очкастый мог занять позиции за деревьями и послать другого бойца к окопам, но и эти действия нельзя называть правильными. В лучшем случае, здесь просто нужно было занять позиции группе очкастого и потом уже выяснять, кто перед ними – свои или чужие. Вступить в словесный контакт пришлось бы, и здесь уже необходимо было бы кому-то одному вести диалог, задавая бойцам в окопах наводящие, проверочные вопросы. Ну, а если бой, то бой.

Утром я был с эвакуационной группой, которая осматривала соседний подвал, чтобы обустроиться в нем, так как все мы – я, кордист, четыре медика и десять штурмовиков – не могли поместиться в одной подвальной каморке. Слышны были разрывы мин. Да, по нам где-то здесь очень близко бил украинский миномет, причем не один миномет бил. Возвращаюсь к веранде, и тут забегает в калитку с улицы и прямо на веранду кордист. Садится с ходу на диван, тяжело дышит и говорит:

– Я ранен. Бинтуй.

Я чуть не ошалел.

– Ты где это прихватил? – спрашиваю его.

– Там раненые шли, мой друг Ахмет идти не мог, он в ногу ранен. Я к нему помогать, и меня осколком задело, – объясняет он мне.

Снял он верхнюю одежду. Я давай ему мотать выше раны жгут, форму на рукаве срезал ножом, потом начал перематывать рану бинтом. Кордисту, видимо, от жгута плохо стало, и он начал ругаться, что я ему неправильно, видите ли, рану перематываю бинтом, на что я ему сказал терпеть и как замотаю, так и замотаю. Он просит обезбола. Я выбегаю за обезболом на улицу, чтобы спросить его у медиков, которые теперь засели в соседнем подвале. Хохлы кроют во всю. Рвется рядом совсем, в саду. Рядом с плодовыми деревьями падают мины. Подбегаю ко входу в подвал.

– Обезбол нужен! – кричу им.

Старший медик, с позывным «Пингвин», подает мне ампулу с обезболом. Бегу на веранду. Распаковываю упаковку с уколом. А этот казак оренбургский и говорит мне:

– Не дам-м! Ты убьешь меня…

– Ладно, черт с тобой, – отвечаю я ему и бегу за медиком к подвалу.

Наконец-то выходит один с добрыми такими глазами и направляется со мной на веранду. Огонь противника при этом не прекращался ни на минуту. Кроют нас, и все тут. Медик ему вколол обезбол. Боец из эвакуационной команды прибыл на нашу точку еще за одним раненым. Вошел он на веранду и спрашивает о раненом, чтобы его забрать. Я ему и говорю, что не один теперь раненый, а двоих он поведет. С этим бойцом ушел и Пингвин, старший медик группы, и с ними, разумеется, раненые. На прощание, как завет, кордист только промолвил мне:

– Береги «Корд»…

«Ну, конечно, буду беречь, чтобы он не потерялся здесь, – думаю я про себя, а сам еще и размышляю о своем: – Теперь я вовсе свободен от всяких дел, так как «Корд» сейчас унесут к профессионалам, а мне…

А черт его знает, может, встроят куда в группу, штурмы вон идут же…»

Под ночь я пошел встречать новеньких. Встретил метров за тридцать от своей точки 220-й. Их оказалось двое. Один аж старшим сразу на 220-ю был послан. Позывной этого старшего был звучным – «Император». А другой боец носил позывной «Лесник». Как оказалось, до лагеря, в котором отбывал срок, пока его не забрали на войну, он был настоящим лесником. Даже какую-то там должность имел, очень даже значимую, и чин соответственно. Да, двух «генералов» мне сразу выдали на точку 220. Однако я сам перед ними генерал был, так как я больше каждого из них на войне пробыл намного. Так что наш коллектив теперь на 220-й был укомплектован только из одних «генералов», некоторые из которых еще и «императоры». Лесник еле дошел эти тридцать метров, не знаю уж, сколько он до этого шел, но он был после ранения, и его, не долечив, отправили из госпиталя обратно. У него была перебита кость в голеностопе, и страдал он от этого необыкновенно. Поговаривали, что, когда его привезли на «Гайку», раненого, он был весь белый лицом, и казалось, что даже не выживет. Он хромал. Сильно хромал. И потому Император решил его задействовать только в охранении точки. Расположился Император на месте, где когда-то спал кордист. Однако Императору теперь приходилось несколько подобрать под себя ноги, когда он улегся спать, так как в ногах у него отдыхал боец из штурмовой группы, оставленной здесь Смартом. Боец этот в полусидячем положении опирался спиной на стену.

Странно, но все мы здесь, в этой подвальной каморке умещались. И медики, и штурмовая группа, и я, и эти двое, только что прибывшие. Как умещались? Не знаю. Медики больше все отсутствовали по своим понятным делам, Императора все время куда-то вызывали, я в основном обитал на веранде, Лесник находился или в подвале, или же сидел на боевом посту рядом с входом в подвал. Да, кстати, печь выбросили из подвала, так как места и так не было в каморке, и кирпичи убрали. А вот «Корд» наш тоже забрали – пришли два кордиста и банально унесли куда-то там к себе.

Да, еще, нужно сказать, что Лесник был очень спокойным человеком. Он рассказывал, что его ранило в ногу, попал в госпиталь, и там его лечили. А потом вдруг решили выписать и отправить на передовую. Замечу, что у штурмовика-вагнеровца передовой является не то, что имеют теперь в виду журналисты, показывающие кадры с фронта или же даже военные корреспонденты, которые виды разные тоже видали. Передовая штурмовика-вагнеровца находится там, куда не пускают ни военкоров, ни других представителей общественности, так как смерть там совсем рядом ходит в виде противника. Что это значит? А это значит, что если туда попадает человек с болями в ноге или хромой сильно, ну каким и был Лесник, то его может ждать истребление. Он просто не сможет вовремя из-за своей болезни отреагировать на ситуацию. Бежать надо – не сможет, прыгать надо за дерево или за угол куда – так тоже не сможет. И думает все время он о своей болезни, а не о деле, ради которого сюда прибыл, ведь боли-то есть в ноге или еще где-то там. Нельзя больного на фронт отправлять, на самую передовую. По банальной причине нельзя, так как из-за болезни его убьют. Но Лесника выписали. По его словам, он возмущался, но ему врач в Луганском госпитале ветеранов сказал, что «за все надо платить в жизни, вот и поезжай воевать». «Платить в жизни» – это он намекал на то, что Лесник являлся кашником, на то, что он прибыл из лагеря, и значит, здесь, на войне, обязан искупить, видите ли, свои преступления. С особой изуверской философией, однако же, подошел к этому делу врач. Но с какой-то философией очень мерзкой, даже для меня, циника. И еще, дело все в том, что кашникам, если они ранены, нельзя раньше срока уезжать домой долечиваться, их возвращали на войну, где они должны были выработать свой контракт с «Вагнером». Напомню, что в Проект «К» забирали из мест лишения свободы на срок до шести месяцев, и эти шесть месяцев человек должен был находиться или в подразделении боевом, или в госпитале.

Теперь об Императоре. Император был у нас старшим 220-й точки, командиром. Командиром он был интеллигентным, и сколько я ни рассматривал его со всех сторон, никак понять не мог, за что же его когда-то в лагерь посадили… Это был спокойный, адекватный, здоровый и высокий молодой мужчина, лет так двадцати семи или двадцати восьми, но тридцать я ему не дал бы. Возможно, что Император, как я предположил тогда, был бывшим сотрудником органов. Ходили мы вместе с Императором и к Пеплу, который перебрался совсем далеко с прежнего места, к самому центру Курдюмовки. Его штаб находился за большой аркой, что проходила сквозь высокую насыпь, разделявшую саму Курдюмовку на две части. Так, ночью, когда уже спать легли все, а медики где-то бегали по позициям, и только Лесник высиживал последние свои двадцать минут на своем табурете возле входа в подвал, был на посту, к нам пришел Кристалл. Да, к нам пришел гость – Кристалл.

Кристалл не был командиром, но был славным бойцом, который ошивался при командирах, а значит, все знал и выполнял особого рода поручения руководства. Этакий адъютант его превосходительства Пепла. Вот он явился к нам и объявил, что Императора надо будить, так как Пепел его к себе вызывает. Императора разбудили, он собрался и взял меня с собой. Видимо, я как телохранитель пошел с ним. В любом случае, с ним идти больше некому было. Нас всего-то три человека здесь, а группу штурмовую можно и не считать, так как у них иное подчинение. Кстати, вся группа прибыла только что с учебного центра и была не обстреляна, и потому они сидели в подвале безвылазно, и все для них здесь было ново и тревожно. Вот представьте себе, что вас привел командир на точку, сказал: «Не бойтесь», – и ушел на штурм, с которого еще и до сего дня не вернулся. О чем думать будете? Вот то-то и оно… И потом, обстрелов таких они еще не видели и не слышали, какие были в «тихой» Курдюмовке. Так вот, пришлось нам идти до Пепла. Шли молча. Я шел за Императором, держась за его ремешок от рюкзака, чтобы не потерять дорогу. Луны-то не было, и темень стояла, что и предметов никаких по дороге туда различить нельзя. Единственное, что я услышал от Императора, это слова «Осторожно, мины». Он предупредил, что будем проходить мины противотанковые, которые были разложены поперек дороги. Как он это место, где мины стояли, опознал, черт его знает. Может быть, он их чувствовал организмом, может, экстрасенс какой – шутка. Шли долго, так как двигались в темноте, на ощупь, и потому очень-очень медленно. Да, пришли к Пеплу. Думали что-то серьезное. А Пепел спрашивает:

– Зачем пришли?

– Кристалл пришел, сказал, что ты вызывал, – отвечает Император.

– А-а, уже нет ничего. Все разобрали. Возвращайтесь, – говорит нам Пепел.

– Что разобрали? – спрашивает его Император.

– Палатки. Каждый должен был по палатке получить. Но нет уже ничего. Разобрали. Идите.

– Можем уходить? – спрашивает Император Пепла.

– Да, вы свободны, – отвечает Пепел.

Мы развернулись и вышли из дома-штаба Пепла. Выйдя на улицу, я сразу сказал нецензурное слово, а мой командир-интеллигент просто уставился на меня и что-то обрабатывал в голове.

– Зачем тащились через всю Курдюмовку… – как факт задумчиво констатировал Император.

– Пойдем… – говорю.

Покурили. И пошли обратно. Вот и так бывало. Так что не всегда даже и в «Вагнере» все гладко было, и бывали и такие отголоски той самой уставной, старой феодальной советско-российской армии. Этот случай как раз мне про армию и напомнил. Ну, ладно, сходили и сходили. Вернулись, надо сказать, быстрее, чем шли в штаб, так как Император, бывавший уже в этих местах, «придумал» даже в темноте такой какую-то короткую дорогу, ведомую только ему. Приходим, заменил я Лесника, и тот пошел с Императором спать. Здесь, на точке стало несколько спокойнее, если не брать в расчет прилеты мин от хохлов. Все же в котловане у элеватора теперь вэсэушников не было, и наши выдавливать противника начали из зеленки. Выдавили влево от элеваторов в зеленке, в лесополосе, что шла за элеваторами и за тем нефтепроводом, который проходил внизу холма за полем. Именно там брали долго позиции пулеметчика из того самого американского ЧВК «Моцарт». Держался негр-американец долго, взяли его позицию только на третий ночной штурм, убив его, разумеется. Да, понятно, что и «Моцарт» нес там потери, которых он не нес нигде в мире в таком количестве. Однако не надо приуменьшать способности американских наемников и вообще солдат американской армии в целом, так как США является сверхдержавой, а сверхдержава любая имеет по определению, как факт, отличную армию. Вы думаете, что американцы не серьезные враги нам никакие? Ошибаетесь, они опасные и хитрые противники, которые подчиняют себе целые страны и народы, покоряют целые державы, и у них не может быть слабой армии.

Не шапками закидали того американского пулеметчика из «Моцарта», а купили победу над ним своей кровью. Теперь же нам необходимо было чем-то заниматься, так как наши продвинулись за элеватор и продолжали, повторюсь, выдавливать украинцев по зеленке все дальше. Решение по нам пришло днем. Мы все втроем были вызваны в подразделение эвакуации, находившееся в одном из домов в Курдюмовке, куда Лесник с нами еле дошел со своей недолеченной ногой. Они дислоцировались так же, как и мы, в подвале. Правда, подвал у медиков был намного просторнее нашего, уютней. Здесь и стол был, и стулья, и настилы из досок, чтобы можно было поспать. Уселись мы там кто на стул, а кто и на настилы. Ждем, когда старший придет, командир этого эвакуационного подразделения. Входит мужчина лет под сорок, с ровной коротко подстриженной бородой, не худой и не толстый на вид. Медик медиком. Наверное, военврач.

– С прибытием. Вы теперь будете работать в эвакуационной команде. Работаем все вместе, своих ни при каких обстоятельствах не бросаем, раненых доставляем на эвакуацию…

Затем командир медиков начал обсуждать проблемы группы с Пингвином, который был здесь чуть ниже по должности самого этого военврача. Лесник, когда те немного освободились со своим разговором, поднял проблему своей раненой ноги. Однако военврач успокоил его и обещал не задействовать в тяжелых операциях.

– Будешь встречать и сопровождать раненых, – сказал леснику военврач.

– Так меня самого надо сопровождать, – парировал Лесник.

Однако решение по людям давно на самом верху принято, и спорить, настаивать на своем было совершенно бесполезно. Так и расстались с военврачом. Как только военврач покинул подвал, так Лесник схватился за рацию, вышел на Пепла.

– Ты же знаешь мое положение… Знаешь, в каком я состоянии, в каком положении я сейчас нахожусь… – говорил в рацию Лесник командиру взвода, и еще много чего говорил, но командир был также непреклонен и теперь, сам раненый, поэтому недолеченный Лесник становился полноправным участником спасения людей. Представляете раненого, который ходит сам за ранеными? Затем Лесник остался на точке эвакуации, а мы с Императором тоже расстались. Император ушел с кем-то и куда-то по этим же эвакуационным делам. Я же шел в команде с Пингвином и еще с тремя бойцами-медиками, двое из которых были молодые совсем и потому резвые, а третий с добрыми глазами, и звали его Круг. Это он, Круг, ставил кордисту обезбол, кстати. Нас пятеро: Пингвин, двое молодых и резвых, Круг и я – Провиант. Так вот сначала мы побывали на 220-й, потом нас по рации перебросили в штаб к Пеплу, где мы забрали носилки. К вечеру мы выдвинулись к позициям, которые находились в лесополосе за Курдюмовкой. Это если стоять в самой Курдюмовке лицом в сторону элеваторов, позиции будут как раз слева, там за Курдюмовкой, через поле сначала, а потом и в этих самых зарослях лесополосы. Темно, идем к позициям. Резвые молодые ребята просто бегут впереди и, видимо, дорогу эту знают, как свои пять пальцев, им даже глазами ее видеть не надо – они как на автопилоте идут к позициям. Круг замыкает нашу колонну и несет носилки на плече. Впереди меня Пингвин. Еле успеваем за молодыми бойцами медицинской службы! Шли в этой темени достаточно долго, и не в темени дело, так как ведущие резвые ребята тащили нас вопреки всякому времени. Шли очень быстро. Чувствую, что под моей демисезонной формой становится мокро. Вспотел сильно. Перешли поле, вот овражек и окопчик маленький рядом с овражком. Справа от нас деревья. На окопчике, который и на окоп-то не похож, а так, углубление с бруствером, лежит человек. Ноги у него вытянуты, ступни покоятся на бруствере, а спина его упирается в другой бруствер, руки скрещены на груди, а каска натянута на брови. Со стороны кажется, что спит. Мы в овражек прыгнули, затаились. Ждем.

– Фишка вон, – улыбается молодой, кивая головой в сторону часового, который на нас и внимания никакого не обращает. До меня моментально доходит: «Мертв, осколком его, наверное. Как занял такую позу, так и остался в ней лежать…»

– Эй, парень? – приглушенно, но с каким-то восторгом попытался окликнуть часового Круг.

– Он уже все… Говорить не будет, – объясняю я ситуацию Кругу и подтверждаю как бы все это взмахом ладони правой руки, которую резко отпуская сверху вниз. Круг сразу опускает голову и осознает факт того, что жестокость этого мира совсем несравнима с жестокостью мира того лагеря, где он до этого был. Видно было, что не ожидал такого добрый Круг. Хотя, судя по нему, все сносил он спокойно и на все смотрел снисходительно. Ждем, отдыхаем, прислушиваемся. Нам надо до лесополосы перебежать открытку эту. И я понимаю по поведению медиков, что открытка эта опасная, ведь они сюда не в первый раз уже ходят. Двухсотый на нас внимания не обращает, он в своем мире живет, лежит себе, скрестив руки на груди, как будто спит, а мы его внутренне и не воспринимаем как мертвого, он просто теперь двигаться не может и все тут, и скоро его упакуют в пакет и отправят домой. Он раньше нас до дома доберется.

– Теперь здесь бегом надо, – говорит Пингвин. И тут молодые как рванут вперед, мы за ними. Перебежали открытую местность и пошли по краю лесополосы. Дошли до конца, перебежали снова открытку до края новой лесополосы. Затем завернули за нее слева и пошли по тропе вдоль нее.

– Здесь заворачиваем, – говорит один из молодых бойцов.

– Пошли, – командует Пингвин, и мы входим в заросли. Продвигаемся куда-то вправо, я цепляюсь за ветки, пролезаю через заросли, отодвигаю сучья у деревьев, теряюсь и нахожу своих. Здесь невозможно держаться вместе, или, так скажем, это очень трудно делать. Примерное направление я понял, куда идти, и хорошо, что Круг сбоку идет. Я по нему ориентируюсь. Темно и деревья с кустарниками вокруг меня. Так или иначе, тихо про себя матерясь, поминая весь имеющийся «словарь» русской народной матерщины и при этом еще повторяя: «Господи ты боже мой, когда же бл… твою мать мы дойдем», все же продвигаюсь упрямо вперед.

Вышли наконец-то все мы на тропу. Нас встретили два бойца. Они были бородатые, ладные и суровые.

– Быстро в окопы! Быстро упали, придурки! Не ходить здесь… – чуть ли не кричат они нам полушепотом. Да, и полушепотом можно кричать. Проверено. Замечаю, что слева и справа окопы. Круг носилки свои передает бойцам, которые здесь в окопах сидят, и мы, найдя с ним свободный окоп, прыгаем в него. Окоп в длину полтора метра, но нам хватает места. Я уселся на ступеньку окопа и уперся каской в его стенку. Слышны залпы пушек. Посматриваю поверх бруствера. Мы точно на передке. Там, вдали слева от нас за полем видны частые вспышки, как будто орудия или техника стоит часто в ряд и стреляет. Видны очень частые огненные вспышки с шумовым выхлопом.

– По нам бить не будут, тут рядом впереди нас украинцы стоят, они опасаются по своим попасть, – выдает мне свое мнение Круг.

– Сколько мы здесь будем? – спрашиваю я бывалого медика.

– Сейчас немного здесь посидим, носилки оставим и пойдем назад. Могут и сюда вызвать, а могут в другое место куда. Возможно, что и вернуться придется. Работы много обычно, а так они сами донесут, если здесь раненые будут.

– Понятно, – говорю.

И вот так сидим мы с Кругом в промерзлом окопе. Я уже от быстрой ходьбы и перебежек остывать начинаю и чувствую потому на теле своем холодный пот. Здесь имеется в окопе чей-то спальник, натягиваю его себе на спину и плечи. Так теплее, зима все же. Немного клонит ко сну, но не сплю. Круг – кашник, и захотелось мне его спросить о многом. Ситуация позволяла.

– А за что тебя в тюрьму, никак по тебе не пойму? – спрашиваю его я, упираясь при этом головой в стенку окопа. Холодно, мокрый весь от большого перехода и пытаюсь согреться, натягивая на плечи спальник.

– Я раньше в больнице медиком работал. Всем помогал. Ко мне обращались, и я помогал. Очень любил свою работу, все время на работе… Один раз прихожу домой, а там жена моя с мужиком. Ну, я его, этого мужика и…

– Понятно, – отвечаю я. – А дома жена ждет?

– Не знаю уже, кто там и что ждет, – уныло так отвечает он мне. – Говорят, что потом после ЧВК реабилитация будет? Правда обещали, что нам все спишут? Сказали, что спишут все наши сроки. Я очень хочу снова в больнице у себя работать. Часто вспоминаю больницу. На работу снова хочу. Я и здесь всем помогаю.

– Конечно, спишут, – успокаиваю я его. – Все будет как надо, вот только вернешься отсюда домой и снова работать в своей больнице будешь, даже не сомневайся. И женишься еще. После «Вагнера» мисс города как минимум бери, заслужил. Или на принцессе Великобритании женись, после «Вагнера» пойдет любая королева и принцесса любая.

Затем, пробыв здесь не меньше часа, мы отправились обратно в Курдюмовку. Добрались до точки, на которой ждали вызова по рации, если придется куда-то идти. В районе элеваторов работала другая группа, и, наверное, Император был там. Под самое утро мы прибыли на 220-ю точку. Здесь я сменил Лесника на посту. Рация точки сейчас при мне.

– У меня уже людей не осталось. Нет никого уже у меня. Одни кроты остались. Взвода нет, – слышу я по рации голос Пепла, который то ли оправдывается перед кем-то, то ли жалуется кому-то. Итак, спать, думалось, не вчера и не сегодня не предполагалось, и возможно, спать и завтра никак не буду. Я понимал, что горячие боестолкновения идут как раз на той стороне, за элеваторами, в лесополосе, «Сегодня явно будет много раненых», – думал я тогда, в то утро. В районе элеваторов и за ним крыли минометы противника до сумасшествия, и казалось, что там ад. Смертью тянуло оттуда органически. Я как бы ощущал запах ее оттуда на уровне биологии. Иногда, не так часто, как там, но сюда также прилетали мины противника. Хождения по точке все равно не прекращались, а вернее, эта точка теперь была какой-то перевалочной базой. Сюда приходили ненадолго группы бойцов и уходили за элеваторы. Император успел поспать, придя раньше меня и спустившись в подвал. На посту менялись так же через час мы втроем по очереди, а я еще целых три раза успел в этот день сходить к заму Пепла на склад и принести на точку воды и еды. Туда быстро шел, а вот назад идти было трудно. Один раз на себе все волок, а два раза на телеге железной, которая тоже сама-то веса не маленького. Вода и еда необходимы здесь теперь очень, так как все это требовалось для прибывающих и убывающих бойцов. Собирался еще идти, но надо было поспать…

Императора тоже куда-то вызывали по рации, и он ходил по каким-то своим делам. Уже после обеда я все же спустился в свой подвал, пробрался, удивительно (!), на свободное место к стене и улегся удобнее, поспать хоть минут двадцать или часа четыре. «Это как получится, не ровен час снова идти куда», – думал я, удобнее укладываясь на левый бок. Бронежилет и разгрузку не снял, так как не хотелось потом все это снова надевать, ведь просплю может быть час, а может быть и четыре. «Сейчас, пока Лесник сидит, потом его менять надо», – засыпая, думаю я. Штурмовая резервная группа, еще не обстрелянная, глядя на нас всех, молчит и мучается от неизвестности, что их ждет впереди… Понимаю их. Они даже не выходили наверх, просто сидели в подвале. И вот я только начал засыпать, не прошло и пяти минут, кто-то кричит с лестницы в подвал:

– Провиант… – слышу я через сонное состояние, в которое уже было впал. Последние фразы не расслышал, что кричали. Я приподнялся и повернул голову к выходу. Бойцы из резерва сказали, что что-то о провианте говорили. Я нехотя, уже в очень вялом состоянии поднялся с настила и двинулся, ворча, к выходу.

– Кому еще что надо от меня… – ворчал я и боялся более всего, чтобы меня не потеряли, так как хоть и был я уставший и не выспавшийся, но отлынивать от боевых забот у меня не хватило бы воспитания, и потому мне нужно было участвовать по возможности во всем, что представлялось возможным. Поднялся наверх, прошел до веранды и заглянул туда. Там на посту сидит Лесник.

– Лесник… Где Император и остальные? – спрашиваю его я.

– Только что ушли к элеваторам, – отвечает мне Лесник.

Я быстро выхожу на улицу и вижу четырех человек, идущих в колонне друг за другом. Впереди идет Пингвин, за ним ретивые молодые бойцы-медики-молодцы, а замыкает колонну мой бравый интеллигентный командир с вызывающим и гордым позывным «Император».

«Черт бы вас побрал. Вы какого черта мой позывной крикнули и ушли без меня…» – ворчу я про себя тихо. Догоняю эту колонну, эвакуационную группу. Присоединяюсь к ним в хвосте. Идем. Рвутся мины или снаряды вокруг этих элеваторов теперь не часто и чаще за ними и левее от них. Пока шли, узнал у Императора, куда мы идем. Ну, ясно, так и думал, что в лесополосу за элеваторы. Дошли до котлована. Спустились в него. Котлован оказался неожиданно глубокий очень, в глубину так примерно метра четыре аж или четыре с половиной. Пологий склон вниз котлована идет, а на самом дне его лежат длинные плиты железобетонные, в форме ромбов. А также, ближе к плитам, на склоне котлована лежит гранатомет заряженный, морковкой вниз, и БК к гранатомету, штук семь. Слева, на краю котлована, если повернуться в сторону Курдюмовки, стоит на сошках пулемет – ПКМ, брошенный здесь хохлами, видимо. Наверное, взять с собой не смогли. И гранатомет не взяли с собой. Почему? Может, раненые были, а может быть… черт его знает.

Итак, мы прибыли до первого элеватора, слева большой вход в него. Наверное, здесь раньше и ворота были. Там внутри видно какое-то оборудование, и висят на тросах какие-то металлические конструкции. Правее, в этом же элеваторе, имеются две ниши, располагающиеся у самой земли, что можно в них ползком на брюхе заползти. Ниши маленькие. Каждая ниша высотой не более метра, в глубину полтора метра, а в ширину тоже полтора. Немного, но спрятаться там от мин и осколков можно. Это как мешочки бетонные или каморки бетонные, находящиеся в самом здании элеватора. Стену элеватора и сам котлован отделяет узкая тропинка, то есть от стены элеватора сразу фактически начинается котлован, а вернее плавный спуск в него, становящийся ниже все круче. Пингвин стоит в котловане и о чем-то думает, на что-то решается. Вот он ведет переговоры по рации. Вот смотрит на нас.

– Поперли? Сначала до второго добежим, а потом бегом до лесополосы… – командует он очень спокойным тоном. Мы сразу начинаем после его предложения-команды пробираться к верху котлована на левую его сторону. Вроде бы все готовы. Пингвин рванул вперед, мы за ним. Такое чувство, что хохлы просто ждали, когда мы побежим – начались разрывы мин вокруг нас. Земля вверх летит вокруг, а мы бежим. Добежали до стены второго элеватора. Собрались у левого края его, собираясь оттуда рвануть вперед до лесополосы через поле. И тут как даст мина чуть ли не по нам, взрыв мины пришелся за метр до стены элеватора за левым углом, подняв вверх кучу земли. Начала рвать вверх земля и чуть далее, метров за десять от левой стены элеватора. Клали вэсэушники, не жалея боекомплекта.

Мы пытались еще раз выбежать за угол к полю, но нас опять остановили разрывы мин. Пингвин скомандовал: «Назад, уходим». Группа бегом вернулась к первому элеватору, попрыгав в котлован. Ждали еще пять минут, но обстрел украинской арты не прекращался. Я, стоя ниже на два метра от верхнего края котлована, смотрел поверх него. Взлетали клочья земли, и казалось, что я на неведомой мне машине времени вдруг перешел в другой временной отрезок, попал в 1943 год, на ту самую войну. Все, что я видел в документальных и художественных фильмах про артабстрелы в годы Отечественной войны, сейчас предстало в реальности перед моими глазами.

Пингвин, как и другие, ждали того, когда наконец-то закончится все это, и мы сможем перебраться через поле. Однако обстрел не прекращался, и Пингвин решился на еще один рывок. Мы снова побежали вперед, обойдя первый элеватор с левого его края. Бежим, слева от нас не прекращаются разрывы. Вот уже стена элеватора, собрались все ближе к левому углу строения, чтобы по команде уйти бегом дальше. Но дальше вздымается земля, и Пингвин сам понимает, что если эвакуационная группа сама будет убита или ранена здесь, то мы все навряд ли сможем и назад добраться хотя бы до котлована. Справа от нас также минометы украинские рвут землю. Команда: «Уходим, назад!» Добегаем до котлована и прыгаем в него с ходу. Нет же, я видел, как у нас выбило в течение нескольких дней минометными обстрелами почти всю группу на «Галине-29», но не видел ничего подобного, что происходило сейчас. Я не видел еще такого бешеного артиллерийского удара. Нет, нельзя было так спрятаться, чтобы вообще не видеть земли, которая взлетала вверх, и думалось, что если сейчас что-то залетит в котлован, то и нам всем туго придется. Надежда была только на то, что вот не залетит, не залетит сюда мина и все тут. А внизу еще с десяток хохлятских гранат от гранатомета лежат – великолепно устроились мы. Пингвину нельзя отступать, у него приказ военврача и комбата. Скажут, что струсил, и тогда с ним разбор будет уже другим. Работу свою надо выполнять. Пингвин снова отходит от задумчивости и командует: «Сюда все! Сейчас пойдем, готовимся снова к броску до второго элеватора. Пошли!» Вылезаем из котлована и бегом к стене второго элеватора. Добежали. Но нет, не пройти, слишком уж плотно кладут украинцы из арты своей. Не решился Пингвин дать команду бегом до лесополосы, и мы снова отошли на исходную, в котлован. Минуты две проходит, и тут Пингвин, отойдя ближе к стене элеватора, начинает выходить по рации на старшего подразделения, что находится за полем, в лесополосе, куда мы пройти не смогли.

– Арта… Мы не можем пройти, – кричит в рацию Пингвин. – Дотягивай сюда раненых сам, мы их примем и в Курдюмовку доставим. – Дотяни говорю, ведь иначе я своих людей положу на поле, ждем… Дотягивай, мы в котловане, у элеватора… – объясняет ситуацию медик.

Еще прошло минуты четыре, разрывы не прекращаются. Никто в самый низ котлована и не подумал спуститься. Все ждали пока здесь. И там, где край котлована был ниже, а это около левого угла элеватора, там можно было просматривать лесополосу. Вот с той-то стороны, где лесополоса и поле немного просматривались, кто-то из наших увидел медика Круга, спокойно идущего по полю. Круг спокойным шагом, как на прогулке, не обращая внимания на поднимающуюся справа и слева от него землю от разрывов мин, направлялся в нашу сторону. Он, этот человек с доброй душой и добрыми глазами, шел спокойно и уверенно, даже не обращая внимания на шквал этого всего сатанизма, что творился вокруг него. Мы обалдели и почувствовали себя как-то не очень хорошо. Тут группа пройти не может на ту сторону, а этот прогулочным шагом идет «домой». Вот Круг доходит до элеватора, проходит мимо нас, вяло поворачивает к нам голову, и мы видим его умиротворенный взгляд, его полное спокойствия лицо. Уставшее и спокойное лицо Круга. Он проходит котлован и направляется в сторону Курдюмовки. Молодой боец пытается его окрикнуть, позвать.

– Круг! Круг! – кричит ему боец. Круг останавливается, поворачивается к нам и смотрит на нас, и во взгляде его, в его лице я читаю нечто странное, непонятное мне.

– Что? – спрашивает Круг.

– Ты откуда? – задает ему вопрос боец, который хочет получить от него ответ, не откуда Круг идет, так как понятно откуда он пришел, а как, как он смог пройти через поле под обстрелом.

– Помогал раненым. Перевязывал я их там, – отвечает устало Круг.

– Иди к нам, – кричит Пингвин. – Сейчас раненых дотянут, будем помощь оказывать, а потом их до Курдюмовки доставим.

Круг на приказы Пингвина не реагирует, а просто поворачивается к нам спиной и уходит от нас в сторону Курдюмовки тем же спокойным, умиротворенным, прогулочным шагом святого человека. Иди… иди, Круг, ты устал, ты святой человек и отличный, бесстрашный боец. Мы дальше ждем. Удары арты усиливаются, и разрывы становятся все ближе, и мы предпринимаем меры. Два человека из нашей группы влезли в бетонную нишу элеватора, что была слева от нас, а мы с Пигвином в правую нишу. Сидим. Прыгает к нам в котлован боец, которого я видел как-то на точках «Галины», а потом на ротации. Ему лет сорок пять.

– Представляете, мужики, калаш мой разорвало. Совсем непригоден, кусок металлолома. Выбросил на-хрен его. Вот что достал, – показывает нам свой «новый» АКС этот мужик, пригнувшись и заглядывая к нам в нишу. Затем он вытаскивает из котлована гранатомет и гранаты к нему, упаковывает гранаты в непонятно откуда взявшийся рюкзак, вешает гранатомет за спину себе вместе с рюкзаком и не спеша стоит здесь же, около нашей ниши и поправляет все это.

– Уйди ты отсюда, – говорит ему Пингвин, – сейчас осколок попадет один и разорвет тебя и нас вместе с тобой. Уйди вниз!

На этот совет Пингвина мужчина поворачивает меланхолично голову к нашей нише и уходит в сторону левого угла здания. Около часа прошло, наверное. Точно не скажу, сколько прошло времени, так как время идет в такой обстановке не как в мирной жизни, по-другому, оно там зависит от внутреннего состояния человека, от активности, которая вокруг него происходит. Снаружи слышны стали голоса, что заставило Пингвина вылезти из бетонного убежища.

– Где здесь Провиант! Провиант! Где он здесь… – слышу голос своего друга Сухова.

Вылезаю из убежища. Смотрю, передо мной Сухов стоит.

– Как ты, Сухов?!

На это Сухов идет ко мне, мы здороваемся за руку.

– У меня два осколка в спине, ночью на ночной штурм бросили, – рассказывает он мне.

– И как на штурме? Ночной же это бред… – говорю.

– Согласен, что бред. Подняли со 155-й и туда, в лесополосу. Прямо на голую землю, никаких окопов и окопаться никак. Все по нам там работало. С воздуха вертушки и даже самолеты отрабатывали. Арта била. Лежал и думал, что все уже, конец. Два осколка в спину вот.

– Сколько вас?

– Шесть человек. Там еще те, кто еле дошел. Довели.

Сидим с Суховым возле ниши бетонной, и я рад, что снова мы вместе. Правильно тогда Сухов еще на 29-й сказал, что судьба нас свела и теперь все время сводить будет. Вот и сводила нас судьба, как бы мы ни расставались. Считай, с Суховым всю командировку вместе прошли, расставаясь только на короткое время друг с другом. Медики начали оказывать первую медицинскую помощь раненым около бетонной ниши, что была дальше, у входа в элеватор. Мы пока сидели с Суховым здесь. Я смотрел на Сухова и думал: «Снимать, наверное, все будем с него. Перевязывать». Сухов терпит, хотя видно, что дается ему это тоже с трудом. Но он еще под кайфом, под адреналином, усиливающим радость того, что смог дойти до этого места.

– Сейчас вас в Курдюмовку проводим, а нам еще туда к вам в лесополосу сегодня надо будет идти, – говорю я своему другу Сухов мне кивает. На нем все та же натовская разгрузка, все та же обычная каска, без всякого рода опознавательных знаков и особых заморочек, и борода, аккуратно подстриженная. Он подстригать бороду начал еще на ротации и, видимо, подстригал ее в последний раз на 155-й. Прошло немного времени, и подходят к нам Пингвин, Император и два ретивых молодых бойца-молодца.

– Сейчас до Курдюмовки доведем их и там серьезно осмотрим раны, потом на эвакуацию – рассуждают между собой медики, смотря на Сухова и размышляя над тем, как они с него сдирать разгрузку и все остальное будут. Я тоже стою с ними тут же. Сухов сидит, ждет, когда его осматривать и перевязывать начнут. Стоим мы (это важно в моем повествовании), стоим в котловане, и наши макушки касок только чуть достают до его верхнего края. И только Пингвин решился сам за разгрузку Сухова взяться, как земля с правого края от меня полетела вверх и в мои глаза, только и пронеслось в голове: «Попали! Миномет!» Далее я летел…

Да, я летел. В глазах была то ли пыль, то ли темнота, то ли земля, я ничего не видел и телом своим ничего не касался. Но я летел и крутился. В голове шли не мысли, а молнией что-то проносилось как констатация факта:

«Голову осколком отрубило. Голова отрублена, летит в котлован. Голова отрублена, а я жив. Интересно, сколько еще моя голова проживет, когда упадет вниз на дно котлована? Сейчас посмотрим, сколько голова без туловища проживет. Теперь я точно узнаю, сколько она без туловища еще мыслить будет. Интересно-то как…» – лечу и думаю я. Вернее, я даже не думаю, а это все у меня моментально пронеслось в голове за считаные секунды, пока летел вниз котлована. Пронеслось все это в мозгу моем даже не в виде слов, а на уровне какого-то иного понимания. Мозг все это констатировал какими-то мгновениями у себя там, и мне тогда стало так интересно, так интересно понаблюдать, это как опыт ученого над собой, сколько же это голова без туловища прожить сможет? Я четко запомнил те секунды, и те мысли, и те чувства, что охватили меня тогда. Сейчас все это я со смехом вспоминаю. Хотя кому рассказываю об этом случае, тем почему-то совсем не смешно… И вот, летит моя отрубленная осколками голова вниз, боль в ногах, прихожу в себя, голова на месте, на плечах, ноги болят, лежу на дне котлована головой кверху, а ногами на бетонных конструкциях. Боль в ногах!!! А там наверху котлована стоны и крики, тоже, похоже, все ранены.

Начинаю звать на помощь. Криков наверху не слышно. «Надо вылезать», – думаю. Не прекращая стонать, лезу на брюхе вверх по крутому склону котлована. Упираюсь локтями, помогаю себе автоматом, который у меня в руках, лезу вверх что есть мочи и ору – больно, черт его побери, мне. Вот я наконец-то добрался до верха, ползу дальше к бетонной нашей нише в элеваторе. Доползаю до нее, а в нее набилось уже человека четыре. Влезаю туда к ним, забиваюсь под потолок этой коробки из бетона. Пусть с краю, но зато прикрыт бетоном сверху и по бокам. Чувствую, что теряю сознание, хочется ужасно пить и тошнит меня очень. Сухов в этой же бетонке.

– Тебя тошнит? – спрашивает он. – Сознание теряешь?

– Да, сознание теряю, – отвечаю я ему, понимая, что Сухов имеет в виду контузию. Все на меня смотрят молча, сами ранены все, похоже. Оказалось, что старшему медику, Пингвину, осколок заскочил в спину, попал в легкое. Он медик по образованию и знает, что легкое у него задето. Сказал, что это легкое ранение, и дышать может, но осторожно. И вот, пристроил я свои ноги кое-как в этой тесноте ближе к потолку, положив ступни ног на стену. Обе ноги болят сильно в ступнях. Осмотрел правую ступню, ощупал рукой – целая, крови нет, ранений нет. Ушиб, видимо. Вторую осмотреть не могу. Ситуация не позволяет, тесно слишком, и к ступне левой пролезть рукой я не в состоянии сейчас. Но чувствую, там что-то не так со ступней. Там боль какая-то другая.

«Потом взгляну на ногу, – думаю я, а самого меня тошнит, и пить хочется очень, очень сильно. – Ну, хоть бы воды глоток, ведь была же здесь бутылка воды у нас где-то», – мечтаю я. Однако воды нет, и сознание мое балансирует на грани этого мира и мира того, бессознательного, темного. То есть понимаю, что вот-вот сознание, наверное, потеряю. Однако пришла голова в норму, жажда мучить стала намного меньше, и только ноги… Наши вылезать стали из бетонной ниши, и пришлось мне под себя ноги согнуть. Никуда не денешься, надо. Вылезли все. Ушли к другой нише. Сухов встал тут же у ниши нашей, около меня стоит. И тут опять обстрел усилился, кроют украинцы из арты почти по краю котлована. Видимо, никак простить не могут потерянные позиции в лесополосе, а также убитых негров своих из «Моцарта» – обиделись сильно на наших и теперь мстят своей артой нам. Артой мстить можно, ведь они далеко от нас, это им не лоб в лоб с нами драться. Примерно об этом думал я тогда. Затем, ввиду усиления огня со стороны противника по нам, все снова залезли в свои ниши в элеваторе. Я к стене дальней перебрался, за мной место занял Пингвин, а за ним у края Сухов прибился. Я шевелюсь, силюсь ноги размять или просто от боли шевелю ими. Это шевеление, понятное дело, не нравится Пингвину, и он говорит мне:

– Ну, не шевелись, у меня все внутри отдает, если на меня наваливаться. Там легкое у меня задето.

– Понял, – отвечаю, поворачивая весь свой корпус к стене. – Обезбол у вас там есть? – спрашиваю Пингвина.

– Был обезбол, только слабый, кеторол, и тот сейчас вкололи тяжелым. В Курдюмовке есть… – объясняет мне ослабевшим голосом Пингвин.

Надо вылезать, уже меньше слышно стало разрывов около котлована. Сухов с Пингвином опять вылезают наружу. Я перебираюсь ближе к краю ниши и наконец-то могу осмотреть ногу. Гляжу, в голеностопе левой ноги темная кровь на носке и явно отверстие там, в ступне, ни с чем не перепутаешь. «Главное, чтобы идти смог сам», – думаю я.

Смотрю наружу. Вижу, Сухов стоит тут же в котловане, чуть ниже пола бетонной ниши нашей, а Пингвин с пространным взглядом смотрит на то, что взлетает вверх там за котлованом где-то, прохаживаясь иногда туда-сюда. Два шага сделает вправо, три влево и смотрит. Я понял. Он обдумывает ситуацию или растерялся, а от ранения в легкое у него подавленность, это понятно. Он за группу отвечает, и ответственности у него выше крыши. Сухов смотрит то на меня, то на Пингвина, а там справа от меня у бетонной ниши голоса раздаются.

«Решать надо что-то со всей этой ситуацией, так как не факт, что арта прекратит работать скоро, и при такой интенсивности, с какой украинцы сегодня работают, не ровен час, снова залетит сюда в котлован мина или даже снаряд из пушки может быть. Мы сейчас в мишени превратились… Помощь раненым надо оказывать именно в Курдюмовке. Не далеко до нее, дойдем, если пойдем…» – проносятся в моей голове такие мысли. Именно проносятся молнией, и я заметил, что в таких ситуациях ты не обдумываешь, а как бы осознаешь всем своим сознанием факт, реальность. Я вылезаю из бетонной ниши, пробую встать на ноги. Получается, хоть и больно стоять на левой ноге, но надо. Потом спускаюсь пониже в котлован. Я теперь знаю, что делать.

– Пингвин! Ты теперь наш командир! Веди нас в Курдюмовку, иначе всех здесь убьют. Веди! – кричу я Пингвину, и это был не повышенный тон, а именно крик, схожий по интонации с приказом. Нужно было их встряхнуть всех, чтобы растерянность у них пропала и чтобы из оцепенения все вышли. Потому я и закричал на Пингвина. Взглянул на лицо Сухова, а у того после моего крика надежда в лице появилась… «Значит, все правильно делаю», – проносится у меня в мозгу.

– Какой из меня командир, я медик, – отвечает мне Пингвин.

– Не-ет! Именно ты сейчас командуешь нами, теперь ты наш командир, а потому веди! Вон оттуда сейчас же выходи, и мы все за тобой пойдем, – показываю я рукой в сторону левого края котлована, к которому проще всего было бы пройти нам всем, чтобы выйти отсюда и направится к Курдюмовке. – Веди!!! – снова кричу я ему.

Пингвин на секунды три задумывается, а затем поворачивается в сторону Курдюмовки и начинает обходить крутой спуск в котлован, чтобы выйти на тот его левый край. Сухов мне показывает руками, мол, иди за ним ты, а я за тобой. Я иду за Пингвином, оглядываюсь, чтобы убедиться, что Сухов за мной пошел. Сухов идет за мной, и я кричу тем, кто еще там, у той ниши бетонной находится:

– Забирайте раненого и за нами идите все! Все за нами, и несите этого с собой, там перевяжем! Пошли!! – истошно кричу я им.

Бойцы начали вставать. Идем в сторону Курдюмовки в колонне по одному, идем медленно. «Лишь бы сюда сейчас не прилетело, иначе хрен дойдем. Но раз пошли, то идти надо», – проносится снова в моей голове. На наше величайшее счастье осколков никто из нас не схватил по дороге в Курдюмовку. Это я объясняю тем, что в тот момент этот участок, по которому мы возвращались, был не первоочередным для ударов украинской арты. Думаю, что перед украинскими артиллеристами и минометчиками была поставлена задача перекрыть нашим силам путь из Курдюмовки в лесополосу, и потому и обрабатывали они поле и все, что было в районе элеваторов в сторону поля. Дошли мы до Курдюмовки, входим на улицу, наша точка – это первый дом, заворачиваем во двор направо. Я останавливаюсь около гаража во дворе и пропускаю раненых, идущих за мной, и носилки с раненым. Со мной останавливается и Сухов. Стоим, ждем, когда пройдут. Носилки, кажется, они в склад занесли, а остальные к подвалу пошли.

– Пойду на веранду, там внизу в подвале все равно сейчас места нет, – говорю я Сухову и иду к веранде. Сухов идет за мной. Вхожу на веранду, падаю на диван, откидываясь спиной на спинку дивана. Нога ноет, и страшная усталость в теле. Вот и Сухов появляется в проходе на веранду, – и тут сзади него во дворе раздается взрыв и вспышка, которая как бы осветила двор своим каким-то особенным электрическим светом или светом пламени. Сухов падает тут же в проходе на живот. Не шевелится.

Умер? Ранен? Если ранен, надо оказывать помощь, – констатирую я ситуацию. Начинаю медленно подниматься с дивана, и тут Сухов шевелится и встает как ни в чем не бывало. Встает и проходит на веранду.

– Я думал, тебя убило… – говорю я весело Сухову.

– Еще чего… Никогда не убьют, – отвечает мне Сухов с тем видом, что я глупости какие-то говорю.

– Так, пойдем отсюда в подвал, – предлагаю я и при этом встаю и продвигаюсь к выходу.

– Пойдем, – соглашается Сухов и идет за мной.

Сегодня наша 220-я не была на себя похожа. Там, в саду, за домом, часто были слышны разрывы мин или снарядов. Рвало землю и на улице, попадало и в том месте, где у нас раньше стоял «Корд». Рвались мины не так интенсивно, как у элеваторов, но рвались. Вэсэушники, похоже, зная наши координаты, а засвечены мы были уже давно, и только богу одному известно, почему они раньше нас не снесли артой, теперь решили нас все же уничтожить. Долгая лестница в подвал не пустовала, и здесь сидели на ступеньках люди, а кто-то стоял у стены, и было понятно, что само подвальное помещение заполнено людьми и мест там свободных нет. Сухов, с двумя своими осколками, которые он носил прямо у себя в своей спине, спустился вниз для перевязки. Ему нужно, так как за ним и его товарищами и шли мы туда. А мне необходимо подождать, пока всем окажут первую медицинскую помощь, а потом и я пойду перевязку делать.

Спустился я с такими вот мыслями ниже по лестнице и, не дойдя ступенек семь до входа в подвальную каморку, просто улегся на ступеньках головой кверху. Кстати, я им там, кто внизу находился, сообщил о себе, что я есть, что я здесь и что я жду своей очереди на лестнице. Лежу, курю сигарету, нога ноет, а мне хорошо уже тем на душе, что дошли до подвала. Слышу там внизу голоса Пингвина и медика, что помоложе. Этому молодому медику не так уж мало лет, это он для нас по годам молодой, а так ему лет тридцать, не меньше. Ну, для меня тридцатилетние – это уже как бы взрослые юноши. Это как бы люди, которые не пионеры давно, но уже вышли из возраста комсомольцев и стали кандидатами в партию, но еще не партийцы, – я так их и воспринимаю. И вот наконец-то кричат там снизу: «С ногой, заходи!»

Встаю я и спускаюсь вниз, захожу в каморку, а вернее, смотрю, где мне в этой каморке сесть между телами. Все забито под завязку. Сажусь здесь же у выхода, сразу у стены слева. Слышу сзади меня голос Пингвина, значит, он тоже у стены сидит. Рядом этот самый мол од ой медик, я его помню по Молькино, вместе были на спецподготовке, у него еще, я запомнил, медицинское образование есть. Он что-то там заканчивал, то ли медицинский колледж, то ли еще что покруче. Так вот, снимаю с ноги свою зимнюю калошу, ставлю ступню левой ноги поближе к медику. Носок снял медик сам, смотрит на стопу. А в стопе, или, правильнее будет сказать, в голеностопе, с левой стороны, как раз между косточками и есть то самое кровавое отверстие, из которого торчит часть моего носка. С любопытством на это все глядит медик, осторожно берет пальцами за остатки носка, что торчат из раны, и тянет на себя. Я чувствую, как он вытягивает инородный предмет, находящийся в моей ноге. Предмет уперся с той стороны внутренней в рану и пролезть наружу не может, мне больно стало, и я говорю ему, что если сейчас дернуть, то я взвою… Он это понимает и отпускает тряпку из рук. Чешет рукой голову, и понятно становится мне, что он чем-то озадачен. Я решил ему помочь рассказать мне, что с моей ногой…

– Так, кость же не повреждена. Между костями же и прошел осколок… – говорю я медику.

– Так-то оно так, – продолжает чесать свою голову медик, – но я еще такого не видел, у тебя осколок вместе с носком в тело зашел. Вот видишь его, он торчит из раны? – отвечает он, рассматривая тряпку, торчащую из моей кровавой дыры в ноге.

– Это да, ну и пусть торчит, – говорю.

Медик помотал головой и начал доставать бинт. Ногу замотал бинтом. Хорошо забинтовал, профессионально. Я сунул в калошу свою ногу и оперся правым плечом на стену. Сижу, прислонившись к стене, сзади меня подает редкие реплики по поводу раненых Пингвин. Они там решают, что делать дальше, так как прилеты по 220-й сильно участились. И похоже, что с элеваторов огонь украинцы переносят на нашу точку. Я сижу у стены и очень медленно, с расстановкой, постукиваю каской о стену подвала. Нога, в которой медик расшевелил осколок, начала ныть. Изнывать начала вся нога, не только голеностоп.

– Мужики… Промедол есть у кого-нибудь, чтоб вколоть? – спрашиваю я, обращаясь ко всем и не поворачивая головы.

– Промедола нет, – отвечает Пингвин, – и тебе не положен сейчас тут обезбол, так как у тебя ранение легкое. Только тяжелым сейчас вкалываем.

– Понимаю… Ситуация понятна, вопросов нет, – отвечаю я. Однако слышу, как Пингвин шевелится сзади меня и чем-то хрустит.

– Вколи ему, – говорит Пингвин молодому медику и вроде как протягивает ему, судя по его ощутимым сзади движениям, какой-то препарат.

Молодой медик заряжает свой укол и без всяких там церемоний одним ударом вкалывает мне иглу в левое плечо. Мне полегчало.

«Теперь я и с такой ногой смогу дойти до эвакуации, – думаю я. – Наверное, кеторол вкололи, пойдет и он.

– Надо идти, – говорит Пингвин, обращаясь ко всем. – Завалит нас иначе здесь. Уходим отсюда все. Все, кто в подвале, уходим…

Я сбрасываю с себя разгрузку, бронежилет и советские армейские подсумки, отстегивая свой тактический ремень, но автомат не оставляю, он мой, и с ним мне спокойнее. Медленно встаем и направляемся к выходу. Поднимаемся друг за другом по этой длинной лестнице. Слева, поднимаясь по ступенькам вверх, замечаю своего замкомвзвода, который стоит у стены и кивает мне головой, и я с ним здороваюсь тоже кивком головы. Выходим на улицу. Справа слышны разрывы, часто. Проходим через портик, затем во двор и выходим, наконец, из калитки на улицу, заворачивая по тропинке вправо.

Идем. Идем долго, или так мне кажется, что долго, так как все ранены и двигаемся медленно. Рвануло от нас впереди, поднимая вверх пыль и землю, – присели, снова встаем и двигаемся вперед. Чем дальше уходим от 220-й, тем спокойнее, тем меньше прилетов. Мы заворачиваем вправо, а штурмовая резервная группа, что сидела у нас в подвале, продолжает идти по дороге вперед. С этой штурмовой группой уходит и Пингвин. Да, он говорил, что ему еще на старую точку, где находится военврач их, надо зайти. Я же, пока иду, думаю о том, как хорошо, что мне вкололи обезбол, иначе идти было бы трудней, а так я могу не терять темп при ходьбе и успеваю со всеми. Вышли на дорогу, ведущую к арке, здесь нет прилетов, а навстречу нам идет мотоблок с кузовом. Боец, который шел впереди нашей колонны, останавливает мотоблок, объясняет ситуацию водителю, и мы, по знаку этого бойца, залезаем в кузов мотоблока. У меня были сомнения в том, что мы все уместимся в кузове и что он вытянет нас, но мы уместились и поехали. Довез нас водитель мотоблока до штаба, где был Пепел. Там нас уже ждала машина, медицинский УАЗ. Такая же машина скорой помощи, какие ездят в городах наших в мирной жизни, но только цвета темного и с одним только обозначением, в виде картонки, стоящей за лобовым стеклом впереди. На этой картонке значится «300».

Едем. Через некоторое время заезжаем в какой-то населенный пункт. Останавливаемся около пятиэтажного дома. Выходим из машины. Направляемся к подъезду. Понятно становится, что правая дверь ведет к жилым помещениям, в подъезд обычный, а вот вторая дверь, вход в подвал, это и есть дверь в госпиталь. Проходим в эту дверь. Здесь нас осматривают. Меня на кушетке осмотрел мужчина. Видимо, врач. Осмотрел он мою ногу и махнул рукой только: «Заживет, кость целая», – и ушел. Я встал с кушетки и пошел в коридор.

Стал ждать других. Затем мы снова загрузились в машину. Едем далее. Снова останавливаемся у какого-то здания, но уже в другом населенном пункте. Снова вылезаем. Я здесь, в этом месте никогда не был – это тоже госпиталь, еще один госпиталь. И здесь снова на осмотр. Люди заходят по одному и по нескольку человек в палаты, предварительно раздевшись до нижнего белья. Я дожидаюсь своей очереди и прохожу в палату, в которой уже идут перевязки и осмотры бойцов. Все кушетки были заняты ранеными и со всеми работали медики. Мне показывают на кушетку, я ложусь на нее и в рядом лежащем на кушетке бойце узнаю Сухова. «Господи ты, боже мой, мы с тобой, Сухов, никогда не расстанемся! Даже здесь рядом!» – думаю я, глядя на своего друга. Сухов лежит на животе, а в его спине копаются врачи. Сухов неистово стонет, а врач его успокаивает: «Держись, батя, со столькими-то шрамами жить и жить надо. Приедешь домой, батя, и все женщины будут твои». Весело и даже с азартом успокаивает медик моего друга, а друг мой яростно стонет. Больно ему. Вижу я со своей кушетки, что раны у Сухова еще те, страшные раны, и как он с такими ранами ходил, черт его знает, как.

Сначала около меня была только медсестра. Потом ко мне подошел врач. Он был в синем халате, на голове его шапочка, какие носят обычные врачи, и маска на лице того же синего цвета. Врачу на вид было что-то около шестидесяти лет, виски его были седыми, а очки профессорские придавали ему вид совсем особенного, ученого человека. Он сначала один осматривал мою ногу, но потом подозвал к себе еще врача. Как выглядел второй врач? Также, как и первый, и они, по-моему, были и по одежде, и налицо близнецами-братьями. И вот они стоят возле моей ноги, и вижу я, что первый врач проводит пальцами своей левой руки от моей раны выше, остановившись чуть ниже уровня моего колена. Другой кивает ему. Я понял, а вернее догадался, помня то, что говорил нам в Молькино еще военврач, что осколок мой не на прежнем месте находится сейчас, он поднялся выше по ноге. То есть осколок находится намного выше в ноге, чем был до этого. Да, мой осколок пошел гулять по ноге, такое бывает и не только с ногами. Эти железные товарищи, бывает, сами ползают в теле человека, пока не успокоятся и не обрастут жиром. Затем, один врач отходит от моей кушетки, а тот, который остался со мной, говорит мне:

– Теперь будет очень больно, терпи!

И при этом ему медсестра подает большой шприц, только вместо иглы в нем тонкая и длинная трубка. Наверное, это была трубка, очень похоже было именно на трубку. Я приготовился к самому плохому. «Ни за что не пророню ни слова, ни звука», – подумал я и отвернулся от врача, упершись локтями в кушетку. И тут он как воткнет мне прямо в рану эту трубку и давай ею водить туда-сюда, и еще туда-сюда, а потом вводит дальше внутрь ноги эту трубку и шевелит там ею. Я еле сдерживаюсь от боли, хриплю, но держусь и чувствую, что лицо мое скоро лопнет от напряжения… Все, наконец-то он закончил свое дело, вынув свою иголку-трубку из моей раны. Я думаю, что, наверное, он дезинфицировал мою рану, вводил туда какой-то препарат, опрыскивая рану изнутри. Вот и все закончилось, и я вышел из палаты. Потом мы с Суховым пили чай вместе в одной из палат, которая была вся заполнена ранеными, и потому пришлось нам расположиться на матраце, который кем-то до нас здесь был оставлен. Сухов мне тогда и сказал, как нам повезло, что мы пошли сразу на веранду, а не в подвал.

– Вот что рассказал мне Пингвин, послушай… – говорит мне Сухов. – Мы с тобой на веранду тогда завернули, а они все к подвалу пошли. Так вот, когда они только заходить в подвал начали и некоторые уже спускаться стали, то осколки прилетели прямо в косяк двери и залетели даже в помещение, где лестница в подвал шла, и если бы мы там столпились, у входа в подвал, то наверняка в нас и попали бы осколки эти. Вот и лежали бы мы с тобой сейчас там с осколками в затылках…

Я киваю Сухову в знак согласия.

– А когда там рвануло, я и вправду думал, что тебе конец пришел, – улыбаюсь я. – Ты так красиво шлепнулся в проходе на веранду, – говорю я, вспоминая тот самый момент прилетов.

Пробыли мы в этом перевалочном госпитале несколько часов. Подремать даже успел на матраце. И как только прозвучала команда, что надо снова грузиться в машины, я стал собираться. Вот мы снова загружаемся в машины, я сажусь в УАЗ, и теперь нас уже сопровождают впереди два особиста, у которых на воротниках у каждого обозначена красная молния, как знак отличия. Это здоровые и бравые парни, которым лет по сорок или около того. Видели когда-нибудь знак с молнией на электрощитах? Вот такие же молнии были у особистов на воротниках. Кстати, да, Сухов оказался в другой машине. Теперь уже едем долго и упорно, не останавливаясь нигде. Чувствую, что в ноге невыносимая слабость, как будто я иду и не могу идти уже, вот такая усталость в ней, хотя я и сижу в кресле. «Ноет, ну и пусть ноет, зато жив и даже успел без головы полетать сегодня и в 1943 году побывать», – думаю, смотря впереди себя на соседнее окно машины.

Кстати, здесь я отвлекусь и несколько своих мыслей читателю выдам по поводу «оторванной головы». Так вот, здесь я приобрел новый опыт на войне в такой ситуации, когда летел в котлован и серьезно полагал, был убежден всем своим существом, что моя голова отделена от туловища. Это были считаные секунды, но важно то, что за эти секунды я прожить смог немало времени, за которое смог понять ту вещь, что для меня важна не сама жизнь ради жизни, а изучение этой жизни, или познание ее. Мне тогда, как настоящему ученому, как настоящему исследователю, хотелось установить факт того, сколько же все-таки может быть в сознании голова человека, если она оторвана от тела. Более меня ничего не интересовало. Я ждал приземления головы на дно котлована и сам был удивлен, когда приземлился, что она у меня на плечах, на месте, а не валяется на дне котлована. Я понимаю теперь, что значит «голова с плеч» или выражение «голова на плечах». Эту фразу, скорее всего, сочинил тот, кто примерно был в таком же состоянии. Ведь голова должна быть на шее, а не на плечах, однако первое ощущение, что все нормально со мной, было в понимании того, что по бокам плечи и голова на них как бы держится. Это одна из первых моих мыслей тогда была на дне котлована, когда я приземлился только. Понимал ли я, что умру вот-вот через секунду или четыре секунды? Да, понимал, но все равно более всего меня не смерть интересовала, а познание… интерес к тому, что люди еще сами не знают и могут только теоретически познавать. Столько людей в мире хотят познать то, что за гранью, когда человек перестает дышать, столько людей верят в Иисуса или в Магомеда, или там еще в кого-нибудь, но все они, или большинство из них, только предполагают, а не верят, так как смерти они бешено боятся. Я же любопытен, и это любопытство взяло верх над смертью, когда я летел в котлован. Я желал тогда познать то, что для миллиардов людей недоступно пока, – саму смерть или саму жизнь, только за гранью этого мира. Кроме того, я хоть и понимал, что голова «оторвана» и я скоро умру, но все же ощущал себя тогда победителем – победителем, погибшим на войне! Однако, помня то, что говорил кандидат психологических наук Вадим Шлахтер, я все же до конца и сейчас не могу быть уверен во всем… Вдруг все же погиб я там, под Бахмутом, и теперь живу в вечном сне разума, в своем виртуальном мире. Кто знает… кто знает…

Наконец-то за окнами нашей машины показались дома, сначала низкие, двух– или трехэтажные, а затем и выше. Едем по улицам города. Заезжаем к многоэтажному длинному зданию. Оказалось, что это Луганский госпиталь ветеранов. Здесь я и был по первому ранению, но заезжали мы тогда к другому входу. Остановились. Начали готовиться выходить. Бравые особисты также вылезли на улицу и встали на выходе из машины. Первый раненый вышел из салона машины, второй вылезает, и особисты ему помогают встать нормально на ноги, чтобы он не упал. Пришла и моя очередь, я начал выходить. Ставлю ногу на ступеньку, чтобы вторую поставить правильно на асфальт, но нога больная, и я все это делаю с опаской, чтобы ее еще больше не повредить или не причинить себе еще больше неудобств. Видя это, особист продвигается ко мне ближе.

– Давай, батя, помогу, бери за руку.

Я хватаюсь за его руку и выхожу из машины, становясь на асфальт обеими ногами, как надо. Прохожу дальше от машины в сторону здания, туда, где на первом этаже ярко горит электрический свет, там приемная. Вот мы заходим на первый этаж, проходим затем туда, где находится регистратура. В фойе стояли все те же диваны, но только они были заняты ранеными бойцами. Здесь же, в фойе, стояло пять или семь каталок с неходячими бойцами. Мы узнали, что мест в палатах нет, весь госпиталь переполнен ранеными. Здесь же на первом этаже на стуле у стены сидел Император и отрешенно глядел на окно регистратуры. Гляжу, в этом же фойе сидит на кресле-каталке и Пингвин, наш старший медик. Из его груди торчит трубка пластмассовая, которая уходит концом своим в стеклянную банку, прикрепленную тут же к его креслу Я подошел к нему и спросил его о чем-то, он мне ответил, и вид у него был весьма угрюмый. Вспомнив, что Пингвин относится к категории «В», я ему совет дал:

– Попросись в Ростов, в военный госпиталь.

– Какая разница, где лечиться, – отвечает он мне.

Так и расстались мы с Пингвином. Окинув взглядом фойе, надеясь еще кого-нибудь увидеть из знакомых, заметил Сухова, сидящего слева от регистратуры. Подошел к нему.

– Сухов, вот мы с тобой даже в госпитале вместе, – говорю я ему. Сухов улыбается.

– Ты сейчас попросись в Ростов, там врачи от бога, госпиталь лучший в России, – советует он мне. Я киваю ему головой и сам еще не знаю того, как у меня здесь все сложится, и увидимся ли мы вновь.

– Сухов. Послушай. Как дальше наши судьбы сложатся, неизвестно. Уговоримся встретиться, – говорю я Сухову.

– Где? – спрашивает Сухов, глядя на меня снизу вверх.

– В Москве, – предлагаю я. – На Красной площади, на Лобном месте, первого июня.

– Во сколько? Давай в одиннадцать часов, чтобы три тройки было в дате. Так лучше запомнится, – предлагает свой вариант мой друг.

– Согласен. Значит, первого июня в одиннадцать часов дня. И знай, если что, то именно в это время я тебя там буду ждать каждый год, но это если нам не удастся в этот раз встретиться. Война идет, – объясняю я ситуацию.

– Договорились. Давай, – кивает мне Сухов головой.

Затем, в это же время примерно, как мы прибыли, а это уже было за полночь и наступило, значит, 25 декабря, нас начали осматривать теперь и здесь. Мы заходили в лабораторию или смотровую согласно занятой нами очереди. Моя очередь подошла. Я захожу в кабинет, в котором сразу налево стоит стол, на котором лежат бумаги. За столом сидит медик и заполняет бумаги. Справа от входа кушетка, а напротив входа еще одна кушетка, около которой стоит шкаф. Я сажусь на кушетку, что около входа, передав свои данные врачу, сидящему за столом.

– Обезбол можно мне поставить? – спрашиваю я медиков. Медсестра, которая была здесь же, кивнула мне в знак согласия и, немного повозившись с уколом, поставила укол в ягодицу. Потом мне размотали повязку, осмотрели рану, начали ее обрабатывать. В ходе всей этой процедуры у меня потекла кровь, и много ее почему-то вытекло из раны сразу.

– Ты замужем? – спрашиваю я медсестру, которая обрабатывает мне рану. – Говори, дева, как имя твое?! – решил я пошутить.

Медсестра, которая сидела тут же, подавая нужные препараты для той, которая обрабатывала мне рану, с интересом на меня посмотрела. Я же продолжал:

– Ты красивая, и теперь я забираю тебя к себе на Волгу, так как ты мне нравишься.

Медсестра, что сидела рядом со мной, сделала мне замечание, чтобы я примолк, однако замолкать я не собирался.

– Жене моей ты понравишься, подругами будете! – говорю я ей. Медсестра, наконец-то закончив процедуры с моей ногой, с большим удовольствием удалилась от меня, а я подошел к врачу, сидящему за столом.

– Пойдете на рентген, – говорит мне врач. Я киваю в знак согласия и забираю бумаги из рук врача. Ковыляю по коридору, ища рентген-кабинет. Найти нужный кабинет мне помог молодой медик, который катил железные блестящие медицинские кастрюли на каталке.

Перед кабинетом я остановился и сел на скамейку, со мной решил посидеть и этот медик. Он сначала выразил восхищение «Вагнером», а затем спросил о том, не из «Вагнера» ли я… Я с ответом на такой прямой вопрос уклонился и выразил ему признательность по поводу его поддержки СВО. Однако внутренне я не доверял никому, так как и здесь могут быть агенты СБУ. Госпиталь является хорошим местом для сбора информации, или для вербовки, или даже для похищения людей. И здесь нужно быть начеку, это еще не тыл. Затем из кабинета вышел боец, и я вошел в кабинет. Меня встретила женщина маленького роста и в белом халате, лет пятидесяти. Она мне предложила пройти в кабинет к оборудованию, раздеться и лечь для процедуры. Одним словом, она мою ногу «сфотографировала». Я подождал в коридоре, когда будет готов снимок. Долго ждать не пришлось, и она вынесла мне бумаги и мой снимок. Я сразу просмотрел его. Было ясно, осколок поднялся сантиметров на двадцать вверх по ноге и на снимке красовался в виде бесцветного квадратика с маленьким выступом на краешке. Этот снимок сейчас, когда я пишу эти строки, сидя в своем кресле дома, лежит в моем шкафу, как и сам осколок.

Затем, когда я пришел снова к тому же врачу в большой кабинет для осмотра, он, просмотрев мой снимок и бумаги, выданные мне в рентген-кабинете, сказал, что завтра, а вернее уже сегодня после обеда я убуду в Ростов, в военный госпиталь для удаления осколка из тела. Он еще оформлял по мне бумаги, а потом меня направили на четвертый этаж, где меня поселили в палате на семь коек. Все койки, кроме одной, были заняты. На свободную койку я улегся прямо в одежде и заснул фактически сразу. Нет, не сразу, я посмотрел на часы – было что-то около четырех часов утра, сегодня 25 декабря 2022 года. Я уснул.

Утро. Сосед мой тоже проснулся и предложил мне горячего крепкого чая. Он был кашником, интересным человеком, который не помню какие, но рассказывал занятные истории всей палате и пользовался на этаже особенным авторитетом, он был, так сказать, вроде ответственного за этаж. Он же мне дал мыло и шампунь, что позволило вымыться кое-как под душем. Повязку свою на ноге я сунул в целлофановый пакет и вымылся. Затем я поел того, что мне принесли из столовой, и стал лежать, слушать разговоры «больных». Да, кстати, сосед мой был ранен в ногу и сейчас лежал с толсто перевязанной ногой почти до самого колена. Он рассказывал о своей операции на ногу.

– Я когда отошел от наркоза и уже в палате лежал, боялся поглядеть на ноги. Лежал и гадал, отрезали мне ногу или нет? Потом все же посмотрел – на месте. Врач мне сказал потом, что они сами не думали ее спасти, но спасти ногу у них получилось. Вот так вот, – закончил рассказывать о себе боец. Еще один мой сосед, который лежал рядом со мной, узнав, что я родом из Республики Марий Эл, и что в этой республике живут марийцы, сразу отреагировал на это:

– В соседнем окопе я марийца видел. Он настоящий мариец был, жил в окопе, совсем рядом со мной – рассказывал он.

– А марийцы, они за кого воюют? – спрашивает еще один раненый, который только услышал слово «марийцы» и решил прояснить для себя вопрос с этим народом.

– Марийцы! Конечно, они воюют за нас, они же марийцы, – поясняет мой сосед и искренне удивляется такому неразумному вопросу. Я лежу и улыбаюсь этому всему разговору, и мне почему-то очень хорошо. В этот же день пришел сотрудник «Вагнера» в палату, чтобы раненых поддержать. Он с нами долго беседовал и говорил им, что все смогут вернуться обратно в «Вагнер», их уже после этой командировки примут в состав «Вагнера», тех, кто из них пожелает. Он также обозначил, что если кто не захочет идти в военные командировки, то те могут поступить на работу в ЧОП, который тоже принадлежит «Вагнеру».

– А если не хотите в ЧОП и не хотите в военную командировку, то можно устроиться в строительную организацию, которая также принадлежит Конторе, – объясняет сотрудник. – Всем вам будет выдан телефон, в котором будет вбит номер телефона нашего юриста. По этому телефону вы можете обратиться в наш юридический отдел по любому вопросу, решим, – говорил раненым кашникам сотрудник. Понятно было, что многие тяжело ранены и потому пробудут здесь до окончания срока своего контракта, а у многих уже контракт подходит к концу. Сосед мой, у которого нога перевязана по колено, часто ругал раненых.

– Вы какого дьявола курите в палате? Кто курил вчера ночью в палате? Вам оружие доверили, вам дали шанс новую жизнь начать, а вы никак не можете на людей походить. Вы меняться собираетесь? Вы, придурки. Все вам спишут, как вы только домой приедете, новую жизнь начнете. Надо как люди себя вести. Курим на балконе… – твердым тоном, но не громко устанавливает правила сосед.

В палате побывал и лечащий врач. Мужчина лет сорока пяти. Обошел всех и мне сказал, что как только позвонят, так меня известят, чтобы я собирался на автобус. Я решил пройтись по этажу госпиталя, несмотря на то, что нога меня беспокоила. Но в тапочках ходить можно было сносно, хоть и хромалось. Длинный коридор, я иду по нему, встречая все те же знакомые лица, с кем был еще недавно на ротации в Стаханове. Со многими из них я прибыл в Курдюмовку, а теперь они здесь, в госпитале, и я здесь с ними. Проходя мимо одной из палат, я заметил бойца, который спал напротив меня в бункере в городе Стаханов. Мы уперлись друг в друга взглядами и как бы говорили – и ты тоже здесь. К своему удивлению, я увидел шагающего на костылях мужчину – это Гена со 155-й точки.

«Ты ли это, Гена? Как тебя-то ранило? Или осколок в окно твоей кухни залетел и в твою ногу попал? – с юмором рассуждаю я молча. – Похоже, мы почти все здесь. Значит, нет, наверное, взвода больше у Пепла. Представляю состояние Пепла по этому поводу. Главное, чтобы он не застрелился, не сыграл в благородство», – думаю я про себя, и иду все дальше по коридору.

Ближе к двум часам дня мне сообщили, что пора собираться. Сбор тех, кто едет в Ростовский военный госпиталь, на первом этаже около регистратуры. Я взял свои документы по ранению, пакет с неприхотливыми предметами гигиены, а кстати сказать, зубная щетка всегда была при мне в кармане, и пошел на первый этаж. На первом этаже уже собирались люди. В конце коридора тоже стояли раненые. Вот в конец коридора я и пошел. Вышел оттуда же на улицу. Здесь была парковка для медицинских машин, сюда же и должен был прийти наш автобус. Вернее, как я узнал уже здесь, будет два автобуса. Всех по списку, пока мы курили на улице, рассчитала женщина в военной форме. Женщина-контрактник, видимо. Лицо этой славянки было мягким, пышным и в то же время по-женски нежным и веселым. Да и фигура ее была тоже пышная. На меня она явно обратила внимание и сказала мне, что я похож «на жаркого финского парня», на что я парировал ей, что я и есть тот самый финский парень, потому как родом я с марийской земли.

Насчет финского парня? Дело все в том, что на мне из одежды всего-навсего только военные штаны, осенняя мягкая куртка, или кофта на замке и – тапочки банные.

Так я приехал из последнего госпиталя, где мне в рану впрыскивали что-то. У моего боевого бушлата демисезонного была сожжена левая сторона, и я его выбросил, как и выбросил свою старую обувь. Потому я и казался ей не совсем по сезону одетым. С нами, вагнеровцами, ждали автобусов и военнослужащие министерства обороны. Пока ждали автобусов, нас успели пересчитать еще раза три, а затем, когда автобусы пришли, мы по спискам заняли тот или иной автобус. Мой сосед, который сидел рядом, оказался военнослужащим, контрактником. Впереди меня на сиденьях устроились два вагнеровца, а когда я услышал разговор сзади и ввязался в него, то оказалось, что там молодой парень со мной вместе из Молькино уходил в тот же вечер, что и я. Он долго смотрел на меня и удивлялся, что мы с ним из одной команды. Получалось, что мы с ним вместе проходили спецподготовку, вместе выехали из Молькино, и нас с ним примерно в одно время ранило, а теперь мы вместе возвращаемся. Затем нас проинструктировали перед отъездом, что с собой мы не должны иметь никаких патронов, никакого оружия и никаких фото с Донбасса в своих телефонах. Иначе, если будет проверка со стороны ФСБ по дороге, и у нас найдут запрещенные предметы, то у нас возникнут проблемы и нас вообще могут всех вернуть из-за одного человека назад, а обыску тогда будут подлежать все. Проинструктировали. И наконец-то автобусы тронулись.

Выехали мы часам к трем дня. В дороге останавливались раза два. Одному раненому из нашего автобуса вкололи обезболивающий препарат, а автобус, который шел впереди нашего, оказывается, был с тяжелоранеными. Он еще и оборудован под таких раненых был. Это я из второй командировки потом возвращался через пункт пограничной службы, и проходили мы границу тогда через спецтехнику которая нас просвечивала, но это будет потом, а сейчас мы пересекали границу Ростовской области фактически беспрепятственно. А может быть, так было только с автобусами, везущими трехсотых. Я помню, как мы заехали в сам Ростов. Когда въезжаешь в большие города, то всегда это понятно, что заехали именно в город. За окном автобуса видны высотки, улицы, магазины, светофоры, легковые автомобили, маршрутки и автобусы маршрутные, и все это вместе является городом, и таким же обычным городом предстал перед нами Ростов ночной. Вернее, была не ночь, но уже очень темно. Я сказал, обычным? Нет, наверное, вру, ведь как раз необычно все было – и эти светофоры с автобусами и легковыми автомобилями, и эти улицы, наполненные светом витрин магазинов и торговых центров, и эти многоэтажные дома. Мы снова попали в обычный мир из мира серости и смерти. Вот мы уже подъехали к многоэтажному зданию с горящими окнами. Это военный ростовский госпиталь. Начали выходить друг за другом организованно из автобуса. Вот и я вышел из автобуса. Прошелся в сторону здания и тихим шагом направился к входу, крыльцо которого привлекало меня своим светом. Я остановился, посмотрел на небо – звезды! Родные звезды! Я в России! Я на внутреннем уровне ощутил себя сыном этой страны, моей страны. Я, родной сын своей страны, вернулся к своей матери, имя которой «Россия». Я на внутреннем, на каком-то органическом или биологическом уровне ощутил свое родство с Россией. Но сознание мое еще не полностью могло воспринимать ту новую реальность, в которой я вдруг неожиданно оказался. Вот еще, только-только сутки с небольшим назад, я был под минометным обстрелом противника. Еще недавно совсем вокруг меня рвало землю к верху, и еще какие-то часы назад вокруг меня была смерть, и я мог быть убит при малейшей своей ошибке, или просто я мог исчезнуть из этого мира, если так будет угодно только самой природе.

Я только что был в том мире, где человеческая жизнь не стоит и рубля, а сейчас уже стою в том мире, где нет ежеминутной, ежесекундной смертельной опасности, и где о банальной смерти человека в автоаварии будут писать СМИ как о трагедии. Этот контраст поразил меня тогда. Ну, вот же она та картинка, где я бегу с гранатометом и беру на прицел этот чертов элеватор, и вот я уже бегу ко второму элеватору вместе со старшим медиком, и вот я уже стою здесь, в Ростове, в полной безопасности и среди своих. Я ощутил разницу между своими и не своими, и люди, которые здесь живут, в этом Ростове, в котором я до этого никогда не был, теперь мне казались родными сестрами и братьями, я вернулся к своим родным, вернулся на Родину.

Я закурил сигарету. Дым от сигареты уходит вверх, тепло, спокойно и хорошо. Раненые, высадившиеся из автобусов, медленным шагом двинулись к входу в госпиталь, и, докурив сигарету, я тоже пошел за ними. Вхожу в госпиталь. Просторный первый этаж, залитый светом, и вокруг много народу. Две девушки зазывают к себе.

– Подходите, кому нужны вещи? Есть совсем новые вещи…

К ним подходит мужчина среднего возраста, в военной форме защитного цвета.

– Вот свитер, новый, берите, – говорит ему молодая девушка. Справа от входа стоит стойка, и там, около стойки собрались бойцы, которым раздают салаты, мясо в контейнерах, кофе и пирожки. Тут же есть куда присесть, мягкие диваны окружают все это пространство.

«Куда я попал? – крутится в голове. – Надо поесть, наверное», – соображаю я. Подхожу к стойке и забираю винегрет в контейнере, картофельное пюре с курицей и большую кружку кофе. Сажусь на мягкий диван и начинаю все это медленно есть. Вкусно, однако. Затем ковыляю ко входу, выхожу на крыльцо, сворачиваю направо к урне и около нее начинаю курить.

«Неужели я дома? – крутится в голове вопрос. – Наверное, еще не дома, жены-то рядом нет», – напоминает мне второе я, которое более практичное, чем первое я. Захожу снова в госпиталь, а в проходе между дверьми стоит мужчина в белом халате, который активно что-то обсуждает со своим собеседником, на плечах которого по три полковничьи звезды. Я подхожу к ним.

– Здравствуйте. А вот подскажите мне, пожалуйста, это опасно сильно? – обращаюсь я к врачу, показывая ему свой снимок, сделанный в рентген-кабинете в Луганске. Врач здоровается со мной, берет у меня снимок, смотрит и говорит:

– Осколок славный, и если беспокоить не будет, то их и не вытаскивают обычно. Они потом жировыми отложениями обрастают вокруг и не беспокоят. Вы проходите в хирургическое, вас перевяжут, а завтра обход будет.

Одним словом, он меня несколько успокоил, и я зашел в госпиталь. Слышу, как мужчина в синей короткой куртке громко говорит, обращаясь ко всем вокруг:

– «Вагнер!» Ко мне подойдите! Я ваш куратор здесь, в госпитале. Сейчас, кто решил остаться в госпитале лечиться, тот проходит в отделение, а те, кто решил ехать на базу, называйте свои фамилии.

Фактически все ушли устраиваться в госпиталь на лечение, а я и еще три человека изъявили желание ехать в Молькино. Куратор переписал наши фамилии и сказал следовать за ним. Мы проследовали за ним по коридору, зашли в маленькое фойе, в котором стояли все те же диваны. Уселись на диваны и начали смотреть телевизор, который был прикреплен на стене. Один из нас был сильно ранен, и рука его не двигалась, доставляя ему боль. Он объяснил, что пуля снайпера попала ему в ключицу, а у врачей здесь он был, и они сказали, что ничего страшного, дескать нерв не задет. Он решил дома долечиваться. Двое других мужчин выглядели как обычные обыватели, но мне-то известно, что обывателей-добровольцев на войне не бывает. Да, вид у них был приличный. Два раза мы выходили покурить, и тот, у которого была лысина и который более был похож на профессора, если его преобразить соответственно в костюм и галстук, рассказывал нам о том, как он быстро бежал под минометным обстрелом противника, держа в руках три тяжелых цинка с патронами.

– Странно, – сделал «профессору» замечание один из наших бойцов, – ты вот в мирной жизни совсем ведь не похож на наемника, скажи только кому такое, что ты наемник…

Это замечание вызвало у нас всех веселые неподдельные улыбки.

Затем наш куратор дал свои координаты.

– Это если вам понадобится медицинская помощь или если кому-то надо будет лечь в госпиталь, то вы можете позвонить по этим телефонам, вам ответят и решат ваши проблемы. За вами сейчас приедет на машине наш сотрудник, который отвезет вас на базу. Там вы дождетесь своих паспортов, и до дома, – объяснил он нам. Куратор ушел, и мы снова сели на диваны ждать того, когда за нами приедут. В фойе зашла молодая женщина, которая подошла к нам и предложила выбрать одежду. Оказалось, что здесь имеется целый гардероб. Мы вошли за этой женщиной в комнату без окон, она открыла перед нами раздвижные двери шкафов.

– Выбирайте, вот, – сказала она нам. Здесь висели куртки зимние и демисезонные, с капюшонами, на которых был мех, и с капюшонами без меха, здесь были и брюки, и джинсы, и майки, и свитера, и много еще чего было. Оказалось, что это все частью гуманитарная помощь от волонтеров. Я себе выбрал ватные спортивные штаны получше, куртку зимнюю, а обувь брать не стал, так как обувь сейчас мне не нужна с таким ранением. Как в тапках был, так в тапках и уеду отсюда, решил я тогда. Все оделись, и если бы нас кто увидел на улице со стороны, то ни за что бы никто не догадался, что мы только что приехали с СВО. Обычные мужчины. Женщина эта, которая нас одела с головы до ног, была из христианской православной организации и служила тут по зову сердца своего, как патриотка и как православная воительница, проявляющая заботу о верных сынах Отчизны, защищающих православную веру от супостатов, – так она объяснила свое служение в госпитале. Благословила нас, перекрестила и пожелала нам на прощание всего хорошего. Я и сейчас помню эту милую женщину.

С куратором из группы «Вагнер» мы разговорились. Оказалось, что он в прошлом своем милиционер, оперативником был. Он рассказал мне, что в свое время с ним никто разговаривать не хотел, когда он только пришел сюда работать.

– Сижу я как-то за столом на КПП, дежурю, а меня сторонятся все, как-то не сложилось у меня с коллективом сначала. И тут кто-то из-за спины подходит тихо и ставит передо мной кружку чая горячего и говорит: «Тебе вот, пей давай», – я поворачиваюсь, а это мой лучший школьный друг, который в тюрьму попал нечаянно. Оказалось, что он в «Вагнере» уже не первый год работает… Интересная история, часто ее вспоминаю, – рассказал мне о себе куратор.

Сюда же, в фойе госпиталя, пришли несколько армейцев, как у нас принято говорить у вагнеровцев, – министерских. Они начали расставлять каталки для раненых в фойе, видимо, ждали, что привезут еще трехсотых, готовились. С ними был подполковник, наверное, медик. Он подошел к нашим мужикам, которые уселись вдвоем на диван сбоку от телевизора, и просто сказал им:

– Спасибо вам, мужики, огромное спасибо… – И ушел заниматься своими делами.

Меня этот случай заставил задуматься. «Видимо, они все знают здесь, какой ценой там «Вагнер» спасает положение», – так подумал я тогда. Сидел напротив телевизора и один военный. Он был мобилизованный, судя по его разговору с таким же, как он, военным, который вышел на улицу покурить. Этот мобилизованный не мог так просто выйти покурить, так как ходил с костылем, а потому коротал время на диване, смотря телевизор. После очередной рекламы препарата против похмелья мобилизованный возмутился лжи рекламы и начал доказывать, что ни один препарат не помогает от похмелья. Я ему возразил, сказав, что «Полисорб» очень даже помогает, но только если выпить спиртного не литр, а 150 граммов. На этот счет мобилизованный совсем приуныл и только махнул в мою сторону рукой – мол, в таком случае и говорить нечего.

Машина пришла за нами ближе к полуночи. Сели в машину, и по просьбе бойца, раненного в ключицу снайперской пулей, заехали по дороге в круглосуточную аптеку, чтобы купить обезболивающих таблеток. Так боец тот всю дорогу эти таблетки и пил. Больно ему было. По дороге говорили обо всем и ни о чем, заехав еще и на заправку. Приехали в Молькино глубокой ночью. Зашли на территорию, где на КПП дежурный переписал наши позывные. Я помню, как я ему позывной говорю, а он смотрит на меня и говорит мне: «Ты поваром на гражданке был, что ли?» Я чуть не рассмеялся, но сказал, что «Провиант», это такая древняя русская фамилия.

Итак, пробыл я четыре дня в Пионерлагере. Ждал свой паспорт из Украины. Получалось, что я раньше своего паспорта прибыл сюда. На следующее же утро я пошел в контору, подписывать пропуск у особиста. Попал на прием к начальнику ОсО «Вагнера». Это был такой малоразговорчивый мужчина с шикарной бородой, и весь вид его говорил о полной стабильности и устойчивости его ума и всего организма. Он быстро мне подписал пропуск, потом я выстоял очередь в бухгалтерию, ругая себя, что не взял палочку в госпитале, чтобы опираться на нее. В бухгалтерии главный бухгалтер, проверяя мои данные о ранениях, наградах и все мои передвижения, за которые мне полагались деньги, посматривал на меня уважительным и немного подозрительным взглядом. Видимо, что-то там было по сравнению с другими написано чуть больше, чем полагалось сотруднику. Просмотрев на компьютере мои данные, главбух поправила очки и посмотрела на меня.

– За ранение сейчас получите, но у вас еще есть что получать здесь. На супругу у вас доверенность оформлена. Она будет получать? Не меняем ничего? – спрашивает меня бухгалтер.

– Менять ничего не будем, пусть на нее все и оформлено будет, – отвечаю я. – Что можно сейчас получить, получу, остальное потом.

Расписался где надо в ведомости, сдал жетон. Пошел с бумагой на получение денег в кассу, которая находилась в соседнем кабинете. Заполнил документы на получение, и мне кассир отсчитала деньги. Всего на руки получил на тот момент 190 тысяч рублей. Это остаток за очень неполный месяц и без боевых. Ладно. Теперь надо идти зачем-то в 16-й кабинет. Сказали всем, кто приехал, зайти в этот кабинет после бухгалтерии и особиста. Захожу в свою очередь в этот 16-й кабинет. Это большой кабинет, в котором стоит столов семь, и за столами работают сотрудники, в основном женщины. Меня сразу пригласил молодой мужчина сесть на стул сбоку стола, который находился чуть левее от входа. На столе стоял компьютер и лежали журналы. Он взял у меня пропуск от особиста, посмотрел на него, потом порылся в своем компьютере, посмотрел на меня, сказал подождать его и быстро вышел из кабинета. Сижу, жду, наблюдаю за сотрудниками. Привлекли внимание листы больших календарей, которые обычно прикрепляют в конторах на стены. Календарь и календарь, только вот над столбиками цифр, что находились как обычно внизу календаря и обозначались месяцами, вверху располагался герб ФСБ. Да, тот самый герб, с изображением того самого щита и меча, и на щите изображение двухглавого орла, который с боков и снизу опоясывался лентой, на которой обозначено было – «Федеральная служба безопасности».

Мои наблюдения прервал тот самый сотрудник ФСБ, который зашел в кабинет и сразу положил передо мной коробочку, в которой лежала медаль «За отвагу». Я хотел поблагодарить его, но комок подошел к моему горлу и вымолвить даже слова не дал мне. Я уставился на медаль, потом перевел взгляд на сотрудника, кивнул ему в знак благодарности и снова уставился на медаль. Честно скажу, не ожидал. Сотрудник положил передо мной бумагу и показал на графу, в которой стояла галочка. – Здесь за выдачу награды надо подпись поставить, – говорит он мне. Я ставлю молча подпись в графе. Беру коробочку с медалью в руку и смотрю на сотрудника, который стоит передо мной и протягивает мне руку. Я жму ему руку, и он меня благодарит за работу, поздравляет. И здесь мне сказать надо что-нибудь, но ведь комок в горле как застрял, так и сидит. «Вы хоть предупредили бы», – уже с юмором думаю об этой ситуации я. Выхожу из кабинета и размышляю о том, что у моего деда, ветерана Отечественной войны, тоже было два ранения и тоже медаль «За отвагу». Значит, думаю, не подвел я своего деда.

Вышел я на улицу, доковылял до курилки. Сел на скамью и закурил сигарету.

«Вот здесь мы собирались, в этой курилке, когда сюда пришли еще в августе, – вспоминаю я о том, как все начиналось. – Тогда еще мы не знали, что и как будет, и вот теперь я сижу на этом самом месте и у меня в кармане медаль «За отвагу», и я ранен. Странно все устроено в жизни».

И тут я задумываюсь… А за какое число медаль эта? Вскрываю коробочку с медалью и открываю удостоверение к награде. А там стоит «от 20 октября 2022 года» за подписью Президента страны. «Понятно, – думаю, – Регби меня к награде представил, а командиром он у нас стал после штурма Галины-28 и 29».

Мои воспоминания прервал командир роты с фильтра. Тот самый «Мерзликин», который бодро вышагивал по территории фильтра, направляясь к административному корпусу. Я окликнул его.

– Здравствуйте! Узнаете?

Он остановился, вгляделся в меня и подошел. Разговорились.

– Я прибыл к вам в августе и очень хорошо вас запомнил. Вернулся вот, ранение, – рассказываю я о себе командиру.

– Да, я тоже поломан, – улыбается мне «Мерзликин». – Лечитесь, отдыхайте побольше и возвращайтесь. «Вагнер» – это судьба, и мы повторяем то, что в свое время делала на морях Англия. С такого же, чем мы сейчас занимаемся, Англия в свое время обрела в том числе свое могущество.

– И мы обретем, – говорю я.

– Обретем, но только не сразу, – отвечает мне командир, задумавшись секунды на три.

– Вот только заживет все у меня, и я вернусь снова. Людей все также много приходит? – спрашиваю.

– Да, недавно отправка была.

– Мы там ведь без поддержки арты работали. Не слышно, когда министерские серьезные операции начнут там? – спрашиваю.

– Знаю я ситуацию. Насчет министерских ничего не известно – отвечает «Мерзликин», и мне становится понятно, что он не желает продолжать эту тему.

Мы еще говорили с «Мерзликиным» о чем-то и ни о чем, как говорится, а затем он ушел. Посидев здесь немного и выкурив еще одну сигарету, я поковылял тихонько до своего кубрика. Ночь я спать нормально не мог, так как меня бросало то в жар, то в холод. На следующий день разговорился с соседом. Он оказался настоящим чеченцем и только что приехал из Африки, из командировки. Направлялся домой в отпуск. Человеком он был простым и, узнав, что я болею, предложил мне помощь.

– Брат… А брат? Я сейчас тебе дам о-очень хорошие сигареты. Я их купил в Ливии, – при этом он достает белую пачку сигарет, не помню с каким названием, и подает мне. – Это тебе, покури, очень хорошие. А теперь я тебе дам очень хорошие таблетки, лекарства. Иностранные. Я их в командировке купил, там все лекарства американские, английские, французские и немецкие, все дешево очень и все очень хорошее, – и точно, достает целую упаковку таблеток и подает мне. Я беру, благодарю его. И ведь точно, жар прошел, помогли таблетки, а сигареты оказались отличными.

Я иногда подолгу разговаривал с ним.

– Как там в Африке? – спрашиваю его.

– Отлично там, – держит большой палец вверх чеченец. – Сейчас дома побуду и снова поеду туда, потому что не знаю вообще, что мне дома делать. Я вот приехал в отпуск и здесь жду разрешения от особистов, так как на меня донос нехорошие люди написали. Так вот, приехал сюда и уже хочу обратно туда, в Африку.

– А там вы стреляете? Боестолкновения часто происходят? – интересуюсь я.

– Нет. Там все спокойно. Иногда, редко выходы и бывают, но местные воевать не умеют. Может быть, один трехсотый и был за полгода. Убитых при мне не было. А я там уже в три командировки ездил, – рассказывает он. – Один раз нас окружили, стреляли в нас. Мы заняли оборону. До утра отбивались. Ни одного убить у нас не смогли, – заканчивает свой рассказ сотрудник.

Встретил здесь я и еще одного «африканца», в прошлом армейского офицера, который в двух командировках уже успел побывать в той самой Африке. Он мне рассказывал, как там мужики из четвертого ШО выловили главаря банды, который терроризировал всю округу и угрожал вагнеровцам расправой.

– И что с ним сделали, с этим главарем? – спрашиваю его.

– Ну, они его… и оставили так, – рассказывает он. – Потом банда нам поугрожала немного и ушла от нас за триста километров, чтобы с нами больше не связываться… – закончил свои рассуждения «африканец».

Нужно также сказать, что в нашем кубрике был состав, который сюда прибыл недавно. Их всех из дома вызвали, из отпусков. А вернее, позвонили и предложили поехать в командировку. Люди согласились и прибыли сюда. Все уже бывалые бойцы, многие из которых не один и не два раза бывали в командировках в составе «Вагнера». Все ждали борт. Отправлялись в Африку через Москву, самолетом. Потому паковали багаж свой они в специальные пакеты, чтобы потом их взвесить здесь же, на базе. Багаж предполагал определенный вес, который принимался на самолет. И контролировали вес багажа каждого бойца, отправляющегося в командировку на дальний, командиры прямо здесь, на базе. Это исключало лишние проблемы, которые могли возникнуть там, в аэропорту. Чем я занимался, пока паспорт ждал? Сходил в контейнер, куда положил свою сумку на хранение перед тем, как уйти в командировку. Если до СВО, видимо, найти свои вещи не составляло труда бойцам, то теперь это было практически невозможно, так как убывало на СВО огромное количество сотрудников, и все они складывали в контейнеры свои сумки. В ужасном завале, еще и с раненой ногой, я найти ничего не смог. Сумку свою я не нашел, а сидеть в контейнере и перекладывать барахло с места на место у меня желания никакого не было. Решил, что, если придется так, в следующий раз заберу, а сейчас пусть лежит там, где уж ее закопали под чужими сумками. С телефоном моим то же самое и с самыми обычными документами – все это в маленьком контейнере, и все это не найти сейчас. Возиться не хочется, и нога ноет, когда я ее тревожу. Вечером, на второй день после прибытия, я спросил у соседа телефон, по которому смог дозвониться до своей жены.

– Здравствуй. Это я, – говорю я в трубку.

– Дозвонился… – слышу радостный голос жены. – Ну хоть дозвонился.

– Я на базе, скоро дома уже буду, только вот бумаги здесь дооформлю и приеду, – говорю я жене своей и радуюсь ее голосу. – Как дочь моя?

– Учится. Сдает очень хорошо все. Умница. Стипендию ей я выплачиваю, не беспокойся.

Обрадовались мы друг другу очень. Еще немного поговорили и успокоились. Я успокоился, что все у супруги и дочери хорошо, а она обрадовалась, что я нахожусь почти дома. Не надо долгих предложений иногда. Бывает так, что хватает нескольких слов, чтобы внутреннее состояние пришло в стабильность, – с родным человеком все хорошо, и этого бывает уже достаточно, а если уж и после долгой разлуки предстоит встреча, то зачем еще лишние разговоры… Ночью я вышел покурить на крыльцо. На крыльце курить не разрешалось, но раненым было это позволительно. К раненым здесь относились по-особенному бережно. Да, и любое хождение мне доставляло много неудобств, я даже из-за этого в столовую перестал ходить, чтобы не мучить ногу Все же голеностоп. Покурил, возвращаюсь к себе в кубрик по коридору, а мне навстречу мужчина примерно моего возраста. Он заинтересовался моей хромотой и оказался медиком, прошедшим до этого еще и две военные чеченские кампании. В чеченских кампаниях он тоже был медиком. Так вот, он мне предложил подождать его в коридоре, а он сходит за бинтом, обезболивающими таблетками и табуреткой. Да, я ходил на перевязку к медикам на базу, а вернее был там два раза за три дня. Это когда приехал только и на следующее утро. Так вот, этот медик из 10-го ШО усадил меня на табурет, развязал мне бинт, осмотрел, смазал зеленкой и снова перебинтовал, сказав, что в последний раз меня перебинтовывали неудачно.

– Надо повязку послабее накладывать все же, – объясняет мне медик. – Они слишком ее затянули, и у тебя потому с раной неудобства возникают. Вот тебе два обезбола. Один сейчас выпей, а другой потом, если заболит сильно. А так обезболом не балуйся. У тебя что с осколком? – спрашивает медик меня.

– Осколок влетел в голеностоп, а потом поднялся выше сантиметров на двадцать, – показываю я ему место, где примерно осколок сейчас должен находиться. – Врач в Ростове сказал, что его можно и не трогать, зарастет жиром.

– Ты их не слушай. Им поменьше работы надо. Любые осколки в теле человека опасны, тем более, если они блуждают по телу. Вот если он войдет сюда, под колено, то инвалидом будешь, так что проси в поликлинике врачей удалить его. Они будут отнекиваться. Говорить тебе, что незачем это делать, а ты настаивай на своем и обосновывай все это тем, что он тебя очень беспокоит, что у тебя от него невыносимые боли. Вот прямо на боли невыносимые и жалуйся, пусть удаляют. И еще, любые осколки, которые в теле остаются, потом дают о себе знать. Они начинают человека очень сильно беспокоить, нога ноет. И вот так с болью в теле человек живет всю жизнь, если осколок не удалил, пусть даже осколок этот маленький очень. Хорошо, что у тебя вроде бы нерв не задет. Повезло. Повезло, что кости не задело и нерв. Так что по приезде домой иди сразу к врачу. Мне приходилось в Чечне всякие раны видеть, и, имея опыт в этом деле, пошел я в «Вагнер» другим помогать. В этом вижу свою миссию на земле, – говорит мне медик, просто и весело глядя на меня.

На следующий день прибыла группа из Украины. В ней были те, кто выработал свой срок контракта на СВО в командировке и вернулся. В последнее время они были в где-то в районе Соледара, как я понял из их разговоров, и некоторые из них имели ордена Мужества. Подробностей об их командировке я не спрашивал. Это было не принято. Группа этих мужчин, молодых и не очень, весело обсуждали последние события своей командировки. Один из них, совсем молодой парень лет двадцати семи, из Санкт-Петербурга, все вспоминал о том, как его окоп ливень заливал и как он держал в руках спальник, чтобы не утопить его. Волосы у этого парня были кудрявыми, и сам его характер какой-то кудрявый, веселый. Он попросил телефон у постояльцев кубрика и позвонил, видимо, своей матери домой.

– Да, мам, приехал! Скоро буду дома, – говорит в телефон парень. – Знаю, знаю, что про нас уже говорят… да, вот те самые наемники… Ага, да… Холодильник купим, проблем нет. Сейчас отдохну с месяц и снова поеду сюда… Приеду скоро домой и тогда разберусь с ней, совсем от рук отбилась, поговорю… – громко и радостно говорит о чем-то своем парень.

В этот же день мы разговорились со старшим по набору. Он был из Сибири, а жил в Москве. Он сказал мне: «Вот говорят, что в Москве люди другие. Ничего подобного, все от самого человека зависит. Я в Москве уже двадцать лет живу. Кто-то и спешит все время, а я никуда не спешу и все успеваю, так что о Москве, с ее бешеным темпом, все это ложь тех, кто приехал недавно и после своей деревни пытается создать нечто иллюзорное по поводу этого города. Придумывают много о Москве. Они пройтись-то не могут спокойно по интересным и красивым местам этого города, а там много хороших мест, их только знать следует, а чтобы знать их, надо этот город любить. Я люблю этот город. Вы очень все в Средней полосе России отличаетесь от сибиряков, от нас. Вы все время куда-то спешите и думаете, что не успеете. Ну не уйдет от вас электричка в метро. Успеете. И здесь вы думаете, что уехать не сможете, не доедете, и что поезда на вокзале Краснодара не будет. Будет поезд ваш, по расписанию постоянно ходят. Это не у нас в Сибири, когда от одного населенного пункта до других километров пятьсот, и не знаешь, на чем добраться. Так мы даже по этому поводу там, в Сибири, не жужжим. А тут, на поезд он опоздает сегодня. Ну, сегодня опоздал к трем часам, но сегодня же уедешь на поезде, который идет, например, в шесть часов. Разница-то какая? Здесь же города и городки кругом. Транспорта завались вокруг. Нормальный, адекватный человек, он адекватный и в Москве, – делится впечатлениями своими командир, а я при этом внимательно слушаю его, и мне все его рассуждения кажутся интересными, полезными. – Вот как люди теперь живут? Они же совершенно не знают своих корней. А надо знать корни свои. Я вот, например, нашел аж до пятого колена своих предков. Предки, знания о них дают человеку силы великие на свершения разные. Связь незримая с предками своими больше сил дает человеку и уверенности в себе, чем любые тренинги. А сколько людей сейчас разводятся или не живут вместе? Много. Совершенно это неправильно. Надо жениться, жить вместе и детей вместе растить. Будут семьи у нас крепкие, будет и общество здоровое. Все от мировоззрения человека зависит. Сейчас рождается новое мировоззрение, которое отличается от мировоззрения наших отцов и, уж конечно, дедов. Они другие были и жили при царизме и социализме, а мы теперь уже жить начали при капитализме, и потому надо соответствовать новому времени, а не жить старым хламом. Мы теперь, как англичане в свое время, будем действовать. Имеем право», – рассуждает старший по набору, и здесь я вспоминаю «Мерзликина», который примерные мысли мне недавно совсем высказывал.

Да, пример Англии прошлых веков здесь впечатляет всех, и никто не стыдится того, что он капер, работающий на свои интересы и интересы страны. И верно рассуждал старший по набору, ведь надо брать лучшее у других народов и не стесняться этого, внедряя в свою жизнь. А у нас часто берут вредную ерунду из других стран, копируют бесполезные вещи. Например, та же Болонская система образования скопирована была у англосаксов, и носились с этой Болонской системой, и носились, пока не решили ее отменить. Так вот, я считаю, если захват новых колоний выгоден России и ее народу, значит, надо колонии захватывать и не стыдиться говорить об этом прямо, так как сильного не осудит никто, ведь сам сильный устанавливает правила и нормы морали. Иначе «некоторые» тут стыдливо начинают вещать о том, что якобы россияне оказывают африканским народам помощь, чуть ли не братскую – сопли, какие-то. Нужно прямо говорить, что наша русская диктатура несет положительные моменты для африканских народов, и никогда не оправдываться по поводу и без повода. Другое дело, что мы должны отказаться от всего того, что не будет полезным для нашего человека. Дело в полезности каждого предмета для нас, а не в соплях по поводу того, английское это или российское изобретение.

На четвертый день пребывания на базе, как раз к часам трем дня, меня нашел старший набора и сообщил о том, что мой паспорт пришел и что я могу пойти и забрать его в паспортном столе. Я сразу пошел в паспортный стол, очереди не было в коридоре, и я зашел в кабинет. В паспортном столе сотрудник спросил фамилию мою, затем ушел сразу к шкафам, порылся там, взял паспорт, вернулся к столу, отделявшему посетителей от сотрудников, работающих здесь. И положил на стол мой паспорт. Я за него поставил подпись в бумаге и вышел из кабинета.

Теперь домой. Вернувшись в кубрик, я подошел к одному из сотрудников, который ранее был участковым в полиции, и попросил его вызвать со своего телефона мне такси. Ждал я такси около получаса. Экс-полицейский сказал мне, что приедет кто-то из местных, своих, но почему-то сегодня, говорит, не пускают такси через шлагбаум. Это значило, что по той лесной дороге, по которой я шел в августе сюда, мне предстояло идти обратно до шлагбаума. Я собрался и, не прощаясь со своими хорошими знакомыми, так как прощаться в Конторе не принято, встал в проходе кубрика и громко объявил всем:

– Я поехал! Удачи вам, джентльмены!!! – мои слова вызвали бурю восторга, и мне кто-то крикнул:

– Возвращайся, ждем!

Я вышел на улицу. Уже смеркалось. Вот и КПП – протягиваю пропуск от особиста, калитка открывается, и я выхожу за нее. Долго из-за своей ноги я пройти не смог, устала она у меня, и я решил остановить следующую машину, которая будет идти в сторону шлагбаума. «С ногой-то я силы не рассчитал», – думаю я и стою, жду проходящего автомобиля. Ждать долго не пришлось. Появилась вдали легковушка, и я поднял руку, когда она подъезжать начала ближе ко мне. Машина остановилась, я залез в салон. Так добрался до армейского шлагбаума. Под мостом нашел то самое такси, которое мне вызвал экс-полицейский и настоящий сотрудник «Вагнера», сел в машину, и мы поехали. Водитель оказался тоже бывшим сотрудником нашей Конторы и бывшим оперативником полиции. Говорили по дороге обо всем и ни о чем, так и доехали до железнодорожного вокзала Краснодара. Здесь я вышел, купил себе кнопочный телефон в ларьке, чтобы только звонить по нему супруге, пока ехать буду до Йошкар-Олы. Да, было 29 декабря, и потому билетов до Йошкар-Олы не купить. Были билеты до Москвы, и если бы я поехал через Москву, то мне предстояло, согласно расписанию поездов, проторчать двенадцать часов на Казанском вокзале с больной, ноющей постоянно ногой, пока я не сяду снова в поезд до Йошкар-Олы. Потому, недолго думая, я снял такси и поехал прямой дорогой в Йошкар-Олу.

«Добраться до Йошкар-Олы, если нормально ехать без приключений, можно из Краснодара уже к завтрашнему вечеру. То есть как раз 30 декабря я буду дома», – размышлял я, сидя на заднем сиденье автомобиля. За долгую дорогу успели поговорить о всяких мелочах с водителем, курили, я немного перекусил и пил кофе, временами старался поспать. Так и ехали. Но вот помню один очень яркий момент в дороге. Когда мы покинули эти южные места, то облик страны начал меняться. Я вспомнил, что сейчас зима. Зима на Украине, и зима в Ростове, и зима в Краснодаре не ощущалась, и я не воспринимал там зиму зимой. Здесь же, проснувшись вдруг, я увидел за окном автомобиля снег… Да-да, тот самый снег… Россия! Мы ехали по дороге вдоль полей, занесенных снегом, проезжали мимо низких деревянных изб в маленьких деревеньках, что попадались нам на пути, мы ехали через маленькие русские села и городки, покрытые настоящим, русским снегом. Мой организм снова начинал говорить мне о том, что я дома, в России. И глядя на эти снегом покрытые равнины, я опять стал ощущать внутреннюю, органическую связь со своей большой Род иной, Россией. Я снова ощутил себя ее родным сыном, вернувшимся из земель других. Вот так, наверное, мчалась когда-то тройка вороных коней, несущая за собой сани барина, и барин, израненный в походах, с наградами возвращался к себе домой – память целых поколений проснулась в эти минуты в моем сознании, голос предков взывал ко мне – ты наш, ты русский!

Вот и показались места совсем, совсем знакомые. Скоро будем дома. «Где-то минут через пятнадцать мы должны быть уже в Йошкар-Оле», – думал я, узнавая родные места. Вот и она, столица нашей республики, Йошкар-Ола. Улицы, люди и автомобили, светофоры и маршрутные такси, магазины и торговые центры, здания… Ремзавод. Едем по улице Карла Либкнехта. А вот и мой дом. Таксист, съехав с дороги к подъезду, остановил машину.

– Приехали? – спрашивает меня водитель.

– Приехали, – отвечаю я.

Потом я зашел в подъезд, поднялся на пятый этаж, подошел к двери своей квартиры. Постучал. Скрипнул замок, дверь открылась, и на пороге я увидел свою супругу, Татьяну Владимировну Трапезникову. Она сначала стояла как вкопанная передо мной, а потом резким движением схватила меня за куртку и сильным рывком втянула в прихожую, прижавшись ко мне. Она обхватила меня руками, голова ее прижалась к моей груди, а по щекам скатывались слезы. И я только и мог, что прошептать ей:

– Все, все закончилось… Все уже теперь хорошо. Я вернулся. Дома я, дома. Я здесь, дома, с тобой.

Заключение

Так закончилась моя командировка. Я вернулся домой. Вернулся раненый, но с глубоким внутренним убеждением, что я выполнил свою миссию перед самим собой и перед своими кровными потомками. После того как мне вынут все же осколок из ноги, я полностью вылечу свою рану и снова отправлюсь на Специальную военную операцию. Во второй командировке я буду уже работать на С-60 специалистом. У меня будет ряд боевых выездов на этом орудии. И все же я тогда просился снова в окопы, так как видел себя только тем самым штурмовиком, который не расстается со своим автоматом и кочует от одной точки к другой.

Однако судьба распорядилась иначе, и мне предстояло доработать до конца командировки, которая для нас всех закончилась неожиданно, именно специалистом на С-60. Наш расчет С-60 был сплоченным коллективом, который совершил немало. Мы стояли в Зайцево, с северной стороны под Бахмутом. Именно здесь под маскировкой находился наш легендарный «Урал», на котором и была установлена С-60, и именно из Зайцева мы гнали машину на позиции, с которых и вели огонь по противнику.

Придет время, когда нас всех, кто был там, не станет. Мы уйдем к звездам, в иной мир, в вечный сон разума, но дела наши уже не вычеркнуть из истории страны, дела наши не вычеркнуть из памяти народа. Группа «Вагнер» оставила народную память о подвиге русского человека, о его преданности служению стране. «Вагнер» теперь уже легенда и, как любая легенда, будет снова и снова вдохновлять новые поколения русских на подвиг во имя Отечества, во имя своей семьи и во имя самого себя, ведь одна из главных идей этой группы – это идея уважения к себе.

И если вдруг миру будет угрожать смертельная опасность, вагнеровец, конечно, отправится спасать этот мир и спасет его – даже не сомневайтесь. «Вагнер» будет вновь и вновь зажигать сердца в их стремлении соперничества, завоеваний и любви к Родине. Создана великая легенда для современников и для будущих поколений, и в этой легенде дети и юноши, и даже взрослые люди будут черпать для себя духовные силы. За эту легенду заплачено жизнями, и не создать никогда великой легенды, если в основе ее не лежит истинный героизм и пролитая за идеалы кровь. В нашем случае все это есть.

Примечания

1

До упора (ж ар г.).

2

АГС – автоматический гранатомет на станке.

3

Тропинки в лесу.

4

Атака.

5

Здесь: квадрокоптер, применяемый в целях разведки или нанесения удара.

6

Выражение, конечно, было покрепче.

7

«Град» не целится, он бьет по координатам.

Content

Лев Трапезников
Вагнер – в пламени войны

От автора

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Заключение

Примечания